Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Антарктиде найдено озеро, вода в котором в 11 раз солонее морской и может замерзнуть только при температуре -50 градусов С

Еще   [X]

 0 

Простые ответы на вечные вопросы (Сборник)

автор: Сборник

Эта книга призвана помочь читателю найти ответы на вечные вопросы: зачем я живу на этой земле? в чем смысл моего существования? где Бог, когда творится зло? Авторы сборника показывают, насколько наша жизнь связана с религией. Доступность изложения и разнообразие тем привлекут самую широкую читательскую аудиторию.

Год издания: 2012

Цена: 149 руб.



С книгой «Простые ответы на вечные вопросы» также читают:

Предпросмотр книги «Простые ответы на вечные вопросы»

Простые ответы на вечные вопросы

   Эта книга призвана помочь читателю найти ответы на вечные вопросы: зачем я живу на этой земле? в чем смысл моего существования? где Бог, когда творится зло? Авторы сборника показывают, насколько наша жизнь связана с религией. Доступность изложения и разнообразие тем привлекут самую широкую читательскую аудиторию.


Простые ответы на вечные вопросы Под общей редакцией Архиепископа Егорьевского Марка (Головкова)

   Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви No ИС 11-025-2696

Предисловие

   Эта книга – сборник текстов, которые были написаны несколькими авторами в рамках совместного проекта Русской Православной Церкви и Радио России под общим названием: «Мир. Человек. Слово». Этот цикл имеет просветительскую направленность и призван познакомить наших соотечественников с содержанием основных религиозных понятий. Более пяти лет передачи, подготовленные на основе публикуемых текстов, идут в эфире самой крупной радиостанции нашей страны. Представленные тексты затрагивают широкий круг вопросов. В первую очередь, они касаются мира религии и дают представление о том, насколько глубока и существенна для человека эта тема. Названия некоторых заголовков могут вызвать удивление. Казалось бы, какое отношение к религии имеют темы национализма, демократии или феминизма? Оказывается, имеют, и самое прямое. Авторы текстов показывают, насколько наша жизнь связана с религией. И многие современные явления врастают в нашу жизнь из глубины веков, неся на себе отпечаток религиозных представлений. При подготовке материалов авторы стремились избежать схоластики и скучного повторения общеизвестных истин. Предлагаемый подход сочетает верность святоотеческому богословию, широкое использование философской мысли, открытость художественному восприятию мира. Выражаю надежду, что публикуемые материалы будут с интересом восприняты читателями.

   Марк (Головков), архиепископ Егорьевский, руководитель Управления Московской Патриархии по зарубежным учреждениям

Человек и его вера

Человек

   «Все – в человеке, все для человека! Существует только человек, все же остальное – дело его рук и его мозга! Человек! Это – великолепно! Это звучит… гордо! Хорошо это… чувствовать себя человеком!.. Я – арестант, убийца, шулер… ну, да! Когда я иду по улице, люди смотрят на меня как на жулика… и сторонятся и оглядываются… и часто говорят мне – “Мерзавец! Шарлатан! Работай!” Работать? Для чего? Чтобы быть сытым? (Хохочет.) Я всегда презирал людей, которые слишком заботятся о том, чтобы быть сытыми… Не в этом дело! Человек – выше! Человек – выше сытости!..»[1]
   Этот яркий образ, созданный М. Горьким, образ человека, опьяненного своей безграничной свободой, во многом определил судьбу трагического XX века. Слова «буревестника революции» неспроста были исполнены пророческого пафоса – если Бога нет, тогда все позволено человеку…
   Человеку позволено все…
   Он даже может безнаказанно стать на место Бога, поднять к небу сжатый кулак – и поставить памятник Иуде… И тот же человек может броситься в ледяную воду, рискуя своей жизнью ради незнакомого ребенка… Один и тот же человек может кричать в своих книгах: «Подтолкни падающего!» – а в жизни быть робким и стеснительным мечтателем, вызывающим симпатию самых простых людей – каким и был Фридрих Ницше… Странное все-таки это существо – человек!..
   На портике Дельфийского храма неведомый мудрец начертал: «Познай себя». Этот призыв поставил перед человечеством задачу не из легких – понять, что же такое человек? Когда этот вопрос задали Платону, он ответил: «Человек – это животное, только без шкуры». Вскоре к нему пришел Диоген, известный своей скандальной репутацией. Он принес Платону ощипанного петуха и спросил, является ли этот петух без перьев человеком… Ученик Платона, Аристотель, запомнив этот урок, говорил о человеке уже как о животном, наделенном разумом… На этом древняя мысль философов была вынуждена остановиться – ведь сначала надо было понять, что же такое разум…
   Но был и другой ответ на вопрос о человеке. На Ближнем Востоке жил еврейский народ. Этот народ бережно хранил то, что было открыто Самим Богом: человек – не просто «разумное животное», но «животное, получившее повеление уподобиться Богу». Что стояло за загадочными словами – «образ и подобие Божие» – в то время могли только догадываться. Глубина этих слов раскрылась с рождением Иисуса Христа, Сына Божия – и Сына Человеческого. Адам, первый человек, был создан для вечной жизни в раю. Устремляясь всей душой к своему Творцу, пребывая в Его безграничной любви, Адам и Ева были призваны объединить весь сотворенный мир – и привести его к Богу. Человек был поставлен между Невидимым Богом и видимым миром как связующее звено: его душа постоянно общалась с Богом, телом же человек пребывал на земле. Об этом вдохновенно говорит Г.Р. Державин:
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал Ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества…

   Человек был призван стать для остального мира тем, кем Бог был для него самого, – источником освящения, любви, гармонии и счастья. Но прародители не удержались перед соблазном своими силами стать богами помимо Бога: уж больно проста и заманчива была речь змея. И человек все-таки ослушался Бога, нарушил запрет – а богом так и не стал: совершённый грех поселил в его сердце сладкий, дурманящий яд самолюбия, который занял в душе место Бога. Отвернувшись от источника жизни – Бога, – Адам попадает в цепкие объятия смерти. С этого момента природа воспринимает человека не как покровителя, а как врага и отказывается его слушаться.
   Но Божественный замысел не был уничтожен грехом человека: призвание первого Адама будет выполнено вторым Адамом, Иисусом Христом.
   И действительно, Христом открывается новая страница в истории человечества: стена отчуждения между человеком и Богом разрушена Воплощением, зараза греха истреблена Крестной смертью, и сама смерть побеждена Воскресением! Христос становится родоначальником нового человечества – рождающегося не от плоти и крови, но от Духа. Отныне главной задачей человека становится уподобление истинному Человеку – Христу, причем уподобление не внешним образом, но через непосредственное приобщение Ему в Таинствах Церкви.
   В словах М. Горького: «Человек – выше сытости!» – скрыта глубокая истина. Человек не только выше сытости. Он не только выше жалости. Он выше всего видимого мира, ибо в нем – начало Вечности. И никуда не скрыться от этой жажды Вечности. Именно в этой жажде – ключ к признанию безбожника Кириллова в «Бесах» Достоевского: «Я мучаюсь из-за Бога всю жизнь». И в этой жажде – источник вечной жизни тех, кто открывает себя Богу. «Если Бога нет – все дозволено». Но если Бога нет – то нет и человека. Ибо тогда все – абсолютно все – равно. И в этой жуткой очевидности нельзя не ощутить запаха тления… Но нет же, нет:
Твое созданье я, Создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ Податель,
Душа души моей и Царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие Твое[2].

   Протоиерей Павел Великанов

Вера

Страшен мне «подводный камень веры»,
Роковой ее круговорот!
[3]

   Есть в Библии один эпизод, который не может не смутить. Это – поступок Авраама, когда он по повелению Бога отправляется на гору Мориа, чтобы принести в жертву своего сына – единственного, долгожданного, любимого. Сына, которого Бог даровал Аврааму и Сарре в глубокой старости… В сердце невольно закрадывается вопрос: неужели Бог Библии настолько жесток, что хочет отнять у человека самое дорогое?
   …Авраам встал рано утром, оседлал осла, взял с собой своего сына Исаака, наколол дров для всесожжения и пошел на место, о котором сказал ему Бог. Они шли целых три дня. Мы не знаем, о чем думал Авраам все эти три долгих дня пути. Но мы знаем точно, что он все-таки шел к горе, на которой должен был убить собственного сына.
   Но почему он все-таки шел? Шел к ясной – страшной! – цели, а не кричал, не умолял Бога о пощаде? Почему он вообще пошел, а не стиснул в объятиях единственную отраду старости: «Нет, не отдам!!!»
   Здесь лежит предел нашему обычному, житейскому пониманию. Кто-то на этом остановится, назвав Авраама безумным фанатиком, а религию – сумасшествием. Но ведь можно попробовать этот предел переступить – и тогда заглянуть в тайну веры.
   …Когда они подошли к месту, Исаак спросил Авраама: «Отец, вот огонь и дрова, но где же агнец для всесожжения?» – «Бог усмотрит Себе агнца, сын мой…» Авраам устроил жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил на жертвенник. Мгновение – и уже занесена рука с ножом, но вдруг – голос с неба: «Авраам! Авраам! Не поднимай руки твоей на отрока! Не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня». И тут Авраам увидел позади овна, запутавшегося в чаще рогами своими. Его-то и принес он в жертву вместо сына своего…
   Зачем нужно было Богу так поступить с Авраамом? Разве Бог не знал, что Авраам и так верит в Него – верит в то, что все, сказанное Богом, сбывается? Авраам помнил, как по повелению Бога старая, бесплодная Сарра родила сына? Верил ли Авраам в Бога? Бесспорно! Но верил ли Авраам Богу? Да – и поэтому за все три долгих дня пути он ни разу не задал Богу вопрос: «Почему?» Авраам не просто верил – он так вверил Богу все, что имел, – и себя самого, и жизнь свою, и отраду свою, и надежду свою – сына своего возлюбленного, – что не мог не пойти. Он не понимал как, он не задумывался о том, почему, – но верил в то, что Бог не причинит никакого зла ни ему, ни его сыну. С тех пор Авраам – отец всех верующих, образец веры.
   Подвиг Авраама в том, что его вера Богу оказалась сильнее всего остального, всего нашего, человеческого: любви, сознания, долга, разумности. Сильнее всего того, что часто, словно кокон, обвивает нашу жизнь, создавая иллюзию устойчивости, обеспеченности, уверенности в завтрашнем дне. Только вся беда в том, что этот кокон зачастую оказывается сильнее растущей в нем бабочки, и не может она расправить крылья, чтобы явить миру свою красоту. Чтобы оторваться от земли – надо оттолкнуться. Чтобы душа увидела Бога – надо отбросить все земное с такой силой, чтобы этот рывок достиг Небес. И душа Авраама была готова к этому. Подвиг его веры действительно «сдвинул» небеса к земле: если человек готов отдать Богу все, то и Бог не замедлит отдать Свою жизнь на Кресте ради спасения человека…
   Сегодня подвиг религиозной веры кажется в лучшем случае странным. «Люди объезжают кругом весь свет, чтобы увидеть разные реки, горы, новые звезды, редких птиц, уродливых рыб, нелепые расы существ, и воображают, будто видели нечто особенное. Меня это не занимает. Но знай я, где найти рыцаря веры, я бы пешком пошел за ним – хоть на край света». Эти слова сказаны Сереном Кьеркегором, датским мыслителем, который в преддверии XX века наглядно показал, что лишенный веры человек обречен на сизифов труд по заполнению внутренней пустоты.
   Религиозная вера не только «верит в Бога» и «доверяет Богу». Бог также верит в человека, верит даже тогда, когда сам человек перестал верить себе.
   Вера Авраама – ас ним и любого верующего – всегда жертвенна. Гораздо легче верить в могущество денег, силу связей, в себя, в «человечество». Ведь такая вера дает, ничего не отнимая. Но житейская вера не может родить нового человека, она лишь обхаживает плоть – в итоге дряхлеющую и умирающую. Религиозная же вера требует всего человека целиком, но зато и открывает врата жизни вечной:
Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
Господи! – сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди.
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади…[4]

   Протоиерей Павел Великанов

Библия

   Если бы какой-нибудь человек из древности вдруг оказался среди нас, он бы подивился не только нашим автомобилям, телевидению да компьютерам. Он даже удивился бы не тому, как много – по сравнению с ним – мы читаем. Его бы, скорее, глубоко потрясло то, что мы читаем. «Как странно, – сказал бы он. – Что ищет нынешний читатель в книге? Захватывающий сюжет? Красивые слова? Умные мысли? Или чтобы было ’’все в одном”? Но зачем? Вокруг – те же страсти, радости и горести, что и сто, и тысячу лет тому назад: какой интерес все это пережевывать многотысячными страницами изданий? Хочется, подобно Диогену, ходившему днем с фонарем и искавшему в толпе людской Человека, закричать: ’’Где Книга!!! Ищу Книгу! Дайте ту Книгу, которую нельзя читать на подножке автобуса или развалившись в кресле! Где та Книга, которую годами переписывали в уединении, которая одна была целым состоянием? Где та Книга, которая бережно передавалась из поколения в поколение как бесценное сокровище? Где та Книга, которую многие и мудрецы, и простолюдины всю жизнь носили с собою – едва ли не единственную свою поклажу! Где же Библия – единственная Книга книг, Вечная Книга, которая веками оставалась книгой самой читаемой и любимой?”»
   Но нашего гостя ждет разочарование. Вот уже пошел третий десяток лет, как бестселлером стала не Библия, но… Книга рекордов Гиннесса! Почему? Это вопрос ко всем нам.
   Раньше, когда не было книгопечатания, когда нельзя было одним нажатием кнопки запустить многотысячный тираж, человек хорошенько думал, прежде чем начинал писать. И если человек решался что-то записать, значит, это имело большое значение. Если то, что было записано, бережно хранилось веками – даже когда исчезали с лица земли не только города, но и целые страны – значит, это было важнее родного дома и самого государства. И этим было то, что нельзя ни в коем случае потерять, или испортить, или исказить: каждой буквой которого дорожили – было бы странным, если бы так оберегали слова человеческие. Конечно же, нет; люди веками трепетно хранили то, что Сам Бог открыл, а человек записал – Священное Писание, или Библию.
   Само слово «Библия» – это греческий перевод древнееврейского слова «сефарим» – книги. Так еще в дохристианский период стали именовать свидетельства Божественного Откровения, записанные мудрецами и пророками Израиля. В Откровении человеку даровалось то, что не могло быть получено ни из жизненного опыта, ни из наблюдения за окружающим миром, ни из пределов человеческого разума.
   Когда мы берем в руки книгу, мы стараемся услышать речь, обращенную к нам. Когда мы открываем Библию, перед нами простирается вся история мира и рода человеческого – от первых мгновений творения до последних судеб стран и народов – еще не наступивших. «В начале сотворил Бог небо и землю» – так начинается Библия. «Ей, гряди, Господи Иисусе!» – это зовет свидетель Божественного Откровения, или Апокалипсиса, апостол Иоанн Богослов. Библия писалась не в пример современным бестселлерам долго – почти на протяжении 2000 лет. Писалась разными людьми – и образованными книжниками, и простыми рыбаками, и знатными царями, и малоизвестными авторами. Но нет в ней пестроты: она удивительно целостна. Ведь разными устами говорил Один и Тот же, перед Которым весь бег наших столетий – как один день…
   Но Бог Библии – это Тот, Кто Сам делает первый шаг навстречу человеку. Это Тот, кто открывает о Себе нечто такое, что впоследствии веками пытается понять человеческий разум – и то не всегда может. Бог, Который открывается в Ветхом Завете, – не безликая космическая Мощь, а Творец, создавший все Своей волей и Словом. Он свят, то есть обладает неисповедимой природой, абсолютно отличной от всего тварного: «Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше мыслей ваших». В Библии Бог не просто говорит что-то о Себе: нет, Бог Сам входит в человеческую историю и становится неотъемлемой ее частью. В Библии Бог скорее действует, нежели чем говорит. Но Он входит в жизнь, а не врывается: Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною (Откр. 3, 20). Поэтому Бог Библии – это Бог, который заключает договор, завет между Собой и человеком.
   Весь Ветхий Завет – первая часть Библии – наполнен живым присутствием Бога в истории еврейского народа. Смысл этого завета состоял в том, что если народ будет жить по заповедям – условиям этого договора, – Бог никогда не оставит его: более того, именно в этом народе родится Мессия – Спаситель, Который снова откроет врата Эдема – райского сада.
   И Бог исполнил свой завет. С рождением, Крестной смертью и воскресением Иисуса Христа открывается Новый Завет – заключенный уже не с одним еврейским народом, но со всем человечеством. Новый Завет и составляет вторую часть Библии. И снова здесь мы скорее видим, нежели чем слышим Христа: ведь Сам Иисус Христос ничего не написал. Его целью было не научение правилам поведения или же высшей мудрости. Он пришел спасти человека, а не просто чему-то его научить.
   Почему же в христианстве Библии воздается такое почитание? Священное Писание для верующего являет Бога таким, каков Он есть на самом деле, а не так, как Его представляет человек. И в этом – вся ценность Библии. В этом же и вся сложность Библии: неудивительно, что не всегда этот образ Бога оказывается понятным во всем с первого взгляда: ведь Его образ невозможно увидеть мельком, мимоходом: в Него всматриваются годами, точнее – всей своей жизнью…
   Конечно, хорошо прочитать всю Библию целиком. Но это по силам далеко не каждому. Поэтому лучше начинать чтение с тех книг, в которых перед нами открывается Лик Иисуса Христа – средоточия и Ветхого, и Нового Заветов. Это, прежде всего, Евангелия, Деяния и послания апостолов. Далее хорошо прочитать Книгу Бытия, в которой рассказывается о творении и первой истории мира и человека. Большую духовную пользу принесет также чтение книг Притчей и Екклесиаста. Псалтирь, книга молитвенных обращений души к Богу, на протяжении тысячелетий была любимым чтением, в котором каждый находил псалмы, звучавшие словно из глубины собственного сердца.
   Вот почему Библия стала первой переведенной, первой печатной и, наконец, первой имеющей всемирное значение книгой. Вот почему перевод Библии на народный язык нередко становился началом появления литературной письменности данного народа. И мы надеемся, что эта Книга книг еще не раз приоткроет нашему слушателю бесценную сокровищницу Премудрости Божией.

   Протоиерей Павел Великанов

Евангелие

   Беседа с гостем началась. Андрея, как и многих сверстников, тогда увлекали военные темы, особенно героизм русских солдат. Не раз он слышал, что основой для героизма была вера в Бога. Но каково же было его разочарование, когда богослов заговорил! «Он говорил о Христе, о Евангелии, о христианстве, доводя до нашего сознания все сладкое, что можно найти в Евангелии, от чего как раз мы шарахнулись бы, и я шарахнулся: кротость, смирение, тихость – все рабские свойства, в которых упрекают христиан, начиная с Ницше и дальше. Он меня привел в такое состояние, что я решил ехать домой, обнаружить, есть ли у нас дома где-нибудь Евангелие, проверить и навсегда покончить с этим».
   Приехав домой, Андрей открыл Евангелие и пришел в недоумение – оказалось, Евангелий целых четыре! Пришлось выбирать. Оценив объем каждого Евангелия, Андрей остановился на самом коротком – от Марка. Чтение давалось с трудом – непривычный язык не поддавался желанию поскорее покончить с этим «приторным» христианством. Но вскоре у него появилось ощущение, что с каждой прочитанной строчкой что-то меняется. «Я сидел, читал, и между началом первой и началом третьей главы Евангелия от Марка вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос. И это чувство было настолько разительное, что мне пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть. Я смотрел долго; ничего не видел, не слышал, чувствами ничего не ощущал. Но даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было, у меня было яркое сознание, что тут несомненно стоит Христос. Помню, я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут – значит, это воскресший Христос; значит, я достоверно знаю лично, что Христос воскрес и, значит, все, что о Нем говорится, – правда»…
   Потом, будучи уже взрослым, Андрей принял монашество с именем Антоний. Вскоре весь христианский мир узнал об удивительном человеке, «апостоле Англии», митрополите Сурожском Антонии, который всю свою жизнь посвятил проповеди христианства.
   Подобных случаев не перечесть. И в самый разгар борьбы с религией те, кто открывали Евангелие, чтобы посмеяться, нередко закрывали его, глубоко задумавшись… Но над чем? В чем загадка этой книги?
   Как мы уже говорили в предыдущей передаче, Иисус Христос Сам ничего не писал. И если мы думаем, что задачей евангелистов, написавших Евангелия, было изложить биографию Христа, – нас ожидает разочарование. Евангелия больше похожи не на обстоятельное и подробное историческое повествование, а на краткие заметки в блокноте, когда нужно быстро записать для себя самое главное. В Евангелиях нет предисловия, введения, плана, заключения. Авторов Евангелий не особо-то волновали стиль и изысканность речи: скорее, они просто не могли не записать то, чему были свидетелями. Поэтому Евангелия далеки от подробного описания жизни Христа: они служат не удовлетворению любопытства, а являются опорными точками для живой памяти о Христе, памяти, которая всегда пребывает в Церкви – так же, как и в блокноте между строчками и пометками живет память о происшедшем…
   Само слово «евангелие» в переводе с греческого значит «благая весть» – добрая весть о совершенном Христом спасении человека от уз греха и тирании смерти. От того, кто эту весть приносит – Матфей, Марк, Лука или Иоанн, – ее содержание не меняется: все четыре автора говорят об одной благой вести – Иисусе Христе, Сыне Божием. Но каждый из авторов замечает то, что ему ближе. Матфей говорит о Христе как исполнении пророчеств Ветхого Завета: его, глубоко укорененного в традиции предков, особо волнует долгожданное спасение от греха и милость Бога к грешнику. Марк, самый молодой из апостолов, своим Евангелием представляет Христа живо, ярко и сильно – как величественного и могущественного Царя, – но Царя не от мира сего. Лука, врач, спутник апостола Павла, как и положено человеку обстоятельному, старается не упустить из виду ничего важного, поэтому его Евангелие подробнее остальных повествует о Христе. Евангелие от Иоанна стоит несколько особняком: апостол, ближайший любимый ученик Христа, только в глубокой старости решил облечь в слово то, что видели его глаза и осязали руки… Не желая повторять уже написанного другими евангелистами, апостол Иоанн своим удивительно глубоким словом раскрывает неизреченную тайну Сущности Бога – тайну любви.
   Евангелие – это вызов. Невозможно прочитать Евангелие и остаться прежним. Евангельское повествование настолько реально, настолько ощутимо являет собой Христа, что читатель неизбежно оказывается перед выбором: либо принять Христа, либо отвернуться от Него. Но оставаться безразличным уже невозможно. Евангелие не оставляет читателя безучастным – оно ждет ответа. И этим ответом становится вера – вера в Евангелие: вера в то, что Иисус Христос и есть Сын Божий, Спаситель мира.

   Протоиерей Павел Великанов

Христианство

   История человечества не знала личности, которая бы вызывала столько споров, как личность Иисуса Христа. Когда младенца Христа на сороковой день принесли в храм Соломона, чтобы возблагодарить Бога за новорожденного, он был встречен странными пророческими словами: Вот, лежит Сей на падение и на восстание многих… и в предмет пререканий (Лк. 2, 34). Эти слова действительно исполняются и по сей день. История знает целые эпохи, которые проходили под знаменем противостояния Христу: это и эпоха Просвещения, когда в христианстве видели главный тормоз развития науки. Это и Новое время, когда европейские мыслители изыскивали любые способы доказать, что Христа вообще никогда не было. И XX век свои первые грозные шаги делал под вдохновением антихристианского цинизма Фридриха Ницше. Революционное лихолетье в России заставило людей четко определиться прежде всего по отношению ко Христу: либо ты вместе с гонителями, либо вместе с гонимыми и мучениками. Но что же в личности Иисуса Христа вызывает столь разное к Нему отношение?
   Христос рождается в среде еврейского народа, избранного Богом для сохранения веры в Единого Творца неба и земли. Пророкам было открыто свыше, что именно этот народ даст всему миру Спасителя – Мессию, Который снова вернет страждущее человечество в рай – Царство Божие. Но современникам Христа гораздо ближе и желаннее оказалась мечта о материальном благополучии и свободе от римских властей, нежели загадочное и далекое Царство Божие. И вот вдруг в этой среде возникает человек, который говорит так, как будто он Сам и есть Бог! Он говорит, что рожден от Девы и может прощать грехи. Он говорит, что существовал вечно. Он учит любви к врагам и прощению любых обид. Он говорит, что придет судить мир в последние времена. Но Христос не только говорит – Он совершает такие невероятные чудеса, которые нельзя игнорировать: исцеляет безнадежно больных, дарует зрение слепорожденному, слух и речь – глухонемым, освобождает мучимых нечистыми духами – более того: одним Своим словом воскрешает мертвых! После воскрешения Лазаря, которое видели многие, народные вожди оказались перед выбором: либо признать, что этот Человек – действительно Тот, о Ком говорили пророки, но это бы означало полный крах мечты о своем благоденствии, либо убить Его, таким образом уничтожив этот камень преткновения! Действительно, Христос постоянно говорил о том, что Его цель – не стать царем и освободить свой народ, а дать людям то, что было утрачено с грехопадением, – мир с Богом, дать не «хлеба и зрелищ», но такую Небесную Пищу, которая бы снова делала людей Сынами и Друзьями Всевышнего. Эти слова приводили в ярость книжников и фарисеев – еврейскую религиозную аристократию. И именно эта безудержная ярость в итоге пригвоздила Иисуса Христа ко Кресту посреди двух разбойников…
   Но Богочеловек не мог оставаться связанным узами адского мрака, куда сходили души всех умерших, – и на третий день Христос воскресает и является своим ближайшим ученикам. Не все поверили в Его Воскресение – даже один из близких учеников, Фома, отказывался верить, пока своими глазами не увидел Распятого, но Воскресшего. Радостная весть – по-гречески «евангелие» – о Воскресении Христа снова сплотила учеников вокруг любимого Учителя. Восстание Христа из мертвых не просто подтвердило Его Божественность: Своею Крестной смертью и Воскресением Христос разрушил стену греха, которая не позволяла человеку приблизиться к своему Небесному Отцу. Сын Божий стал Сыном Девы, чтобы подобно доброму пастырю вернуть заблудившегося в мрачных лабиринтах греха человека к Свету и Жизни.
   В первой христианской общине, как свидетельствует Книга Деяний апостолов, было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее (Деян. 4, 32). Но «камень преткновения» не стерся: более того, он стал еще острее. Апостол Павел говорит: мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие (1 Кор. 1, 23). Когда воины, приставленные ко гробу Христа, в ужасе прибежали и рассказали о землетрясении и исчезновении тела Христова, первосвященники и старейшины еврейские, как повествует евангелист Матфей, дали воинам деньги и сказали: скажите, что ученики Его, придя ночью, украли Его, когда мы спали… Они, взяв деньги, поступили, как научены были; и пронеслось слово это между иудеями до сего дня (Мф. 28,13–16).
   Языческий мир встретил христиан сначала презрением, затем – лютой ненавистью и гонениями. Римские историки оставили нам подробнейшие описания гонений на христиан. Каких только издевательств не придумывали гонители: христиан толпами, вместе с женами и детьми, бросали на растерзание диким зверям на арене Колизея, из них делали живые факелы в саду Нерона, их колесовали, варили, сжигали, разрывали… «Кто не удивится мужеству мучеников, их терпению и любви ко Господу? Рассекали бичами их тела так, что даже видны были внутренние вены и артерии, но они терпели. Даже стоящие около них плакали от жалости, а они были столь мужественны, что ни один из них не вскрикнул и не восстенал… Подобным образом и те, которые осуждаемы были на съедение зверям, претерпевали многие тяжкие страдания: их простирали на колючих раковинах и истязали другими различными мучениями, чтобы продолжительностью истязания довести их, если это ВОЗМОЖНО, ДО отречения» (Мученичество св. Поликарпа 2, 1–4). Язычников просто выводило из себя упорство христиан в своей вере и готовность идти на смерть, но не бросить крупицу ладана перед идолом! Язычник, не особо-то веривший в своих богов, не мог понять, откуда у христиан такая вера, такое мужество и такая любовь? Христианский мученик в переводе на русский – это свидетель, свидетельствующий о Христе не словами, а своей кровью. И действительно, это свидетельство христиан оказалось сильнее всей мощи языческой империи. «Ты победил меня, Распятый!» – эта предсмертная агония императора Юлиана Отступника была не только его криком, она была признанием всего умирающего языческого мира…

   Протоиерей Павел Великанов

Православие

   Шло время, менялось и отношение окружающего мира к христианам. Нелицемерная любовь, жертвенность, глубина и сила веры христиан в итоге сломили подозрительность и неприязнь язычников. Первоначально христианство не облекалось в какие-то четкие обрядовые или вероучительные формы – первые христиане жили близостью смерти и встречи со Христом. Но когда гонения прекратились, появилась возможность облечь христианскую истину в формы, доступные и понятные не только горячо верующему сердцу, но и тому, кто был еще слаб в вере – а потому искал разумных обоснований христианства. Так постепенно рождается христианское богословие, оформляется богослужение, во всей красоте являющее миру Таинства Церкви, ранее скрывавшие себя в темноте катакомб.
   До середины XI века восточные и западные христиане сохраняли свое единство. Руководители Восточных Церквей носили титул Патриархов, а глава Западной Римской Церкви именовался папой. Восток сохранил традиционную веру в то, что всеобщей, соборной – по-гречески «кафолической» – Церковью является каждая христианская община, находящаяся в единстве со всеми остальными. Поэтому ни один епископ не имел права вмешиваться в дела другого без его согласия. Особо важные вопросы решались не единолично, а собором всего епископата.
   Однако на Западе сформировалось иное представление: первенство чести римского епископа, преемника апостола Петра, в сознании западных христиан постепенно из председательства в любви превратилось в первенство власти. В итоге Рим объявил, что папа может самостоятельно распоряжаться всеми вопросами Церкви – как Западной, так и Восточной. Власть папы была поставлена выше власти Вселенских Соборов. С таким утверждением Восточная Церковь не могла согласиться, поскольку это было изменой древней христианской традиции, разрушением принципа единства и равенства во Христе. А после того, как в 1054 г. папские посланники положили на престол храма Святой Софии в Константинополе акт об отлучении Константинопольского Патриарха, Рим окончательно подтвердил свое отпадение от полноты христианства. С этого момента Восточная Церковь стала именоваться Православной, тем самым показывая чистоту и неповрежденность своей веры, верность изначальному христианству.
   В чем же заключается существо Православия? Почему Православие выжило на Балканах, несмотря на турецкое владычество, почему его не стер с лица земли атеистический режим коммунизма? Ответ только один: сила Православия – во Христе. Православие жило и живет не потому, что заботится о своем выживании. Напротив, оно никогда не ставило своей целью заручиться внешними гарантами своей стабильности и непоколебимости. Только одна цель стоит перед Православием – сохранить в себе лик Христа точно таким, каким Его знали первые христиане. Но это невозможно без чистой веры и правильной, богоугодной жизни. Главная забота Православия состояла в том, чтобы через всю историю пронести и сохранить лик евангельского Христа и правильно прославить Его. Само слово «православие» по-гречески «ортодоксия», говорит о правильности прославления Христа как совершенного Бога и совершенного человека. Но в своем основном значении греческое слово «докса» означает мнение или представление о чем-либо. Поэтому Православие – это прежде всего истинное представление человека о Боге.
   Образ Христа, бережно хранимый Православием, – это вовсе не образ жаждущего отмщения Судии или, напротив, либерально настроенного моралиста. Нет. Православие свидетельствует о Христе как Спасителе, Который свободно взял на Себя всю тяжесть греха и прошел весь путь человеческой жизни даже до ада. Своим Воскресением Христос Спаситель открывает возможность любому человеку еще при земной жизни ощутить дыхание жизни Божественной, жизни вечной. Православие говорит о спасении как обожении человека, сообщении ему Божественной жизни и через это – полном освобождении от греха и смерти. Таинства Церкви, в которых действует Дух Святой, являются «островками спасения», опираясь на которые, православный христианин обретает мир с Богом, людьми и самим собой. Православные святые являются самым ярким свидетельством действительного преображения человека Божественным Духом в Православии, уподобления человека Христу.
   Красота Православной Церкви заключена в ее бесконечном уважении свободы человеческой личности. Это отличает Православие от иных христианских конфессий, где свобода либо подавляется внешним авторитетом, либо превращается во вседозволенность. Православие считает, что безграничное уважение человека и его свободы обязывает и призывает к такой же безграничной жертве, какой была
   Христова любовь, запечатленная на Кресте. На такой жертвенной любви, безграничном смирении и уважении к человеку Бог созидает Свою Церковь. Число православных в мире составляет, по разным подсчетам, от 125 до 200 миллионов.
   Истинности православной веры и по сей день находится множество внешних подтверждений, которые доступны любому желающему. Достаточно привести лишь один удивительный пример: на греческом острове Закинф есть деревенька, а в ней православный храм, в который каждый год на праздник Успения Божией Матери сползаются ядовитые змеи. В храме они ползают среди людей, залезают на плечи и головы, совершенно никому не вредя. После праздника змеи исчезают. Очевидно, это напоминание нам того, что когда мы с верой прибегаем к Божией Матери, нам не может повредить никакое зло. Это ли не чудо!
   …Когда великого французского писателя Франсуа Мориака спросили, в чем он видит надежду на выход из тупика, в котором оказалось современное человечество, писатель ответил: «Единственная светлая точка в будущем человечества – это пробуждение веры у современной русской интеллигенции». Не только у интеллигенции, скажем мы, но и у всего русского народа. Если Ф. Мориак, будучи католиком, видел в таком пробуждении особый смысл для всего мира, не пора ли и нам увидеть его?..

   Протоиерей Павел Великанов

Католичество

   …Шел 1054 год. В Константинополе, в храме Святой Софии совершалась Божественная Литургия. Неожиданно в алтарь вошли посланники Римского папы и один из них – кардинал Гумберт – положил на престол документ, в котором говорилось об отлучении от Церкви Константинопольского патриарха. Посланцы из Рима за свою дерзость были изгнаны из храма, а патриарх, в свою очередь, отлучил от Церкви папу. Это событие стало началом великого раскола – отпадения Римо-Католической Церкви от Церкви Православной.
   Что же послужило причиной этому? Что такое католицизм и чем он отличается от Православия? Чтобы ответить на эти вопросы, следует обратиться к началу истории Церкви.
   Ученики Господа шли по городам Римской империи, проповедуя Евангелие. Из обратившихся к новой вере образовывались христианские общины. Они и стали основой для появления Поместных Церквей.
   Среди христианских центров начали выделяться такие города, как Александрия, Антиохия, чуть позднее Константинополь и Иерусалим. Но особое место с самого начала занимал Рим – древняя столица империи. Именно там проповедовал первоверховный апостол Петр, и именно там ему пришлось пострадать от рук язычников. В Риме почти сразу образовалась самая крупная и влиятельная община христиан. Римского папу – главу общины – стали по праву считать первым и наиболее авторитетным среди патриархов, а Римскую Церковь – первенствующей среди Церквей.
   Первоначально все Поместные Церкви пребывали в единстве и соборно решали проблемы, встававшие перед христианами. Таковыми были ереси и секты.
   Гармоничное взаимодействие Востока и Запада длилось веками. Но постепенно различия между ними становились все ярче и ярче. Первым шагом к отдалению стала административная реформа императора
   Диоклетиана, который для удобства управления поделил империю на две части, Восточную и Западную. Связи между Востоком и Западом стали ослабевать, а после того как святой император Константин Великий перенес столицу в Константинополь, Рим остался на задворках культурной и политической жизни страны.
   Ослабевшие связи с Востоком способствовали усилению местных традиций Западной Церкви. Одной их них была самочинная вставка в Символ веры – краткое исповедание основных истин христианства. Символ веры был составлен участниками Первого и Второго Вселенских Соборов. Третий же Вселенский Собор подтвердил точность и правильность исповедания веры и постановил, что ничего прибавлять или убавлять от Символа веры нельзя; тот же, кто дерзнет совершить такой поступок, сам отлучит себя от Церкви. Но несмотря на это, западные христиане все же сделали в текст вставку, которая утверждала, что Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына. Изменение Символа веры и послужило основой разделения. Восточные патриархи долгое время призывали пап к восстановлению единства в вере, но эти попытки не увенчались успехом.
   Такую уверенность в своей правоте римские епископы испытывали потому, что стали считать себя непосредственными преемниками апостола Петра. Они говорили, что как Петр был первым из апостолов, так и Римский папа должен быть первым среди всех патриархов. Так оно и было – до отпадения Рима главы Поместных Церквей считали Римского папу наиболее авторитетным среди патриархов. Но католики захотели большего, они стали утверждать, что апостол Петр был преемником Христа и князем Вселенской Церкви. После смерти апостола Петра такая власть перешла к римскому епископу. Папы стали высокомерно призывать восточных патриархов признать господство над ними римского епископа. Но ответ Востока был однозначен: нет и не может быть у Вселенской Церкви земного главы, потому что Глава Церкви один – Христос. Однако папы не только не смирились, они пошли еще дальше…
   Чтобы превознестись над прочими епископами, в XIX веке Католической Церковью принимается как незыблемое положение веры утверждение, что «папа непогрешим в делах веры». В современном католическом кодексе говорится: «Верховная кафедра никем не может быть судима» (1556-й канон РКЦ). И сейчас титул Римского епископа имеет следующие наименования: епископ Рима, викарий, то есть заместитель Христа, преемник первейшего князя апостолов, верховный первосвященник Вселенской Церкви, Патриарх Запада и так далее. Римская Церковь стала именовать себя «католической», то есть «вселенской», или «всемирной». Претензия на непогрешимость открыла широкую дорогу для дальнейших нововведений, которые никак не соответствовали истине православного вероучения.
   Католики стали учить, что между раем и адом есть промежуточное состояние – чистилище, что прощение грехов можно получить, купив его за деньги, что можно не соблюдать постов и так далее… Католики не стали ограничиваться словами. Они постарались силой навязать Востоку свои убеждения. Так начинаются Крестовые походы, появляются полувоенные монашеские ордена – как тут не вспомнить взятие Константинополя крестоносцами в 1204 году, нападения Тевтонского ордена на Псков в XIII веке и многое другое…
   В то же время Римская Церковь положила много трудов на просвещение Юго-Восточной Азии, Африки и Южной Америки. Благодаря католическим миссионерам на этих континентах были основаны христианские миссии, которые и по сей день занимаются благотворительностью, медицинской и гуманитарной помощью местному населению. Примером такого самоотверженного служения является недавно умершая мать Тереза, которая всю свою жизнь отдала на служение Богу и людям.
   На настоящий момент Римо-Католическая Церковь является самой крупной христианской конфессией. В мире насчитывается около 800 миллионов католиков.
   Несмотря на все разногласия, Православная Церковь по-прежнему считает Римо-Католическую Церковь своей заблудшей сестрой и, скорбя, молится о ее возвращении в лоно истинной веры.

   Протоиерей Павел Великанов

Протестантизм

   Начало XVI века. Европа живет идеями Возрождения. В Риме начато строительство грандиозного собора святого апостола Петра. Но величественный собор, который должен стать символом папского могущества, может остаться недостроенным: не хватает средств. Чтобы поддержать строительство, Папа Лев X благословляет широкую продажу индульгенций – свидетельств о прощении грехов. Один из посланников папы, монах Тецель, прибывает в Германию с правом распространения индульгенций не только за живых, но и за умерших. Тецель ходит по улицам Виттенберга с большим ящиком, напевая песенку: «Как только монетка падает в ящик, так тут же душа выпрыгивает из огня»…
   Когда молодой монах, преподаватель Священного Писания Виттенбергского университета, Мартин Лютер увидел такую картину, его душа исполнилась негодования. «Как можно так дерзко, словно на рынке, предлагать за деньги то, что христиане приобретали потом и кровью? Да и как вообще можно торговать спасением души? Но, – и здесь Лютер осекается, – ведь так говорит папа, который не может ошибаться!.. Но тогда зачем было бежать от мирских радостей, боясь гнева Божия, зачем принимать монашеские обеты, когда прощением грехов сегодня торгуют на площади? Столько я лет изучаю Писание – а там нет ни слова о торговле спасением! И все-таки кто же прав: папа или Библия?..»
   Вскоре сомнениям пришел конец. Ранним утром 31 октября 1517 года, поднявшись к городскому собору, Лютер прибивает к его дверям бумагу с простым названием – «95 тезисов против индульгенций». Горожане с интересом и удивлением стали читать тезисы Лютера. Никто из них не предполагал, что эта бумага окажется молотом, который расколет Католическую Церковь. Так было положено начало процессу, который позднее историки назовут Реформацией. Так рождалась крупнейшая на сегодняшний день после Католической Церкви христианская конфессия – протестантизм. За сто лет с начала Реформации от Католической Церкви отошло около 90 миллионов верующих. Но и протестантизм с самого начала стал дробиться: он разделился на три главные ветви – лютеранство, кальвинизм (или реформатство) и англиканство. Эти направления, в свою очередь, образовали десятки новых христианских конфессий.
   Само название «протестантизм» появилось в начале нового движения. В 1529 году проводился съезд германских князей, на котором решался вопрос об избрании веры. Большинство собравшихся проголосовало за то, чтобы сохранить верность Католической Церкви. Однако несколько князей объявили протест против этого решения. Таким образом возникло ставшее историческим наименование «протестантизм».
   Но вернемся к жизнеописанию Лютера. Своим выступлением против индульгенций Лютер поставил под сомнение авторитет Римского папы. Постепенно логика борьбы приводит его к отрицанию и других основ католического учения. Перед воротами Виттенберга Лютер сжигает папскую буллу – документ, отлучавший его от Католической Церкви. Чтобы личным примером показать ненужность дальнейшего соблюдения предписаний Католической Церкви, Лютер слагает с себя монашеские обеты и женится на бывшей монахине.
   Его открытое выступление против католицизма неожиданно получило широкий резонанс. Своими пламенными речами Лютер будоражил умы и сердца соотечественников, и без того настроенных против Римской Церкви. Гуманистические идеи римского престола вызывали стойкое неприятие со стороны германских народов. Соотечественники Лютера видели в интересе к античной философии и искусству лишь возрождение ценностей языческого мира, а значит – отступление от христианства. Статьи и памфлеты Лютера, написанные образным и метким языком, тиражировались появившимся печатным станком, благодаря чему Реформация стала быстро набирать силу. Волна антикатолических выступлений захватывала все больше стран, недовольных политикой Рима. Это недовольство носило, скорее, мирские причины. Авторитарность Рима была тормозом на пути европейских государств к самостоятельности. И здесь зажигательная проповедь Лютера, критиковавшего сам принцип папского единовластия, оказалась как нельзя кстати.
   Центральным вопросом Реформации был вопрос религиозного авторитета. В истории христианства Лютер находил основания для своей борьбы с папством: «Ни Собор Никейский, ни первые отцы
   Церкви, ни древние общины Азии, Греции, Африки не были подчинены папе; да и сейчас на Востоке существуют истинные христиане, у которых епископы папе не подчинены… Не вопиющая ли несправедливость – извергать из Церкви и даже из самого неба такое великое множество мучеников и святых, какими в течение четырнадцати веков прославлена Восточная Церковь?» Отвергнув папскую власть, Лютер стал искать иную опору для религиозной жизни.
   Не захотев обратиться к существующим Православным Церквам, Лютер находит единственную опору в Священном Писании. Так появляется учение Лютера о «священстве всех верующих», в силу которого каждый христианин вправе читать Писание и понимать его так, как подсказывает его совесть и разум. Отвергнув католическое учение о чистилище и значении добрых дел, Лютер проповедует спасение только верой, которая сама по себе, без дел, оправдывает человека перед Судом Божиим. Лютер говорит о том, что все человеческие дела отравлены грехом, и даже сама воля человека бессильна в выборе добра и зла. Эта идея была развита Кальвином, отцом Реформации в Швейцарии. Кальвин считал, что после грехопадения человек совершенно потерял свободу воли и от него даже не зависит, принять ли дар веры или же противиться ему: все это совершается помимо его воли. Но если одни имеют веру, а другие – нет, значит, одни предопределены Богом ко спасению, а другие – к погибели.
   Но как узнать, попал ли ты в число избранных Богом? Изначально выступая против обмирщения Католической Церкви, в итоге протестантизм приходит к еще большему проникновению мирского духа в сознание верующих. Протестанты стали утверждать, что успех в мирских делах является единственным свидетельством того, что человек предопределен ко спасению! До этого времени в христианстве богатство считалось духовной опасностью. Теперь понятия переворачиваются: если ты богат, если ты хороший купец, коммерсант, предприниматель, значит, на твоих делах пребывает благословение Божие! Отвергнув церковный аскетизм, Лютер выдвинул принцип «мирской аскезы»: цель любого труда – уверение себя в богоизбранничестве посредством видимых знаков успешного ведения дел. Поэтому прибыль становится не средством, а самоцелью: богатство дает ощущение уверенности в своем спасении…
   Последние годы жизни Лютера были тяжелыми: он видел, как политические выгоды Реформации свели на нет его усилия к пробуждению интереса к Слову Божию. Люди легко отказывались от католичества, но среди них не было заметно даже прежнего благоговения и интереса к Писанию. Страх в правоте своих действий, который временами одолевал Лютера, оказался небезосновательным. Отвергнув Католическую Церковь, Реформация распахнула двери, через которые на Запад хлынуло религиозное разномыслие. Впоследствии оно породило сомнение и в самих истинах веры. Не пройдет и трех веков с начала Реформации, как лезвие протестующей критики, доселе отсекавшее «наслоения» на истинном христианстве, с такой же холодной рассудочностью обратится и против самого Священного Писания, а вместе с ним – и всего христианства…

   Протоиерей Павел Великанов

Вериги

   В языке светского человека есть понятие, выражающее недоумение и страх самодовольного ума перед лицом подвижника. Психологически самый простой способ изжить гнетущее недоумение и страх – осудить то, что их вызвало. Этот жест дает чувство превосходства, успокаивая раздраженное самолюбие. Именно таково понятие «религиозный фанатизм». Слабому человеку совсем нетрудно простить сильному его силу, если уверить себя в том, что ее источником является болезнь безумия.
   Примерно таков смысл разговора, который ведут между собой любопытствующие экскурсанты, рассматривая вериги преподобного Сергия. «Эти тяжелые цепи и металлические пластины использовались святыми для умерщвления плоти и подавления страстей», – поясняет экскурсовод. Но едва ли он способен объяснить, почему вериги возлагает на себя апостол Петр, который к тому времени уже воскрешает мертвых и творит другие чудеса. Но в то же самое время молодому монаху, находящемуся в самом начале аскетического пути, для которого вопрос борьбы со страстями более актуален, ни один старец, скорее всего, не дозволит сделать этого.
   Между тем поставленный вопрос имеет отнюдь не частный характер. Ведь вериги можно рассматривать как явный образ того бремени, которое возлагает на себя всякий верующий: это молитвенный труд, посты, терпение обид и волевое укрощение страстей – словом, все то, что противно биологической природе живого существа. Зачем это издевательство над собой? К чему изнемогать под тяжестью вериг? Не лучше ли идти по жизни радостно и налегке?
   В «Приключениях барона Мюнхгаузена» есть рассказ под названием «Мои чудесные слуги». Турецкий султан посылает Мюнхгаузена в Египет со сверхважным секретным поручением. В ходе этого вояжа барон приглашает к себе на службу удивительных людей: один из них обладал настолько тонким слухом, что мог услышать шум растущей травы; другой выстрелом убивал воробья на расстоянии нескольких дней пути; третий голыми руками вырывал из земли вековые деревья; четвертый был помощником мельника и вращал крылья мельниц, зажав пальцем левую ноздрю и выдувая из правой целый ураган. Пятый слуга оказался скороходом. Вот как описывает автор сцену встречи: «Едва я отъехал от турецкой столицы, как мне попался навстречу маленький человек, бежавший с необыкновенной быстротой. К каждой его ноге была привязана тяжелая гиря, и все же он летел как стрела.
   – Куда ты? – спросил я его. – И зачем ты привязал к ногам эти гири? Ведь они мешают бежать!
   – Три минуты назад я был в Вене, – отвечал на бегу человек, – а теперь иду в Константинополь поискать себе какой-нибудь работы. Гири же повесил к ногам, чтобы не бежать слишком быстро, потому что торопиться мне некуда».
   Так эпизод из сказки проясняет религиозную логику веригоношения. Это не что иное, как логика силы.
   «Крепка, как смерть, любовь». Это выражение из Песни песней заставляет помыслить любовь уже не как чувство, но как силу. А если любовь – сила, ее можно вполне понять в терминах динамики. Сущностью любой силы является ее стремление выразиться в действии. «Гений, прикованный к чиновничьему столу, должен умереть или сойти с ума», – говорит Лермонтов. «Да, брат Пушкин, тяжело писать стихи!» «Можешь не писать – не пиши», – отвечает поэт, тем самым ясно утверждая: силу таланта удержать или скрыть в себе невозможно. Непризнанного гения не бывает, так же как не может быть «города, скрытого на вершине горы». Музыкант тоскует без инструмента, у физически сильного человека в праздности и вне ситуации борьбы, что называется, «чешутся руки». В любви человека к Богу ясно прослеживается та же ситуация: «Не могу я вместо “раздай все” давать лишь пятак, вместо “следуй за Мною” ходить лишь к обедне» – так поясняет свое решение пойти в монастырь младший брат Алеша Карамазов. Тяжесть обетов выражает модуль любовной силы, так же как художественный масштаб произведения – величину таланта.
   Вектор же этой любовной силы очевиден: сотворить добро любимому, помочь, спасти, «положить жизнь за други своя». Итак, любовная сила тревожит человека, побуждая его помогать, спасать, жертвовать собой. И трагедия религиозной любви состоит в том, что Бог, на Которого она направлена, самодостаточен. Ему невозможно оказать даже мелкой услуги. Христос в Гефсиманском саду отклоняет заступничество Петра словами: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут; или думаешь, что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит Мне более, нежели двенадцать легионов Ангелов? (Мф. 26, 52–53).
   К счастью, там, где невозможно что-то «сделать для», всегда остается возможность «сделать ради». Эта возможность, если ею воспользоваться, не оставляет места несчастью неразделенной любви. Наверное, поэтому Христос указывает на возможность обратить на ближнего ту любовь, которая стремится к Богу: Тогда праведники скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алнущим, и накормили? или жаждущим, и напоили? когда мы видели Тебя странником, и приняли? или нагим, и одели? когда мы видели Тебя больным, или в темнице, и пришли к Тебе? И Царь скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне (Мф. 25, 37–40).
   Посты и молитвенные стояния, обеты и разнообразное служение в миру, как все прочие тяготы, это не самоцель веры, а ее плоды. Иногда – упражнение в любви. Так что вериги – в самом широком смысле – это не инструмент для умерщвления плоти. Это всего-навсего «гири», которые привязал к своим сильным ногам «скороход» Симон Петр. Он не мог не бежать, но после Гефсимании, Воскресения и Вознесения убедился в том, что «торопиться ему некуда».

   С.А. Мазаев

Вечные вопросы

   Разум, занятый поиском истины, встречает на своем пути три группы проблем, которые традиционно относят к разряду сверхсложных. Таковы, например, математические задачи «Миллениум», многие из которых ждут своего решения уже не одну сотню лет. Ученый, который успешно справится хотя бы с одной из них, несомненно, будет признан гением. Существуют ситуации, которые вообще не могут быть распутаны логическим путем. Это так называемые парадоксы, способные убедить гордого человека в том, что сложность мира превосходит его аналитическую способность: «Есть много в мире, друг Горацио, что и не снилось здешним мудрецам». И наконец, есть философские коллизии, традиционно называемые «вечными вопросами». То обстоятельство, что некоторым людям все же удается справиться с ними, заставляет отличать «вечные вопросы» от парадоксов. А то, что для решения здесь не требуются специальные знания и гениальность мышления, дает основание полагать, что «вечные вопросы» нельзя отнести и к разряду сложнейших задач науки.
   Специфика большинства философских вопросов вообще заключается в том, что они не могут быть решены чисто теоретически. Среди философов известен профессиональный анекдот о красавице и ее поклоннике, позволяющий уяснить особенность «вечных» проблем: «Поклонник долго борется со смущением и, наконец, спрашивает: “Красавица, ты пошла бы замуж за меня?” “Извини, – холодно отвечает та. – Я не понимаю смысл этого вопроса, пока он задан в сослагательном наклонении”».
   Здесь нет никакого кокетства: поставлен вопрос о бытии, причем изнутри ситуации самого бытия, возвыситься над которым не может ни девушка, ни ее поклонник. Поставленный сугубо теоретически, этот вопрос становится абсурдным, ибо предполагает некую условную ситуацию, в которой красавица не была бы сама собой, а ее поклонник тоже являлся кем-то иным. Собственно, есть только один способ узнать волю девушки – предложить: «Выходи за меня!» – то есть задать вопрос практически, совершить вопрос-поступок, предполагающий мужество нести ответственность за свое любопытство.
   «Вечный» вопрос, будучи одним из тех, что задаются изнутри бытия, имеет ту же особенность: он корректно задается и успешно разрешается не столько посредством ума, сколько посредством поступка. Это означает, что «вечный» вопрос не предполагает четко сформулированного и достаточно обоснованного ответа. Решить его – значит сделать шаг, преодолевающий проблему твоего бытия, ту самую, что болезненно отразилась в уме в виде четырех слов: «в чем смысл жизни?»
   Стоит обратить внимание на то, что двое – ребенок и святой – в процессе жизни не задаются вопросом о ее смысле. Их жизнь полна и тождественна радости. Так что спрашивать о смысле жизни – все равно что спрашивать о смысле радости: это абсолютная ценность, над которой нет ничего, и потому ее нельзя рассматривать как средство, но логично мыслить как последнюю цель.
   Так, маленький мальчик, заметив, как рабочие затеяли ремонт улицы, спрашивает отца:
   – Папа, а что делают эти люди?
   – Они хотят поставить бордюры и насыпать между ними земли.
   – А зачем?
   – Затем, чтобы посадить цветы и сделать клумбу.
   – А зачем они хотят сделать клумбу?
   – Чтобы было красиво.
   На этом любопытствующий ребенок умолкает. Он интуитивно понимает, что спрашивать о том, зачем нужна красота, уже нельзя. Не все на свете можно рассматривать в качестве средства – существуют вещи, являющие собой конечную цель, полагающие предел прагматизму. Именно поэтому Оскар Уайльд завершает свое эстетическое кредо фразой: «Всякое искусство совершенно бесполезно».
   Тот, кто не причастен к радости, а значит, не имеет полноты бытия, ничего не знает о подлинной жизни. Именно поэтому он ищет то, что могло бы ее оправдать. Так поступает невежда, который, не умея увидеть красоты, заключенной в картине, ищет хозяйственное применение ее холсту.
   «Вечные» вопросы не имеют ответа именно потому, что заданы неправильно и представляют собой, скорее, симптомы болезни, свидетельствующие о бытийной неполноте того, кто его задает. Любой ответ будет неудовлетворительным, ибо болезнь излечивается лекарством, а не рецептом, голод насыщается яствами, а не рассказами «о вкусной и здоровой пище».
   Так, в ветхозаветные времена «был человек в земле Уц, имя его Иов; и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен и удалялся от зла»[5]. Он был очень богат, «знаменитее всех сынов Востока». «Сыновья его сходились, делая пиры каждый в свой день, и приглашали трех сестер своих есть и пить с ними». Но однажды Иов потерял все, сыновья его погибли. Страшная болезнь – проказа – поразила праведника от макушки до пяток. Сидя в куче золы вне города, он задавал свои «вечные» вопросы: зачем Бог творит человека и допускает мучения творенью рук Своих? Если же не Бог, а сам человек повинен в своих несчастьях, то почему праведники страдают, в то время как беззаконные счастливо избегают лишений и бед? И есть ли в таком случае смысл удерживать себя в Законе Божием? Товарищи, пришедшие к страдальцу, несмотря на всю свою мудрость, оказались «плохими утешителями». Тогда сам Бог говорит с Иовом «из бури». На первый взгляд, Творец уходит от ответа – Он просто рассказывает о том, как создавал мир. Но в разворачивающейся по ходу рассказа картине Иов вдруг видит Личность Художника. И это сразу снимает все вопросы: «Я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал. Выслушай, взывал я, и я буду говорить, и что буду спрашивать у Тебя, объясни мне. Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле».
   Так Иов разрешил свое затруднение. И дело даже не в том, что он получил назад все, что потерял. Благодаря чистоте праведного сердца он увидел Бога и обрел ту полноту бытия, которая сама собою снимает все «вечные» вопросы.

   С.А. Мазаев

Разум

   Абсолютное большинство людей имеют смутное представление о том, чем именно отличается гениальный ученый от посредственного исследователя. Предел понимания, как правило, представлен мифами и метафорами. Представление о гениальности оказывается связано с выражением «человек семи пядей во лбу». Нам кажется, будто гениальный ученый обладает каким-то особым складом ума, мыслит принципиально иными схемами, лежащими по ту сторону нашего разумения.
   Между тем совершенно очевидно, что отличие гения от посредственности лежит вне интеллектуальной плоскости. Хрестоматийный пример – Шерлок Холмс и доктор Ватсон. По закону жанра, после успешного окончания очередного расследования оба друга сидят у камина и мирно беседуют о произошедших загадочных событиях. Холмс излагает Ватсону ход своих умозаключений, приведших его к разгадке криминалистической задачи. Обратим внимание на то обстоятельство, что «недалекий» Ватсон всегда оказывается в состоянии уяснить объяснение. Более того, он часто восклицает: «Боже мой! Как все оказывается просто! Я бы и сам должен был догадаться!» То есть его ум легко вмещает все то, что составляет гениальные дедуктивные схемы Холмса.
   То, что сказано одним человеком, всегда может быть понято другим. Теорию относительности сегодня рассказывает своим ученикам самый заурядный учитель средней школы. Но возникает вопрос: если ум у всех одинаков, то почему этот сельский учитель не может заменить Альберта Эйнштейна? Почему, если Ватсону всегда все понятно по окончании расследования, то, сталкиваясь с новой загадкой, он снова впадает в ступор?
   Если «вынести за скобки» опыт ученого, степень владения им языком и инструментарием соответствующей научной теории – то есть все то, что составляет мастерство или приобретенную способность, мы увидим это затруднение чистого разума.
   Существует несколько фильмов о приключениях знаменитого авантюриста-археолога. Один из них повествует о поисках Священного Грааля. Вход в крипту, где хранится священный артефакт, дарующий вечную жизнь, оказывается защищен хитроумными древними механизмами крестоносцев. Успешно миновав все ловушки, в самом конце сложного пути археолог сталкивается с последним испытанием, справиться с которым едва ли проще, чем с предыдущими. Можно досадовать сколько угодно, но, глядя на Чашу, ты ее не видишь; ее можно потрогать, но нельзя унести. В чем же дело? Механизм последнего испытания до гениального прост: чаш много – искомый трофей сокрыт многообразием ложных целей.
   Именно таков характер трудности, которую испытывает познающий разум в поисках истины. Истину приходится не столько искать, сколько выбирать. Здесь – при прочих равных условиях – гениальный ученый начинает отличаться от посредственного исследователя: в большинстве случаев он выбирает именно тот путь, который ведет к решению задачи. Каким же образом?
   Когда отсутствуют рациональные основания для выбора, остается одно – положиться на интуицию: какому пути больше доверяешь? И здесь срабатывает сугубо психологический момент: подобное тянется к подобному; человек в первую очередь доверяет себе, а во вторую – тому, у кого с ним много общего. «Рыбак рыбака видит издалека». Причем не только видит издалека, но даже на расстоянии начинает испытывать к нему доверие и предвкушает радость встречи.
   Что же сказать о гениальном ученом, если он всегда доверяет истине, а доверие возникает между подобными, как две капли воды, вещами? Очевидно то, что он подобен истине. Или что он такой же, как истина, – ясный, сильный, простой, чистый и целостный. То есть святой.
   И наоборот. Тот, у кого мало общего с истиной, не доверяет ей. Он не может самостоятельно увидеть истину, даже глядя на нее во все глаза, как Понтий Пилат. Такой ученый склонен удаляться от истины, выбирая путь, более соответствующий собственному душевному состоянию. Он глядит на истину, но проходит мимо, не поверив в нее. Так когда-то люди смотрели на Христа и насмешливо говорили: «Что говоришь? Ты – Царь Иудейский? Да откуда ты взялся? Может ли из Галилеи быть что хорошее?» Ученые книжники не разглядели в Плотнике из Назарета Того, о Ком повествовали их книги, в то время как безграмотные рыбаки, услышав: «Я есмь Путь, Истина и Жизнь», не испытали сомнений. Просто потому, что эти рыбаки были такими же, как Он, – насколько это возможно человеку.
   Интеллект, вопреки уверениям науки, не требует развития. Тугодумие и бессилие человека перед замысловатой задачей объясняются иначе. Интеллект можно сравнить с мощным двигателем хорошего автомобиля. Однако бывает и так, что хорошего двигателя недостаточно для развития нужной скорости. Мотор работает ровно и мощно, на предельных оборотах, а автомобиль при включенной передаче тем не менее едва-едва продвигается по дороге. В чем же дело? Колеса увязли в грязи – приходится выходить из машины и высвобождать их тяжелым, напряженным трудом.
   Именно эту задачу, по всей вероятности, имел в виду Декарт, составляя свои знаменитые «Правила для руководства ума», с помощью которых возможно решать задачи любой сложности. Великий математик, по-видимому, был убежден, что совершенствовать разум – значит бороться со страстями, и даже редкие примеры «злых гениев» не могли поколебать этой уверенности, «ведь человеческий ум, – пишет он, – заключает в себе нечто божественное, в чем были посеяны первые семена полезных мыслей, так что часто, как бы они ни были попираемы и стесняемы противными им занятиями, они все-таки производят плод, вызревающий сам собой».

   С.А. Мазаев

Наука и вера

   А ведь Лаплас был по-своему прав: эта гипотеза ему была не нужна. Научная теория, которая вместо объяснений окружающего мира повторяла бы: «Так Бог сотворил», уже не была бы научной теорией.
   Смысл науки именно в том, чтобы раскрыть тайну мироздания: как оно устроено, каким мог быть механизм его возникновения? Но первопричину его бытия невозможно выявить путем эксперимента или точного расчета.
   На самом деле, наука вовсе не исключает веры. «В действиях природы Господь Бог является нам не менее достойным восхищения образом, чем в божественных стихах Писания», – это слова Галилео Галилея. «Природа есть в некотором смысле Евангелие, благовествующее громко творческую силу, премудрость и всякое величие Бога. И не только небеса, но и недра земли проповедуют славу Божию», – это сказал Михаил Васильевич Ломоносов. И третья цитата: «Я верю в Бога как в Личность и по совести могу сказать, что ни одной минуты моей жизни я не был атеистом» – Альберт Эйнштейн.
   Есть, разумеется, и ученые-атеисты. Выбор между верой или неверием стоит перед каждым человеком, и ученый тут не исключение. Но откуда же вообще взялось это противопоставление научного знания и веры?
   В древности, когда писались Библия и другие священные книги, когда создавались церковные обряды и правила, еще не существовало науки в том смысле, в каком мы знаем ее сегодня. Люди располагали только отдельными элементами научного знания, но они сочетались с самыми причудливыми мифами и неверными догадками. Церковные писатели той поры в этом смысле не отличались от людей своего времени. Например, «Шестоднев» святого Василия Великого, книга, посвященная сотворению мира, говорит о том, Кто сотворил небо и землю. При этом святитель представляет себе Землю плоской, а небо – куполом, который накрывает ее. «Советую тебе, – убеждает он читателя, – не доискиваться, на чем земля основана».
   Для духовной жизни человеку действительно безразлично, как именно устроены небо и земля, и в этом смысле совет совершенно верен. Но пытливый человеческий ум не может отказаться от поиска… Сначала людям удалось выяснить, что Земля шарообразна, потом – что она вращается вокруг Солнца, и, наконец, что наше Солнце – лишь одно из неисчислимого множества светил. И тогда в сознании многих людей зародилась мысль: значит, именно наука, а не вера открывает нам тайны мироздания. Прежде люди слишком поспешно обращались к Библии в поисках ответов на естественно-научные вопросы, теперь они стали обращаться к научным трактатам ради духовных истин.
   И то, и другое, разумеется, неверно. Может быть, пройдут еще несколько столетий, и научная картина мира изменится до неузнаваемости – то, что сегодня считалось передовой теорией, будет выглядеть так же архаично, как сегодня выглядят представления о плоской Земле и небесном куполе. Библия и Церковь не говорят на языке научных теорий ни первого, ни двадцать первого, ни тридцать первого века. Теории, по меркам Церкви, устаревают слишком быстро.
   Впрочем, есть и гуманитарные науки, у них гораздо больше областей пересечения с вопросами веры. Они рассказывают нам об общественной жизни, о развитии идей, о человеческом творчестве. Здесь определить границу между духовным опытом и научным знанием несколько сложнее, но все равно сделать это возможно. Изучая историю России, к примеру, мы увидим, насколько она сложна и многогранна. Не получится свести ее ни к лубочной картинке Святой Руси, ни к «свинцовым мерзостям царского режима», о которых твердили советские историки. Много всего было в этой истории.
   Трезвый взгляд ученого не исключает возможности взглянуть на духовный смысл истории, постараться понять ее движущие силы и сделать для себя выводы на будущее. Ученый и богослов подойдут к ней с разных сторон, так что их выводы вполне могут дополнять друг друга.
   Науку и веру объединяет еще одна черта: ими часто злоупотребляют. Все мы слышали о сектантах, ломающих людские судьбы, чтобы втиснуть их в узкие рамки своих религиозных кружков. Но не меньше существует и лженаучных теорий, объясняющих все богатство и многообразие мира двумя-тремя простыми формулами. В книжных магазинах на самых видных местах стоят труды по «новой хронологии», доказывающие, что никакой древности не было вообще, а вся история сфальсифицирована. Эти книги неплохо продаются…
   Как раз лженаука и лжерелигия весьма сходны меж собой. Манипулируя сознанием людей, они предлагают слишком простые рецепты. Как говорил в поэме Гёте юному студенту искуситель Мефистофель:
Наука эта – лес дремучий.
Не видно ничего вблизи.
Исход единственный и лучший:
Профессору смотрите в рот
И повторяйте, что он врет…
Бессодержательную речь
Всегда легко в слова облечь.

   Подлинную науку и подлинную веру объединяет прежде всего честный поиск истины. Одна из них стремится открыть высший смысл человеческого существования, другая обращает внимание на его внешние обстоятельства. Но обе они несут в себе тот заряд творческой энергии, который, среди прочего, уподобляет человека Его Создателю, без Которого человеческая жизнь превращается в унылое существование.

   А.С. Десницкий

Выбор веры

   В 988 году от Рождества Христова киевский князь Владимир совершил варварский, с точки зрения современного либерала, шаг: он насильно крестил Русь. «Кто из вас хочет быть мне другом, приходи на Днепр креститься». Миролюбивое значение этих слов может сбить с толку историка. Но современники Владимира не могли не уловить здесь железного тона: ведь тот, кто не приходил креститься, тем самым свидетельствовал, что не желает быть другом могущественному князю. Но кто не друг, тот недруг. И потому вполне справедливы предположения, что многие из славян крестились «страха ради», а вовсе не из глубокой духовной симпатии к византийской вере.
   Современный гуманист, надменно взирающий на средневекового варвара с высот просвещения, из соображений терпимости часто отказывается крестить даже собственных детей. Дабы не стеснять детской свободы, он не желает давать им религиозное образование и воспитание и разводит бесконечные споры о допустимости преподавания религии в школе.
   Но честно спросим себя: кто более свободен? Тот, кого родители в детстве принуждали учить иностранные языки, или тот, кто вольно слонялся по дворам после школьных уроков? Первый может безмолвствовать или изъясняться на русском, французском, английском языках. Второй, слабо владеющий выразительными средствами, чаще всего принуждаем к молчанию. Ребенок, которого родительский ремень научил играть на скрипке или фортепьяно, может играть или не играть. Тот же, кому «посчастливилось» расти в семье либеральных родителей, оказывается лишенным выбора по отношению к инструменту: он может только не играть на нем.
   Свобода вообще существует лишь там, где есть дороги. Можно ссылаться на то, что дорога ограничивает свободу, так как она ведет в определенную сторону. Но проблема в том, что бездорожье не дает и этой свободы, ибо вообще не ведет никуда.
   Кроме того, дорога ведет, но не обязывает двигаться. Так человек, крещенный во младенчестве и воспитанный в православной традиции, легко может отступить от христианства. Для этого ему нужно просто перейти к бездействию в религиозной жизни. Поэтому однажды принять веру недостаточно. К ней вполне применимы слова Пифагора о любви: «Это теорема, которую нужно каждый день доказывать заново». Так что князь Владимир отнюдь не посягнул на свободу совести. На самом деле, впервые в русской истории он попытался ее обеспечить.
   Но выбор в пользу веры неизбежно ставит человека перед другой проблемой: это выбор самой веры. Нельзя назвать верующим того, кто смутно представляет себе, во что именно он верит – в Христа, Будду или Магомета. Религии всерьез различны и только невежественному человеку представляется, будто все они ведут к одной цели.
   Как же осуществляется этот выбор? Рассказывая о крещении Руси, историки объясняют решение Владимира политическими мотивами и дипломатическими соображениями, стремлением объединить народ и укрепить личную власть. Среди прочих особую популярность приобрела версия о том, что ислам был отвергнут русскими потому, что запрещает пить вино. Общее мнение определенно: византийское Православие было принято потому, что более всего подходило русскому характеру и образу жизни.
   Подобные рассуждения изначально абсурдны. Вера не платье – ее нельзя выбирать по фигуре. Выбирая веру, ты выбираешь себе закон, который будет тебя судить. Ты выбираешь тот идеал, что безжалостно высветит твое несовершенство. Это образ боли и степень стыда, которые тебе предстоит понести, называя любимые привычки грехами. Вера задает тебе цель, к которой нужно идти, центр мира, по отношению к которому все, в том числе и ты сам, – далекая и глухая периферия. Поэтому тот, кто выбирает веру «под себя», совершает бессмысленный поступок. Если ты и есть «альфа и омега», то куда тебе идти? Если выбранный тобою закон благословляет все, что бы ты ни делал, то какой же это закон? О каком пути можно говорить там, где старт и финиш совпадают? Вера, филигранно приспособленная под страсти и похоти человека, – что даст она тебе, человек?
   Едва ли князь Владимир и старейшины его посольства походили на голливудских знаменитостей и представителей сексуальных меньшинств, добивающихся церковного благословения своим беззакониям. В могучем русском язычнике была одна несомненная добродетель – сказочная, почти неправдоподобная честность перед самим собой, не имея которой, нельзя свободно решить вопрос о выборе веры. Когда греческий монах развернул перед Владимиром картину Страшного суда, у князя, имевшего на совести восемьсот жен и десятки убийств, не было иллюзий относительно того, где должно быть его место в этой композиции. На это указывает его вопрос, заданный византийскому посланнику: «Что мне делать, чтобы стоять одесную Небесного Судьи?»
   Человеку, который стоит перед выбором веры, можно пожелать: делай, что хочешь, но делай это правильно; будь разумен, избирая лучшую долю. Тому, кто уже стоит на пути, но сомневается и ищет доказательств своей «теоремы», уместно напомнить слова Христа – на сей раз слова житейской мудрости, а не религиозной проповеди: Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их. Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные. По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые (Мф. 7, 13–17).
   Сравнивая между собой различные религии, следует забыть себя и вглядеться в святых. Сколь часто мы отвергаем веру, принимая за идеал ее искаженный образ! Но «оценивать дерево по плодам» – означает обращать внимание на то, что вера может сделать с человеком, а не на то, что человек способен сделать с верой. «Дивен Бог во святых Своих». Красота Образа Божия в иных людях и является той аксиомой, с которой начинается доказательство упомянутой Пифагором «теоремы» любви и веры.

   С.А. Мазаев

Аксиомы спасения

Бог

   Нет, навряд ли Ты похож на старика! Если Ты и вправду создал весь этот мир, Ты не можешь быть дряхлым стариком! Или Ты просто так устал? А может, Ты вообще не похож на человека? Ведь, говорят, Ты его создал? По Твоему же образу, да? Но разве у Тебя есть глаза, уши, руки? Да, трудно о Тебе говорить…
   А как Тебя можно увидеть? Или Ты вообще невидим? А как тогда узнать, что Ты на самом деле есть? Хотя, впрочем, душа уверена, что Кто-то все-таки есть, стоящий за этим миром, – тогда понятно, откуда все появилось и зачем… От кого-то я слышал, что весь мир – это и есть Ты. Но я не поверил: если все – это Бог, тогда и я тоже Бог, и трава, по которой иду, – Бог, и вот этот муравей, которого сейчас придавлю, – тоже Бог? Ерунда какая-то! Для меня ведь тогда нет никакой разницы – что есть Бог, что Его нет все одно и то же.
   Нет, я считаю, что между Тобой и миром есть разница, такая же, как между художником и картиной: она всегда чем-то напоминает своего автора, но ведь картина и художник – не одно и то же! Да, если повнимательнее посмотреть на ту картину, которую Ты нам нарисовал, – о Тебе многое можно сказать! Похоже, Ты любишь, чтобы все было красиво, и мне это нравится! Вот смотрю на опавшие листья – какие же они живописные! Ведь они уже ни для чего не нужны, а все равно красивые! Похоже, красоту Ты любишь больше, чем функциональность!
   Хотя Ты и дизайнер профессиональный – любая птица сконструирована Тобой куда лучше, чем самый современный истребитель! Очевидно, что Ты разумен, иначе как организовать такую сложную систему – целый мир! Только зачем Тебе этот мир нужен? Неужели Ты без него не можешь? Тогда без мира Ты окажешься слабым, ущербным каким-то – нет, похоже, Тебе мир нужен так же, как художнику краски, чтобы своей радостью поделиться с другими! Но тогда Ты должен быть добрым, раз все это сделал не для себя, а для нас.
   Интересно, а вот я сейчас с Тобой разговариваю – Ты меня слышишь? Или Ты прячешься от меня? Если я не могу Тебя увидеть, может, Ты что-то хочешь мне сказать? Что Твою картину кто-то испортил? Что Ты хотел, чтобы он тоже научился рисовать, а он просто ошалел от множества красок и все перемешал? Но тогда Ты должен еще сказать и о том, как все исправить? А кто должен все исправлять? Мы ведь лишь мазки на Твоем полотне – как нам понять, где правильно они лежат, а где – перемешались? Это ведь только со стороны видно. Почему наш мир все больше рисуется грязными красками? Из-за того, что кто-то давно их перемешал и мы забыли, какие были чистые цвета? Ведь в мире есть зло, есть смерть – а что Ты сделал для того, чтобы их не было? Или Ты снова взял в руки кисть и сделал эталон, образец, да такой красивый, что, смотря на него, начинаешь понимать, каким должен быть настоящий, чистый цвет? Да, какой Ты все-таки… интересный!..
О, его не привяжете
К вашим знакам и тяжестям!
Он в малейшую скважинку,
Как стройнейший гимнаст…

Разводными мостами и
Перелетными стаями,
Телеграфными сваями
Бог – уходит от нас.

О, его не приучите
К пребыванью и к участи!
В чувств оседлой распутице
Он – седой ледоход.

О, его не догоните!
В домовитом поддоннике
Бог – ручною бегонией
На окне не цветет!

Все под кровлею сводчатой
Ждали зова и зодчего.
И поэты и летчики —
Все отчаивались.

Ибо бег он – и движется.
Ибо звездная книжища
Вся: от Аз и до Ижицы, —
След плаща его лишь!
[6]

   Протоиерей Павел Великанов

Троица

   Перед иконой Святой Троицы письма Андрея Рублева можно стоять часами. Разве эта икона, с неземной гармонией цветов и линий, глубоким внутренним покоем ангельских ликов, не шедевр изобразительного искусства?.. Но почему именно этому изображению было суждено стать выразителем православного учения?
   Очевидно, здесь дело не только в непревзойденном мастерстве кисти художника. Разве мало в мире шедевров? Иконописец удивительным образом смог прикоснуться к глубокой тайне – тайне Бога, Троичного в Лицах и Единого по Своей Божественной Сущности, тайне, которая так и остается для человеческого ума непостижимой…
   Блаженный Августин в своей «Исповеди» писал, что он много размышлял о Святой Троице и не мог постичь этой тайны. Однажды он вышел на прогулку и пришел к берегу моря. И тут он увидел маленького мальчика, который вырыл ямку в песке и стал носить в нее пригоршнями морскую воду. Августин стал наблюдать за мальчиком и, наконец, спросил, что же тот делает. «Я вырыл ямку для моря и теперь ношу туда воду, чтобы перенести море в ямку». Блаженный Августин удивился наивности ребенка и воскликнул: «Как ты не понимаешь, что перелить море в ямку нельзя, ведь она не может вместить в себя море!» – «А как же ты хочешь вместить в своей голове океан Святой Троицы?»
   Еще задолго до появления христианства человечество знало о Боге многое. Несмотря на всю пестроту религиозных идей, о Боге большинство верований говорили очень похоже. Он – Абсолют, Который бесконечно силен, властен, премудр, справедлив, невещественен; может быть, даже и добр. Но христианское благовестие сказало о Боге такое, чего не мог ожидать никто: Бог Один, но Он – не одинок! Он есть Троица: Отец, Сын и Святой Дух, при этом каждый из Божественных Лиц является во всей полноте Богом! Но не три бога в Троице – нет, отличия Лиц не разделяют одной и той же Божественной Сущности: здесь Три есть Одно, а Одно равняется Трем! Провозглашенная христианством истина Бога Троицы оказалась раскрытием еще одной неведомой дотоле истины – Бог есть Любовь! Святая Троица – это тайна Божественной любви; и эта Божественная любовь является одновременно и торжеством, и ликованием, и крестным состраданием со своим творением. Центр этой тайны по отношению к нам – распятая любовь. Бог – не одинокая единица, но единство; Бог – не просто личный, но – межличностный Бог: Он диалогичен; внутри Него совершается вневременный диалог бесконечной и неоскудевающей любви…
   О чем же ведут беседу Три Божественных Лица, изображенные Рублевым в круге вечности? Протопоп Аввакум в начале своего «Жития» размышляет над этим Предвечным Советом. Отец говорит Сыну: «Создадим мир!» – и Сын отвечает: «Да, Отче!» «Но этот мир, – продолжает Отец, – отпадет от своего пути, и для того, чтобы его спасти, Тебе придется стать человеком и умереть». «Да будет так!» – говорит Сын…
   Бога любой религии можно спросить: а как Ты любишь людей? Что они для Тебя значат? Ничтожные пылинки среди мириад миров? Мелочные, копошащиеся в земной грязи недоумки? Но только Бог Троица отвечает: «Цена вашей жизни – Моя смерть… Богу умереть невозможно – но для того Мой Сын и стал человеком, чтобы Его собственным человечеством испытать весь ужас и всю трагедию вашего греха – и преодолев, победить вашу смерть!..»
   И если люди не могут верить в то, что Три Лица Святой Троицы составляют Одно Божественное Существо, то потому только, что они враждуют друг с другом и думают, будто всякий человек или вообще всякое живое существо противно другому, мешает ему. Но ведь случается порой, что враждебное чувство противоположности уходит, борьба людей отступает. Тогда их сердца наполняются любовью друг к другу, они радуются своей близости так, что им не тесно, а радостно вместе, как будто бы у них одна душа, одна жизнь, и как хотелось бы, чтобы так оставалось вечно!..
   Икона Святой Троицы, написанная Андреем Рублевым, не есть только шедевр изобразительного искусства. Иконописец смог отразить в ней глубочайшую христианскую истину: Бог не только есть Вечная Любовь Трех Лиц. Эта любовь обращена к человеку, она зовет внутрь Предвечного Совета! Именно это выражено в композиции иконы, при которой смотрящий ощущает себя как бы внутри круга обращенных к нему Божественных Лиц. Ведь Бог, в Которого верят христиане, не есть Главный Надзиратель или тем более Великий Мститель. Он есть Распятая Любовь, которая смотрит в глаза – и ждет вашего ответа.
Неизъяснимый, непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать Твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к Тебе лишь возвышаться,
В безмерной радости теряться
И благодарны слезы лить
[7].

   Протоиерей Павел Великанов

Душа

Странно:
Дышим – идет парок.
Говорят: душа показалась.
Как я этому верить мог —
Неужели ж только парок?
Не такой душа представлялась.

Улетучилась,
Не уберег —
Ничего в груди не осталось.

Пустота,
Хоть шаром покати,
Только ребра торчат, как стропила.
Отчего же не легче в груди?
Что в ней все-таки раньше было?..
[8]

   Каждый человек носит внутри себя один неизбежный вопрос: «Неужели я умру?» Против этого утверждения восстает все человеческое естество, жаждущее жизни; но здесь же, рядом – ясное понимание того, что первый шаг младенца есть первый шаг к его смерти…
   Неизбежность смерти и невозможность приложить к своей личности этот страшный факт рождают серьезную проблему, которая разрешается религиозной верой в бессмертие души.
   В древних языках – иврите, древнегреческом, латыни – слово «душа» происходит от глагола «дышать»: этим подчеркивается, что душа есть нечто тонкое, едва уловимое, однако именно невидимая душа оживляет физическое тело: пока дышит человек, он живет. В древних текстах нередко словом «душа» назывался человек: ведь душа и есть самое главное сокровище человека: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, о душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою? – говорит Иисус Христос в Евангелии (Мф. 16, 26). В Библии слово «душа» – синоним внутреннего «я» человека, которое сохраняется и после смерти тела.
   Вот как описывает природу души преподобный Иоанн Дамаскин: «Душа есть сущность живая, простая и бестелесная; невидимая, по своей природе, телесными очами; бессмертная, одаренная разумом и умом, не имеющая определенной фигуры… Что глаз в теле, то и ум в душе. Душа есть существо свободное, она доступна изменению со стороны воли».
   Любое действие, любое сказанное слово налагает определенный отпечаток на душу. Ежедневно и ежеминутно совершая выбор между добрым и злым, душа с каждым годом все более определяется в своей направленности: из малых дел рождаются великие свершения, а даже малая ложь открывает широкие врата для потоков нечистоты. По единогласным свидетельствам тех, кто переживал состояние клинической смерти, в момент кончины вся жизнь проносится перед глазами, словно кинофильм: что это, как не зрение собственной души, на которой отпечаталось все, чем она жила?
   Пословица «чужая душа – потемки» не так уж проста: у души действительно есть глубина, недоступная постороннему взору. Именно на этой потаенной глубине находится центр личности, сердцевина – сердце, но не физический, а духовный орган средоточия всей человеческой жизни. Именно это сердце задает определенный тон жизни: от озлобленного сердца исходят помышления лукавства, предательства, обиды; жестокое сердце все видит сквозь призму собственной злобы.
   «– Что ты хнычешь? – спросил Кай. – Какая ты сейчас некрасивая! Фу! – закричал он вдруг. – Эту розу точит червь! Посмотри, а та совсем кривая! Какие гадкие розы! Ничуть не лучше ящиков, в которых они торчат!»
   «Все доброе и прекрасное почти исчезало, но все ничтожное и отвратительное особенно бросалось в глаза и становилось еще безобразнее. Чудесные пейзажи казались вареным шпинатом, а лучшие из людей – уродами; чудилось, будто они стоят вверх ногами, без животов, а лица их так искажались, что их нельзя было узнать»…
   Но стоило прикоснуться этой обмороженной душе к горящему любовью сердцу – и лед растаял, кривизна греха упала с глаз, и обновленной в покаянных слезах душе снова предстал мир Божий во всей своей красоте.
   «Кай и Герда взялись за руки и вышли из дворца. Они говорили о бабушке и розах, что росли дома под самой крышей. И повсюду, где они шли, стихали буйные ветры, а солнышко выглядывало из-за туч… Кай и Герда вошли в город, в котором жила бабушка; потом они поднялись по лестнице и вошли в комнату, где все было по-старому: часы тикали: “тик-так”, а стрелки все так же двигались. Но проходя в дверь, они заметили, что выросли и стали взрослыми. Розы цвели на желобке и заглядывали в открытые окна. Бабушка сидела на солнышке и вслух читала Евангелие: “Если не будете, как дети, не войдете в Царствие Небесное!”
   …Так сидели они, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло теплое, благодатное лето».
   Ведь только дарованной Богом любовью – горячей, искренней, самоотверженной, как у Герды, – и можно сложить слово «вечность» – то самое слово, которое никогда не получится у Снежной Королевы…

   Протоиерей Павел Великанов

Грех

…Но объясни, что значит грех,
И смерть, и ад, и пламень серный…
[9]

   С этих строк Бориса Пастернака и хочется начать наши размышления о грехе, одном из ключевых понятий религии и в то же время одном из наиболее сложных.
   Что такое грех? Ошибка, порой жуткая по своим последствиям? Заблуждение? Дурной путь к доброй цели? Или, быть может, грех – это синоним вины, которая гложет душу и не дает покоя? А может, все гораздо проще: каждому времени и каждому народу свойственны свои грехи, точнее, поступки, которые считаются грехом, и поэтому само понятие греха – не более чем человеческая условность, которой можно пренебречь? Да и можно ли вообще найти какой-то однозначный критерий, по которому можно судить – что есть грех, а что – нет?
   «Если Бога нет – все позволено». Если Бога нет, то нет и греха. Потому что относительность добра и зла становится абсолютной. Но откуда тогда у поэта, вполне далекого от благонравия, вдруг из глубины души вырывается:
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной, —
Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать…[10]

   Перед лицом смерти наши размышления об относительности греха становятся не просто нелепыми. Они оказываются подлыми. С.И. Фудель в своих воспоминаниях пишет: «Женщина умирала в больнице, в коридоре, и все никак не могла умереть, заживо разлагалась. Родных не было, никого не было. Наконец, ночью позвала одну няню, которая ее жалела, и велела слушать ее исповедь. Исповедь была страшная, за всю жизнь, а священника нельзя было позвать. Няня исповедь записала и утром отнесла в церковь, а к вечеру женщина умерла». Этот случай – свидетельство тому, что грех – не мысленная фикция или общественный предрассудок, а нечто, что может существенно влиять и на жизнь, и на саму смерть.
   Мы говорили о том, что летопись истории человечества начинается с греха Адама и Евы. Этот грех заключался в противопоставлении своей воли воле Творца. С тех давних пор и по сей день есть только два вида людей – те, кто говорит Богу: «Да будет воля Твоя», и те, кому Бог говорит: «Да будет воля твоя». В итоге каждый получает то, что хочет на самом деле. По своей глубинной сути грех есть утверждение себя самого по отношению к Богу и другим людям. Настоящая любовь – это всегда память и забота о другом. Грех же, наоборот, есть «память о себе» и забвение других. Грех прародителей поселил в человеческих сердцах сладкий яд самолюбия, который занял место Бога. Источник человеческой жизни оказался отравленным в самом истоке, и последующие поколения лишь примешивали к нему собственную нечистоту. Муть греха настолько срослась с человеческой природой, что стала считаться естественной и неотъемлемой. Поэтому и потребовалось обновить источник особым, сверхъестественным образом. Этим источником стал второй Адам, Иисус Христос, Который Своим Рождением, Крестной смертью и Воскресением победил то, что прежде всегда приводило человека ко греху: страх страдания и страх смерти. Христос стал новым источником, приобщаясь Которому, верующие обретают силу не только противостоять греху, но и окончательно побеждать его в себе.
   В повести-притче английского писателя Клайва Льюиса «Расторжение брака» есть такой эпизод. Ученик не может понять участи женщины, оказавшейся в аду. И он говорит своему учителю:
   «– Мне кажется, ей не за что гибнуть. Она неплохая, просто глупая, говорливая, старая и привыкла ворчать. Ей бы заботы и покоя, она бы и стала лучше.
   – Да, она была такой, как ты говоришь. Может, она и сейчас такая. Тогда она вылечится, не бойся. Тут все дело в том, сварливый ли она человек.
   – А какой же еще?
   – Ты не понял. Дело в том, сварливый она человек или одна сварливость. Если остался хоть кусочек человека, мы его оживим. Если осталась хоть одна искра под всем этим пеплом, мы раздуем ее в светлое пламя. Но если остался один пепел, дуть бесполезно, он только запорошит нам глаза.
   – Как же может быть сварливость без человека? – Потому и трудно понять ад, что понимать почти нечего, в прямом смысле слова. Но и на Земле так бывает. Давай вспомним: сперва ты злишься, и знаешь об этом, и жалеешь. Потом, в один ужасный час, ты начинаешь упиваться злобой. Хорошо, если ты снова жалеешь. Но может прийти время, когда некому жалеть, некому даже упиваться. Сварливость идет сама собой, как заведенная…»[11] Именно в этом и состоит весь ужас греха: отрывая человека от Бога, источника жизни, грех становится как бы второй природой, на самом же деле – паразитом, высасывающим жизнь и взамен дающим только иллюзию счастья…
   Как же устоять перед грехом? Есть ли способ избежать его коварных сетей, расстеленных повсюду? Ответом для нас пусть станут строки Владислава Ходасевича:
Порок и смерть! Какой соблазн горит
И сколько нег вздыхает в слове малом!
Порок и смерть язвят единым жалом.
И только тот их язвы убежит,
Кто тайное хранит на сердце слово —
Утешный ключ от бытия иного.

   Протоиерей Павел Великанов

Жертва

   Ученый мир в середине XX века с удивлением обнаружил, что айны – коренное население Сахалина и Курил – до сих пор практикуют обычай «медвежьего праздника», когда выращенного в неволе молодого медведя приносят в жертву. Перед тем как животное закалывал жрец, его всячески выводили из себя, дети и подростки кидали в животное камни и дротики. Чтобы зверь не причинил вреда, ему заранее спиливали зубы. Каково же было изумление ученых, когда на сводах пещер во Франции они обнаружили рисунки художника позднего палеолита, в точности повторявшего современный обряд айнов!
   Ученые недоумевали: как обряд жертвоприношения остался неизменным на протяжении десятков тысячелетий при том что его смысл айны объяснить уже не могли? Что заставляло сохранять этот странный обряд? И какой смысл вкладывали в него древние люди?
   Мы говорили о понятии греха – противопоставлении своей воли воле Божественной. Совершенный грех порождает чувство вины и страха. Стремление освободиться от тяжести греха и вновь обрести мир с самим собой и Богом должно было найти свое выражение. Но как можно исправить совершенную ошибку? Кто может стать посредником в примирении между человеком и Богом? Ведь за преступление полагается неизбежное наказание – смерть. Точнее, смерть является естественным результатом греха: отвернувшись от Бога, человек грехом разрывает питающую его пуповину. Иначе, не будь пресечения греха смертью, он бы, подобно неисцелимой болезни, распространялся бесконечно, заражая всех на своем пути. Но согрешивший боится смерти и умирать не хочет: он раскаивается, он готов сделать что угодно, лишь бы страшная коса смерти прошла мимо него… Чтобы не умереть согрешившему, вместо него должен умереть кто-то другой. В этом и заключается смысл жертвы. Причем смерть жертвы должна быть очистительной для грешника, снова восстанавливать разрушенную связь с Богом и давать силы преодолевать грех. Поэтому жертва должна быть чистой и непорочной: в жертву должно быть принесено самое дорогое, самое милое человеческому сердцу. Только таким образом можно было пробудить человека от гипнотического сна служения греху. Повелевая за грех приносить жертву, Бог тем самым говорит: «Ты – грешный человек, ты живешь нечисто передо Мной, творишь неправду; и потому, что ты творишь неправду, ты собственной рукой должен заколоть одну из твоих овец, причем ты должен выбрать непорочную овечку, самую чистую, самую прекрасную, ту, на которую ты любуешься, которая для тебя является радостью, как ребенок в собственном доме… – Но почему? Почему мне это делать? – Потому что неправда виновного ложится страданием на невинного; убей ее и поставь себе вопрос: ты сможешь снова поступить вероломно, нечисто, неправедно? Ты посмотри, кто платит за твой грех, ты посмотри, поставь себе вопрос: на кого ложится проклятие твоего греха?»…[12]
   Сегодня нам может показаться странным такой подход. Но жизнь подтверждает его правоту. Мы видим, как и сегодня невинные дети расплачиваются за грехи своих родителей. Наглядный пример – это дети, рожденные алкоголиками или наркоманами и неспособные к нормальной и полноценной жизни. И сразу становится понятным существование глубокой и неразрушимой связи между всеми живыми существами.
   Но могла ли проливаемая кровь животных действительно избавлять согрешивших людей от греха и смерти? Конечно же, нет: жертвы, приносившиеся в Ветхом Завете, были лишь прообразами Крестной Жертвы Агнца Божия, Который взял на себя грех всего мира (см. Ин. 1, 29). Именно здесь – исключительность христианства: если в остальных религиях человек жертвует собой ради Бога, то в христианстве Бог пожертвовал Собой ради человека. Сын Божий, «непорочный, чистый, безгрешный, должен был умереть, потому что Он захотел, вольной волей захотел стать нам своим, родным; Он уже не только Бог небесный, Он – человек на земле. Человек безгрешный, чистый, как овца была чистая, непорочная; и потому что вокруг Него… грех – этот грех ложится на Него проклятием и смертью. Христос рождается на смерть; уже Младенец вифлеемский, как новорожденное овча, рождается с тем, чтобы быть кровавой жертвой»[13].
   На Кресте совершилось искупление человечества от рабства греху и власти смерти: вся злоба, вся тяжесть людских грехов так и не смогли принудить Иисуса Христа, Сына Божия, повторить Адамов грех непослушания. Чаша страданий Непорочного Агнца была выпита до дна…
Магдалина билась и рыдала,
Ученик любимый каменел,
А туда, где молча Мать стояла,
Так никто взглянуть и не посмел…[14]

   Такую цену Бог заплатил за дарованное Им человеку право быть свободным. Такова цена преступления Адама – кровь Единородного Сына Божия, пролитая ради жизни всего мира. Такова цена права Бога ждать ответной любви от человека…
   Протоиерей Павел Великанов

Спасение

Страшно оттого, что не живется – спится…
И все двоится, все четверится.
В прошлом грехов так неистово много,
Что и оглянуться страшно на Бога.
Да и когда замолить мне грехи мои?
Ведь я на последнем склоне круга…
А самое страшное, невыносимое —
Это что никто не любит друг друга…
[15]

   Смерть и одиночество, эти два главных врага счастья, повсюду сопутствуют человеку. Конечно, люди изобрели достаточно способов избавляться от гнетущего присутствия этих назойливых спутников. Точнее, научились их просто не замечать. Но они от этого не исчезают…
   Когда наш современник смотрит на египетские пирамиды, его изумляет не столько технический гений древнего человека, сколько бессмысленность этих творений рук человеческих. Бессмысленность, конечно, с нашей, сегодняшней, практической точки зрения. Не безумием ли было тратить колоссальные силы и средства на строительство культовых сооружений, в то время как сами люди нередко жили в нищете и убожестве? Зачем нужно было евреям, только что возвращенным из вавилонского плена, целых 40 лет заниматься восстановлением своего Храма? Подобных примеров не перечесть: но кому нужны были такие подвиги?
   Человека религиозного от неверующего отличает то, что он не боится думать о смерти. И думать не только о смерти, но и о ее преодолении. Удержать смерть не во власти человека. Но есть религия, соединяющая с Тем, в Чьих руках и жизнь, и смерть. Ведь главной целью религии является спасение человека – спасение как победа над смертью. Спасение как избавление от внутреннего разлада. Спасение как достижение счастья и блаженства. Именно в надежде на спасение народы, не жалея сил, воздвигали каменные глыбы, строили пирамиды, возводили величественные храмы… Дыхание вечности становилось неисчерпаемым источником вдохновения, того загадочного для нас вдохновения, которое поднимало тонны камня на невероятную высоту…
   На протяжении тысячелетий люди возводили храмы богам в надежде обрести личное бессмертие. Но кто мог дерзнуть помериться силами с самой смертью? Только Тот, Кто и есть Источник всякой жизни. Языческим богам, занятым, скорее, выяснением отношений друг с другом, это было не под силу. Сам Творец неба и земли создал такой Храм, который смог вместить в себя всю полноту Божества: в личности Иисуса Христа соединились нераздельно и человечество, и Божество. Избавление от смерти и греха, которого так ждало человечество, совершилось на Кресте. Смертью и воскресением Христовым людям была дарована вечная жизнь. «Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?»[16], – восклицает Иоанн Златоуст. Христос стал Первенцем нового рода людей – людей, живущих верой в Воскресшего Сына Божия – и потому уже свободных от тирании греха и смерти. Бог становится Человеком, чтобы снова вернуть потерявшегося к Себе домой: из-за любви к человеку Бог Любви сделался распятой Любовью, дабы Своей смертью победить царство смерти – «смертию смерть поправ» – и даровать новую, святую жизнь заключенным в гробницах страстей и пороков.
   Но каким образом спасение, совершенное Христом, распространяется на верующих в Него? Ведь спасение – не просто «прощение грехов», а перерождение всего человека от смертного к бессмертному! Поскольку Божественный замысел о человеке был исполнен во всей полноте только во Христе, соответственно мера близости ко Христу, мера уподобления Христу определяет и меру спасения человека. В основанной Христом Церкви, которая является Его Телом, постоянно пребывает Святой Дух. Именно действием этого Духа при усердном труде человека и совершается освобождение от уз греха и страстей, духовное возрастание в добродетелях.
   Христианство говорит о спасении как состоянии, доступном еще прежде смерти: человек может вкусить Царства Божия еще здесь, на земле, когда его сердце чисто, он внутренним оком ощущает близость Бога – и поет! «Есть только одно истинное “счастье” на земле, – пишет Иван Ильин, – пение человеческого сердца. Сердце поет, когда оно любит; оно поет от любви, которая струится живым потоком из некой таинственной глубины и не иссякает; не иссякает и тогда, когда приходят страдания и муки, когда человека постигает несчастье, или когда близится смерть, или когда злое начало в мире празднует победу за победой… И если сердце все-таки поет, тогда человек владеет истинным “счастьем”, которое заслуживает иного, лучшего наименования. Тогда все остальное в жизни является не столь существенным: тогда солнце не заходит, тогда Божий луч не покидает душу, тогда Царство Божие вступает в земную жизнь, а земная жизнь оказывается освященной и преображенной. А это означает, что началась новая жизнь и что человек приобщился новому бытию»[17].

   Протоиерей Павел Великанов

Святость

   «…Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут: “А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?” Они спрашивают: “Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?” И после этого воображают, что узнали человека… Уж такой народ эти взрослые. Не стоит на них сердиться. Дети должны быть очень снисходительны к взрослым»[18].
   С этих слов Маленького Принца хочется начать наш разговор о святости. В мире всеохватывающего потребления, мире, который уже воспринимается не иначе как «гигантский супермаркет», человеку все равно чего-то не хватает. Не хватает даже тогда, когда, казалось бы, чего еще желать от жизни – и так все есть… При этом где-то в глубине души таится убеждение, что это нечто – не просто «недостающий штрих» к прекрасной картине, а некая загадочная соль, без которой жизнь пресна, безвкусна и просто сера, несмотря на множество истраченных красок… В поисках этой «животворящей соли» люди всегда стремились к тем, чьи глаза светились иным, небесным светом: к людям, которые являли миру собой образец святости.
   Человек, живущий без святыни, словно скован параличом омертвевших душевных сил: он смотрит в мир и не видит в нем ничего божественного и святого. То, что он видит, это как мир без солнца: и в этой леденящей тьме мертвая машина продолжает стучаться в вечность… Лишь только память, эта докучливая спутница, терзает душу воспоминаниями детства, когда и солнце светило, и был, по словам Ахматовой:
Вечный беспорядок в золоте колечек,
Ласковых словечек шепот в полусне,
Мирные картинки птичек и овечек,
Что в уютной детской дремлют на стене…[19]

   «Детскость, – пишет отец Александр Ельчанинов, – утрачивается с возрастом и восстанавливается в святости». Жизнерадостность, беззлобие, простота и открытость – вот что объединяет детей и святых. Поэтому-то они так близки к Богу. Именно поэтому мы так трепетно относимся к детям – не потому, что они – наша «собственность», а потому, что в их глазах искрятся отблески Божественной святости – святости, еще не сильно помраченной собственными грехами и злом мира, святости, по которой не может не тосковать душа наша: «Ты создал нас для Себя, и мятется сердце наше, доколе не успокоится в Тебе»…
   «Если любишь цветок, – тихо произнес Маленький Принц, – единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: “Где-то там живет мой цветок…”» Но святость – это не только «детскость». Кристальной чистоты души святые добивались тяжелым подвигом – подвигом борьбы со злом, с тиранией эгоизма и потребительского отношения к жизни. В этом противостоянии злу, в этом горниле искушений переплавлялись их души и сердца становились поистине золотыми, без примеси греховной житейской шелухи… Святые – это не просто «праведные», «добрые», «хорошие» люди: это только те, кто несет на себе зримый отпечаток Невидимого Бога, чьи глаза отражают лучи небесного света.
   В русском языке есть замечательное слово – «инок». Инок – значит живущий иной, новойжизнью, в корне отличающейся от жизни греховной. Святость – это не-от-мирность: пока в человеке перемешано добро со злом, эгоизм с жертвенностью, правда с ложью, он не сможет воспламениться любовью к Богу. Ведь для хорошего костра дрова должны быть собраны – доколе они разбросаны повсюду, горения не будет. Святость живет именно таким, целостным горением человеческого сердца к Богу, которое начинается с появления в душе внутреннего центра, притягивающего к себе все стороны жизни. И этим центром является вера. Святость не принимает греха, так же как и ребенок не понимает грехов взрослых в силу своей чистоты.
   Святость как причастность Богу – главный признак любого живущего по вере человека. Невозможно составить какой-то общий для всех «портрет» святости: ведь святые были такими разными… В том-то и тайна святости, что ее можно ощутить скорее сердцем, чем понять умом: ведь правду сказал Маленький Принц: «Самого главного глазами не увидишь»…
   «Знаешь, отчего хороша пустыня? – сказал Маленький Принц. – Где-то в ней скрываются родники… Я был поражен, вдруг я понял, что означает таинственный свет, исходящий от песков… Да, – сказал я. – Будь то дом, звезды или пустыня – самое прекрасное в них то, чего не увидишь глазами. <…> Он уснул, я взял его на руки и пошел дальше. Я был взволнован. Мне казалось – я несу хрупкое сокровище. Мне казалось даже, что ничего более хрупкого нет на нашей Земле. При свете луны я смотрел на его бледный лоб, на сомкнутые ресницы, на золотые пряди волос, которые перебирал ветер, и говорил себе: все это лишь оболочка. Самое главное – то, чего не увидишь глазами…

   Протоиерей Павел Великанов

Церковь

   Знаменитый американский психолог XX века Эрих Фромм как-то написал: «Современное общество состоит из “атомов” —мельчайших, отделенных друг от друга частиц, удерживаемых вместе эгоистическими интересами и необходимостью использовать друг друга… Работодатель использует тех, кого он нанимает, торговец использует своих покупателей. Каждый служит товаром для всех остальных… В наши дни в человеческих отношениях незаметно особой любви или ненависти. В них, скорее, присутствует внешнее дружелюбие и более чем показная вежливость, однако за этой поверхностью скрываются холодность и безразличие»[20].
   Вместе с неисчислимым множеством открытий и изобретений XX век принес и крайнюю отчужденность – не только между человеком и природой, но и между людьми. Однако проблема безразличия, то есть отсутствия любви в человеческих отношениях, совечна человечеству:
Горят во мне и жгут
Слова любви, не сказанные мною[21].

   В предыдущих передачах мы говорили о том, что Христос не только победил ад. Он вложил в человечество закваску новой жизни – жизни, исполненной любви, жертвенности и святости. Я с вами во все дни до скончания века (Мф. 28, 20) – эти последние слова, сказанные Христом на земле, ощутимо подтвердились, когда на апостолов сошел Святой Дух. Так была основана Церковь, не какая-то «организация» или «общественная структура», но таинственное единство тех, кто живет так, как заповедал Христос: живет, выполняя Его волю, становясь членами Его Тела, Которое и есть Церковь. Само слово «Церковь» – по-гречески «экклисиа» – происходит от глагола «собирать, созывать»: поскольку она всех созывает и воедино собирает под своей Главой – Христом.
   Становясь частью живого церковного организма, человек уходит от всепожирающей самовлюбленности: он на собственном опыте видит правоту слов Христа: блаженнее давать, нежели принимать (Деян. 20, 35).
   Церковь не есть «самодовольный» и «безразличный» организм: нет, она обращена лицом к миру – лицом открытым, любящим, ищущим, по слову апостола, «не вашего, но вас». Церковь живет не «себя ради», но ради жизни мира: она и есть та самая соль мира, которая сохраняет мир от окончательного разложения.
   «Церковь – это прекращение одиночества. Чтобы жить в Церкви, нужно идти к людям, надо стоять с ними в тесноте храма, надо пить Божественные Таины из одной чаши. А хочет ли человек прекращения своего одиночества? Эта сторона христианства некоторым людям кажется наиболее трудной. Не есть ли это, говорят они, отжившая форма религии? Разве Бог не видит, если я молюсь один? Бог, конечно, видит все, но Церковь начинается там, где, по слову Христову, двое или трое собраны во имя Его (Мф. 18, 20). Не там, где “один”, потому что любовь начинается только там, где “двое или трое”. Двое или трое – это первичная клетка любви, а Церковь начинается там, где преодолевается самость, обособленность, где начинается любовь»[22].
   Именно поэтому еще у древних христиан была поговорка: «Кому Церковь – не мать, тому Бог – не Отец»: оставаясь вне Тела Христова, человек обрекает себя на ущербную, неполнокровную, а значит, опять-таки эгоистическую жизнь, даже будучи верующим в Бога.
   В Церкви есть аспект славный – это живущие и по сей день среди нас святые, и есть аспект трагический – это те, кто носят имя христиан, а делами отрекаются от Него. Из-за таких «призраков Церкви» и хулится имя Божие теми, кто не различает святость Церкви от тех личностей, которые эту святость либо являют своей жизни, либо попирают. Всякий грех, совершаемый христианином, не есть грех Церкви, но есть грех против Церкви: грехом человек пережимает пуповину, связывающую его с материнским телом, и если он не прекращает греха, не кается, то неизбежно омертвеет и отпадет от живого и животворящего Древа жизни вечной.
   …Незадолго до своей смерти Василий Васильевич Розанов записал в своем дневнике: «Все больше и больше думаю о Церкви. Чаще и чаще. Нужна она мне стала. Прежде любовался, восхищался, соображал. Оценивал пользу. Это совсем другое. Нужна мне – с этого начинается все.
   До этого, в сущности, и не было ничего…
   Как не целовать руку у Церкви, если она и безграмотному дала способ молитвы: зажгла лампадку старуха темная, старая и сказала: “Господи, помилуй” (слыхала в церкви, да и “сама собой” скажет) – и положила поклон в землю.
   И “помолилася” и утешилась. Легче стало на душе у одинокой, старой.
   Кто это придумает? Пифагор не “откроет”, Ньютон не “вычислит”.
   Церковь сделала. Поняла. Сумела.
   Церковь научила этому всех. Осанна Церкви – осанна как Христу – “благословенна Грядущая во имя Господне”».[23]

   Протоиерей Павел Великанов

Царство Небесное

   «Верить? Зачем? Чтобы в рай попасть? Это что, где-то там, на облачках, где сады всякие, цветы, еды полно и работать не надо? Знаете, есть такой анекдот: умер человек, попал в рай: а там святые с постными лицами ходят, птички, цветочки, одним словом – тоска зеленая. Смотрит – вдалеке высокий забор. Подходит ближе – музыка слышна. Забрался на забор, а там – дискотека, красивые девушки вино разносят, – он и прыг с забора: и прямо в огонь, на горячую сковородку, кричит: “Гдежекафе, кудаделось?” А черти его кочергой тычут и смеются: “Это не кафе, это у нас агитпункт такой!”».
   …Мир XXI века уже живет иными картинами. Как пишет Эрих Фромм, «если бы современному человеку хватило смелости изложить свое представление о Царствии Небесном, то описанная им картина походила бы на самый большой универмаг в мире с выставленными новыми моделями вещей и техническими новинками, и тут же он сам “с мешком” денег, на которые он мог бы все это купить. И он бы слонялся, разинув рот, по этому раю образцов последнего слова техники и предметов потребления – при одном только условии, что там можно было бы покупать все новые и новые вещи, да, пожалуй, чтобы его ближние находились в чуть-чуть менее выгодном положении, чем он сам»…[24]
   Но неужели Царство Небесное, к которому устремляются верующие, действительно не более чем «райский супермаркет?» Что же такое Царство Божие, о котором мы постоянно слышим в Евангелии?
   Царство Небесное – там, где его Глава – Христос: оно именуется «небесным» совсем не потому, что располагается где-то там высоко, в стратосфере: небесное – значит неземное, царство не этого мира и греха, но мира иного, где правит Бог и царствует Его правда.
   Христианство говорит о том, что это Царство начинается еще здесь, в земной жизни: более того, кто не ощутит этого Царства на земле – не найдет его и после смерти! Апостол Павел пишет: Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость во Святом Духе (Рим. 14, 17). Такого светлого, озаренного Святым Духом состояния души многие христиане достигали еще при жизни и тем самым становились свидетелями Царства Небесного.
   «Войди с радостью во внутреннюю свою клеть – и узришь клеть небесную… Лествица, ведущая в Царство, внутрь тебя, сокровенна в душе твоей. Беги от греха, погрузись в самого себя – и найдешь там ступени, возводящие к Небесам»[25]. Эти слова сказаны сирийским подвижником VII века преподобным Исааком, но по сути своей лишь раскрывают слова Христа: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 20–21).
   Царство Христово явным образом откроется лишь тогда, когда мир окончательно захлебнется грехом и восстанет против всего святого. И тогда Царство Божие явит себя миру во всей своей силе и славе. Но до тех пор оно сокровенно пребывает в чистых сердцах и в храмах Божиих.
   Таинства Церкви, в которых Небеса сходят на землю, превращают храмы в островки Царства Небесного среди земной житейской суеты. Именно здесь чаще всего и происходит встреча с Царством Небесным, которое приходит к человеку так же, как пришел на землю Христос, – скромно, без громов и молний или пугающих чудес. Царство Небесного Отца только зовет к себе, но не пугает и не принуждает. Оно до времени скрывает свою славу, чтобы не допустить насилия чудом над правом свободной веры человека. Но стоит погрузиться в себя – и открывается вечность, сокрытая в сердце:
Везде я чувствую, везде Тебя,
Господь, – в ночной тиши,
И в отдаленнейшей звезде,
И в глубине моей души.[26]

   Стоит отойти от всепоглощающей суеты, немного помолчать, и тогда чистое око увидит вокруг множество отблесков этого Царства. Эти блики разбросаны повсюду – и через чистоту детских душ, и через гармонию природы нас зовет одно и то же Царство Света и Любви.
   Но только в храме Бог дает человеку не просто созерцать – вкусить этого Царства, стать его причастником:
Богослужения торжественный зенит,
Свет в круглой храмине под куполом в июле,
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине той, где время не бежит.
И Евхаристия, как вечный полдень, длится —
Все причащаются, играют и поют,
И на виду у всех божественный сосуд
Неисчерпаемым веселием струится[27].

   Протоиерей Павел Великанов

Шестой день

   Любопытную вещь отмечают в этих стихах богословы: предыдущие пять дней творение мира происходило сразу: «и сказал Бог» – «и стало так». На шестой день формула библейского повествования изменилась, разделившись на замысел и его исполнение. О мгновении между двумя этапами часто говорят как о Троическом Совете. Именно его изобразил Андрей Рублев в иконе, ставшей впоследствии символом христианского искусства. И это неслучайно: действительно, сотворение человека стало трагической кульминацией истории мира.
   Дело в том, что замысел о создании личности в некотором смысле противоречит факту Божественного всемогущества. Так герой из кинофильма «Поездка в Америку» сталкивается с одной весьма деликатной проблемой: он единственный сын африканского монарха, и ему пришло время жениться. Кандидатура невесты уже утверждена: это прелестная девушка, которую от рождения воспитывали как будущую принцессу, предназначенную во всем угождать мужу. При первом знакомстве принц не нашел в ней недостатков за исключением одного – на вопрос: «Какую музыку ты любишь» девушка отвечала: «Ту, которую любишь ты». Точно такой же ответ был дан и на остальные вопросы жениха. Озадаченный принц отменил свадьбу, сославшись на то, что ему нужна личность, а не кукла для удовлетворения чресел. Впрочем, проблема оказалась в нем самом: выяснилось, что любая девушка в его королевстве точно так же ведет себя перед всемогущим владыкой. Осознав это, принц решил избавиться от своего статуса и отправился на поиски невесты за пределы царства, туда, где он был уже самым заурядным африканцем, – в Америку.
   Похожая «революция сверху» происходит в мироздании на шестой день творения. Создать человека по Образу Божию, то есть личностное бытие, возможно только одним способом – добровольно ограничив
   Свое всемогущество. Тройственный Совет неизбежен, ведь предельно высока цена вопроса: в мире предстоит появиться частичке, над которой Сам Творец не властен. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною (Откр. 3, 20). Бог замыслил сотворить такую дверь, у которой Он сам будет стоять лишь Гостем, не смеющим войти без приглашения.
   Но дело не только в самоограничении абсолютной власти. Если в мире появляется иная воля, помимо благой воли Творца, возникает серьезная опасность вхождения в него зла, разрушения, смерти. И взгляд Всевышнего, для которого нет ничего скрытого, отчетливо видит последствия принятого решения: поруганное непослушанием Древо Познания, смерть Адама, братоубийство Каина… Видит Он и Голгофу, и римские гвозди, и Крест – самое мучительное орудие казни, которое изобретет человек.
   Но роковое слово все-таки звучит: И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. Зачем? Зачем Богу, чуждому всяких страданий, творить человека, если заранее известно, что нужно будет ради него заразить Себя смертной человеческой природой и умереть под насмешливые крики толпы?
   Египетские, вавилонские, греческие мифы рассказывают о появлении человека. И человек в них предстает как побочный продукт игр богов или как чернорабочий, созданный младшими богами для того, чтобы скинуть на него самую грязную и унизительную работу в мироздании. Библейский же Бог хочет сотворить человека. Подобно тому как заботливый отец готовит жилище к возвращению матери с малышом из роддома, Бог заранее творит мир ради человека и для человека, все предназначая ему.
   Но желание – это проявление ущербности, неполноты, недостатка. Так, жажда свидетельствует о недостатке жидкости в организме, голод – питательных веществ и энергии. Как объяснить желание Бога, Который в качестве Абсолюта, Полноты не испытывает никакой нужды?
   Пожалуй, и среди людей можно найти пример того, что по крайней мере один род желания возникает не от недостатка, а, наоборот, от преизбытка и полноты бытия. Вот человек, у которого сегодня родился сын. Спроси у него в тот момент, когда он узнал о своем новом качестве отца, чего ему недостает до счастья? Он непременно скажет: ничего. Или, вернее, ему недостает рядом друзей, знакомых, прохожих – всех этих встречных-поперечных, которых он созывает к себе на праздничный пир. Точно так же после победы российской сборной на Чемпионате мира по хоккею люди выходили из домов на улицу, желая поздравить первого встречного незнакомца.
   Впрочем, кому-то может показаться, что Богу хорошо быть и поэтому Он милостиво разрешает человеку быть тоже. Так миллионер, отъезжая с выигрышем из казино, самодовольно глядит на нищего бродягу и протягивает ему мятую купюру: на, дескать, помни мою доброту. Но в том жесте, которым Господь вызывает человека из небытия, вряд ли можно найти что-то похожее на милостивый подарок богача бедному соседу.
   В рублевской «Троице» изображены две жертвенные чаши: одна стоит на столе, который обступили Ангелы: в ней голова тельца – это символ ветхозаветной жертвы, совершавшейся в храме Соломона; вторая образуется краями одежд двух крайних Ангелов, так что внутри этой чаши оказывается средний Ангел в ало-голубых одеждах Христа. Он – Жертва Нового Завета. Таким образом, символика Тройственного
   Совета становится ужасающе ясной: Бог творит человека уже распятыми руками. В том, чтобы поменяться одеждами с нищим нет больше милости. Это любовь. Она вызывает человека из небытия: в первый раз – в Эдеме, второй – на Голгофе.
   Ответить на эту любовь и предстоит каждому из нас на седьмой день – день человеческой истории.

   С.А. Мазаев

Жизнь жительствует

Истина

Я смотрю на облако вдали,
Как же, право, это все нелепо,
Забыты дом, друзья, враги
И это вечно пасмурное небо…

Мне хочется бежать на край вселенной,
Пускай никто не гонит по пути
Сквозь атмосферу жизни нашей тленной,
Пытаюсь что-то важное найти.

Смотрю сквозь черный дым вранья и крови,
Убийцы, воры, грязь и пыль,
Я в этом небе разъяренный воин,
Кружусь, как в танце пламенной судьбы

Каких же хочет мир от этого решений?
Я воли дух, я знаю правильный ответ,
Есть много очень глупых предложений,
Но истины, на самом деле, нет
[28].

   Среди нескольких вопросов, давно названных «проклятыми», есть и вопрос о существовании истины. Конечно, можно зарыть голову в песок скептицизма и сказать, что все относительно, нет ничего абсолютного и никакой истины нет. Но разве не плод рассудочной нечистоплотности – говорить, что отсутствие истины и есть самое истинное утверждение?
   На самом деле, истины нас окружают везде. Истина того, что мы живем; истина, что этот мир – не иллюзия нашего сознания, а действительно существует; в конце концов, истина, что дважды два четыре. Но почему же таким притягательным остается взгляд скептика, почему так и тянет сказать: «Эти истины есть, а Той Самой Истины – нет»!?
Узнал ученого ответ.
Что не по вас, – того и нет.
Что не попало в ваши руки, —
Противно истинам науки.
Чего ученый счесть не мог, —
То заблужденье и подлог[29].

   Очевидно, что, когда мы вслед за Понтием Пилатом задаем вопрос: «Что есть истина?», – мы говорим не о правильности математических аксиом, о чем-то ином. Разве разбросанные повсюду многообразные истины не выстраиваются в единую цепочку, в крепкую нить, плетущую какой-то неведомый узор – и быть может, узор со смыслом? Только вот кто его плетет, да и приятен ли глазу будет этот узор? Может, пусть лучше сама наша жизнь – как она есть, со всеми светлыми и неприглядными сторонами, и станет челноком истины, снующим взад-вперед, рисуя карту нашей судьбы? Ведь тогда не будет малодушного желания скрыться от пугающей своей категоричностью Истины с большой буквы. Потому что, если она есть, она имеет непосредственное отношение к каждому человеку?
   Ответ мы слышим из уст блаженного Августина: «Любя что-то другое (неистинное), люди хотят, чтобы то, что они любят, оказалось истиной, – поэтому они ненавидят истину из любви к тому, что почитают истиной».
   Само слово «истина» происходит от глагола «быть»: истина – это «естина» – то, что действительно есть. Но о чем можно сказать, что оно действительно существует? Ведь у любого предмета или явления есть свой источник – ничто не самобытно в этом мире! Поэтому когда на горе Синай сквозь громы и молнии Моисей слышит голос Бога – «Аз есмь Сый», то есть: «Я есть Тот, Кто Есть», – он слышит голос Самой Истины.
   «Чтобы прийти к Истине, – пишет священник Павел Флоренский, – надо отрешиться от самости своей, надо выйти из себя; а это для нас решительно невозможно, ибо мы – плоть. Но… как же в таком случае ухватиться за Столп Истины? – Не знаем и знать не можем. Знаем только, что сквозь зияющие трещины человеческого рассудка видна бывает лазурь Вечности. Это непостижимо, но это – так. И знаем, что “Бог Авраама, Исаака, Иакова, а не Бог философов и ученых” приходит к нам, приходит к одру ночному, берет нас за руку и ведет так, как мы не могли бы и подумать».
   Истина, как ее видит христианское откровение, – это вовсе не какой-то бессмысленный и безразличный закон бытия огромного часового механизма под названием Вселенная. У Истины есть свое лицо, Ее глаза пристально смотрят в человеческие сердца, осталось ли в них еще хоть что-то, сродное с Ней? Ее взгляд строг – но любящ: ведь у Истины человеческое лицо – это лик Богочеловека – Христа. Истина – это «Незабвенность, не слизываемая потоками Времени, это Твердыня, не разъедаемая едкою Смертью, это Существо существеннейшее, в котором нет Небытия нисколько»[30]. И эта Истина рядом, она никогда не иссякнет, несмотря на то что множество лжеистин стараются ее заслонить, внушить, что они-то и есть та Самая Главная Истина Бытия. Только бы не устать отыскивать в хаосе лживых дел и слов человеческих, в этом смешении правды и лжи ту Истину, которая одна и может спасти.
Смотрю на море жадными очами,
К земле прикованный, на берегу…
Стою над пропастью – над небесами —
И улететь к лазури не могу.
Не ведаю, восстать иль покориться,
Нет смелости ни умереть, ни жить…
Мне близок Бог – но не могу молиться,
Хочу любви и не могу любить.
Я к солнцу, к солнцу руки простираю
И вижу полог бледных облаков…
Мне кажется, что истину я знаю —
И только для нее не знаю слов[31].

   Протоиерей Павел Великанов

Жизнь

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум»
[32].

   В этих строчках Александр Пушкин вместил целую бездну вопросов, издревле не дававших покоя мыслящему человечеству. Что есть жизнь? Что делать человеку в этой жизни? Где ее источник? Возможно ли человеку познать замысел Творца о своей судьбе? Есть ли какой-то смысл в наших стремлениях и страстях, в невыносимой боли и несправедливости земной жизни? Те же «проклятые» вопросы с неменьшей силой и дерзостью бросал своему Создателю древний библейский страдалец Иов.
   Но с каждым днем времена меняются, и теперь такого рода раздумья о смысле жизни для многих покажутся глупым чудачеством. Когда уж тут задумываться о «высоких материях», если с утра до ночи надо крутиться, добывать кусок хлеба, «на жизнь зарабатывать»! Но если мы подчиняемся суете, потому что нам надо «зарабатывать на жизнь», не стоит ли крепко задуматься, в чем она, наша жизнь, на которую мы «зарабатываем», в жертву которой приносим все, что у нас есть? Быть может, это просто отговорка и вся цель нашей жизни в беге по замкнутому кругу, в пустой гонке за теми, кто рядом?
Как в этой жизни, бедственной и нищей,
Мы все живем угрюмо, не любя.
О, если б знали мы, насколько чище,
Насколько лучше мы самих себя!

Дитя смеется, и его веселый
И чистый голос обличает нас:
За косный дух, упрямый и тяжелый,
За жесткие морщины возле глаз,

За жалкое, безрадостное знанье
О том, что все проходит, как трава…
Нам всем даны прямым обетованьем
Простые и великие слова

О чистых сердцем, милостивых, кротких, —
Нам, никому другому: мне, тебе…
Зачем же эти несколько коротких,
Поспешных лет проводим мы в борьбе,

В недоброй суете, в ожесточенье,
Мы, земнородные, чьи голоса
Могли б вмешаться в ангельское пенье, —
И только оскорбляют небеса?[33]

   Заслуживает ли названия жизни это бессмысленное чередование рождений и смертей, эта однообразная смена умирающих поколений? Красота и целесообразность в окружающей нас природе, вложенная Создателем в каждый вид живых существ, способна вызвать лишь содрогание при взгляде на бессмысленность их существования. Ведь вся эта изумительная целесообразность рассчитана на ту единственную цель, которая никогда не достигается, – цель сохранения жизни. Чтобы продолжаться, одна жизнь должна стать пищей для другой, хищник должен съесть свою жертву. Побеждает тот, кто съест больше всего других и чье существование будет продолжаться как можно дольше, – вот каков суровый «закон жизни»…
   А что же человек? Если он – дитя природы, не выходит ли, что в его жизни царит тот же самый «закон джунглей», только прикрытый фиговым листком цивилизации? Не давай «сожрать» себя, умей использовать других, живи дольше, чтобы вместить в свою жизнь побольше развлечений и удовольствий, попросту будь «разумным эгоистом» – вот и вся «сермяжная правда». Значит, единственная «реальная» мерка человеческой жизни – это просто количество приятно проведенного времени?
   Едва ли, считал философ Николай Трубников. Ведь тогда «библейский Мафусаил со своими восемьюстами лет жизни заметно выигрывает перед Христом с Его тридцатью тремя годами… Человеческая жизнь, измеренная мерой вечности, приобретает иную размеренность и иной смысл. Мера вечности переводит страх смерти… в страх предвечный, страх лишенной смысла смерти, заставляющий нас преодолевать и творить, придающий жизни ее единственно достойный человека смысл».
   Так в чем же состоит смысл человеческой жизни? Очевидно, каждый должен прийти к ответу самостоятельно, ибо жизнь – не задачник по арифметике, и в ней не бывает подсказок на последней странице. Но ответы, запечатленные в духовном опыте великих и святых людей, могут стать для нас бесценными ориентирами на этом пути. В поэтической переписке с Пушкиным святитель Филарет, митрополит Московский, ответил на это так:
Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана,
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
Сам наполнил душу страстью,
Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, Забвенный мною!
Просияй сквозь сумрак дум, —
И созиждется Тобою
Сердце чисто, светел ум[34].

   А.В. Черняев

Счастье

   В одном из своих воспоминаний Иван Ильин записал следующее: «Когда мне стукнуло восемь лет, бабушка подарила мне на елку красивую тетрадь в синем сафьянном переплете и сказала: “Вот тебе альбом, записывай в него все, что тебе покажется умным и хорошим; и пусть каждый из нас напишет тебе что-нибудь на память”… Вот было разочарование!.. Мне так хотелось оловянных солдатиков, они даже по ночам мне снились… И вдруг – альбом. Какая скучища… Но дедушка взял мою сафьянную тетрадь и написал на первой странице: “Если хочешь счастья, не думай о лишениях; учись обходиться без лишнего”… Да, хорошо ему было говорить: “Не думай”… А мне было до слез обидно… это была прямая насмешка надо мною и над моими солдатиками. Но позднее… И потом еще много спустя… У меня было так много лишений в жизни…И всегда, когда мне чего-нибудь остро недоставало или когда приходилось терять что-нибудь любимое, я думал о сафьянной тетради и об изречении деда. Я и сейчас называю его “правилом счастья”, или “законом оловянного солдата”»[35].
   Много слов сказано о счастье, много исписано страниц, однако так и остается оно загадкой. У каждого поколения есть свой «рецепт» счастья, каждая эпоха не сомневалась в том, что именно ей удалось найти этот затерявшийся ключ от Эдема: разве не ради счастья вершились судьбы народов и цивилизаций? Но всегда счастье так и оставалось неразгаданной, а может, даже и роковой загадкой для человечества.
   В 306 г. до Р.Х. на окраине Афин странствующий философ по имени Эпикур купил сад. Над его входом он поместил вывеску: «Гость, тебе будет здесь хорошо. Здесь удовольствие – высшее благо». Так впервые было сформулировано право, которое позже войдет во все политические лозунги, – «право человека на счастье», понимаемое как синоним удовольствия во всем. Это эпикурово счастье с юмором описал Саша Черный:
Упьемся! И в хмеле, таком же дешевом,
О счастье нашем грошевом
Мольбу к небу пошлем,
К небу, прямо в серые тучи:
Счастья, здоровья, веселья,
Котлет, пиджаков и любовниц,
Пищеваренье и сон —
Пошли нам, серое небо![36]

   Какая пропасть лежит между этими словами и словами Христа о человеческом счастье! Для Христа счастливы – по-славянски блаженны – те, кто, с точки зрения эпикурова счастья, и есть самые несчастные, – нищие духом, искатели правды, чистые сердцем, кроткие и немстительные миротворцы, гонимые и угнетаемые со всех сторон. Что это, издевка над самым сокровенным в человеке? Да, если бы их сказал философ, уютно устроившись в кресле перед камином. Но когда каждым Своим словом Христос поднимался на Свою Голгофу, на Свой Крест… вряд ли Распятая Любовь стала бы так играть словами!..
   Истина, открытая Христом, проста: не ищи счастья для себя, ищи его для других – и тогда оно само найдет тебя. Ведь на самом-то деле счастье не зависит от внешних условий: главное условие и в то же время главный тормоз для счастья – сам человек.
   Ф.М. Достоевский красочно показал это своими героями. Болезненно-обнаженной, но по-детски чистой и искренней душе князя Мышкина всякая тварь открывалась своей небесной стороной; очарованный этим, он спрашивал: «…Неужели на самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым?..».
Вот оно, глупое счастье,
С белыми окнами в сад!
По пруду лебедем красным
Плавает тихо закат.

Здравствуй, златое затишье,
С тенью березы в воде!
Галочья стая на крыше
Служит вечерню звезде[37].

   Но эти проблески подлинного, неземного счастья увидят только те глаза, которые подняты к небу; только сердце, полюбившее отдавать себя без остатка, может познать то блаженство, которое заповедал Христос:
Солнце, сияя, теплом излучается:
Счастливо сердце, когда расточается.
Счастлив, кто так даровит
Щедрой любовью, что светлому чается,
Будто со всем он живым обручается.
Счастлив, кто жив и живит[38].

   Протоиерей Павел Великанов

Судьба

Успех возможен, лишь когда Судьбой
Извечной будет править шаткий Случай,
А Хаос – их великий спор судить…
[39]

   «Да, игра – это бой, схватка с невидимым, но могучим и коварным противником – вечно усмехающимся над человеком слепым роком; это дерзкий вызов случаю, отчаянная попытка своей собственной волей изменить круг предначертанности. И разве же не были в этом смысле игроками и Магомет, и Наполеон? Разве не поставили они на карту и собственную жизнь, и жизни миллионов людей, круто изменив привычный ход истории? А Гомер и Шекспир? Да и сам Достоевский разве не переступил черту судьбы, предуготовившую ему путь военного чиновника, но он поставил на “Бедных людей” и выиграл. Ведь выиграл же? И ад мертвого дома прошел – теперь он чувствовал неодолимое желание пройти и ад рулетки, этой игры с жизнью. Потому что это действительно ад или, вернее, один из кругов его, образ и символ преисподней. Жизнь, совесть, честь, любовь – все бросается в общее, крутящееся пекло колеса рулетки, перемешивается с франками, талерами, слитками золота, тысячами, сотнями тысяч, может быть, и с миллионом – и… мгновения ожидания – адское колесо крутится, крутится, и кажется, в нем сосредоточена сейчас вся вселенная со всеми своими страстями, надеждами и возможностями, но остановилось – и тут самый страшный, самый критический миг: кто выиграл, кто проиграл – ты или рок? Что на что обменяно?..»[40]
   В музеях древнего искусства можно встретить изображение одной из античных богинь. Молодая женщина куда-то катится на крылатом колесе. Ее глаза закрывает повязка, в руках – рог изобилия. Это богиня древних римлян Фортуна, богиня удачи. Римляне полагали, что удача человека не зависит ни от каких других причин, кроме как от случайности. А значит, любое счастье капризно и недолговременно. Летит по миру Фортуна с закрытыми глазами и сыплет на кого попало из рога изобилия свои дары. Вот они попали на тебя… но «колесо Фортуны» повернулось, и богиня уже далеко…
   Судьба слепа и мрачна: ей безразличен обреченный. Нет ей дела до трудов и потов, человеческих грехов или добродетелей, ведь она – богиня Случая и Хаоса. Сергей Аверинцев рассказывает, как воспринималась судьба в языческом мире: «Судьба не просто скрыта в некоей темноте, но сама есть темнота, не высветленная никаким смыслом, – и притом именно в качестве несвободы. Для того, кто верит в нее, судьба – реальность, но в ней нет никакой “истинности”, а поэтому ее можно практически угадывать методами гадания, ведовства, но ее невозможно познать, ибо в ней принципиально познавать нечего»[41].
   В древнем мире, где господствовало язычество, понимали, что раз судьба неразумна, то «подглядеть» или «подслушать» ее можно, только на время перестав быть личностью. Так вещала от имени судьбы дельфийская Пифия, когда приходила в состояние транса. Какая бездна лежит между такими прорицаниями и словами ветхозаветных пророков, от которых требовалось не только осознание происходящего, но предельное мужество предстоять Богу и открывать Его волю даже ценой собственной жизни! Именно поэтому большинство прорицателей, ворожей и гадалок – женщины, для которых легче переступить порог сознательного. Если библейский пророк видит все в мировой перспективе, то вещания Пифии ограничиваются только конкретной ситуацией: ведь все равно не в силах человека изменить свой рок. Его можно только подсмотреть в запретную щелочку.
   Судьба есть «суд», точнее – «приговор», но не Суд Божий как действие Высшей Справедливости, но как суд, увиденный глазами человека. Судьба есть нечто неотвратимое, бессмысленное, жестокое и непреклонное. Как сказал Сенека, «судьба ведет послушного и силой влечет непокорного»…
   Самый смелый вызов культу судьбы был брошен верой в Единого Бога. В библейском понимании жизнь мира есть открытый и свободный диалог Творца и творения, в котором нет места судьбе. Уже первые христиане знали, что воды крещения смывают полученную при рождении печать созвездий и освобождают из-под власти судьбы. Так постепенно в христианском мире судьба осталась лишь в народных верованиях и суеверных обычаях.
Твоя судьба и всех твоих сынов
В руках твоих – и счастье, и беда.

   Но ведь как соблазнительна вера в судьбу! Если все предначертано фортуной, нет ни вины, ни греха, и можно позволить себе что угодно! Если есть судьба, значит, нет никакой свободы и ответственности! Сколько было погублено жизней – глупо, безрассудно – тех, кто вверял себя прихотливому водительству судьбы, слагая со своих плеч Богом данное бремя свободы! Ведь с судьбой нужно сражаться не за игральным столом или гороскопом: это ее излюбленное место, там она царствует! Человек выходит на настоящую брань, когда начинает противостоять хаотическому, бессмысленному, безличностному – и прежде всего в себе самом. Поэтому и даны человеку заповеди как абсолютные ориентиры, вырывающие из обреченности на грех. Там, где действует Бог, судьба уже не может подступиться.
Я – непокорный и свободный.
Я правлю вольною судьбой.
А Он – простерт над бездной водной
С подъятой к небесам трубой.

Он видит все мои измены,
Он исчисляет все дела.
И за грядой туманной пены
Его труба всегда светла.

И, опустивший меч на струи,
Он не смежит упорный взор.
Он стережет все поцелуи,
Паденья, клятвы и позор.

И Он потребует ответа,
Подъемля засветлевший меч.
И канет темная комета
В пучины новых темных встреч[42].

   Протоиерей Павел Великанов

Призвание

О той дороге,
что пройти достойно
Всем предначертано,
Услышал слишком поздно я…

   Предначертание, призвание – не слишком популярная сегодня тема для размышлений. Современник давно уже привык к «ситуативному мышлению». Сегодня в большой цене умение в мгновение ока решить любую появившуюся проблему. А вот суметь увидеть всю жизнь разом, как на ладони, – и начало ее, и неизбежный конец – едва ли увеличит доходность предприятия или поможет в продвижении по служебной лестнице.
   Да и есть ли оно, это призвание? Разве не каждый человек – кузнец своего счастья? Куют, стучат молотами, пот градом сыпет – да только никак выковать не могут. А может, стоит остановить этот грохочущий механизм по массовому производству счастья и послушать тишину; быть может, тогда мы услышим чей-то Голос?
   Ведь призвание – от глагола «звать». Чей же это голос? Едва ли наш собственный. Бога? А почему нет? Но вот вопрос: Бог действительно нас куда-то зовет или всего лишь Своим перстом выводит линию жизни в камне обстоятельств: хочешь – иди по этой колее; не хочешь – тебя раздавят идущие сзади?
   С другой стороны, призвание – значит приглашение. На которое можно ответить отказом. Много званых, а мало избранных (Мф. 20, 16). Точнее, не званных Богом – нет. Но почему так мало услышавших и последовавших?
   Нередко под «призванием» понимают склонность или способность к какому-то виду деятельности, как правило, творческой. «Писать стихи – его призвание!» – поэтому он считает, что имеет право забыть о таких банальных вещах, как супружеская верность или отеческий долг…
   Однако среди значений этого слова есть еще одно: призвание – это предназначение, миссия данного человека, определенная не им самим, а свыше.
   Христианское Откровение свидетельствует однозначно: Богу от человека не нужно ничего. Потому он и Бог, что ни в чем не нуждается. Призвание человека – это определенное задание, необходимое самому человеку, которое дается в первый момент его появления в раю. И это задание – точнее, задача – очень проста: быть счастливым самому и через это сделать ликующим и торжествующим в непрекращающемся празднике бытия все мироздание.
   И где же оно, это счастье? Оно и везде, и в то же самое время нигде: «Мы ищем счастия по сторонам, по векам, по статьям, а оное везде и всегда с нами… – пишет Григорий Саввич Сковорода, самобытный малороссийский мыслитель. – Нет его нигде затем, что оно везде есть. Не ищи его нигде, если не сыщешь везде. Оно преподобное солнечному сиянию, отвори только вход ему в душу твою»[43]. Но дверь души отворяется усмирением хаотических и призрачных желаний и обретением мира душевного. А что такое мир душевный, как не «сродность», следование своей природе, точнее – Божественному замыслу о человеке, тому идеалу, соответствовать которому и было предначертано человеку еще до сотворения мира:
   «Нужно узнать свою природу, вслушаться в себя, понять, что именно мне, а не кому-нибудь другому; нужно и смело определиться в жизни сообразно истинным влечениям своего духа. Все то для тебя худая пища, что не сродная, хотя бы она и царская»[44]. Именно здесь – в несродности – и видел Сковорода причину всех бед и в каждом человеке, и в обществе. Найди свою призванность, обрети сродную себе стать – и когда оно найдено, все остальное прилагается.
   Удивительное дело: Бог влагает в человека грандиозные способности, но при этом категорически отказывается вторгаться в человеческую жизнь. Христианское Откровение изображает Бога совсем не как властного диктатора, требующего безоговорочного подчинения. Вовсе нет! Гораздо ближе образ великодушного Отца, Который раскладывает перед Своими детьми невероятное количество различных красок, карандашей, цветного пластилина, музыкальных инструментов, конструкторов – бери, что хочешь, к чему сама устремится душа твоя! Но взяв карандаш в руки, не ломай его, а постарайся нарисовать то, что тебя изумило, и нарисовать так, чтобы твой рисунок принес другому радостную улыбку. И Бог никуда не уходит, стоит рядом, чтобы видеть, какие картины получатся у Его детей.
   Истинное призвание человека – отыскать Царствие Божие, которое малым семенем лежит в каждом сердце. Только у одного – под грудой житейского хлама, у другого – под вязкой мутью греховной нечистоты, у третьего – испепеляемое зноем зависти и похоти. А ведь именно в нем, в этом малом зерне, посеянном не нами, и сокрыт ключ к нашему счастью.
Блажен, кто понял с колыбели
Свое призванье в жизни сей
И смело шел между зыбей
К пределу избранный цели;
Кто к ней всегда руководим
Единой мыслью неизменной,
Как Генуэзец, вдохновенный
Гранитным всадником своим![45]

   Протоиерей Павел Великанов

Успех

Жизнь мчится, как лань-подранок,
А смерть ей под сердце метит…
Удача ползет улиткой, —
Успеть ли ей раньше смерти?

«И брезжит надежда,
Да время не ждет:
Добро за горами,
А смерть – у ворот…»
[46]

   Жизненный успех… Эту идею один дизайнер мастерски воплотил в плакате, выложив черной икрой по красной: «Жизнь удалась!..» Так и маячит этот плакат перед глазами, так и захлестывает душу волна негодования и обиды…
И разделенный на две части мир и поныне так живет:
удачливый фортуну славит, а неудачливый – клянет[47].

   Когда зависть овладевает сердцем неудачника, так легко переступить ту невидимую, тонкую грань – грань преступления и греха, за которой удача даже начинает преследовать человека!
Но знай одно – успех не шутка:
Сейчас же предъявляет счет.
Не заплатил – как проститутка.
Не доночует и уйдет[48].

   Когда герой Гоголя Петрусь за свое материальное благополучие заплатил сначала жизнью невинного мальчика, а потом и своей душой, все дарованные блага оказались лишь пустой бутафорией страшной трагедии, трагедии всей жизни: «Начали жить Пидорка да Петрусь, словно пан с панею. Всего вдоволь, все блестит… Однако же добрые люди качали слегка головами, глядя на житье их. “От черта не будет добра, – поговаривали все в один голос. – Откуда, как не от искусителя, пришло к нему богатство? Где ему было взять такую кучу золота? Отчего вдруг, в самый тот день, когда разбогател он, Басаврюк пропал, как в воду?” Ведь в самом деле, не прошло месяца, Петруся никто узнать не мог. Сидит на одном месте, и хоть бы слово с кем. Все думает и как будто бы хочет что-то припомнить… Иной раз, когда долго сидит на одном месте, чудится ему, что вот-вот все сызнова приходит на ум… и опять все ушло. Кажется: сидит в шинке; несут ему водку; противна ему водка. Кто-то подходит, бьет по плечу его… но далее все как будто туманом покрывается перед ним. Пот валит градом по лицу его, и он в изнеможении садится на свое место…»[49]
   Колесо фортуны переменчиво, и прав мудрец: не наше то, что нам дано фортуною. Но удача не только прихотлива – она коварна, уверяет Сенека: «Избегайте всего, что подбросил вам случай! С подозрением и страхом остановитесь перед всяким случайным благом! Ведь и рыбы, и звери ловятся на приманку сладкой надежды! Вы думаете, это дары фортуны? Нет, это ее козни. Кто из вас хочет прожить жизнь насколько возможно безопаснее, тот пусть бежит от этих вымазанных птичьим клеем благодеяний, обманывающих нас, несчастных, еще и тем, что мы, возомнив, будто добыча наша, сами становимся добычей. Погоня за ними ведет в пропасть. Исход высоко вознесшейся жизни один: паденье. К тому же нельзя и сопротивляться, когда счастье начинает водить нас вкривь и вкось. Или уж плыть прямо, или разом ко дну! Но фортуна не сбивает с пути: она опрокидывает и кидает на скалы»[50].
   Единственное, над чем фортуна не властна, – это душа человека. Библейский пример многострадального Иова показывает, что при всей чудовищной могущественности диавол так и не смог прикоснуться к его душе: лишенный семьи и всего состояния, весь покрытый язвами проказы, несчастный и презираемый всеми, Иов так и не возроптал и не проклял Бога. Он обладал тем сокровищем, которое невозможно отнять, – сокровищем веры и праведности. Своими безропотными страданиями Иов показал, что любит Бога вовсе не ради тех благ, какие имел от Него: поэтому и вернулось к нему впоследствии еще большее благоденствие.
   Но все-таки главный успех в жизни – эта такая жизнь, за которую не стыдно. Ведь все успехи и неудачи – лишь только разноцветные мазки на одном полотне нашей жизни, которые и создают тот самый образ, тот лик, с которым мы уходим в вечность.
   Смерть и есть главный экзаменатор успеха: мнимого, ради чужих завистливых глаз, или же настоящего, переходящего в вечность.
   «Мир ловил меня, но не поймал». Эта эпитафия на могильном камне самобытного малороссийского философа Григория Сковороды и есть лучшее свидетельство успешности пройденной жизни, устремленной к главной цели – жизни, не растраченной понапрасну:
Не пойду в город богатый. Я буду на полях жить.
Буду век мой коротати, где тихо время бежит.
Не хочу и наук новых, кроме здраваго ума,
Кроме умностей Христовых, в коих сладостна душа.

Здравствуй, мой милый покою! Во веки ты будешь мой.
Добро мне быть с тобою: ты мой век будь, а я твой.
О дубрава! О свобода! В тебе я начал мудреть,
До тебе моя природа, в тебе хощу и умреть[51].

   Протоиерей Павел Великанов

Воздержание

   Знаменитый английский писатель Честертон как-то задумался над причиной непреходящей популярности книги «Робинзон Крузо». Одна ли романтика приключений и борьбы за жизнь так вдохновляет читателя? Ответ Честертона весьма необычен: «Эта книга будет жить вечно, потому что она воспевает радость пределов… Робинзон Крузо – человек на маленьком островке с немногими пожитками, спасенными из моря (лучшее в книге – список спасенных вещей). Опись – величайшая из поэм. Кухонный нож становится сокровищем – ведь море могло отнять и его. В праздные или тяжелые минуты полезно взглянуть на кочергу или книжную полку и подумать, как она обрадовала бы тебя на необитаемом острове. Но еще лучше – помнить, что все вещи едва уцелели, все спасено от крушения. Каждый родившийся на свет пережил ужасное приключение – он мог не родиться»[52].
   Есть одна существенная разница в том, как воспринимает мир современный человек и человек доиндустриальной эпохи. Наш современник, как правило, потребитель: «хотеть» и «иметь» стали понятиями, которые во многом определяют содержание жизни. «Будем есть, пить и веселиться, ибо завтра умрем! Ведь один раз живем!» – такова простецкая философия потребителя. Но вот парадокс: именно там, где создаются наиболее благоприятные условия для жизни в свое удовольствие, в странах с самым высоким уровнем жизни – самый же высокий процент самоубийств и психических заболеваний! Что это, пресыщение хорошей жизнью? А разве жизнью можно пресытиться?
   Мы давно перестали задумываться над тем, нужен ли нашей жизни комфорт? Ответ вроде не вызывает сомнений. Но стоит открыть какую-нибудь сказку, как уверенность в правильности нашего ответа улетучивается. В сказке всегда говорится: «Ты будешь жить в золотом и изумрудном дворце, если не скажешь: “корова”» или «Ты будешь счастлив с дочерью короля, если не покажешь ей луковицу». Мечта всегда зависит от запрета. Все великое и немыслимое зависит от маленького отказа. Все чудесное и прекрасное возможно, если что-то одно запрещено. Открыл ларчик – разлетятся беды, забыл слово – погибли города, зажег лампу – улетит любовь. Сорви цветок – и люди обречены. Съешь яблоко – и пропала надежда на Бога. Такова радость человека; счастье продлится, пока вы не сделаете чего-то, что вы можете сделать в любую секунду, часто не понимая, почему этого делать нельзя.
   Вот, оказывается, почему комфорт поглотил ключ к нашему счастью – мы забыли, что наша жизнь и все, чем мы ее наполняем, ценны лишь в той мере, в какой они стоят нам усилий, борьбы и труда. Не то, что получаем, действительно дорого для нас, а то, что отдаем! Отнимите у жизни усилие, борьбу и труд, и – как бы вы ни сделали жизнь богатой удобствами и даровыми благами – вы отнимете и весь интерес и всю ценность ее[53].
   У комфорта, этого притягательного и коварного спутника современности, есть серьезный враг – воздержание:
Дом бедняка – как детская рука.
Что нужно взрослым, ей того не надо.
Жучок усатый, веточка из сада,
Голышик из ручья, песка прохлада,
Певуньи-раковинки – ей услада[54].

   Умение довольствоваться малым у всех народов считалось едва ли не главным признаком мудреца. Но в воздержании есть еще одна глубина, и эту глубину знает вера.
   Вся трагическая история грехопадения началась именно с невоздержания: в раю было все, что доставляло счастье человеку, но это было «счастье-подусловием»: не нарушай Запрета, не подходи к Древу познания добра и зла. Это и было воздержание как принцип человеческой жизни, принцип подчинения низшего – высшему, материального – духовному, человеческого – Божественному.
   Но соблазн победил: стремление испытать неизведанное, стать богами помимо Бога оказалось сильнее доверия и любви к своему Творцу – и Ева ела запретный плод, и дала Адаму, и он ел… Только вот богами не стали, а увидели свою наготу: отныне плоть царствует над духом, отныне богом становится удовольствие.
   В религиозной жизни особо выделенным периодом воздержания является время поста. Постящийся воздерживается не только от тяжелой пищи, но и от развлечений, ненужных удовольствий, всего, что тянет душу вниз, к земному.
   Пост по-иному организует жизнь человека, освобождает ее от несущественного, лишнего, способствует раскрытию лучших качеств человеческой души.
   Протоиерей Павел Великанов

Свобода

   Знаю – ты и не думал меня обижать. Просто эта фраза прозвучала так естественно, так органично из твоих уст, что я, поверь, правда, расстроился. Даже не нашлось слов для ответа. “Если Бог есть, Ему мое раболепство не нужно. И вообще, свобода для меня важнее истины!”
   Нет, я не собираюсь снова жаловаться на то, что у нас с тобой разные взгляды на жизнь. Просто мне показалось, что чья-то чужая ложь была тобой усвоена так легко, что, вероятно, ты и сам не заметил, как попался на крючок. Да-да, тот самый крючок свободы, о котором, помнишь, у Юры Кузнецова:
Ты дремала, не зная о близкой беде.
Он словечко "свобода" подкинул тебе.
Чтобы в тину зазря не забилось оно,
Ты поймала словечко – с крючком заодно
[55].

   Тебя мутит от того, что верующих называют ’’рабами Божиими”? Ты считаешь, что ты господин собственной жизни, что без веры ты только и можешь быть свободным? О, если бы так!.. Я вижу, кому-то надо было в твоей головушке перепутать два разных понятия – свободы и вседозволенности. Ты думаешь, что свободный человек – это тот, кто может делать все, что хочет? Какая глупость! Да все эти ’’хотения” и ’’желания” уже известны наперечет. И что, в этом свобода? Пить, гулять, блудить, а дальше – грабить, насиловать, убивать? А потом с тоски повеситься? Вижу, вижу, как ты морщишься. Но если твоя вздорная свобода встанет на чьем-то пути, такого же ’’свободолюбивого”? И получится, как у Цветаевой:
Из строгого, стройного храма
Ты вышла на визг площадей…
– Свобода! – Прекрасная Дама
Маркизов и русских князей.
Свершается страшная спевка, —
Обедня еще впереди!
– Свобода! – Гулящая девка
На шалой солдатской груди![56]

   Да, не кривись, милый мой: та, которую ты называешь ’’свободой”, поначалу представляется Благородной Дамой, а оказывается шлюхой. Более того: все больше убеждаюсь, что тот, кто думает, что может все, на самом деле ничего толком делать не будет. В лучшем случае будет играться жизнью, как пультом телевизора, перелистывая удовольствия одни за другими и тем самым убивая – именно убивая! – время. Вместе с жизнью…
   Неужели ты не понимаешь, что абсолютно свободным все равно никогда не будешь? Ведь ты не можешь не есть, не пить, не дышать – станет худо, и все твое свободолюбие быстро закончится.
   Да, прав был Великий Инквизитор – свобода действительно самое невыносимое бремя для человека! Поэтому так легко и загоняется человеческое стадо в туннель стандартных удовольствий и развлечений: там уже все за тебя решили, где плакать, где смеяться! И эту жизнь в туннеле порока ты называешь свободой?
   Нет, милый мой, свобода начинается тогда, когда у тебя появляется настоящая власть. Только не та, о которой ты подумал, – я говорю о власти сказать себе: ’’Нет!”, когда тебе чего-то сильно хочется. Ты попробуй так походить хотя бы один денек, наперекор себе, делать не то, что хочется, а то, что действительно надо. Увидишь, как начнет тебя раздирать во все стороны! Пойми, что ценность внешней свободы, на которой ты просто зациклился, ничто по сравнению с внутренней! Твоего деда как таскали по этапам, как гноили на Беломорканале – и за что? За то, что был кулаком? Работать любил? Так смотри же – он свою веру через весь этот ад пронес! Кем он вышел? Неудачником? Высыльным? Бесперспективным? Победителем! Его ведь так и не сломили! Вот это человек! Вот это настоящая свобода от всего внешнего и мимолетного! Вот это действительно ”раб Божий”! Пойми, быть рабом Божиим – это не раболепствовать и заискивать перед Большим Начальником – Богом, а работать Ему, делать все с поднятой к небу головой, вслушиваясь в голос Того, Кому ты обязан всем, что есть у тебя. В таком ’’рабстве” сияет подлинная, высшая свобода: свобода распоряжаться тем, что тебе дано, распоряжаться по своему усмотрению, творчески, умело. Только не наглеть и не сходить с ума. Для этого и голова – кверху, к Богу, чтобы знал свое место.
   Человеческая свобода – это дорога к Богу. И опять: только дорогой свободы идет Бог к человеку. Беда, когда дарованную свободу человек по своей злобе или неразумию превращает в произвол и вседозволенность. Знаешь, на что похоже? Родители отлучились из дома и детям наказали: ’’Смотрите, играйте, но чтобы к нашему приходу был порядок!” А они, глупые, – родителей-то не было – пожар в доме устроили! Вся наша свобода – определиться, слушаться ли Бога, жить ли по-Божиему или стать Ему врагом, делая все, что вздумается. Но ведь и расплата будет!
   Прости, что так резко. Тебя, вероятно, захватила какая-то прихоть, вот и захотел свободы от семьи, от заповедей, которые ты называешь ’’дремучими предрассудками”. Поверь – если есть истина, то ты, конечно, можешь сказать ей решительное ’’нет! да здравствует свобода от истины!” – но это-то и будет настоящее рабство греху и служение лжи. Если действительно хочешь свободы, а не просто пытаешься фиговой заплаткой ’’свободы” скрыть наготу своего греха, живи по-Божиему, по заповедям, люби Бога и людей – и вот тогда делай, что хочешь! Не греши, люби истину – и твоя свобода всегда будет с тобой!»

   Протоиерей Павел Великанов

Творчество

Я собаку рисовала —
Получилась кошка.
Потому, что красок мало
И мешал Сережка.

Рисовала крокодила —
Кролик получился.
Просто места не хватило,
Хвост не поместился
[57].

   Какие это удивительные минуты – тихо стоять и смотреть, как из-под кисточки маленького человечка выплывают облака, кривенькие рожицы с улыбкой, приветливо выскочившей за контуры лица, и, конечно, это бушующее море, неодолимо перетекающее с края альбомного листа на только что вытертый стол… Кому, как не им, этим пришельцам из другого мира, мира чистоты и непосредственности, ведома радость творчества! Разве это не чудо – легким мановение руки, держащей волшебную палочку кисти, рождать целые миры?
   И вот уже рука сама тянется к кисти, но быстро возвращается на свое место: рисовать плохо – стыдно, а хорошо все равно не получится. Только почему-то в сердце остается странное щемящее чувство… Как хорошо, что рука вовремя спохватилась! Ведь творить – значит обличать, придавать лик, лицо, тому, что еще не появилось. Но разве искусство не есть обличение прежде всего себя самого – так же, как театральная маска в греческом театре вовсе не скрывала, а, напротив, раскрывала во всей полноте трагическую личность актера, срывая с него приросшую личину обыденности и пошлости? Любое творение есть рождение на свет, отделение от себя самого какой-то части целого. Однако появиться из-под кисти художника, пера писателя или композитора могут не только отзвуки божественных созвучий, но и адская сарабанда!
Так будь же зеркалом у Бога,
И, очищаясь, отражай.
Иначе – Красоту не трогай,
Не создавай – не искажай[58].

   Мир был создан Богом как Его песня, Его поэма, Его картина. Здесь каждый мазок кисти, каждый аккорд были густыми от переполнявших энергий гармонии, мудрости и красоты. И вот этот совершенный мир преподносится в дар человеку – отдается весь, без остатка, в его власть: словно в огромный театр с труппой актеров и множеством декораций вводится юный режиссер-постановщик. Но состоится ли премьера или актеры разбегутся, декорации растащат и здание опустеет?..
   Божественное Откровение свидетельствует, что Адам не справился с возложенным на него призванием стать творцом с малой буквы – он не устоял перед дьявольским соблазном прослыть великим Маэстро сразу, без всякого труда, купив этот титул ценой непослушания. И остался нагим. И было очень стыдно и больно…
   Но не лишил Бог падшего человека творческих способностей: только как они стали теперь редки и мелки, будучи отравлены грехом! Словно смутное воспоминание, слабый отблеск былой райской славы свидетельствуют нам о мире ином шедевры мирового искусства. Что такое поэзия? Разве не попытка вернуть слову его исконную глубину, присущую ему красоту звучания? Неужели созвучия музыки только лишь убаюкивают слух, а не зовут присоединиться к сонму голосов, поющих исполненную восхищения песнь Богу? А балет, эта тоска по прекрасному и гармоничному человеческому телу, нетронутому порчей греха и похоти, так много говорящему каждым жестом? Разве не первозданный свет разлит на полотнах картин – сияние красоты непреходящей, вечной, а значит – божественной?
Кто кисти вдохновенье дал,
чтобы тебя запечатлела?
Кто разум вдохновил на дело?
Кто сей рукой повелевал?

Искусство пусть себе похвал
не расточает слишком много:
портрет, коль мы рассудим строго,
скорей природы торжество,
у человека – мастерство,
но вдохновение – от Бога[59].

   Когда творчество замыкается на себе самом, превращается в «искусство ради искусства», оно становится молитвой в никуда. Оторвав человека от бренной земли, оно все кружит и кружит его в небе, но, не имея цели, снова опускает обратно. В ту же грязь. Тот же серый день. Ту же пустоту, еще более разбередив и так больную душу. И как по-другому несется ввысь молитвенная песнь под расписными сводами белокаменного храма!..
И вещим духом понял я,
Что все, рожденное от Слова,
Лучи любви кругом ЛИЯ,
К Нему вернуться жаждет снова,

И жизни каждая струя,
Любви покорная закону,
Стремится силой бытия
Неудержимо к Божью лону.

И всюду звук, и всюду свет,
И всем мирам одно Начало,
И нет на свете ничего,
Что бы любовью не дышало[60].

   Протоиерей Павел Великанов

Наказание

   В ночь на 13 ноября 1970 г. невероятный по силе тайфун обрушился на прибрежные районы Восточного Пакистана. Ветер, скорость которого достигала 240 км/ч, поднял пятнадцатиметровую волну, которая прошла над цепью густонаселенных островов. Сметая все на своем пути, она ударила по побережью и вместе с ураганным ветром принесла катастрофические разрушения. Были сорваны мосты, разрушены магистрали, уничтожены целые поселки. В океанской пучине погибло около миллиона человек, а десять миллионов оказались без крова. Подобные катаклизмы происходят едва ли не каждый год. Но если есть Бог, то зачем Он допускает такие беды?
Может, людям Он мстит за отсутствие веры,
за вселенский бардак и пороки без меры,
за разбитые храмы, иконы в пыли,
за кровавые слезы уставшей Земли?..
[61]

   Древние римляне видели не только в народных, но и в личных несчастьях месть богов. «Счастлив был бы Рим, – пишет Лукиан, – и благословенны были бы его жители, если бы боги прикладывали столько же сил, заботясь о людях, сколько они прикладывают, чтобы отомстить им».
   Таков ли Бог христиан? Можно ли сказать о Нем, что Он мстит человеку за его грехи, наказывая его и в этой жизни, и в будущей? А может, никто никого не наказывает – просто каждый сам расплачивается за свои ошибки? Но если пристальнее посмотреть вокруг, нельзя не заметить, что между грехом и наказанием нет равновесия: преступники порой благоденствуют, а на праведных то и дело обрушиваются беды. Если бы не было Бога, а был лишь некий универсальный закон бытия – такой же формальный, неизменный, безразличный, как закон земного тяготения, – вот тогда была бы прямая зависимость между грехом и наказанием. Но там, где появляется Бог как Личность, взыскующая Своего Друга – человека, там отношения выстраиваются уже по-иному.
Отчего же Бог меня наказывал
Каждый день и каждый час?
Или это ангел мне указывал
Свет, невидимый для нас?[62]

   В Божественном наказании, как его видит христианство, Бог выступает не в качестве карателя или тем более мстителя. Ведь главное, что движет Им, – любовь к человеку. Наказания Господня, сын мой, не отвергай, – увещевает Премудрый Соломон, – и не тяготись обличением Его; ибо кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему (Притч. 3, 11–12). Ему вторит многострадальный Иов: Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай, ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает их; Он поражает, и Его же руки врачуют (Иов 5, 17–18).
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →