Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Муравей может поднять вес больше собственного в 100 раз, а пиявка в 1500.

Еще   [X]

 0 

Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного (Сборник)

автор: Сборник

Первая публикация подлинного архивно-следственного дела A.M. Щастного, крупного российского военачальника, под командованием которого в апреле 1918 года был осуществлен беспримерный Ледовый поход Балтийского флота, спасший 236 кораблей от захвата кайзеровскими войсками. Через месяц А.М. Щастный был арестован (суд над ним был явно инспирирован Л.Д. Троцким) и 21 июня 1918 года приговорен Революционным трибуналом при ВЦИК к расстрелу за попытку контрреволюционного переворота. В 1995 году А.М. Щастный был полностью реабилитирован.

Год издания: 2013

Цена: 399 руб.



С книгой «Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного» также читают:

Предпросмотр книги «Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного»

Дело командующего Балтийским флотом А. М. Щастного

   Первая публикация подлинного архивно-следственного дела A.M. Щастного, крупного российского военачальника, под командованием которого в апреле 1918 года был осуществлен беспримерный Ледовый поход Балтийского флота, спасший 236 кораблей от захвата кайзеровскими войсками. Через месяц А.М. Щастный был арестован (суд над ним был явно инспирирован Л.Д. Троцким) и 21 июня 1918 года приговорен Революционным трибуналом при ВЦИК к расстрелу за попытку контрреволюционного переворота. В 1995 году А.М. Щастный был полностью реабилитирован.


Дело командующего Балтийским флотом А.М. Щастного. Подлинное следственно-судебное дело

   Под общей редакцией президента адвокатской фирмы «Юстина» кандидата юридических наук В.Н. Буробина

   Капитан 1 ранга Алексей Михайлович Щастный

О деле А.М. Щастного и роли права в русской жизни

   С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей зла (а не разбирая впопыхах – и носителей добра), – само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство.
А.И. Солженицын. «Архипелаг ГУЛАГ»
   Право всякого народа – явление глубоко национальное, опирающееся на исторический опыт нации. Оно является неотъемлемой внутренней чертой культуры любого этноса, отличая его от других, так же как и язык, искусство, литература, архитектура. Русское право создавалось на протяжении веков и принадлежит каждому из нас, определяя суть мироощущения и самобытность любого человека. В том числе через право проходит самоидентификация народа. Именно право, на протяжении существования человечества вырабатывая длительным путем проб и ошибок определенные нормы поведения, выступает главным регулятором отношений как между различными цивилизациями, государствами, так и внутри общества, между людьми. Конечно, право не панацея от всех бед (нужны и иные механизмы регулирования социальной жизни), но именно оно является той точкой опоры, основываясь на которой, можно обеспечить безопасность и жизнь граждан, сохранить их собственность и дать им возможность жить в гармонии с другими людьми.
   Отсюда возникает осознание того, что право самоценно, а отражение его в писаных законах – не юридические абстракции, не набор заклинаний и красивых слов, а объективно существующая реальность выработанных общечеловеческих ценностей. Эти ценности нужно лишь выявить и сформулировать, выразить на бумаге, передать своему и другим народам. Конечно же, национальные особенности права в каждом государстве будут, видимо, всегда, но базовые фундаментальные правовые ценности у всех народов рано или поздно должны стать общими. И «…счастливы те народы, которые обогатили мир наибольшим количеством таких общечеловеческих ценностей»[1].
   Тогда точно так же, как физику любой страны не придет в голову на лабораторном столе в учебной аудитории инициировать ядерную реакцию, так и ответственному государственному деятелю России будет абсолютно ясно, что существующие объективно юридические нормы надлежит правильно выразить на бумаге. Неверная их формулировка, а тем более нарушение базовых юридических принципов влечет гораздо более разрушительные последствия, чем ошибки в химии, физике или экономических концепциях.
   Русскому народу не повезло, может быть, более, чем другим. Принято думать, что к праву люди в нашей стране относятся «легкомысленно», и мы никогда не считались законопослушной нацией. Возможно, это мнение отчасти обоснованно. Недаром еще в XI веке в начальных фразах первой книги Древней Руси «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона противопоставляются «Закон» и «Благодать» и утверждается, что с появлением Христа «Закон отошел, а Благодать и истина всю землю исполнили…»
   Благодать тем не менее так и не сошла на нашу Родину. А вот то, что случилось с нами в начале XX века, превзошло все самые мрачные предположения о том, что такое юридический ад.
   Может быть, революционеры в Советской России и хотели добра для своего народа (как известно, путь в преисподнюю устлан благими намерениями), может, они и рассчитывали на то, что построят гуманное и справедливое общество. Однако из-за их абсолютного отрицания того, что было выработано в праве к тому времени, нигилистического отношения к закону страна погрузилась в правовой хаос, жесточайший произвол и насилие. (Существует мнение, что наш народ и наша страна нужны были именно для того, чтобы показать всему миру, как нельзя поступать с правом.)
   Коммунистическая утопия с полным уничтожением цивилизованного права была историческим этапом развития русской и мировой цивилизаций, а для нашей страны, безусловно, глубоко трагическим явлением. Конструируя невиданное доселе государство, лидеры Октябрьского переворота утопически полагали возможным создание идеального человека и построение такого же идеального общества, посчитав единственно правильным решением такой задачи полное отрицание всех существовавших доселе правовых идей и доктрин. В Советском государстве под лозунгом построения самого справедливого коммунистического общества произошла отмена всеобщих выборов, были нарушены принципы разделения властей, неприкосновенности собственности и других неотъемлемых прав человека, уничтожены ранее действовавшие государственные и общественные институты, в том числе и системы судов и органов юстиции, следствия, прокуратуры и адвокатуры. Базовые права человека перестали признаваться, а репрессии не только не отрицались, но государственный террор стал средством управления обществом.
   «Массовый террор, имевший место в Советском Союзе в первой половине XX века, является одной из величайших трагедий нашего времени. Масштабы сталинского террора были исключительно велики, методы его ужасны, последствия неисчислимы. Погибшие отцы и матери, искалеченные судьбы их детей, травмированная психика свидетелей террора, горькие воспоминания его жертв, оставшихся в живых, – все это наложило неизгладимый отпечаток на сознание ныне живущих людей, повлекло за собой многосторонние, пока еще не полностью изученные социальные, политические и психологические последствия»[2].
   Мне неизвестна другая правовая система в мире, породившая такие чудовищные последствия: казни по несуществующим обвинениям, иногда вообще без суда – просто по спискам, расстрелы заложников, узаконение пыток, безосновательное лишение людей собственности, депортация целых народов и другие многочисленные нарушения фундаментальных человеческих прав.
   Историкам и юристам еще предстоит изучить и выявить причины и закономерности случившегося. Надо понять, что же произошло тогда в сознании наших людей, в нашем праве и почему, ощутить свою ответственность за узаконенное беззаконие. Понимая, как такое случилось, можно попытаться создать условия для недопущения подобного.
   Что абсолютно ясно?
   Важнейшие догмы права, на которых зиждется государство, общество и правосудие, человечество создавало тысячелетиями – по кирпичику, шаг за шагом, допуская ошибки и извлекая уроки. Долгий правовой опыт построения справедливого государства и общества выявил неотъемлемые базисные принципы человеческого бытия. При этом вследствие длительных философских, правовых, научных исканий за основу движения в этом направлении были взяты не постулаты религии, нравственности, интересы государства, властных структур, партий, бюрократии или иных каких-либо групп людей. Ориентация на такой подход при реализации на практике всегда приводила к негативным последствиям. «Мощь религий, проповедующих всеобщую любовь, не уберегла человечество от всеобщего истребления. Технический прогресс возвел цифры потерь до многомиллионных величин и ныне, додумавшись до ядерного оружия, угрожает вообще уничтожить жизнь на планете. Вера в панацейность материального достатка привела к засилию пошлости и низменно-массовой культуры, обращающей людей в жвачных животных. Культ социальной справедливости обернулся жестокой диктатурой, массовыми казнями и концентрационными лагерями»[3].
   Признавая верность утверждения А.И. Солженицына о том, что частичка зла есть в каждом человеке, нужно попытаться ответить на вопрос: возможно ли вообще в таком случае прийти к гармонии отношений между людьми и каков же путь построения счастья на земле?
   Полагаю, что универсальным регулятором межчеловеческих отношений и точкой опоры для создания свободного общества счастливых людей служит именно право. Атомами всего права являются фундаментальные права конкретного человека без какого бы то ни было различия в отношении расы, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного, сословного или иного положения.
   Это право каждого члена человеческой семьи на жизнь, свободу и личную неприкосновенность, право на участие в управлении своей страной, проведение периодических и нефальсифицированных выборов при всеобщем и равном избирательном праве путем тайного голосования, следование принципу разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную, право на свободу мысли, совести и религии, на свободу убеждений, неприкосновенность частной собственности. В судопроизводстве это право на независимый суд, в том числе суд присяжных, соблюдение принципа «нет преступления, нет наказания без указания в законе», соразмерность наказания степени вины, ограничение обратной силы закона, презумпция невиновности и состязательный процесс, участие в судопроизводстве адвоката и некоторые другие.
   При формулировании этих правовых постулатов человечество отталкивалось от своего опыта, который убедительно свидетельствовал о том, что, только предоставив такие права каждому члену общества, можно достичь определенной гармонии и создать условия для счастливой жизни людей.
   Можно уверенно полагать, что существует общее правовое пространство мира. Право едино для всего человечества. Оно не может различаться по классам, партиям, нациям или сословиям. Перефразируя слова из Библии, можно сказать, что в правовом пространстве мира нет права иудейского и права эллинского, права русского и американского, исламского, индийского и китайского права. Но есть универсальное Право с общим стремлением людей к справедливости, с признанием единых общечеловеческих ценностей, фундаментальных стандартов обеспечения прав человека и наличием в основном одинаковых инструментов регулирования отношений между людьми.
   Россия, являясь частью мировой цивилизации и обладая огромным негативным собственным опытом ужасающих последствий отрицания общечеловеческих правовых идей, достойна того, чтобы начать движение к Верховенству права. Главное, что должно быть осозна-но государственной властью, обществом, каждым из нас и прежде всего юристами страны, – это самоценность права, признание прав человека в виде базовых ценностей и необходимость отстаивания этих прав как главной опоры в развитии цивилизации.
   Право, существующее в законах, реализуется в конкретных следственных или судебных делах. Каждое уголовное дело, которое воспроизводится в рамках серии книг «Русские судебные процессы», оставило свой след в юридической истории нашей страны, отражает какое-то крупное явление в русском праве и в практике его применения. Уголовных дел о репрессиях в нашей стране, начавшихся 25 октября (7 ноября) 1917 года, великое множество[4]. Но дело командующего Балтийским флотом Алексея Михайловича Щастного выделяется из их числа. Во-первых, перед судом предстал морской офицер, благодаря героическим усилиям которого русский флот в результате Ледового похода в составе 236 кораблей, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 миноносцев, 12 подводных лодок, был спасен от захвата и уничтожения немцами во время Первой мировой войны. И именно этому человеку был вынесен первый в Советской России смертный приговор[5]. Во-вторых, с этого дела новая коммунистическая власть в России, по сути, начала апробацию своего права, показала на этом процессе свое понимание революционной законности, указала магистральный путь развития так называемого социалистического права.
   Как известно, после отречения царя Николая II первоочередной задачей пришедшего к власти Временного правительства был созыв Учредительного собрания для подготовки конституции России. Всеобщими выборами в Учредительное собрание было избрано 715 депутатов. Большевики получили лишь 175 мест. Открывшееся Учредительное собрание отказалось обсуждать проект большевиков, объявлявший Россию не демократической республикой, но наделявший властью отдельные классы в лице советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, после чего декретом большевицкого ВЦИК оно было распущено.
   Так большевиками было уничтожено естественное право нашего народа на выбор собственной власти и определение пути развития страны. Кстати, выборность и сменяемость власти и сегодня не воспринимаются в России как фундаментальные принципы построения цивилизованного государства.
   Затем вооруженным путем большевики передали власть Советам, что ознаменовало фактическую отмену правового принципа разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную. (Позднее всю власть присвоила большевистская партия, и в Конституции появилась статья о руководящей и направляющей роли коммунистов в государстве и обществе.)
   Декретом о суде № 1 от 22 ноября (5 декабря) 1917 года Совет народных комиссаров упразднил все существующие суды, институты судебных следователей, прокурорского надзора, а также присяжную и частную адвокатуру.
   Как итог – в результате попрания фундаментальных принципов права была разрушена вся существующая юридическая система страны и начались правовые эксперименты, приведшие к уничтожению минимальных стандартов права в нашей стране.
   Все эти явления отразились в деле А.М. Щастного. Одна из целей публикации материалов этого дела, которое впервые предстает перед широкой публикой, заключается в том, чтобы наглядно показать, насколько важно учитывать в законотворческой и правоприменительной работе опыт прошлых лет, на конкретном деле продемонстрировать, что без законодательно закрепленных и реально действующих демократических институтов защиты прав человека, и прежде всего наличия независимых и беспристрастных судов, государство и общество оказываются в тупике, неизбежно скатываются к тоталитаризму и произволу.
   Так, несмотря на то что II Всероссийским съездом Советов в октябре 1917 года было принято постановление об отмене смертной казни, 21 июня 1918 года судом А.М. Щастному был вынесен смертный приговор. Его дело было рассмотрено Революционным трибуналом при ВЦИК Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов – судом, созданным при высшем законодательном, распорядительном и контролирующем органе государственной власти в стране и из его же членов. Был нарушен базовый юридический принцип разделения властей. В деле А.М. Щастного, которое пытливый читатель прочитает сам, отразилось новое понимание «социалистического» права. Помимо того как противоправно был создан суд и кто были судьи, при судебном рассмотрении дела не был соблюден принцип «нет преступления и нет наказания, если нет закона», оказались ненужными обвинитель и защитник, а отсюда и не было состязательности процесса. Не было необходимости и в каких-либо доказательствах вины, отсутствовала возможность обжалования приговора и т. д. Для применения смертной казни достаточным стало обвинение в том, что А.М. Щастный «всей этой деятельностью своей питал и поддерживал во флоте тревожное состояние и возможность противосоветских выступлений» (из приговора революционного трибунала).
   Есть известное выражение: война не закончена, пока не похоронен последний солдат. Так и историческую эпоху нельзя считать завершенной, пока из ее опыта не извлечены все существенные уроки.
   «Осуществление власти помимо права», несмотря на провидческие предостережения Д. Локка, Ш. Монтескье, И. Канта и других, со временем переросло у нас в закономерность, вошло в повседневную практику работы лидеров партии и государства. Отрицание властью базовых юридических ценностей и корректировка законов по мотивам политической целесообразности превратились в обыденное явление. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что в СССР неоднократно нарушался один из фундаментальных принципов права: более строгий закон не имеет обратной силы, то есть не распространяется на преступления, совершенные до его принятия. При Сталине это произошло в период рассмотрения известного «ленинградского» дела в отношении Н.А. Вознесенского, А.А. Кузнецова и других. К моменту их ареста в 1949 году прошло yжe два года, как в стране была отменена смертная казнь.
   Но в 1950 году, перед судебным процессом, ее ввели вновь. Решение Политбюро ЦК предопределило судьбу осужденных: их расстреляли спустя час после вынесения приговора.
   Через десять лет подобная практика повторилась при Хрущеве по делу Рокотова и Файбышенко. Закон тогда не предусматривал высшей меры наказания для лиц, совершавших валютные махинации. Но Хрущев потребовал – и закон, а затем и дело были пересмотрены. При Брежневе Президиум Верховного Совета СССР тоже «санкционировал» в порядке исключения применение смертной казни к лицу, не достигшему восемнадцатилетнего возраста, несмотря на категорический запрет на то в законе.
   В этих примерах уже современной российской действительности видны прямые аналогии с делом А.М. Щастного. Его дело положило начало формированию практики осуждения людей при отсутствии каких-либо доказательств их вины. Впоследствии это нашло официальное закрепление в целом ряде ведомственных циркуляров и приказов. Например, в директиве прокурора Союза ССР от 23 января 1935 года разъяснялось, что дела по статье 58–10 УК РСФСР (контрреволюционная пропаганда) при наличии доказательств надо направлять в суды, а при их отсутствии – в Особое совещание при НКВД СССР, то есть во внесудебный орган.
   В этой связи следует также сказать о зарождении практики осуществления репрессий не за конкретные составы преступлений (хоть и не совершенных, но предусмотренных законом), а лишь за принадлежность людей к оппозиционным партиям, отдельным социальным группам (дворянам, офицерам, кулакам, казакам, священникам, адвокатам и др.).
   Подобного рода репрессии тоже считались в определенном смысле «законными», поскольку формально осуществлялись в строгом соответствии с целым рядом правовых и ведомственных актов. Вместо конкретного состава преступления в них содержались туманные и расплывчатые формулировки о «причастности», «классовой враждебности» или «социальной опасности» тех или иных людей. Например, в постановлении ЦИК и СНК Союза ССР «Об Особом совещании при НКВД Союза ССР» от 5 ноября 1934 года, которым Особому совещанию предоставлялось право применения ссылки, высылки и заключения в лагерь, перечень конкретных преступлений, за которые можно было применять эти виды наказания, не приводился. Вместо этого в законе присутствовала фраза о «лицах, признаваемых общественно опасными» без указания признаков, по которым степень этой опасности можно определить.
   Можно приводить и другие примеры, обнажающие истоки произвола, узаконенного после Октября 1917 года.
   История наделена свойством возврата к прошлому, если игнорировать ее закономерности, не заниматься их изучением. Историк В.О. Ключевский в самом начале ХХ века сделал в своем дневнике запись: «В России развилась особая привычка к новым эрам в своей жизни, наклонность начинать новую жизнь с восходом солнца, забывая, что вчерашний день потонул под неизбежной тенью. Этот предрассудок – все от недостатка исторического мышления, от пренебрежения к исторической закономерности».
   Любой исторический поворот, один из которых мы переживаем сегодня, неразрывно связан как с нашим прошлым, так и с нашим будущим. Поэтому чрезвычайно важно знать обстоятельный и точный правовой диагноз широкомасштабного произвола, унесшего жизни миллионов наших соотечественников. А.М. Щастный – один из первых в этом скорбном списке, а его дело – наглядный для всех нас урок. Знание юридического прошлого нашей страны – если и не гарантия, то хотя бы серьезная предпосылка для невозможности повторения подобного.
   Принципы права, выработанные человечеством, закрепленные во «Всеобщей Декларации прав человека» и развитые в последующем в «Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод», являются единственным признаваемым всем цивилизованным сообществом мерилом справедливости, способным обеспечить стабильное сосуществование народов и права любого гражданина.


   Дополнив эти нормы положениями «Декларации о правах и достоинстве человека» Х Всемирного русского народного собора от 6 апреля 2006 года в области определения нравственных критериев права (собор, в частности, указал, что существуют ценности, которые стоят не ниже прав человека, – вера, нравственность, святыни, Отечество) и реализовав их в России, возможно создать условия для приближения нашей страны к правовому государству.
   Установление верховенства права и самоограничение государства правом сплотит нацию и вернет Россию к нормальной жизни.

   Виктор Буробин,
   кандидат юридических наук,
   президент адвокатской фирмы «ЮСТИНА»

Дело командующего Балтийским флотом А.М. Щастного

1
   20—21 июня 1918 года в Митрофаньевском зале Кремля состоялся один из самых громких в то время судебных процессов. Перед судьями спешно и специально учрежденного Революционного трибунала ВЦИК предстал блистательный российский офицер. Имя его – Алексей Михайлович Щастный. Звание – капитан первого ранга. Хотя матросы по праву назвали его первым «народным адмиралом». При советской власти ему недолго довелось исполнять обязанности начальника морских сил Балтийского моря. Так именовалась тогда должность командующего флотом. Организовав и лично возглавив Ледовый поход, Алексей Михайлович успел за короткое время сделать невозможное даже с точки зрения морских специалистов – в тяжелейших условиях спасти от захвата кайзеровскими войсками и уничтожения ядро Балтийского флота.
   Героям похода, и прежде всего его руководителю, в Инженерном училище устроили чествование. Однако главный виновник торжества не поднялся на сцену. Он был скромным человеком и сидел в зале. Причем не в первых рядах. Когда же его заметили, то все как один встали и устроили Щастному овацию. Весь зал продолжал стоять, пока председатель собрания благодарил Алексея Михайловича от имени России за спасение флота.


   Сразу после этого произошло невероятное и необъяснимое с точки зрения здравого смысла. А.М. Щастный был арестован Л.Д. Троцким и помещен в Таганскую тюрьму. Накануне суда его перевели оттуда в специально оборудованную камеру в Николаевском дворце Кремля. Там же, в Кремле, состоялся и суд. Специально учрежденный для рассмотрения дел особой важности трибунал приговорил Шастного к расстрелу.
   Почему?
   Четверть века тому назад автор впервые попытался найти ответ на этот вопрос. После долгих
   Алексей Михайлович Щастный поисков в архиве Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области было обнаружено и изучено дело А.М. Щастного. Но до сих пор в этом деле остается немало неясного и загадочного.
   Руководящую роль А.М. Щастного в организации Ледового похода инициаторы суда не отрицали – ни Н.В. Крыленко (обвинитель по делу А.М. Щастного), ни Л.Д. Троцкий. Последний, к примеру, вынужден был сказать об «искусном и энергичном проведении им нашего флота».
   Почему же через несколько дней после завершения похода все резко изменилось? Почему из героя Щастный был превращен в преступника и приговорен к расстрелу, хотя в действительности совершил подвиг?
   Среди сослуживцев Щастного тогда так и говорили: его арестовали за подвиг. Капитан 2 ранга Г.К. Граф в своих мемуарах «На “Новике”» писал: «Обвинение, предъявленное А.М. Щастному, было формулировано так: “Щастный, совершая героический подвиг, тем самым создал себе популярность, намереваясь впоследствии использовать ее против Советской власти”. Такая странная формулировка обвинения не может не поразить каждого здравомыслящего человека, тем более что на суде не было ни одного факта, ни одного свидетеля, показывавшего против A. M. Щастного. Наоборот, все показания в один голос говорили в его пользу. Против Щастного выступал только один – Троцкий»[6].
   Значит, этот подвиг Троцкому был не нужен? Значит, для него более предпочтительным вариантом являлось уничтожение кораблей (на чем настаивали англичане и против чего возражал Щастный)? Или оставление их в Гельсингфорсе, что стало бы подарком для немцев?
   Какое-то приемлемое объяснение столь парадоксальным действиям большевистских лидеров, и прежде всего Троцкого, вряд ли может быть найдено без учета каких-то исключительных, таинственных обстоятельств, которые помогли бы исследователю прояснить преследуемые большевистскими лидерами цели.
   Читателю впервые предоставляется возможность самому разобраться в перипетиях этого дела, составить собственное мнение о причинах суда над А.М. Щастным.
   При изучении обстоятельств ареста и осуждения А.М. Щастного стоит обратить внимания на ряд особенностей.
   Первое: А.М. Щастный занимал должность командующего флотом (наморси) всего два месяца. И успел за это короткое время в тяжелейших условиях спасти флот от захвата и уничтожения, сохранив его тем самым для России. А спасение флота, в свою очередь, стало спасением и дела революции. Ведь если бы флот не удалось перевести в Кронштадт, Петроград был бы захвачен немцами. Тем не менее Щастный сразу после этого был арестован! Поход закончился в конце апреля 1918 года, а 27 мая (дата ареста Щастного) Л.Д. Троцкий назвал его «преступником исключительной государственной важности».
   Второе: на следующий день после ареста А.М. Щастного был учрежден Ревтрибунал при ВЦИКе[7], состоявший только из членов ВЦИКа, а постановлением наркома юстиции П. Стучки от 16 июня того же года, то есть за три дня до суда, был отменен ранее установленный запрет на применение судом смертной казни. А.М. Щастному был вынесен первый смертный приговор после октября 1917 года.
   Третье: нарком по военным и морским делам Л.Д. Троцкий выполнил по этому делу несколько взаимоисключающих процессуальных ролей: как прокурор санкционировал и лично произвел арест Щастного; в качестве следователя допросил его и ряд других лиц; выступил в суде единственным свидетелем обвинения и, по некоторым данным, побывал даже в совещательной комнате.
   Четвертое: по ходатайству А.М. Щастного было проведено специальное закрытое заседание, но это не нашло отражения в протоколе судебного заседания. Можно лишь предположить, что в закрытом заседании трибунала А.М. Щастный пытался объяснить суду, на чем конкретно был основан его вывод о том, что немцы «поддерживают Советскую власть».
   Имеются и другие факты, которые свидетельствуют, что неослабевающий интерес к трагической судьбе командующего флотом совсем не случаен.
   Для одних Щастный был и остается преступником. Для других – героем России. Поэтому разгадка тайны его гибели представляет интерес не только для историков. Обстоятельства этого дела важно знать юристам и политикам. Ведь оно наглядно показывает, почему фундамент учрежденной в 1917 году Советской республики оказался круто замешанным на беззаконии и произволе. Первый смертный приговор был вынесен в этой республике не только А.М. Щастному. Это был приговор самой нарождавшейся системе. Ее создатели вынесли приговор самим себе, поскольку проигнорировали собственное решение об отмене смертной казни, официально закрепленное на II Всероссийском съезде Советов. Наплевательские отношение к законам станет со временем нормой поведения для руководителей страны. В течение семидесяти лет для них высшим законом будет политическая целесообразность.
   На сегодняшний день существуют несколько версий о причинах суда над А.М. Щастным. Все их можно свести к двум основным.
   1. Версия обвинения: саботирование А.М. Щастным предписаний новой власти, проведение антисоветской агитации, «двойственной политики», направленной на подрыв Советской власти. Из обвинительного заключения следует, что такими действиями А.М. Щастный «подготовлял условия для захвата власти» и спровоцировал мятеж Минной дивизии.
   2. Это была расправа за прикосновение А.М. Щастного к тайне большевиков, за его попытку разобраться в политических хитросплетениях вокруг судьбы Балтийского флота. В то же время расстрел командующего можно рассматривать как акт устрашения по отношению к вышедшему из повиновения Балтийскому флоту. А возможно, и как акт оправдания перед спонсорами революции.
   В материалах дела можно найти немало данных, которые позволяют подвергнуть сомнению официальную версию обвинения.
   Наиболее тяжкое обвинение, включавшее 17 пунктов, состояло в том, что А.М. Щастный якобы стремился к захвату власти. Причем, как утверждал в суде Л.Д. Троцкий, «Щастный повел такую политику, чтобы завладеть властью не только на флоте, но и во всей России».
   Это утверждение не соответствует действительности. Помимо героических действий командующего по спасению флота для Советской республики, отсутствие у него намерений захватить власть объективно подтверждается тем, что Щастный от этой самой власти упорно отказывался. Только нравственный долг да настойчивые просьбы моряков не позволили ему уйти из флота в условиях, когда тот находился в тяжелейшем положении. В протоколе судебного заседания зафиксированы слова А.М. Щастного: «К сожалению, в суд не прибыли свидетели, которые могли бы подтвердить, что я все время отказывался от власти». Есть в деле и его официальное прошение об отставке, которое Троцкий отклонил.
   Ряд обвинительных пунктов сводился к проведению А.М. Щастным антисоветской агитации. Л.Д. Троцкий заявил в суде, что это «самый важный и главный»[8] обвинительный пункт. Он усмотрел антисоветскую агитацию в том, что все основные вопросы по управлению флотом, в том числе о подготовке его к уничтожению, командующий выносил на рассмотрение Совета комиссаров флота, а также сделал в Совете III съезда моряков Балтфлота «антиправительственный доклад», рисуя состояние флота в крайне мрачных красках.
   Парадокс заключается в том, что Л.Д. Троцкий, всегда ратовавший за «насаждение комиссаров в качестве блюстителей высших интересов революции и социализма»[9], в этом случае обвинил А.М. Щастного не в том, что он игнорировал мнение комиссаров, а в том, что он советовался с ними.
   Троцкий считал, что Щастный на заседании Высшего военного совета в апреле 1918 года (а затем и в своем докладе на Совете III съезда моряков) «рисовал положение флота в крайне странном виде, называя флот не иначе как “железный лом”». Доклад этот показался Троцкому паническим, и он «усмотрел в этом определенную политику», направленную «к дискредитации центральной власти»[10]. Однако аналогичная констатация содержалась в законах этой самой власти. В частности, в декрете Совнаркома от 29 января 1918 года о роспуске старого флота, гласившем: «Российский флот, как и армия, приведены преступлениями царского и буржуазного режимов и тяжелой войной в состояние великой разрухи». А 20 марта Морским генштабом была издана директива, в которой констатировалось полное боевое бессилие Балтийского флота.
   А.М. Щастный, ссылаясь на следствии на упомянутый декрет Совнаркома и учитывая опыт Ледового похода, говорил: «Моральное и материальное состояние Балтийского флота таково, что осуществить в полной мере свои права командующего флотом я не мог по двум причинам:
   1) неудовлетворительное состояние корпусов и судовых механизмов, оставшихся без зимнего ремонта;
   2) некомплекты на судах личного состава, в большом числе ушедшего с судов флота по декрету 29 января, а также известная деморализация состава, оставшегося на кораблях»[11].
   О реальном положении дел на флоте в то время свидетельствуют подшитые в качестве приложений к материалам дела доклады и рапорты военно-морских начальников. Так, начальник Минной дивизии, капитан 1 ранга А.П. Екимов, сообщал командующему: «Милостивый государь Алексей Михайлович, исполняя Ваше желание, позволю себе высказать Вам свое мнение о причинах, побуждающих бывших офицеров флота к массовому уходу в отставку. С первых дней революции создалось совершенно определенное гонение на офицеров, и только невозможность покинуть свои посты, пока шла война, удерживала воспитанное в сознании своего долга перед родиной офицерство на своих постах… В настоящее время на службе остались те из офицеров, которые, сознавая, что присутствуют при агонии флота, настолько тем не менее с ним сжились, что решили дождаться до полной его ликвидации, которая, по-видимому, уже недалеко, т[аким] о[бразом] исполнить свой долг до конца. Трагическое положение этого немногочисленного офицерства, несущего теперь на себе всю тяготу службы, должно быть по заслугам оценено государством и обществом.»[12]
   По поводу второй версии, требующей более детальных пояснений, надо вначале сказать следующее. А.М. Щастный, вероятно, подозревал большевиков в тайных связях с представителями иностранных государств. В ходе обыска у него изъяли записку «Мотивы ухода», которую Алексей Михайлович написал 25 мая для себя и не собирался обнародовать. В ней есть следующий тезис:
   «Против кого должна быть направлена сила флота?
   а) против финляндцев – на воде они не противники;
   б) против немцев – они поддерживают Советскую власть, поэтому мы уже в руках немцев»[13].
2
   Известно, что стратегические цели и взгляды Германии и большевиков на исход Первой мировой войны совпадали. Но по целому ряду конкретных практических вопросов эти интересы коренным образом отличались. Немцы рассматривали противоположную сторону в качестве подрывного элемента, силы, способной подорвать боевой дух российской армии и вывести Россию из войны. Вместе с тем следует согласиться с мнением историков, считающих, что «удержание социалистов у власти после окончания войны не входило в планы германского правительства».
   Революционеры же рассматривали предлагаемую им материальную поддержку как средство, необходимое для достижения своих целей, среди которых приоритетное место отводилось организации революции и в самой Германии. В общем, «каждая сторона надеялась переиграть другую»[14].
   По сути, Алексей Михайлович оказался в 1918 году в силу своей должности в эпицентре сложнейшей политической игры, касающейся судьбы Балтийского флота. Игру эту вели все заинтересованные стороны.
   Англичане предпринимали усилия к уничтожению российских кораблей, предполагая тайный сговор (или зная о нем) большевиков и представителей немецкого Генштаба. Поэтому капитан английских ВМС Кроми (английский разведчик, фамилия которого фигурирует в материалах дела), с одной стороны, вел секретные переговоры с большевиками об уничтожении кораблей за крупное вознаграждение, а с другой – с помощью тех же английских фунтов добыл, вероятно, документы, свидетельствующие о тайных сношениях Совнаркома с кайзером, и, видимо, нашел способ, чтобы они оказались на столе у командующего флотом.
   По большому счету вопрос даже не в подлинности или подложности этих документов, изъятых у А.М. Щастного после ареста. Информация стекалась к нему из самых разных источников и сосредотачивалась в его штабе. Он ее сортировал, изучал, анализировал. И установил для себя, о чем свидетельствуют все его шаги, четкий водораздел. Делать только то, что нравственно с точки зрения российского офицера, то, что на пользу Родины и в ее интересах. И наоборот – любые действия и приказы власти, являющиеся в его понимании предательскими, слепо не выполнял, старался корректировать, оттягивать по времени под разными предлогами. Самый наглядный пример тому – его позиция, связанная с уничтожением кораблей флота за деньги.
   Вместе с тем Щастный пытался все это делать, говоря современным языком, в правовом поле. Он не был заговорщиком, руководствовался впитанными с детства понятиями о чести и совести. Но эти понятия для большевиков не имели существенного значения, когда речь шла о захвате и удержании власти. Они вели свою игру. Не отказываясь от английских денег, всячески пытались скрыть наличие германских субсидий, которыми в течение нескольких лет подпитывалась ленинская партия.
   Не исключено, что Л.Д. Троцкий пошел на изощренную хитрость: с помощью английских денег пытался отработать задолженность перед немецким Генеральным штабом. Щастному же в это время давались путаные, противоречивые указания с целью добиться от него перебазирования кораблей в Кронштадт лишь тогда, когда, по их мнению (и немцев тоже), сделать это, исходя из ледовой обстановки, было бы уже невозможно. Или взорвать – но без боя и крайней на то необходимости. Да так, чтобы корабли остались на плаву, став легкой добычей большевистских финансовых покровителей[15].
   А.М. Щастный в такой ситуации был вынужден вести свою игру. С единственной целью – спасти флот. Причем для него, как и для нас сегодня, первостепенное значение имело не установление фактов финансовой поддержки большевиков немцами, о чем в те дни говорило полгорода, а выяснение путей и способов компенсирования выплаченных большевикам денег. Щастный, вероятно, полагал, что тайные договоренности по этим вопросам были достигнуты в Брест-Литовске и расплачиваться решили флотом. Свидетельство тому содержится в воспоминаниях Г.Н. Четверухина, писавшего со ссылкой на адмирала С.В. Зарубаева (Щастный встречался с ним накануне вызова в Москву): «Алексей Михайлович находился в крайне возбужденном состоянии, нервно ходил из угла в угол, в своей каюте на “Кречете”. Затем, остановившись, сказал прерывающимся от волнения голосом: “Сегодня, 21 мая, Беренс сообщил мне секретную резолюцию Троцкого, которую он наложил на моем последнем донесении. Вы понимаете, что он предлагает мне, русскому морскому офицеру? Составить списки лиц, которым должны быть поручены работы по уничтожению судов, для выплаты им денежных наград за удачное выполнение взрывных работ. Значит, я должен вербовать этих Иуд Искариотов и обещать каждому за его грязное дело тридцать сребренников! И еще: усиленно проповедуя необходимость коллегиального обсуждения всех подлежащих решению важных вопросов, он почему-то в данном случае не доводит его до сведения Совкомбалта, понимая, очевидно, что это вызовет бурю негодования. Он замыкает его только на меня, с тем чтобы в случае необходимости сказать: ’’Товарищи, да это подлое дело рук одного Щастного!” Поэтому я прихожу к убеждению, что в Брестском мирном договоре имеется тайный пункт об уничтожении флота, который и объясняет настырность Троцкого в этом вопросе…”»[16]
   Обстоятельства исследуемого дела дают основания полагать, что на арест и осуждение Щастного так или иначе действительно повлияли три взаимосвязанных события: Брест-Литовский мирный договор, Ледовый поход и мятеж Минной дивизии.
   Рассмотрим их подробнее.
   Согласно пятому пункту Брестского договора, суда российского флота должны были сосредоточиться в русских портах, в противном случае они подлежали разоружению. В особо опасном положении оказался Балтийский флот, базировавшийся к тому времени в Гельсингфорсе (ныне – Хельсинки). Тяжелая ледовая обстановка в Финском заливе крайне осложняла переход кораблей в Кронштадт. Приход к власти в Финляндии антисоветских сил (белофиннов) и высадка на финской территории (на полуострове Ганге) в начале апреля германских войск создавали реальную угрозу захвата Балтфлота.
   Боевая ценность флота к тому времени упала до нуля, а процесс распада его боевой организации и дисциплины только увеличивал опасность непредсказуемых действий со стороны флота. По существу это означало: флот и в Кронштадте, и в Новороссийске по-прежнему оставался «дамокловым мечом» над Брестским договором. В майские дни 1918 года большевики оказались перед жестким выбором – или надежно подчинить флот, или уничтожить его.
   Между тем ряд историков полагают, что хитрость большевиков «оказалась игрушкой в руках грубой немецкой силы… Троцкий не перестал исполнять приказания
   Германии, данные ему как генералом Гофманом в Брест-Литовске, так и в Петрограде, непосредственно от Русского отде-ла немецкого Генерального Штаба… Троцкий поэтому справедливо обвиняется в подготовке и постановке последнего театрального акта»[17].

   Народный комиссар по морским делам Павел Ефимович Дыбенко

   Включал ли этот театральный акт наиболее драматическую сцену об уничтожении флота или о его передаче своим спонсорам? Исключать этого нельзя. Но по причине нехватки доказательной базы однозначного ответа нет и сегодня.
   Для понимания сложившейся ситуации следует заметить, что флот еще с начала 1917 года являлся ареной борьбы между Временным правительством и большевиками. Первое, поддерживая Антанту, стояло за войну до победы и, следовательно, за сохранение и укрепление флота. Проводником этой линии был контр-адмирал А.В. Развозов. Большевики, напротив, развернули подрывную работу, направленную на развал флота, приведение его в небоеспособное состояние. И в то же время активно использовали революционно настроенных моряков в качестве своего боевого авангарда. Их лидером являлся руководитель Центробалта П.Е. Дыбенко.

   Контр-адмирал Александр Владимирович Развозов, последний командующий флотом Балтийского моря до революции

   Между тем к весне 1918 года ситуация резко усложнилась. Мало того, что пришла пора оплачивать векселя, щедро розданные в борьбе за власть, так и сама власть, завоеванная в том числе при помощи этих векселей и боевого авангарда, висела в эти дни буквально на волоске. Численность большевистской партии уменьшилась более чем в два раза. Экономика была полностью развалена. Реальной стала угроза голода. А главное – флот стал представлять для власти реальную угрозу. Демобилизация и деморализация, массовое увольнение офицеров и массовое разбазаривание военного имущества не оставляли никаких надежд на использование флота в качестве боевой силы. Немецкий Генштаб неоднократно высказывал неудовольствие по поводу неуправляемости флота при большевиках.
   Если и существовали какие-то германо-большевистские планы по поводу дальнейшей судьбы флота, то их ломали, с одной стороны, такие преданные погибающему Отечеству офицеры, как А.М. Щастный, а с другой – матросская анархистско-бандитская вольница, нападавшая по собственной инициативе на немецкие отряды.
   Непредсказуемость действий со стороны флота возрастала с каждым днем. Выбор для большевиков был жестким: людей – подчинить, корабли – уничтожить (по просьбе англичан) либо передать немцам. При таком положении всего одна строчка в пятом пункте Брест-Литовского договора – Россия должна немедленно демобилизовать свои войска, а военные суда отвести в русские гавани и немедленно разоружить – явно не решала проблемы сторон. Поэтому нельзя исключить, что для разрешения этой сложной политической комбинации были приняты какие-то дополнительные секретные соглашения. Пусть даже в устной форме. Лишь недавно, например, стало известно, что в обстановке крайней секретности в соответствии с устными договоренностями в Брест-Литовске 27 августа 1918 года в Берлине были подписаны соглашения, гласившие: «Россия соглашается выплатить Германии сумму в шесть миллиардов марок»[18]. Поэтому нельзя исключить, что в будущем могут появиться новые доказательства, подтверждающие вывод А.М. Щастного о том, что непосредственно в ходе переговоров в Брест-Литовске были достигнуты какие-то договоренности касательно судьбы флота.
   Организованная и проведенная командующим флота операция по его перебазированию из Ревеля (Таллина) и Гельсингфорса (Хельсинки) в Кронштадт в феврале – мае 1918 года известна в истории под названием Ледового похода. Необходимость разработки и осуществления этой беспримерной для отечественного флота стратегической операции возникла вследствие заключения большевиками Брест-Литовского мирного договора и их авантюристической двойственной политики. Они давали Центробалту крайне расплывчатые и противоречивые указания, касавшиеся дальнейшей судьбы флота. А кайзеровские войска тем временем продолжали наступать. Угроза захвата флота стала реальностью. В феврале, за неделю до захвата Ревеля немцами, флот был перебазирован из Ревеля в Гельсингфорс. Однако и там обстановка становилась критической. Новая угроза захвата и уничтожения флота исходила как от белофинских войск, руководимых Маннергеймом, так и от появившихся там вскоре частей кайзеровской Балтийской дивизии. Немцы спешно признали белофинское правительство, не без оснований полагая, что с помощью этого дипломатического маневра Балтийский флот окажется в ледяной западне. Ведь по условиям договора, подписанного в эти дни в Брест-Литовске, Россия должна была перевести флот в свои порты, а этого, по их мнению, не позволяла сделать ледовая обстановка. Или остаться в Гельсингфорсе и полностью разоружиться, что вполне могло вписываться в контекст секретных договоренностей с Троцким по поводу передачи русского флота Германии в качестве платы за финансирование ею большевистской партии.
   Все это учли немцы. Не учли лишь одного – героизма и мастерства российских моряков. Щастный принял решение: любым путем вырваться из ледяного плена, а в случае реальной угрозы захвата кораблей – взорвать их.
   Разработка операции проводилась на флагманском судне «Полярная звезда». Все понимали, что осуществить ее крайне сложно. Некоторые считали – практически невозможно. Главная сложность заключалась в том, что раньше корабли Балтики в таких льдах вообще никогда не ходили. Риск был огромен.
   Кораблям предстояло идти под постоянной угрозой обстрелов со стороны немцев и белофиннов, которые заняли острова, лежащие на пути следования. Ледовые условия были крайне трудные. Наиболее сложный участок от Готланда до Кронштадта – толщина льда до 75 см, торосы – до 3–5 метров. Велики были опасения, что миноносцы и подлодки не выдержат, лед разорвет корпуса, и они затонут. К тому же ледоколов не хватало. Многие корабли нуждались в серьезном ремонте. Команды были укомплектованы личным составом на 60–80 %. Часть моряков за время революционных преобразований окончательно разложилась. Процветало пьянство.
   В таких условиях расчет шел буквально на миллиметры и секунды. Возглавить проведение такой операции мог лишь специалист высочайшего класса, каковым и был A.M. Щастный.
   19 марта 1918 года Совнарком принял декрет о привлечении в Красную Армию и на флот военных специалистов царской армии. А уже на следующий день А.М. Щастный вступил фактически в командование Балтийским флотом[19]. Но марионеткой в руках Троцкого – одного из организаторов закулисных игр с флотом – он не стал.
   Для похода флот был условно разделен на три отряда. В марте в Кронштадт удалось перебазировать лишь небольшой первый отряд под руководством контр-адмирала С.В. Зарубаева. Линкоры «Севастополь», «Гангут», «Петропавловск», «Полтава» и крейсеры «Богатырь», «Рюрик», «Адмирал Макаров» вышли 12 марта в сопровождении ледоколов «Ермак» и «Волынец».
   Стремясь сорвать начавшийся переход, немецкое командование и белофинны с помощью диверсантов и предателей захватили и увели три ледокола, предприняли попытку вывести из строя «Ермак».
   Перед переходом второго отряда обстановка в районе Финского залива накалилась еще больше. В ночь на 3 апреля в Ганге (Ханко) высадился тринадцатитысячный немецкий десант. Германское командование в лице адмирала Мейера потребовало саморазоружения кораблей. Балтийцы были вынуждены взорвать и потопить несколько подлодок и вспомогательных судов. Но все же 5 апреля Щастный отправил в путь второй отряд (два линкора, два крейсера, две подлодки), который через пять дней благополучно прибыл в Кронштадт. Основная же часть кораблей (167 единиц) вышла пятью эшелонами под его непосредственным руководством 7—12 апреля.
   В отличие от первых двух отрядов Щастный решил вести корабли не по середине Финского залива, забитой подвижным льдом, а по стратегическому шхерному фарватеру, проходившему вдоль берега. Шхеры Щастный знал отлично еще с лейтенантских времен. 12 апреля, когда последний эшелон покидал базу, белофинны уже занимали гавань Гельсингфорса. На горизонте виднелись дымы приближающихся немецких судов. Последний переход оказался самым трудным. Но команды действовали самоотверженно. Вахту матросы и офицеры несли бессменно. Немцы, послав вдогонку корабли, потеряли два из них и вернулись. Между тем основное ядро флота практически в полной сохранности прибыло в Кронштадт. Всего было спасено 236 кораблей, в том числе 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 миноносцев, 12 подводных лодок.
   Теперь несколько слов о мятеже Минной дивизии.
   Обвинительный довод о стремлении А.М. Щастного захватить власть основывался, в частности, на том, что он «под различными предлогами, на случай намеченного им, Щастным, переворота, задерживал Минную дивизию в Петрограде». Несостоятельность этого довода очевидна – сама идея перехода эсминцев с целью их спасения из Невы в Ладожское озеро принадлежала Щастному и была поддержана Троцким, о чем в деле имеются соответствующие документы. Задержка же объяснялась не контрреволюционностью Щастного, а отсутствием горючего, рабочих команд для разводки мостов, неисправностью буксиров и другими техническими затруднениями. Подробные объяснения Щастного и других лиц по этим обстоятельствам в деле имеются и никем не были опровергнуты.
   Пункт же этот был включен в обвинительный акт по той причине, что моряки Минной дивизии, поддержанные рабочими Обуховского завода, действительно взбунтовались. Да так, что мятежников пришлось разоружать.
   А некоторых – даже судить[20]. Кульминация тех событий произошла сразу после расстрела Щастного, а начались брожения 11 мая 1918 года. В этот день на эсминце «Победитель» состоялся митинг представителей кораблей Минной дивизии. Присутствовавшие резко высказались в адрес Петрокоммуны, которая не принимала никаких мер по обороне Петрограда от немцев. В результате была принята резолюция с требованием о передаче власти «морской диктатуре флота».
   Мятеж очень напугал большевиков. Ведь в резолюции моряков Минной дивизии говорилось о «полной неспособности и несостоятельности» новой власти «предпринять что-либо для спасения Родины».
   Л.Д. Троцкий решил отвести командующему роль идейного вдохновителя этого мятежа, основываясь на том, что Щастный умышленно разгласил его секретные предписания об уничтожении кораблей.
   Нельзя исключить, что Щастный внутренне был солидарен с некоторыми требованиями «бунтовщиков». А оглашением телеграмм, предписывавших уничтожить корабли без крайней на то необходимости да к тому же за деньги, командующий косвенным образом мог способствовать усилению возмущений. Но цель захватить власть он перед собой вряд ли ставил. Иначе ему не было смысла играть столь активную роль в деле спасения флота, явившегося основным сдерживающим фактором от захвата Петрограда кайзеровскими войсками.
3
   В апреле – мае 1918 года многие газеты, и не только в России, пестрели заметками о легендарном походе, удачно завершившемся благодаря решительности, самоотверженности, мужеству его руководителя. Поэтому появившееся 30 мая в прессе сообщение многих удивило, повергло в состояние шока: «Приказом по флоту и Морскому ведомству начальник морских сил Щастный, обнаруживший недостаток твердости духа и распорядительности, сеявший панику среди моряков Балтийского флота вместо того, чтобы вносить мужество и решительность к борьбе, и вмешивавшийся в политические вопросы с явно реакционными целями, уволен со службы и предается суду».
   Известно, что Щастный прибыл в Москву 26 мая. Многие в Петрограде полагали – за получением награды. Однако последовал его арест. Сразу после этого Троцкий учинил Шастному допрос, подробная стенограмма которого хранится в деле. Из нее и других материалов дела видно, что нарком, несмотря на большую занятость, нашел все же время выполнить по этому делу не только прокурорско-следственные обязанности, но и выступить в суде в качестве свидетеля обвинения. Причем – единственного. Полагают, что он запретил другим свидетелям появляться в Кремле.
   На следующий день вопрос о Щастном специально рассматривался Президиумом высшего органа Советской власти. В деле имеется выписка из протокола № 26, в которой сказано: «Одобрить действия Наркома по военным делам т. Троцкого и поручить т. Кингисеппу в срочном порядке производство следствия и представить свое заключение в Президиум ВЦИК».
   Из этой выписки следует, что единственным основанием для одобрения ВЦИКом ареста явилось письмо Л.Д. Троцкого в Президиум от 28 мая 1918 года, которое также имеется в деле: «Уважаемые товарищи. Препровождаю при сем постановление об аресте бывшего начальника морских сил Балтики Щастного. Он арестован вчера и препровожден в Таганскую тюрьму. Ввиду исключительной государственной важности совершенных им преступлений мне представлялось бы абсолютно необходимым прямое вмешательство в это дело ЦИКа… С товарищеским приветом Л. Троцкий»[21].
   К письму была приложена копия постановления об аресте, в котором Троцкий считал необходимым предать Щастного «чрезвычайному суду». Но такого суда, да еще для преступника «исключительной государственной важности», у Советской власти не было. Поэтому ВЦИК срочно подготовил документ и утвердил его на следующий день, образовав Революционный трибунал при ВЦИКе для рассмотрения дел «особой важности».
   После ареста А.М. Щастный содержался в Таганской тюрьме. Опубликованы письма начальника этой тюрьмы Е.Н. Юревича. Писатель М. Корсунский, состоявший с ним в переписке, отмечал, что Юревич не раз беседовал с Щастным и составил о нем впечатление как о человеке, «основными чертами которого были невероятная любовь к родине и флоту, бесстрашие, простота и полное спокойствие перед фактом ожидаемого расстрела»[22].
   Приведем выдержку из письма Юревича от 30 мая 1967 года:
   «Однажды, если мне не изменяет память, в апреле (в мае 1918 года. – В.З.) мне сообщил по внутреннему телефону дежурный у ворот, что толпа матросов желает видеть начальника тюрьмы. По предложению дежурного помощника матросы выбрали своих представителей, и они явились ко мне, заявив буквально следующее: “Нашего адмирала Щастного за спасение всего Балтийского флота Троцкий арестовал и посадил в вашу тюрьму”. Я объяснил им, что они не имеют оснований так говорить, что народный комиссар арестовал адмирала не за “спасение флота” и что, наконец, Щастного в тюрьме нет. Они сказали, что имеют основания говорить то, что сказали, и знают, что Щастный должен быть в Таганской тюрьме. На следующий день утром действительно его привезли в тюрьму. Первое впечатление от адмирала несомненно положительное. Человек в морской форме, среднего роста, плотный, с приятным лицом. Когда я спросил его – по какому обвинению он направлен к нам, Щастный сказал: “Вины за мной никакой, но вас я долго стеснять не буду, так как Троцкий меня неминуемо и очень скоро расстреляет”. Сказано это было без всякой акцентировки, как будто он говорил что-то самое обычное и касающееся не его, а постороннего человека. Я сказал ему, что удивляюсь его словам, так как Советская власть еще никого не расстреливала и по нашим законам наивысшей мерой наказания является заключение в тюрьме на 10 лет. “Тем не менее, – ответил он мне, – меня расстреляют, хотя за мной нет, повторяю, никакой вины”. “Но, – спросил я, – за что же вас расстреляют, если вы ни в чем не виноваты?” Он ответил: “Троцкий расстреляет меня за две вещи: первое – спасение флота в условиях полной невозможности это сделать… и, второе, Троцкий знал мою популярность среди матросов и всегда боялся ее”…»[23]
   Обстановка на флоте после ареста А.М. Щастного резко обострилась. Моряки-балтийцы открыто высказывали по этому поводу свое возмущение. Совет комиссаров флота (Совкомбалт) во главе с Е. Блохиным вынес постановление, считая арест несправедливым. В постановлении, подписанном всеми без исключения комиссарами, говорилось, что «арестованный Щастный работал исключительно по созданию мощи нашего флота»[24].
   Серьезные сомнения в виновности командующего флотом высказывал и первый нарком по морским делам Павел Дыбенко. Он настаивал на том, что Щастного необходимо доставить из Москвы на судно «Кречет», «чтобы дело здесь разбиралось, так как некоторые документы могут пропасть за его отсутствием»[25].
   Надо сказать, что над самим Дыбенко в те дни тоже навис меч революционного правосудия. Возглавляя сводный отряд моряков, направленный под Нарву и Ямбург для защиты революционных рубежей от немцев, он беспробудно пьянствовал, бездарно провалил операцию и панически бежал. Но, в отличие от Щастного, Дыбенко был своим. И в итоге отделался легким испугом. Предварительно заручившись поддержкой в обмен на молчание, он прибыл в Гатчинский нарсуд, где был оправдан и вынесен матросами из зала суда на руках.
   О чем же обещал молчать Дыбенко?
   Сбежав вместе с А. Коллонтай от суда, он стал бомбить различные инстанции телеграммами, в которых шантажировал своих обвинителей разоблачением их тайных сношений с иностранными державами, а 22 мая 1918 года в газете «Анархия» открыто написал о «сделке» Ленина с немцами. Вряд ли П.Е. Дыбенко был посвящен в детали этой сделки. Хотя кое-что знал, бесспорно.
   На основании нескольких согласующихся друг с другом источников известно, что еще в 1917 году между представителями германских войск и Л. Троцким, П. Дыбенко и Ф. Раскольниковым были достигнуты в Кронштадте некие соглашения. Об этом, в частности, писал в своих воспоминаниях жандармский генерал А. Спиридович. Он утверждал, что еще летом 1917 года российская контрразведка зафиксировала эти секретные переговоры, на которых речь шла речь о финансовой поддержке большевиков немцами и об организации немецкого разведотделения в Петрограде при будущем большевистском правительстве[26]. О том же можно прочесть в «документах Сиссона»[27]. Большинство из них принято считать подложными. Хотя ряд серьезных историков называют некоторые из этих документов подлинными или основанными на подлинных. Возможно, в их числе документ № 28, согласно которому начальник Русского отдела германского Генштаба О. Рауш обратился в феврале 1918 года к наркому по иностранным делам со следующим предложением: «Не было ли бы своевременным поднять вопрос о продаже Германии расхищаемых и разоряемых военных кораблей?»[28]
   Кроме того, по некоторым данным, именно П. Дыбенко вскоре после штурма Зимнего мог изъять в Министерстве юстиции ряд документов из судебного дела «о немецких деньгах для партии большевиков». Судя по всему, каким-то образом прикоснулся к этой тайне и А.М. Щастный, что имело для него, в отличие от Дыбенко, совсем другие последствия.
   Ключевое значение в деле А.М. Щастного имели «секретные» телеграммы об уничтожении кораблей Балтийского флота. Как уже сказано, их разглашение свидетельствовало, по версии следствия, о причастности Щастного к мятежу Минной дивизии.
   Исследуя этот вопрос, необходимо отметить, что на формирование взглядов Щастного решающее влияние оказала политика Троцкого по отношению к флоту в целом. И в том числе – к вопросу о его уничтожении. Доводы обвинения о том, что Щастный своими действиями создавал угрозу захвата флота немцами, являлись абсолютно несостоятельными. А вот серьезные основания признать политику Троцкого «гибельной для флота» у Щастного, безусловно, были.
   Дело в том, что командующий флотом своевременно принял необходимые меры для его уничтожения. Но только в случае крайней необходимости.
   В суде он убедительно отверг обвинение в непринятии мер к взрыву кораблей и пояснил: «Еще задолго до телеграммы Троцкого, в начале апреля, были приняты необходимые меры. Составлен план взрыва портовых сооружений. Образована специальная команда, им был сообщен условный знак, по которому они должны были приступить к взрывам. Когда суда шли из Гельсингфорса в Кронштадт, то уже были заложены все мины, что подтверждается донесением Альтфатера[29]». Это донесение, в котором Альтфатер подробно проинформировал
   Троцкого о плане Щастного по уничтожению судов, имеется в деле[30].
   Таким образом, вопрос заключался в том, когда и при каких обстоятельствах Щастный считал допустимым уничтожение Балтийского флота. Не в традициях российских моряков было взрывать корабли без крайней необходимости. Незадолго до описываемых нами событий они убедительно подтвердили это в сражениях у Моонзунда. Троцкий же и его ближайшие помощники Е. Беренс и В.М. Альтфатер проявляли непонятную и подозрительную для Щастного торопливость[31].
   Своими подозрениями о непонятной возне, связанной с уничтожением кораблей, Щастный поделился с Главным комиссаром флота Блохиным, а затем – в Совкомбалте. В итоге Совет III съезда моряков Балтфлота принял 24 мая наказ своим делегатам, «командируемым в Верховную морскую коллегию и к Наркому т. Троцкому». В наказе говорилось: «Сказать, что флот будет взорван только после боя или когда станет ясно, что иного выхода нет»[32]. А сразу после этого Щастный был вызван в Москву к наркому Троцкому, который его и арестовал.
   Теперь о «секретных» телеграммах. Ключевое значение в деле Щастного имела телеграмма, точнее – юзограмма (передана по аппарату Юза[33]), начальника Морского генштаба Е. Беренса от 21 мая 1918 года, в которой последний привел резолюцию Л. Троцкого: «Приняты ли все необходимые подготовительные меры для уничтожения судов в случае крайней необходимости? Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов? Необходимо все это проверить самым точным образом. Троцкий». А затем Е. Беренс добавил от себя: «Сообщая это, прошу срочно сообщить, составлены ли списки личного состава, кому поручено уничтожение судов. Списки необходимы, так как предполагается за удачное выполнение в случае уничтожения выдавать денежными наградами. О способе, как лучше организовать выдачу, распределение и условия таких наград, прошу Наморси срочно дать заключение. Беренс»[34].
   К этому документу требуются два пояснения.
   Первое. Л. Троцкий неоднократно подчеркивал в суде, что телеграммы об уничтожении флота являлись секретными. Однако, как видно, сообщение Е. Беренса было передано без грифа «Секретно». С его содержанием были ознакомлены, как минимум, четыре-пять человек.
   Второе. Из этой юзограммы Щастный, видимо, впервые узнал о деньгах для подрывников и о составлении каких-то списков. Поэтому его подозрения о существовании некоего закулисного сговора после этого могли только усилиться.
   Далее драматические события развивались следующим образом: 22 мая – ответная юзограмма Щастного о том, что угроза флоту пока не реальна; 23 мая – юзограмма Щастного с просьбой об отставке; 24 мая – упомянутый наказ съезда; 25-м мая датированы изъятые у командующего флотом записи с изложением мотивов ухода; в тот же день – телеграмма о срочном его вызове в Москву.
   В суде Троцкий сделал выгодное для себя полупризнание, подтвердив, что Щастный не был осведомлен о денежных премиях подрывникам, хотя и напустил при этом немало тумана: «Нашими врагами вопрос об уничтожении флота тоже связывался с какими-то тайными пунктами Брестского договора. На самом деле, в самый острый момент ко мне приходили представители английского адмиралтейства и запрашивали о том, примем ли мы меры для уничтожения Балтийского флота. О личности английских офицеров хорошо осведомлены Беренс и Альтфатер[35]. Когда этот вопрос был затронут на военном совещании, Щастный крайне неопределенно высказался о возможности уничтожения. Лишь после его отъезда этот вопрос был рассмотрен на том же совещании конкретнее. Так как морские специалисты указывали, что при нападении немцев паническая обстановка может помешать уничтожению, решено было на судах выделить ударные группы, которым поручить организацию взрыва. Было предписано членам коллегии переговорить с наиболее находчивыми элементами личного состава флота об организации таких групп. Отношение к этому вопросу Щастного не было известно. В это время к одному из членов коллегии явился английский офицер и заявил, что Англия настолько заинтересована во взрыве наших судов, что готова заплатить тем матросам, которые возьмутся за это дело. Это предложение было сделано в форме частной инициативы. Конечно, я немедленно распорядился прекратить всякие переговоры об этом. Однако это натолкнуло нас на мысль обеспечить семьи тех, кто ради интересов Родины будет подвергаться страшной опасности. В телеграмме к Щастному было сообщено о внесении известных сумм на имя тех групп, которые возьмутся выполнить ответственное поручение. Не считаясь с тем, что это распоряжение как носившее военный характер должно было оставаться в тайне, Щастный принимает все меры, чтобы предать его самой широкой огласке. Он передает его в Совет флагманов и в Совет комиссаров флота, подчеркивая якобы антиморальный его характер. На этой почве он пускает слух о подкупе, в то время как во флоте уже шла контрреволюционная агитация. После этого по всему Балтийскому флоту пошли пересуды о расплате немецким золотом за уничтожение кораблей, которое, якобы, продиктовано вражескими странами».
   Полуправда здесь, вероятно, в том, что Троцкий, признавая контакты с англичанами, умолчал о договоренностях с немцами. Он, возможно, и обнародовал приведенную информацию для того, чтобы отвести подозрения об этих договоренностях. И сразу убить двух зайцев: с помощью английских денег отработать задолженность перед немецким Генеральным штабом.
4
   Суд открылся ровно в полдень 20 июня в Овальном (Митрофаньевском) зале Кремля.
   Действующие лица этого судебного спектакля, длившегося два дня и разыгранного по спешно разработанному Л. Троцким сценарию, хорошо известны.
   Защиту подсудимого Щастного осуществлял опытный юрист, присяжный поверенный Владимир Анатольевич Жданов. Современным историкам известно его письмо от 11 июля 1918 года на имя управляющего делами Совнаркома, в котором Жданов на основании фактов из своей адвокатской практики одним из первых сделал вывод о том, что ВЧК «восприняла методы прежних охранных и сыскных отделений, имеет слишком широкие внесудебные полномочия». Тогда же, в далеком восемнадцатом году, Жданов был хорошо известен тем, что осуществлял защиту эсера-боевика И. Каляева, убившего в 1905 году московского генерал-губернатора. Защищал он и многих других, менее известных революционеров. Одним из них был А.В. Галкин. Его дело царский суд слушал за десять лет до процесса над А.М. Шастным. Галкину тогда тоже грозила смертная казнь. Жданов грамотно выстроил защиту, произнес блестящую речь. В результате подсудимый отделался каторгой. Теперь они встретились снова: Жданов – в прежнем качестве присяжного поверенного. Галкин же был одним из членов трибунала, возглавляемого рабочим-металлистом С. Медведевым.
   В судебное заседание трибуналом вызывались шесть свидетелей – Ф. Раскольников, С. Сакс (члены коллегии Морского комиссариата), Е.Блохин, И. Флеровский (бывший и новый комиссары флота), Е. Дужек (комиссар Минной дивизии) и Л. Троцкий (наркомвоенмор). Явился лишь один – последний из приведенного списка.
   Интересная деталь. Из-за неявки свидетелей дело ранее уже откладывалось, о чем сообщалось в «Известиях ВЦИК» от 16 июня 1918 года. По существу, судьи Верховного трибунала, отложив дело, признали тем самым, что в их отсутствие трудно принять правильное решение. Однако вскоре поступила команда сверху. И рассмотрение дела все же началось без этих свидетелей. Все ходатайства адвоката о их вызове в суд были отклонены.
   Функцию обвинения помимо официального обвинителя Н.В. Крыленко возложил на себя Л.Д. Троцкий. Приговор, как свидетельствуют материалы дела, трибунал основал исключительно на его показаниях. По объему они занимают три четверти стенограммы процесса, а по содержанию соответствуют обвинительному заключению.
   Однако похоже на то, что самые существенные вопросы, которые могли бы прояснить, за что в действительности судили Щастного, не отражены в протоколе судебного заседания. Они, вероятно, рассматривались судом не в ходе открытых слушаний, а за плотно закрытой дверью.
   Мало того, что большевики не допустили участия в «открытом» судебном разбирательстве свидетелей – моряков, сослуживцев и близких Щастного, они еще постарались скрыть от потомков сам факт состоявшихся секретных слушаний.
   О том, что они в действительности проходили, свидетельствует стенограмма судебного процесса, опубликованная 21 июня I918 года в «Известиях ВЦИК»: «Щастный заявляет, что нельзя судить о его действиях по конспекту реферата, взятого у него, ибо там были изложены его мысли лично для себя, а не для опубликования… Жданов заявляет, что подсудимый имеет сделать заявление секретного характера и просит закрыть двери заседания. Зал очищается от публики».

   Присяжный поверенный Владимир Анатольевич Жданов

   Что же происходило за закрытой дверью? В протоколе, подшитом в архивно-следственном деле, о закрытом судебном заседании нет ни слова. То, что оно было в действительности, вряд ли подлежит сомнению. Корреспондент, владевший приемами стенографии, зафик-сировал все в точности – до того момента, как вышел из зала. А вот по какой причине «упустил» столь важный эпизод суда его секретарь, остается загадкой. Впрочем, сделать предположение о том, какие вопросы исследовал трибунал, удалив публику, несложно.
   Видимо, Щастный пытался объяснить суду, на чем он конкретно основывал свой вывод, что немцы «поддерживают Советскую власть». И, вероятно, дал показания по поводу изъятых у него документов, которые начальник «Разведочного отделения» немецкого Генштаба адресовал Советскому правительству.
   Версий о происхождении этих документов немало. Например, в публикации «Щастный против Ленина?» утверждалось, что копии документов Щастному подбросила английская разведка, «которые она приобрела за немыслимые деньги»[36]. Доктор исторических наук Н. Васецкий в статье «Гибель адмирала» предположил, что эти документы являлись фальшивкой, «состряпанной в окружении Троцкого ради удовлетворения его начальствующих амбиций»[37].
   Автор полагает, что если эти документы и являлись фальшивкой, то ее, скорее всего, состряпали англичане в надежде на то, что Ленин и Троцкий посчитают эти документы подлинными и, боясь огласки, прервут действительно имевшие место сношения с немецким Генштабом. Основанием для такого предположения может служить установленный ныне факт того, что офицеры флотской разведки и контр-разведки поддерживали тогда тесные отношения с англичанами, в частности с упомянутым Ф. Кроми, и даже создали законспирированную организацию «ОК». Ас ними, в свою очередь, по долгу службы общался Щастный.
   Впрочем, документы могли попасть к нему и по другим каналам. Существенным здесь является то, что обстоятельства утечки, изъятия, а также местонахождения оригиналов этих документов интересовали Л. Троцкого больше всего. Из стенограммы допроса на следствии бывшего комиссара флота Е. Блохина хорошо видно, с какой настойчивостью Л. Троцкий выяснял эти вопросы:

   «Троцкий: Щастный не сказал, откуда он получил документы?
   Блохин: Нет. Сказал, что мы будем это дело расследовать…
   Троцкий: Но вы как думаете, откуда он мог получить?
   Блохин: Не знаю. Зиновьев говорил, что получил эти же документы у погромщика.
   Троцкий: Зиновьев добыл их у контрреволюционера, но каким образом у Щастного были оригиналы?
   Блохин: У нас тоже копии.
   Троцкий: Хорошо, но каким образом у Щастного были копии?
   Блохин: Не знаю.
   Троцкий: Вы обязаны были поставить вопрос ребром и выяснить откуда у Щастного эти документы.
   Блохин: Он не ответил, потому что велась разведка и Щастный надеялся найти всю организацию»[38].
   Представляется, что своим вопросом об оригиналах документов Л. Троцкий невольно выдал личную, лежащую за рамками дела заинтересованность. Предоставил историкам еще одно подтверждение того, что большевики вели тогда свою игру.
   Щастный в такой ситуации был вынужден действовать по обстоятельствам. С единственной целью – спасти флот. Именно так сформулировал он свою цель, написав в тезисах «антиправительственного» – по словам Троцкого – доклада, с которым выступил 14 мая на Совете съезда моряков: «Я делаю нечеловеческие усилия спасти флот». Именно с этой целью Алексей Михайлович предпринял попытку разгадать тайну, сопоставляя противоречивые, непонятные с точки зрения здравого смысла действия Троцкого и его приближенных по отношению к флоту с попавшими к нему в руки материалами.
   В деле Щастного подшиты копии шести документов, изъятых у него в Москве после ареста. Пять из них начальник «Разведочного отделения» немецкого Генштаба адресовал «Господину председателю Совета Народных Комиссаров» – № 815 от 3 марта, № 1333 от 30 марта, № 1462 от 9 апреля, № 1469 от 10 апреля 1918 года и в дополнение к № 1462 – от 19 апреля 1918 года. Пятый – № 1427 от 9 апреля – комиссар контрразведки при Ставке «Ив. Алексеев» направлял «Высшему военному совету»[39].
   Можно долго спорить и рассуждать о подлинности или подложности копий этих документов (путем сопоставления дат, фамилий, событий, изучения соответствующих источников в заграничных архивах и т. п.). Но по большому счету принципиальное значение для нас имеет то обстоятельство, что сегодня можно считать доказанным существование тайных связей немцев с большевиками, финансирование которых осуществлялось как до, так и после Октября.
   Между тем Щастный собственноручно написал на обороте одного из указанных документов: «Был взят с собою как материал, компрометирующий ходившие по Петрограду слухи, для того, чтобы показать Коллегии и Высвоенсовету»[40].
   Каких-либо доказательств использования Щастным этих документов в контрреволюционных целях ни следствием, ни судом добыто не было. Тем более что они не изымались у Щастного при аресте, как неоднократно утверждал Троцкий. Командующий флотом сам достал из портфеля все привезенные документы, когда нарком «снимал с него показания». Как видно из стенограммы допроса, Щастный с целью аргументировать свою позицию «вынимает записки и смотрит по ним, Троцкий берет записки и читает»[41].
   В то же время можно считать установленным, что, проводя собственное расследование (об этом свидетельствуют, в частности, личные записи командующего, стенограмма допроса Блохина и др.), Щастный вплотную приблизился к разгадке тайны. И, вероятно, именно за это был уничтожен.

   Выступая в судебных прениях, государственный обвинитель Н.В. Крыленко заявил: «Я утверждаю, что начальник морских сил Щастный поставил себе целью свергнуть Советскую власть, во всех действиях Щастного видна определенная, глубоко политическая линия».
   Защитительная речь присяжного поверенного Жданова длилась около двух часов. Стенограмма же зафиксировала всего несколько фраз о том, что «фактического материала слишком мало», и «обвинение главным образом базируется на умозаключениях и выводах, часто явно грешащих против логики». На этом основании он просил суд о полном оправдании подзащитного.
   В своем последнем слове Щастный также отверг все обвинения в захвате власти и контрреволюционной агитации, заявив, что «приложил все силы к благополучному выводу Балтийского флота в русские воды, и, таким образом, обвинять его в попытках создать катастрофическое положение во флоте нет никаких оснований».
   В заключение Щастный сказал: «С первого момента революции я работал во флоте у всех на виду и ни разу никогда никем не был заподозрен в контрреволюционных проявлениях, хотя занимал целый ряд ответственных постов, и в настоящий момент всеми силами своей души протестую против предъявленных мне обвинений».
   Затем судьи верховного трибунала удалились в совещательную комнату. Там они пробыли пять часов, хотя на изготовление трехстраничного рукописного приговора требуется не более получаса. Остается только догадываться, с чем это было связано – с безграмотностью судей или отсутствием единодушия[42]. Тем не менее вердикт подписали все. Возможно, под воздействием все того же Л.Д. Троцкого, который, по некоторым данным, не постеснялся пробраться в совещательную комнату трибунала с тем, чтобы оказать воздействие на членов суда.

   Председатель Революционного трибунала при ВЦИК Сергей Павлович Медведев

   Затем С.П. Медведев огласил приговор: «Признать виновным, расстрелять. Приговор привести в исполнение в течение 24 часов».
   Сразу после суда левые эсеры резко выступили против несправедливого, по их мнению, приговора. Официальное заявление о необходимости пересмотра дела они требовали рассмотреть на расширенном заседании Президиума ВЦИКа. 21 июня присяжный поверенный В.А. Жданов также обратился туда с прошением. В материалах дела его нет. Поэтому приведем прошение защитника полностью: «Приговором от 21 июня с.г. Верховный революционный трибунал при Всероссийском Центральном исполнительном комитете, признав гражданина A.M. Щастного виновным в подстрекательстве и организации, распространении ложных слухов о советской власти и содействии контрреволюции, приговорил его к смертной казни через расстреляние. Приговор этот настолько не соответствует данным дела и поставлен с таким нарушением минимальных требований какого бы то ни было правосудия, что я ходатайствую перед Президиумом ЦИК о немедленной его отмене. Немедленной, ибо он, согласно приговора, должен быть приведен в исполнение в 24 часа.
   1. Следственное производство было предъявлено как законченное A.M. Щастному в субботу вечером и оставалась для просмотра 2,5 часа. Обвинительный акт был тогда же передан гр. Щастному.
   Таким образом и обвинительный акт, и следствие были закончены одновременно. Прежде чем следствие было закончено, обвинительный акт писался. Познакомившись со следствием и увидав всю неполноту его, A.M. Щастный через меня, своего защитника, просил суд о допросе целого ряда свидетелей, лиц, при которых протекала вся его деятельность, и об истребовании тех документов, которые опровергали бы предъявленное против него обвинение. Суд, рассмотрев эти ходатайства вечером во вторник, отказал в вызове тех свидетелей, которые живут в Москве (Альтфатер), и предоставил мне лично пригласить тех свидетелей, которые живут в Петрограде.
   Это Постановление мне было объявлено в среду, а дело было назначено к слушанию в 11 час. в четверг.
   Таким образом, свидетелей, которые имели возможность прибыть на заседание, не допустили совсем, а тех свидетелей, которые не хотели явиться, мне предоставили вызвать и доставить в суд самому. В представлении документов и в истребовании их от следователя было отказано совсем. Дело шло, таким образом, без свидетелей защиты, без таких свидетелей, комиссаров Балтийского флота, при которых протекала вся деятельность Щастного.
   2. Суд не посылал повесток и не вызывал свидетелей по делу. Поэтому из шести свидетелей явился только один, и то не свидетель, а обвинитель – гражданин Троцкий. Почти все свидетели по делу – Блохин, Дужек, Сакс, Флеровский проживают в Петербурге.
   Мое ходатайство об отложении дела для вызова как этих свидетелей, так и свидетелей, мною вызываемых, осталось без уважения. Дело шло без свидетелей. Единственный свидетель, Троцкий, не был очевидцем деятельности Щастного, он знал о ней из третьих рук, через донесения Альтфатера, Блохина, Дужека, Сакса и Флеровского, и рассказывал нам на суде лишь о своих впечатлениях и догадках, а не о фактах. На этих догадках покоится весь приговор.
   3. Обвинительный акт состоит из 14 листов, 17 обвинительных пунктов, дело же все более 135 листов. Мои ходатайства о выдаче копий с следственного материала были отклонены. Мне было сообщено об этом в среду и предоставлено самому снять копии, назначив дело на четверг и отобрав все производство в 6 часов дня для представления председателю суда. В назначении и допущении второго защитника мне было отказано, одному же мне охватить все семнадцать пунктов было чрезвычайно трудно, и, в конце концов, я нынче только узнал, что некоторым членам трибунала и лев[ым] с[оциал] революционерам] не было послано повесток, почему они не присутствовали на судебном заседании. Все эти декреты, недопущение защиты, искусственный подбор судей, лишение возможности подробно ознакомиться с делом благодаря отказу в копиях, лишение всяких средств к защите благодаря невызову свидетелей уничтожает значение суда. Такой приговор не есть оправданный приговор, такой суд – это не суд.
   4. Я не могу полностью оспаривать приговор трибунала. Я для этого не имею времени. Но я укажу одно: ни одного факта контрреволюционной деятельности, ни одного документа, подтверждающего обвинение, найдено не было.
   А. Были взяты у Щастного документы, которые он имел или по должности наморси, или которые он хранил как свои заметки. И те, и другие при вызове в Москву он привез Троцкому как конспект доклада и как материал для обсуждения. Очевидно, здесь не было места для контрреволюционной агитации.
   Б. Все факты, которые ему инкриминировали в его деятельности, сами по себе факты безразличные и лишь по догадкам гр. Троцкого могли привести и вытекали из желания A.M. Щастного подорвать Советскую власть.
   Весь приговор основан не на фактах, а на умозаключениях, догадках… Те же лица, которые знали обстоятельства дела, могли выяснить истинную причину этих фактов, трибуналом допрошены не были.
   Ввиду сего я прошу Президиум исполнительного комитета:
   немедленно приостановить приведение приговора в исполнение,
   дело это пересмотреть, пригласив при пересмотре меня как защитника,
   по пересмотре дела приговор Верховного революционного трибунала отклонить»[43]


   В ночь с 21 на 22 июня 1918 года состоялось экстренное заседание последней инстанции – Президиума ВЦИК. Протест левых эсеров и жалоба защитника были отклонены. В протоколе № 34 сказано: «Заявление об отмене приговора Рев. Трибунала при ВЦИК по делу бывшего Начальника Морских Сил Балтийского флота, гражданина A.M. Щастного, отклонить».
   Фракция левых эсеров тут же заявила: «Ввиду того, что постановлением Президиума узаконяется смертная казнь, фракция левых с.-р. отзывает всех своих представителей».
   А Щастный за эту короткую ночь, в ожидании расстрела, успел написать восемь предсмертных записок:
   1. «Эту рубашку, которую я носил в тюрьмах Таганской и в Кремле, прошу подарить моему сыну Льву. А. Щастный»[44].
   2. «Жене Нине Николаевне. Прошу на память обо мне передать сыну моему Льву по достижению его совершеннолетия мои заметки на суде. А. Щастный».
   3. «Дорогие мои Костя и Маня[45]. От всей души благодарю за трогательные обо мне заботы и все ваши самоотверженные хлопоты, направленные к благополучному разрешению вопроса о моей участи. Но такова, видно, моя судьба. Я не ропщу и спокойно иду к месту моего упокоения с теплым чувством о вас, оказавших мне неоценимую братственную поддержку. Сердечно любящий вас А. Щастный. 21 июня 12 часов ночи».
   4. «Дорогая моя мать! Пусть будет тебе утешением, что сын твой отошел за отцом в лучший мир ничем не запятнанный и со спокойной совестью. Пригрей моих детей, которые твоему материнскому чувству восполнят утрату меня. Крепко, крепко тебя обнимаю. Неси бодро свой крест, ниспосланный тебе в последние месяцы. Душевно любящий тебя Щастный».
   5. «Дорогая моя жена Нина и нежно любимые дети Лев и Галина. В этот час я благословляю вас и призываю мужественно нести бремя жизни. Тебе, дорогая жена, я поручаю тяжелую, но благодарную миссию вывести детей в люди, как это понимает наш христианский долг. Я скорблю лишь о том, что обязанности отца перед малютками-детьми мне не суждено было выполнить, исполнить то, что видел на примере моего покойного отца и что лично мне не привел Бог дать в своей жизни. Пусть дети вырастут в уверенности, что их отец ничем не запятнал себя и своего имени и то же им заповедал. Я мысленно горячо вас обнимаю и прижимаю к своей груди и желаю долгой и счастливой жизни, в устроение которой для тебя, жена, и вас, дети, я хочу верить. Так будьте же добры в жизни, здоровы и исполнены веры в лучшие времена устроения человеческой жизни. Душевно любящий вас муж и отец А. Щастный».
   6. «Моя мысль через 6 часов после объявления приговора о расстреле меня: В революции люди должны умирать мужественно. Перед смертью я благословляю своих детей Льва и Галину и, когда они вырастут, прошу сказать им, что иду умирать мужественно, как подобает христианину».
   7. «Дорогой В.А. (Жданов. – В.З.) Сегодня на суде я был до глубины души тронут вашим искренним настойчивым желанием спасти мне жизнь. Я видел, что вы прилагаете усилия привести процесс к благополучному для меня результату и душой болел за ваши переживания. Пусть моя искренняя благодарность будет вам некоторым утешением в столь безнадежном по переживаемому моменту процессе, каковым оказалось мое дело. Крепко и горячо жму вашу руку. Сердечное русское вам спасибо. А. Щастный. 1 час ночи».
   Восьмая записка была адресована жене и являлась по сути завещанием, содержав ряд просьб о порядке наследования имущества А.М. Щастного после его смерти[46].
   Единственный, кто получил разрешение на последнее свидание, был присяжный поверенный Жданов. От него корреспонденты и узнали о предсмертных словах Алексея Михайловича: «Смерть мне не страшна. Свою задачу я выполнил – спас Балтийский флот».
5
   К трем часам Алексей Михайлович закончил писать завещание, а в 4 часа 40 минут его расстреляли во дворе Александровского училища.
   В прессе сообщалось, что «Щастный оставался спокойным до конца, был убит двумя залпами».
   Более подробно об обстоятельствах расстрела рассказал в своих случайно сохранившихся воспоминаниях командир команды китайцев Андриевский. Китайцы, по его словам, практически не знали русского языка и вряд ли понимали, что расстреливают русского героя-моряка. Андриевский же получил четкое указание: «Сегодня дело особое. Вы будете расстреливать адмирала Щастного. Чтобы его сторонники не перехватили его или потом не вырыли труп, необходимо его расстрелять не в обычном месте, а во дворе Александровского училища».
   Продолжая свой рассказ, Андриевский далее сообщал: «Вижу – стоит одинокая фигура… В штатском, на голове белеет фуражка. Лицо симпатичное, взволнованное. Смотрит в глаза. Понравился он мне. Я говорю:
   – Адмирал. У меня маузер. Видите – инструмент надежный. Хотите, я застрелю вас сам.
   …Видимо, от слов моих ему стало жарко. Снял фуражку, отер платком лоб. Молчит и только мнет свою белую фуражку…
   – Нет! Ваша рука может дрогнуть, и вы только раните меня. Лучше пусть расстреляют китайцы. А так как тут темно, я буду держать фуражку у сердца, чтобы целились в нее.
   Китайцы зарядили ружья. Подошли поближе. Ща-стный прижал фуражку к сердцу. Видна была только его тень да белое пятно фуражки…. Грянул залп. Щастный, как птица, взмахнул руками, фуражка отлетела, и он тяжело рухнул на землю. Китайцы всунули его в мешок…
   Послал помощника… в Кремль, доложить. Привозит ответ: “Зарыть в училище, но так, чтобы невозможно было найти”.
   Начали искать место. Пока искали, послышался шум автомобиля, и во двор с потухшими фарами въехал лимузин. Прибыло само начальство. Стали искать общими усилиями. Нужно было спешить – начинало светать… Вошли вовнутрь – училище пустое. В одной из комнат, где стоял единственный стол… остановились и решили закопать здесь, если под полом нет подвала. Оказалось, что нет. Раздобыли плотничьи инструменты, вскрыли паркет. Вырыли яму, опустили мешок, зарыли, заделали паркет. Так и лежит он там, под полом…»[47]
   После расстрела был составлен акт о приведении в исполнение приговора: «В ночь с 21 на 22 июня с/г в 4 ч. 40 мин. согласно постановлению Революционного трибунала при ВЦИК от 21 июня с/г бывший начальник Морских сил Балтийского флота гр. Алексей Михайлович Щастный, 37 лет, был расстрелян, что подтверждается нашими подписями. Член Трибунала. Пом. Командира».
   Лимузин, о котором упомянул Андриевский, скорее всего, привез Л.Д. Троцкого. Известно, что в этот день он прибыл на службу в 5 часов утра, то есть через 20 минут после расстрела. А служба его проходила в Реввоенсовете Республики, который тогда находился в здании Александровского училища. Несложно предположить, что Лев Давидович хотел лично убедиться в расстреле Щастного. И, видимо, именно он распорядился, чтобы тело захоронили недалеко от его кабинета. Ему было чего опасаться.
   Вскоре наркому было доставлено сообщение комиссара И.П. Флеровского: «Расстрел Щастного на командный состав произвел удручающее впечатление, но на деле оно еще не вылилось в определенные формы. В командах спокойно, просят лишь разъяснения»[48]. А вот на митинге Обуховского завода уже открыто говорилось о восстании. Ситуация там накалилась до предела. 22 июня по инициативе Флеровского для разоружения мятежников Минной дивизии и Обуховского завода из Кронштадта прибыл отряд моряков с линкоров – около 500 человек. Они оцепили район Обуховского завода и обезоружили эсминец «Ка-питан Изыльметьев», на котором служил Г.Н. Лисаневич. Было арестовано три офицера и пять матросов. Три эсминца – «Изяслав», «Свобода» и «Гавриил» – не подчинились требованиям Совкомбалта, снялись с якоря и отошли вверх по Неве. Однако после непродолжительных переговоров с эсминцев выдали по одному матросу-«контрреволюционеру», а экипажи приняли резолюцию о том, что они не намерены впредь делать каких-либо выступлений против Советской власти[49].
   Все сказанное дает основания полагать, что не контрреволюционная деятельность командующего, а учиненная Троцким судебная расправа могла привести к антисоветскому восстанию моряков-балтийцев.
* * *
   После казни А.М. Щастного родственники обратились с просьбой о выдаче его тела для перевоза и захоронения в фамильном склепе на Украине.
   Последовал отказ. Но супруга адмирала продолжала обивать пороги. В одном из прошений, направленных в ЦИК, Нина Николаевна написала: «Нравственный долг для меня и детей моих – предать тело мужа и отца Алексея Щастного погребению по христианскому обряду. С покорнейшей просьбой обращаюсь я в Исполнительный комитет о выдаче тела мужа моего Алексея Щастного для погребения, и в подтверждение моего единственного желания погрести, без почестей и людских глаз, не будет ли признано возможным распорядиться доставить за мой счет тело мужа моего Алексея Щастного на Братское кладбище (военное) при селе Всесвятском в какое найдено будет удобным время для переложения его праха в имеющий быть приготовленным на кладбище металлический гроб и для предания тела земле в присутствии назначенных властей и в час, который будет признан для сего более подходящим. Никакого креста кроме надписи (“раб божий Алексей”) на дощечке я обязуюсь не ставить».
   Разрешение подобного рода прошений входило в компетенцию Малого Совнаркома, и этот орган с пониманием отнесся к безутешному горю вдовы. 25 июня состоялось заседание под председательством В.И. Ленина, на котором рассматривалось «ходатайство Нины Николаевны Щастной о выдаче ей для похорон и погребения ее покойного мужа Щастного, над которым в ночь на 22 июня с.г. был приведен в исполнение смертный приговор». Было принято решение: «Ходатайство Н.Н. Щастной удовлетворить и сделать соответствующее распоряжение о выдаче ей тела Щастного».
   Когда же на следующий день Нина Николаевна прибыла в Кремль, ей сообщили что принятое решение пересмотрено. Я. Свердлов отменил резолюцию на документе и наложил свою: «Постановление, наложенное на обороте сего, аннулируется, и все действия, какие предпринимаются вами в направлении данного вопроса, надлежит приостановить… Председатель ЦИК Свердлов».
   Почему Свердлов наложил запрет на выдачу тела?
   Причин здесь несколько. Главная из них, видимо, в боязни большевиков, что имя Щастного будет использовано как символ в борьбе с ними, а его перезахоронение выльется в политическую акцию.
   Можно говорить о том, что с вынесением смертного приговора Щастному большевики прервали процесс зарождения многопартийности в Республике. Они отказались от компромисса с другими партиями и окончательно сделали выбор в пользу тоталитарной диктатуры.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

   Ряд историков ссылается на документ, перехваченный русской контрразведкой, из которого следовало, что «Троцкий предложил немцам хитроумный план: взорвать часть кораблей по немецкому, а часть – по английскому способу! Для реализации плана он собирался… посадить на все корабли своих агентов для наблюдения за тем, чтобы взрывы кораблей, предназначенных к сдаче, были произведены в последнюю минуту как бы в состоянии паники, неумелой рукой, так, чтобы к моменту подхода германской эскадры эти корабли не имели бы хода, но в то же время могли быть сравнительно быстро исправлены и введены в строй немецкого флота. Все же остальные корабли должны были быть взорваны так, как требовали англичане, то есть по-настоящему» – см.: Великие тайны великих людей. М.: Современник, 1998. С. 262.

16

17

18

19

20

   По приговору Кронштадтского ревтрибунала от 4 сентября 1918 года, в связи с мятежом Минной дивизии Балакин, Михайлов, Гржибовский и Минаев были подвергнуты принудительным работам сроком на пятнадцать лет, Даниленко, Земский, Мильченко, Дубницкий и Уманский – на десять лет, а скрывшиеся от суда Дужек, Лисаневич и Засимука были объявлены вне закона. Арестовали также командира дивизии контр-адмирала А.П. Екимова и начальника штаба дивизии В.В. Селитренникова, направив их в лагерь под Вологдой, где они отбывали наказание около двух лет.

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

   Об отсутствии единодушия может свидетельствовать вынесенное одновременно с приговором особое постановление, в котором говорилось: «Привлечь к ответственности за преступления по должности бывшего главного комиссара Балтийского флота Блохина и военного моряка Зеленого, а моряков Лисаневича и Засимука арестовать и привлечь к ответственности за контрреволюционную деятельность». Это постановление подписано только председателем суда Медведевым и членом суда Карклиным, остальные подписи отсутствуют.

43

44

45

46

47

48

49

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →