Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Перуанцы за год съедают более 60 миллионов морских свинок.

Еще   [X]

 0 

Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока (Сборник)

Сталинские процессы – одна из главных исторических тайн.

Год издания: 2014

Цена: 265 руб.



С книгой «Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока» также читают:

Предпросмотр книги «Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока»

Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока

   Сталинские процессы – одна из главных исторических тайн.
   Судебный отчет, который вы держите в руках, был издан в СССР в 1938 году. Сегодня это библиографическая редкость – большинство книг было уничтожено при Хрущеве. Речь идет о процессе «Антисоветского право-троцкистского блока», который состоялся в марте 1938 года в Москве. Как получилось, что большое количество руководителей партии было обвинено в тягчайших преступлениях? Что стояло за этими процессами и были ли обвиняемые действительно виноваты? Могло ли быть так, что все они были абсолютно невиновны? Вопросов очень много. И главный из них звучит так: почему основные обвиняемые, «несгибаемые большевики», революционеры с громадным стажем, открыто признались во всем или почти во всем? О своей невиновности не заявил ни один! А ведь эти процессы проходили не при закрытых дверях. Открытый зал, сидящие в нем журналисты, обвиняемые находятся совсем рядом с ними. Все открыто, все публично.
   Я абсолютно убежден, что мы только тогда сможем понять произошедшее в конце 30-х годов, когда внимательно изучим документы той эпохи. И стенограммы процессов, которые позже назовут «сталинскими процессами», – один из таких важнейших источников. Эти стенограммы были открыто опубликованы в СССР. Тираж – 100 000 экземпляров. Это к вопросу о том, как «кровавый режим» прятал свои преступления. Все было более чем открыто. И, что не менее важно, в то время никто не сомневался в вине подсудимых. Точно так же, как во времена Перестройки все, напротив, стали убеждены в их полной невиновности.
   Читайте. Изучайте. Сопоставляйте…


Судебный отчет по делу антисоветского право-троцкистского блока

Предисловие Николая Старикова. Сталинские процессы – одна из главных исторических тайн

   До сих пор то, что случилось в СССР в конце 1930-х годов, по-настоящему не осмыслено и не объяснено. Как получилось, что целый ряд руководителей партии был обвинен в тягчайших преступлениях? Что стояло за этими процессами и были ли обвиняемые действительно виновны? Возможно ли, что все они были абсолютно чисты перед законом? Вопросов очень много. И главный из них звучит так: почему основные обвиняемые, «несгибаемые большевики», революционеры с громадным стажем, открыто признались во всем или почти во всем? О своей невиновности не заявил ни один! А ведь эти процессы проходили открыто, публично. Рядом с обвиняемыми в зале находились журналисты, причем не только советские, но и иностранные. И те, кого не сломили никакие лишения революции, при всех признают себя виновными. Пытки? Но обвиняемые выглядели абсолютно нормально, никаких следов побоев на них не было. И вину признали ВСЕ, вот что удивительно.
   Я абсолютно убежден, что мы сможем понять произошедшее в конце 1930-х годов, только когда внимательно изучим документы той эпохи. И стенограммы процессов, которые позже назовут «сталинскими процессами», – важнейшие источники. Данные стенограммы были опубликованы в СССР тиражом 100 000 экземпляров. Это к вопросу о том, как «кровавый режим» прятал свои преступления. Все было более чем открыто. И, что не менее важно, в то время никто не сомневался в вине подсудимых. В период же Перестройки общественность, напротив, была убеждена в их полной невиновности.
   Читая стенограммы «сталинских процессов» 1930-х годов и формулировку обвинения, можно провести удивительные параллели с произошедшим в 1991 году. В 1938 году троцкистов судили за то, что было в реальности совершено в самом конце Перестройки. Тогда Советский Союз был предательски, в нарушение Конституции и законов, уничтожен в Беловежской пуще. Ельцин, Кравчук и Шушкевич, подписавшие документы о ликвидации великой страны, первым сообщили об этом… президенту США Джорджу Бушу. И только потом президенту СССР Михаилу Горбачеву. Очень «говорящий» порядок звонков. Буш поздравил «деятелей». А Горбачев покорно снял с себя звание Президента, несмотря на принятую им присягу. После чего заставил Верховный Совет СССР проголосовать за роспуск страны. Опять-таки это было грубым нарушением законов – высшей властью в Советском Союзе являлся Съезд народных депутатов, который собирать «почему-то» не стали. Кто больше всего выиграл от уничтожения СССР? Наши геополитические соперники, в первую очередь США и НАТО.
   В конце 1930-х годов противники у СССР были те же. Неужели за несколько лет до начала Второй мировой войны никто не хотел поживиться природными богатствами России – СССР? Разве не было Гитлера и мощной машины фашистов? Разве исчезли Великобритания, США и Франция, которые и сегодня делают в мире практически все, что хотят, и единственной силой, заставлявшей их умерить аппетиты, как раз и был уничтоженный предателями Советский Союз?
   Судебный отчет, который вы держите в руках, был издан в СССР в 1938 году. Сегодня это библиографическая редкость – большинство книг были уничтожены при Хрущеве. В Интернете можно найти текст данного отчета, но он сильно отличается от аутентичного. Сверяя тексты выступлений подсудимых и их последних слов, напечатанные в отчете, я обнаружил массу нестыковок с тем, что можно найти в мировой паутине. То, что выложено в Интернете, куда больше по объему. Фальсификация? Вероятнее всего. Достаточно проанализировать, что добавлено в материалы суда. В книге, изданной в 1938 году, слов восхищения Сталиным со стороны приговариваемых к расстрелу нет. В текстах из Всемирной паутины славословия и дифирамбы в адрес вождя имеются в огромном количестве. Например, к словам подсудимого Бухарина добавлен солидный фрагмент (выделен курсивом): «Я a priori могу предполагать, что и Троцкий, и другие мои союзники по преступлениям, и II Интернационал, тем более потому, что я об этом говорил с Николаевским, будут пытаться защищать нас, в частности, и в особенности меня. Я эту защиту отвергаю, ибо стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. Пусть этот процесс будет последним тягчайшим уроком, и пусть всем будет видна великая мощь СССР, пусть всем будет видно, что контрреволюционный тезис о национальной ограниченности СССР повис в воздухе как жалкая тряпка. Всем видно мудрое руководство страной, которое обеспечено Сталиным. С этим сознанием я жду приговора. Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении».
   И это не единственная похвальба Сталина якобы из уст Бухарина. Еще он будто бы сказал: «Ибо в действительности за Сталиным стоит вся страна, надежда мира, он творец» и «пытались убить дело Ленина, продолжаемое Сталиным с гигантским успехом». И так во многих случаях.
   Нужно сказать несколько слов о самих процессах. В 1936–1938 годах состоялись три больших, абсолютно открытых процесса над высшими деятелями ВКП(б). Первый процесс над 16 членами так называемого «троцкистско-зиновьевского террористического центра» проходил в августе 1936 года. Основными обвиняемыми были: ближайший соратник Ленина Зиновьев (к примеру, они вдвоем с Ильичем жили в шалаше в Разливе!), он же бывший глава Коминтерна, бывший глава питерской партийной организации, и Каменев – первый председатель ВЦИК (первый премьер), член Политбюро. Помимо прочих обвинений им инкриминировалось убийство Кирова, который был застрелен 1 декабря 1934 года при явном попустительстве руководства НКВД, и заговор с целью убийства Сталина.1
   Второй процесс (дело «Параллельного антисоветского троцкистского центра») над 17 менее крупными партийными руководителями, такими как Радек, Пятаков и Сокольников, состоялся в январе 1937 года. Судебный отчет, который вы, уважаемый читатель, держите в руках, посвящен Третьему процессу над 21 членом так называемого антисоветского «Право-троцкистского блока». Это дело рассматривалось в марте 1938 года, по окончании процесса к смертной казни приговорены 18 обвиняемых.2
   Основными обвиняемыми были:
   Николай Иванович Бухарин – один из виднейших большевиков, личный друг Сталина, называвший его на «ты» и «Коба», главный партийный идеолог газеты «Правда», занимавший в разное время множество высоких должностей. Узнав о первом процессе над Зиновьевым – Каменевым (которых приговорили к расстрелу), Бухарин отреагировал на это в письме Ворошилову так: «Циник-убийца Каменев – омерзительнейший из людей, падаль человеческая. Что расстреляли собак – страшно рад». Дело в том, что во время процесса Каменев и Зиновьев дали показания, которые потянули за собой новые расследования и дела. В том числе в отношении самого Бухарина.
   Алексей Иванович Рыков – один из старейших членов ЦК партии, член Политбюро, с 1918 года руководил Высшим советом народного хозяйства (ВСНХ), проводил национализацию промышленности, был заместителем Ленина, председателем Совнаркома СССР и РСФСР, наркомом связи. По иронии судьбы являлся наркомом внутренних дел первого Советского правительства – Совета народных комиссаров. То есть, по сути, предшественником и Дзержинского с ВЧК, и Ягоды и Ежова с НКВД. О характере этого человека многое говорит следующий факт его биографии: через месяц «наркомства» Рыков подписал заявление группы наркомов во ВЦИК об отставке, требуя создания правительства из всех социалистических партий. В последнем слове на процессе он заявил: «Я хочу, чтобы те, кто еще не разоблачен и не разоружился, чтобы они немедленно и открыто это сделали… помочь правительству разоблачить и ликвидировать остатки, охвостья контрреволюционной организации».
   Генрих Григорьевич Ягода (Енох Гершенович Иегуда) – руководитель НКВД, возглавивший органы за четыре месяца до убийства Кирова. Даже на процессе (после которого его расстреляют) Ягода не отказывался от вины, но говорил, что не давал приказа убить Кирова, а просто скрыл информацию о его планируемой ликвидации: «Неверно не только то, что я являюсь организатором, но неверно и то, что я являюсь соучастником убийства Кирова. Я совершил тягчайшее служебное преступление – это да. Я отвечаю за него в равной мере, но я – не соучастник». Иными словами, соглашаясь со своей пассивной виной, он отрицал вину активную. Одним из обвинений против участников право-троцкистского центра было убийство сына Горького Максима Пешкова, а потом и убийство самого пролетарского «Буревестника». Убийство врачами, по приказу. Фантастика? Один маленький штрих. Жена Максима Пешкова Надежда была любовницей Ягоды. Сегодня это известный факт.
   Христиан Георгиевич Раковский – весьма мутная личность. Болгарин по национальности, был активным участником революционных движений в нескольких странах (России, Болгарии, Румынии). После революции – Председатель Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, глава ЧК Украины. В 1923 году – полпред (посол) в Англии, потом во Франции. Член ВЦИК и ЦИК СССР.
   Характерная черта. В хрущевское время, когда все заговорщики и предатели, вероятно, сложнейшего из времен в истории нашей страны и нашего народа, разом стали «невинными жертвами», Президиум ЦК КПСС принял решение «Об изучении открытых судебных процессов по делу Бухарина, Рыкова, Зиновьева, Тухачевского и других». В итоге специальная комиссия 10 декабря 1956 года ОТКАЗАЛА в реабилитации Бухарина, Рыкова, Зиновьева и Каменева по причине «их многолетней антисоветской борьбы». Реабилитация этих деятелей состоялась лишь в 1988 году при Горбачеве, который продолжил и довел до логического конца работу всевозможных троцкистских центров в нашей стране.
   Генрих Ягода не был реабилитирован даже во времена Горбачева, из чего можно сделать вывод, что, при всем желании, обелить этого «деятеля» не получилось даже у «прорабов Перестройки». Следовательно, преступления, в которых он обвинялся и за которые понес наказание, были абсолютно реальными.

Судебный отчет

   ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ:
   Армвоенюрист В.В. Ульрих,
   Председатель
   Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР
   ЧЛЕНЫ СУДА:
   Корвоенюрист И.О. Матулевич,
   Заместитель Председателя
   Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР
   Диввоенюрист Б.И. Иевлев,
   Член Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР
   СЕКРЕТАРЬ:
   Военный юрист 1-го ранга А.А. Батнер
   ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ОБВИНИТЕЛЬ:
   А. Я. Вышинский,
   Прокурор Союза ССР
   ЗАЩИТНИКИ:
   И. Д. Брауде и Н.В. Коммодов,
   члены Московской коллегии защитников
   1 В том, что Сталин не имеет отношения к убийству Кирова, у меня нет никаких сомнений. На сегодня это абсолютно доказанный факт. Киров был ближайшим соратником Сталина, за это его и убили заговорщики, использовав любовную связь партдеятеля, натравив на него мужа любовницы. Подробнее см.: Стариков Н.В. Сталин. Вспоминаем вместе. – СПб.: Питер, 2012.
   2 Помимо этих процессов в июне 1937 года состоялся еще один закрытый. Почему? Потому что на нем рассматривалось дело группы высокопоставленных военных, планировавших осуществить государственный переворот. Обвиняемыми по делу были: замнаркома обороны СССР маршал М.Н. Тухачевский, командующий войсками Киевского военного округа, командарм 1-го ранга И.Э. Якир, командующий войсками Белорусского военного округа, командарм 1-го ранга И.П. Уборевич, начальник Военной академии им. Фрунзе, командарм 2-го ранга А.И. Корк, комкор Р.П. Эйдеман, начальник одного из главных управлений Красной армии комкор Б.М. Фельдман, замкомандующего войсками Ленинградского военного округа, комкор В.М. Примаков и военный атташе в Великобритании, комкор В.К. Путна. Суть заговора состояла в следующем: во время парада войск арестовать Сталина и высшее руководство страны, не исключался и вариант их убийства. Одновременно с этим немецкие военные должны были осуществить подобную акцию в отношении Гитлера. После чего военачальники двух стран планировали устранить причины для военного столкновения между Германией и СССР. При этом после ареста Тухачевский написал «План поражения», в котором подробно, на нескольких десятках страниц, изложил намерения заговорщиков по организации военного поражения своей страны от Германии, если переворот и арест Сталина не удался бы (см: http://vosovet.narod.ru/html/29.html). Судили заговорщиков их коллеги – высокопоставленные военные, из числа которых было созвано Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. Приговор – смертная казнь.

Утреннее заседание 2 марта

   В 12 часов Председательствующий тов. Ульрих объявляет судебное заседание открытым.
   Председательствующий опрашивает подсудимых, получили ли они обвинительное заключение. Все подсудимые отвечают утвердительно.
   Затем Председательствующий объявляет состав суда и государственного обвинения по данному делу и сообщает, что защитником подсудимого Левина допущен по ходатайству самого подсудимого член Московской коллегии защитников И.Д. Брауде, защитником подсудимых Плетнева и Казакова по их ходатайству допущен член Московской коллегии защитников Н.В. Коммодов и что остальные подсудимые – Бухарин, Рыков, Ягода, Крестинский, Раковский, Розенгольц, Иванов, Чернов, Гринько, Зеленский, Бессонов, Икрамов, Ходжаев, Шарангович, Зубарев, Буланов, Максимов-Диковский и Крючков – от защитников отказались. Председательствующий опрашивает всех этих подсудимых, не изменили ли они свое решение и не желают ли иметь защитников. Подсудимые подтверждают, что они отказываются от защитников.
   Председательствующий разъясняет подсудимым, отказавшимся от защитников, что они имеют право на защитительные речи, независимо от своих последних слов. Председательствующий разъясняет далее, что все подсудимые имеют право задавать вопросы друг другу и давать разъяснения по отдельным моментам судебного следствия.
   Председательствующий спрашивает государственного обвинителя, защитников и подсудимых, не имеют ли они ходатайств о вызове дополнительных свидетелей и приобщении к делу дополнительных документов, и получает ответ, что в данный момент таких ходатайств нет.
   Секретарь суда зачитывает текст обвинительного заключения.

Обвинительное заключение

   по делу Бухарина Н.И., Рыкова А.И., Ягоды Г.Г., Крестинского Н.Н., Раковского X.Г., Розенгольца А.П., Иванова В.И., Чернова М.А., Гринько Г.Ф., Зеленского И.А., Бессонова С.А., Икрамова А., Ходжаева Ф., Шаранговича В.Ф., Зубарева П.Т., Буланова П.П., Левина Л.Г., Плетнева Д.Д., Казакова И.Н., Максимова-Диковского В.А. и Крючкова П.П., – обвиняемых в том, что они по заданию разведок враждебных к Советскому Союзу иностранных государств составили заговорщическую группу под названием «право-троцкистский блок», поставившую своей целью шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи СССР, провокацию военного нападения этих государств на СССР, расчленение СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, Средне-Азиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана, Приморья на Дальнем Востоке – в пользу упомянутых иностранных государств, наконец, свержение в СССР существующего социалистического общественного и государственного строя и восстановление капитализма, восстановление власти буржуазии.
   Произведенным органами НКВД расследованием установлено, что по заданию разведок враждебных к СССР иностранных государств обвиняемые по настоящему делу организовали заговорщическую группу под названием «право-троцкистский блок», поставившую своей целью свержение существующего в СССР социалистического общественного и государственного строя, восстановление в СССР капитализма и власти буржуазии, расчленение СССР и отторжение от него в пользу указанных выше государств Украины, Белоруссии, средне-азиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана и Приморья.
   Следствием установлено, что «право-троцкистский блок» объединял в своих рядах подпольные антисоветские группы троцкистов, правых, зиновьевцев, меньшевиков, эсеров, буржуазных националистов Украины, Белоруссии, Грузии, Армении, Азербайджана, средне-азиатских республик, что подтверждается материалами не только настоящего следствия, но и материалами судебных процессов, прошедших в разных местах в СССР и, в частности, судебных процессов по делу группы военных заговорщиков – Тухачевского и других, осужденных Специальным присутствием Верховного Суда СССР 11 июня 1937 года, и по делу группы грузинских буржуазных националистов – Мдивани, Окуджава и других, осужденных Верховным Судом Грузинской ССР 9 июля 1937 года.
   Лишенные всякой опоры внутри СССР, участники «право-троцкистского блока» все свои надежды в борьбе против существующего в СССР общественного и государственного социалистического строя и за захват власти возлагали исключительно на вооруженную помощь иностранных агрессоров, обещавших оказать заговорщикам эту помощь на условиях расчленения СССР и отторжения от СССР Украины, Приморья, Белоруссии, средне-азиатских республик, Грузии, Армении и Азербайджана.
   Такое соглашение «право-троцкистского блока» с представителями указанных выше иностранных государств облегчалось тем, что многие руководящие участники этого заговора являлись давнишними агентами иностранных разведок, осуществлявшими в течение многих лет шпионскую деятельность в пользу этих разведок.
   Это прежде всего относится к одному из вдохновителей заговора – врагу народа Троцкому. Его связь с Гестапо была исчерпывающе доказана на процессах троцкистско-зиновьевского террористического центра в августе 1936 года и антисоветского троцкистского центра в январе 1937 года.
   Однако имеющиеся в распоряжении следствия по настоящему делу материалы устанавливают, что связь врага народа Троцкого с немецкой политической полицией и разведками других стран относится к значительно более раннему периоду времени. Следствием точно установлено, что Троцкий был связан с германской разведкой уже с 1921 года и с английской «Интеллидженс Сервис» – с 1926 года.
   Что касается привлеченных по настоящему делу, то значительная часть этих обвиняемых по их собственному признанию являются шпионами-агентами иностранных разведок уже длительное время.
   Так, обвиняемый Крестинский Н.Н. по прямому заданию врага народа Троцкого вступил в изменническую связь с германской разведкой в 1921 году.
   Обвиняемый Розенгольц А.П. – один из руководителей троцкистского подполья – начал свою шпионскую работу для германского генерального штаба в 1923 году, а для английской разведки – в 1926 году.
   Обвиняемый Раковский X.Г. – один из ближайших и особо доверенных людей Л. Троцкого – являлся агентом английской «Интеллидженс Сервис» с 1924 года и японской разведки – с 1934 года.
   Обвиняемый Чернов М.А. начал свою шпионскую работу в пользу Германии в 1928 году, связавшись с германской разведкой по инициативе и при содействии небезызвестного эмигранта-меньшевика Дана.
   Обвиняемый Шарангович В.Ф. был завербован и переброшен польской разведкой для шпионской работы в СССР в 1921 году.
   Обвиняемый Гринько Г.Ф. стал шпионом германской и польской разведок в 1932 году.
   Руководители «право-троцкистского блока», в том числе обвиняемые по настоящему делу Рыков, Бухарин и другие, были полностью осведомлены о шпионских связях своих соучастников и всячески поощряли расширение этих шпионских связей.
   Все это достаточно объясняет, почему эти господа, состоявшие на службе иностранных разведок, с такой легкостью шли на расчленение СССР и отторжение целых областей и республик в пользу иностранных государств.
   Соглашение «право-троцкистского блока» с иностранными разведками также облегчалось и тем, что некоторые из обвиняемых по настоящему делу заговорщиков являлись провокаторами и агентами царской охранки.
   Пробравшись на ответственные посты в Советском государстве, эти провокаторы, однако, не переставали опасаться разоблачения своих преступлений против рабочего класса, против дела социализма. Охваченные постоянным страхом своего разоблачения, эти участники заговора видели свое единственное спасение в свержении Советской власти, ликвидации советского строя, восстановлении власти помещиков и капиталистов, в интересах которых они продавались царской охранке и при которой они только и могли чувствовать себя вне опасности.
   Так, обвиняемый Зеленский И.А. являлся агентом самарского жандармского управления с 1911 года. С того времени Зеленский под кличками «Очкастый» и «Салаф» систематически информировал жандармское управление о деятельности самарской организации большевиков, получая за это регулярно ежемесячное денежное вознаграждение.
   Обвиняемый Иванов свою провокаторскую деятельность начал с 1911 года, когда был завербован тульской охранкой и стал агентом охранки под кличкой «Самарин».
   Обвиняемый Зубарев был завербован царской полицией в 1908 году и сотрудничал в ней под кличками «Василий», «Палин» и «Прохор».
   Как установлено следствием, для достижения своих преступных целей по свержению Советского правительства, захвату власти и восстановлению капитализма в СССР заговорщики, по прямым указаниям иностранных разведок, вели широкую шпионскую работу в пользу этих разведок, организовывали и осуществляли вредительские и диверсионные акты в целях обеспечения поражения СССР в предстоящем нападении на СССР фашистских агрессоров, всячески провоцировали ускорение этого нападения фашистских агрессоров, а также организовали и осуществили ряд террористических актов против руководителей партии, правительства и выдающихся советских деятелей.
   I. Шпионаж против советского государства и измена Родине
   Следствием установлено, что большинство главарей «право-троцкистского блока», обвиняемых по настоящему делу, осуществляло свою преступную деятельность по прямому указанию Троцкого и по планам, широко задуманным и разработанным в генеральных штабах некоторых иностранных государств.
   Агент германской разведки – видный троцкист обвиняемый Крестинский – на допросе в Прокуратуре Союза ССР 2 декабря 1937 года заявил:
   «На шпионскую связь с немцами я пошел по прямому заданию Троцкого, который поручил мне начать по этому поводу переговоры с генералом Сектом…»
   (т. 3, л.д. 102).
   Касаясь обстоятельств установления связей троцкистской организации с немецкой разведкой, обвиняемый Крестинский показал, что он зимой 1921 года вел с командующим германским рейхсвером генералом Сектом переговоры о получении от рейхсвера денежных средств для ведения троцкистской подпольной работы взамен предоставления троцкистами немецкой разведке шпионских материалов.
   Обвиняемый Крестинский по этому поводу показал:
   «…Троцкий поручил мне по приезде в Берлин завязать по этому вопросу переговоры с генералом Сектом. Эту директиву Троцкого я выполнил…»
   (т. 3, л.д. 14 об.).
   Обвиняемый Крестинский, говоря далее о своей и своих сообщников изменнической деятельности, показал:
   «С генералами Сектом и Хассе мы договорились о том, что будем содействовать рейхсверу в создании на территории СССР ряда опорных разведывательных пунктов, путем беспрепятственного пропуска командируемых рейхсвером разведчиков, и что мы будем снабжать рейхсвер разведывательными материалами, то есть, попросту говоря, будем немецкими шпионами. За это рейхсвер обязался ежегодно выплачивать 250.000 марок в виде субсидии на контрреволюционную троцкистскую работу…»
   (т. 3, л.д. 102).
   «Выплата денежных субсидий производилась регулярно, частями, несколько раз в год, главным образом, в Москве и изредка в Берлине…
   В Берлине эти деньги, когда их по тем или иным причинам не выплачивали в Москве, получал я непосредственно от Секта, обычно отвозил в Москву сам и передавал Троцкому».
   (т. 3, л.д. 15).
   Другой видный троцкист, один из руководителей антисоветского троцкистского подполья и активный участник заговора, обвиняемый Розенгольц, уличенный в шпионаже, подтвердив на следствии факт соглашения Троцкого с рейхсвером, показал:
   «Моя шпионская деятельность началась еще в 1923 году, когда по директиве Троцкого я передал ряд секретных данных командующему рейхсвером Секту и начальнику немецкого генштаба Хассе. В дальнейшем со мной непосредственно связался….. посол в СССР г-н N, которому я периодически передавал сведения шпионского характера. После отъезда г-на N я продолжал шпионскую связь с новым послом, г-ном N.
   (т. 6, л.д. 131 об.).
   После фашистского переворота в Германии шпионская работа троцкистов приняла еще более широкий и резко выраженный пораженческий характер.
   Обвиняемый Бессонов, по его собственному признанию принимавший активное участие в нелегальных переговорах троцкистов с германскими фашистскими, преимущественно, военными кругами о совместной борьбе против СССР, не только лично вел переговоры о поддержке антисоветского заговора с ближайшим сотрудником Розенберга по внешне-политическому отделу фашистской партии Дайцем, но и был в курсе встреч и переговоров Л. Троцкого с Гессом, Нидермайером и профессором Хаусховером, с которыми Л. Троцкий и достиг соглашения на условиях, о которых говорил Пятаков на судебном процессе по делу антисоветского троцкистского центра. Обвиняемый Бессонов показал, что:
   «…как видно из этих условий… центр тяжести подпольной работы троцкистов переносился на подрывные, шпионские, диверсионные и террористические акты внутри СССР».
   (т. 11, л.д. 106).
   Наличие соглашения Л. Троцкого и троцкистской организации в СССР с фашистскими кругами и Проведение в СССР подрывной пораженческой работы по указаниям германской разведки признали на следствии и другие обвиняемые по настоящему делу.
   Однако связями с германским фашизмом пораженческая работа троцкистских наймитов не ограничивалась. Они вместе с другими участниками антисоветского заговора, в соответствии с линией Л. Троцкого, ориентировались и на другого фашистского агрессора – Японию.
   Фактическая сторона изменнических отношений антисоветских заговорщиков с японской разведкой представляется по материалам следствия в таком виде.
   Как показал обвиняемый Крестинский, во время свидания с Л. Троцким в Меране, в октябре 1933 года, Троцкий ему заявил о необходимости установления более тесной связи с японской разведкой.
   Это указание Троцкого было Крестинским передано Пятакову и другим главарям заговора, которые через обвиняемого Раковского и других участников заговора вошли в изменнические сношения с представителями Японии, обязавшимися оказать заговору вооруженную помощь в свержении Советской власти, взамен чего заговорщики обещали отдать Японии советское Приморье.
   Как установлено следствием, обвиняемый Раковский в связи с его пребыванием в Японии летом 1934 года получил от Пятакова указание о том, что —
   «… нужно усилить одновременно и внешнюю деятельность в смысле контакта с враждебными СССР правительствами…, надо попытаться использовать поездку в Токио, и что, вероятно…..предпримет необходимые шаги в этом направлении».
   (т. 4, л.д. 194).
   Это поручение обвиняемый Раковский выполнил и, находясь в Токио, действительно установил преступную связь с……. кругами.
   По этому поводу обвиняемый Раковский показал:
   «Все эти обстоятельства имели своим логическим и практическим последствием тот факт, что я… стал со времени моего пребывания в Токио прямым агентом-шпионом………, будучи завербован для этой цели, по поручению……… г-ном N, влиятельнейшим политическим деятелем капиталистическо-феодальной Японии и одним из крупнейших ее плутократов».
   (т. 4, л.д. 186).
   Тот же обвиняемый Раковский, говоря о связи врага народа Л. Троцкого с английской разведкой, показал:
   «Троцкий, как мне было известно, являлся агентом «Интеллидженс Сервис» с конца 1926 года. Об этом мне сообщил сам Троцкий».
   (т. 4, л.д. 363).
   Входившие в состав «право-троцкистского блока» группы буржуазных националистов также были теснейшим образом связаны с иностранными разведками.
   Так обвиняемый Гринько, являвшийся агентом немецкой и польской разведок, касаясь антисоветской деятельности украинской национал-фашистской организации, одним из руководителей которой он являлся, показал:
   «… к 1930 году относится обсуждение в нашей организации вопроса о необходимости договориться с Польшей об оказании военной помощи повстанческому выступлению на Украине против Советской власти. В результате этих переговоров с Польшей было достигнуто соглашение и польский генеральный штаб усилил переброску на Украину оружия, диверсантов и петлюровских эмиссаров».
   (т. 9, л.д. 18).
   И далее:
   «В конце 1932 года я, на почве моей националистической работы, вступил в изменническую связь с г-ном N. Мы встречались с ним в моем служебном кабинете, куда г-н N являлся по делам германской концессии».
   «Во второй половине 1933 года г-н N мне прямо сказал, что германские фашисты хотят сотрудничать с украинскими националистами по украинскому вопросу. Я ответил г-ну N согласием на сотрудничество. В дальнейшем, на протяжении 1933–1934 годов у меня было несколько встреч с г-ном N, а перед его отъездом из СССР он связал меня с г-ном N, с которым я продолжал свои изменнические сношения».
   (т. 9, л.д. 286 об.).
   Другой участник антисоветского заговора и один из руководителей националистической организации в Узбекистане обвиняемый Икрамов показал:
   «Перед нами постоянно возникал вопрос о необходимости ориентироваться на одно из сильных европейских государств, которое оказало бы нам непосредственную помощь в момент вооруженной борьбы против Советской власти…»
   (т. 12, л.д. 59, 60);
   «…некоторые члены контрреволюционной организации считали Англию наиболее реальной в деле оказания помощи нам, так как она страна мощная и сможет с достаточной силой поддержать нас в момент непосредственной вооруженной борьбы…»
   (т. 12, л.д. 60).
   Обвиняемый Шарангович, агент польской разведки и один из руководителей антисоветской организации белорусских национал-фашистов, признал, что эта организация вела свою подрывную работу не только по указаниям правых и «право-троцкистского блока», но и по директивам польской разведки.
   По этому поводу обвиняемый Шарангович показал:
   «К этому периоду (1933 год) сгладились какие-либо разногласия между правыми, троцкистами и национал-фашистами. Все мы ставили перед собой одну задачу – задачу борьбы с Советской властью любыми методами, включая террор, диверсию и вредительство. Конечной целью всех этих трех организаций, действовавших на территории национальной республики, было отторжение Белоруссии от Советского Союза и создание «независимого» буферного государства, которое, несомненно, находилось бы целиком в руках Польши и Германии…»
   (т. 14, л.д. 27).
   И далее:
   «Несмотря на то, что директивы, получаемые нами, исходили, с одной стороны, из Москвы – от центра правых и троцкистов, а с другой стороны, из Варшавы – от польских……. кругов, никакого различия в их содержании не было, они были едины и нами претворялись в жизнь».
   (т. 14, л.д. 31).
   Обвиняемый Рыков полностью подтвердил наличие изменнической связи правых с фашистской Польшей, показав:
   «… группа участников организации правых, в соответствии с указаниями центра правых и моими личными указаниями, в целях осуществления наших заговорщических, изменнических планов установила связь с фашистской Польшей, с польскими разведывательными органами в частности».
   (т. 1, л.д. 118).
   Говоря далее о планах отторжения от СССР Белоруссии, обвиняемый Рыков показал:
   «Общая формула, на которой мы тогда сошлись, сводилась к тому, что в переговорах с поляками… мы пойдем на отторжение от СССР Белорусской советской республики, на создание «независимой» Белоруссии под протекторатом Польши…»
   (т. 1, л.д. 119).
   Как установлено следствием, вся преступная деятельность входившей в «право-троцкистский блок» антисоветской группы правых доказывает, что правые были такой же агентурой иностранных генштабов, как и другие участники этого заговора.
   Одни из правых непосредственно, другие – через своих сообщников также были связаны с разведками иностранных государств, на помощь которых в своей борьбе против Советской власти они только и рассчитывали.
   Обвиняемый Бухарин был в курсе переговоров Л. Троцкого с немецкими фашистами и, также как и Л. Троцкий, подготовлял поражение СССР и отторжение от СССР Украины, Белоруссии, Приморья, Грузии, Армении, Азербайджана и средне-азиатских республик.
   Это признал полностью обвиняемый Бухарин, показавший следующее:
   «К тому времени, когда Троцкий вел переговоры с немецкими фашистами и обещал им территориальные уступки, мы, правые, уже были в блоке с троцкистами. Радек мне говорил, что Троцкий считает основным шансом прихода блока к власти поражение СССР в войне с Германией и Японией и предлагает после этого поражения отдать Германии Украину, а Японии – Дальний Восток. Радек мне сообщил об этом в 1934 году…»
   (т. 5, л.д. 107).
   По этому поводу обвиняемый Ф. Xоджаев на следствии показал:
   «Бухарин указывал, что Узбекистан и Туркмения должны быть отторгнуты от СССР и существовать под протекторатом Японии и Германии, но что при этом не удастся обойти и Англию и потому надо пойти на завязывание связей с англичанами. Реальнее всего стоял вопрос о протекторате Англии и потому упор был взят на нее».
   (т. 13, л.д. 89–89 об).
   Показание обвиняемого Ф. Ходжаева находит себе полное подтверждение и в других материалах следственного производства, полностью изобличающих пораженческую линию «право-троцкистского блока».
   Так, обвиняемый Рыков по этому вопросу показал:
   «Что же касается нашей пораженческой позиции, то и ее Бухарин полностью разделял и высказывался за эту позицию еще более резко, чем мы. В частности, именно он внес предложение и формулировал идею открытия фронта немцам в случае войны».
   (т. 1, л.д. 152).
   Характеризуя свое отношение к этому вопросу, обвиняемый Рыков показал:
   «Как и другие члены центра правых, я был осведомлен об изменнических переговорах представителей нашей контрреволюционной организации с германскими фашистами, поддержку которых мы искали. Естественно, что такая поддержка была связана с необходимостью уступок германским фашистам, на что мы и шли».
   (т. 1, л.д. 151 об.).
   Такова была шпионская и пораженческая работа «право-троцкистского блока», этих изменников, продававших иностранным разведкам советские государственные тайны, торговавших свободой народов СССР, независимостью и неприкосновенностью социалистического государства рабочих и крестьян.
   Осуществляя свои преступные замыслы, антисоветские заговорщики, по прямым директивам иностранных фашистских разведок, организовали в отдельных республиках, краях и областях Советского Союза разветвленную сеть диверсионных и вредительских гнезд, охватив ими ряд предприятий промышленности, транспорта, сельского хозяйства и системы товарооборота.
   Заключив соглашение с фашистскими кругами о предательском открытии армиям этих фашистских государств наших фронтов во время войны, участники право-троцкистского заговора готовили подрыв материально-технической базы Красной Армии – оборонной промышленности.
   Рядом подготавливаемых ими разрушительных диверсионных действий заговорщики рассчитывали во время войны взорвать и уничтожить решающие оборонные предприятия нашей социалистической родины. Они подготовляли также проведение крушений железнодорожных воинских поездов с массовыми человеческими жертвами.
   Они ставили своей задачей парализовать всю хозяйственную жизнь страны, питание армии и снабжение ее вооружением.
   Следствием установлено, что целый ряд таких диверсионных и вредительских актов заговорщиками был уже проведен в различных отраслях народного хозяйства.
   Наймит иностранных разведок, враг народа Троцкий, как это установлено следствием, в ряде своих писем и личных указаний руководящим участникам антисоветского заговора в СССР требовал усиления вредительской и диверсионной деятельности внутри Советского Союза.
   Руководящий участник заговора – обвиняемый Крестинский показал, что ему лично в 1933 году в Меране Л. Троцкий заявил, что —
   «…ему, Троцкому, будет гораздо легче вести переговоры с немцами, если он сможет сказать им, что по линии проведения диверсионно-вредительских актов и подготовки террора действительно ведется серьезная работа».
   (т. 3, л.д. 54–55).
   Следствием установлено, что ряд совершенных в ДВК диверсионных актов был подготовлен и проведен участниками антисоветского заговора по прямым директивам японских разведывательных органов и врага народа Л. Троцкого. Так, по директиве японской разведки было организовано крушение товарного поезда с воинским грузом на ст. Волочаевка и на перегоне Хор – Дормидонтовка поезда № 501, когда было убито 21 человек и ранено 45 человек. По тем же указаниям японцев были совершены диверсии на шахтах №№ 10 и 20 в Сучане.
   (см. т. 45, л.д. 1–14).
   О таких же директивах, исходящих от Л. Троцкого, подробные показания на следствии дал обвиняемый Розенгольц, показавший следующее:
   «Наряду с директивой Троцкого, полученной мною через Крестинского и Седова, о проведении во Внешторге вредительской работы, направленной на оказание прямой помощи Германии и Японии, – характер моей вредительской деятельности определялся еще указаниями…… послов в СССР г-на N и г-на N, связь с которыми в этом отношении сыграла крупную роль, так как мне приходилось руководствоваться в работе их конкретными указаниями.
   После установления контакта с Тухачевским и Рыковым, я известил первого через Крестинского, а последнего лично о директиве Троцкого по вредительской работе, и оба они одобрили проведение мною этой работы.
   Вредительство во внешней торговле в результате всего этого шло, главным образом, по следующим трем линиям: первое – экономическая помощь Германии и Японии за счет СССР; второе – нанесение экономического ущерба и вреда СССР; третье – нанесение политического ущерба СССР».
   (т. 6, л.д. 49).
   По указаниям «право-троцкистского блока», обвиняемый Шарангович развернул широкое вредительство в области сельского хозяйства и промышленности БССР.
   По этому поводу обвиняемый Шарангович показал:
   «На местах, для практического осуществления наших вредительских замыслов, была создана сеть вредительских диверсионных групп… Все мы, начиная с руководителей организации и кончая ее рядовыми членами, являлись национал-фашистами и вели работу против Советской власти, за отрыв Белоруссии от Союза ССР, не гнушаясь никакими способами…».
   (т. 14, л.д. 40).
   Обвиняемый Чернов, связанный на протяжении ряда лет с германской разведкой в качестве ее секретного агента в СССР, также активно использовал свое высокое служебное положение в СССР для организации по заданиям германской разведки ряда диверсионно-вредительских действий в сельском хозяйстве.
   Германский шпион обвиняемый Чернов в своих преступных связях с германским разведчиком – корреспондентом газеты «Берлинер-Тагеблат» Шефером и о своей вредительской работе в области сельского хозяйства показал следующее:
   «Когда я перешел на работу в Комитет Заготовок, то Шефер передал мне задание немцев – проводить вредительскую деятельность по линии Комитета Заготовок, в особенности в области мобилизационных запасов.
   Задания разведки по вредительству совпадали с указаниями, которые я, как член организации правых, получал от Рыкова. Тем с большей готовностью я принял их к исполнению».
   (т. 8, л.д. 98 об., 25).
   По этому поводу обвиняемый Чернов показал:
   «В 1934 году, встретившись с Рыковым на его даче, я получил от него задание широко развернуть вредительство в области сельского хозяйства. Это задание я выполнил и проводил вредительскую подрывную деятельность достаточно активно».
   (т. 8, л.д. 93).
   Значительная подрывная вредительская деятельность в области сельского хозяйства вскрыта следствием и по Узбекистану, где орудовали националистические организации, блокировавшиеся через своих главарей обвиняемых Икрамова и Ходжаева с центром антисоветского заговора.
   Один из руководителей этой националистической организации обвиняемый Xоджаев Файзулла показал:
   «Мы не ограничивались только подготовкой кадров для вооруженной борьбы с Советской властью, но мы уже сейчас активно действовали в целях подрыва мощи СССР».
   (т. 13, л.д. 66).
   Широкое проведение вредительских мероприятий по Узбекистану полностью подтвердил также обвиняемый Икрамов, показавший, что «право-троцкистский блок» поставил перед ним следующие задачи:
   «…а) развернуть работу по подготовке в Узбекистане вооруженного восстания, приурочивая его к моменту интервенции;
   б) решительно развернуть вредительскую и диверсионную работу во всех отраслях народного хозяйства с тем, чтобы последствиями вредительства вызвать недовольство у трудящихся к Советской власти и тем самым подготовить благоприятную почву для организации в нужный момент вооруженного восстания».
   «Кроме того, – показал обвиняемый Икрамов, – по нашему замыслу, наша подрывная вредительская работа должна была препятствовать укреплению обороноспособности СССР».
   (т. 12, л.д. 95–96).
   Разрушительную деятельность как в области сельского хозяйства, так и в ряде других областей народного хозяйства и социалистического строительства, вели и другие обвиняемые по настоящему делу.
   Так, обвиняемый Гринько вел вредительскую работу в области финансов.
   Обвиняемый Гринько показал:
   «Подрывная работа по Наркомфину преследовала основную цель: ослабить советский рубль, ослабить финансовую мощь СССР, запутать хозяйство и вызвать недовольство населения финансовой политикой Советской власти, недовольство налогами, недовольство плохим обслуживанием населения сберегательными кассами, задержками в выдаче заработной платы и др., что должно было привести к организованному широкому недовольству Советской властью и облегчить заговорщикам вербовку сторонников и разворот повстанческой деятельности».
   (т. 9, л.д. 79).
   Обвиняемый Зеленский и организованные им в Центросоюзе и системе кооперации вредительские группы запутывали планирование по таким товарам, как сахар, масло, яйца, махорка и т. п., умышленно задерживали продвижение товаров в деревню, запутывали всячески учет и отчетность, что содействовало безнаказанному расхищению и разбазариванию государственных средств, поощряли обсчитывание и обкрадывание потребителя.
   Говоря об установленной им в Центросоюзе вредительской системе учета товаров и отчетности, обвиняемый Зеленский показал:
   «При таком положении вор оставался безнаказанным, а честный работник, вследствие сложного учета, запутывался и незамедлительно попадал в растратчики».
   (т. 10, л.д. 56).
   Изменническую вредительскую деятельность в значительных масштабах проводил также ныне разоблаченный агент иностранных разведок обвиняемый Розенгольц.
   О своей изменнической деятельности в этой области обвиняемый Розенгольц показал следующее:
   «Поскольку Троцкий имел соглашение с Германией и Японией, о чем я был извещен (как во время переговоров – при свидании с Седовым в 1933 году, так и о состоявшемся соглашении – при свидании с ним в 1934 году) и имел в этом отношении соответствующее указание Троцкого, то и моя вредительская работа по внешней торговле служила этой цели».
   (т. 6, л.д. 48).
   Одновременно с организацией активной диверсионно-вредительской работы заговорщики по приказу фашистских разведок ставили своей задачей вызвать бандитско-повстанческое движение в нашей стране, приурочивая вооруженное выступление своих повстанческих антисоветских банд в тылу Красной Армии к моменту начала интервенции против СССР.
   Обвиняемый Рыков показал:
   «Мы стали на путь насильственного свержения руководства партии и Советской власти, решив произвести это свержение путем организации кулацких восстаний».
   (т. 1, л.д. 150 об).
   Следствием установлено, что эти подготовлявшиеся кулацко-повстанческие вооруженные выступления в тылу Красной Армии находились в зависимости от планов и расчетов фашистских государств, готовивших нападение на СССР, и что по сигналу генеральных штабов фашистских стран право-троцкистские заговорщики и готовили свое выступление.
   Следуя этим директивам фашистских разведок, участники заговора накапливали бандитско-повстанческие кадры, подготавливая их к активным вооруженным выступлениям на Дальнем Востоке, Северном Кавказе и в других местах Советского Союза, в частности, в Узбекистане.
   По этому поводу обвиняемый Ходжаев показал:
   «Основной задачей практической работы наших организаций была подготовка активных антисоветских кадров и их воспитание в духе борьбы с СССР. Мы ориентировали участников организации на то, что борьба с Советской властью примет острые формы и будет доходить до вооруженных столкновений. Поэтому мы уделяли внимание подготовке боевых сил участников нашей организации».
   (т. 13, л.д. 66).
   Организаторы бандитско-повстанческих кадров опирались лишь на остатки старых контрреволюционных элементов, ориентируясь на пополнение своих повстанческих резервов за счет перебрасываемых на территорию Советского Союза остатков басмачества, белогвардейцев, а также уголовных бандитов, заключенных в лагерях и так далее.
   Обвиняемый Икрамов о бандитско-повстанческой деятельности руководимой им буржуазно-националистической организации в Узбекистане показал:
   «Мы сохраняли необходимые кадры, которые в будущем должны были быть использованы для вооруженной борьбы против Советской власти. Этими кадрами в первую очередь являлись остатки кулачества, духовники и бывшие басмачи. Мы дали задание членам нашей организации, находящимся на руководящей районной работе, о сохранении этих кадров. Кроме того, мы предполагали, что во время вооруженного выступления из-за кордона перейдут на советскую территорию ушедшие в свое время остатки басмаческих банд».
   (т. 12, л.д. 56).
   Материалами следствия и личными показаниями обвиняемых Бухарина, Зубарева, Зеленского и других установлено, что они вели активную подготовку повстанческих кадров, пытаясь охватить возможно больше районов Советского Союза, причем в целях максимального расширения повстанческой базы руководители заговора установили контакт и с нелегально действовавшей эсеровской организацией.
   Так обвиняемый Бухарин показал:
   «Установление связей с эсерами относится к периоду ставки организации правых на кулацкие восстания. В связи с тем, что правые шли на организацию этих восстаний, возникла необходимость в связи с эсерами, имевшими корни в кулацких прослойках в деревне.
   …Лично я через Семенова установил связь с подпольным ЦК эсеров в Союзе и через Членова – с закордонным ЦК эсеров в Париже».
   (т. 5, л.д. 90–91).
   Такова цепь позорных злодеяний «право-троцкистского блока», осуществлявшего в течение ряда лет свою предательскую деятельность в интересах враждебных СССР иностранных государств.
   II. УБИЙСТВА ДЕЯТЕЛЕЙ СОВЕТСКОГО ГОСУДАРСТВА С. М. КИРОВА, В.Р. МЕНЖИНСКОГО, В.В. КУЙБЫШЕВА, А.М. ГОРЬКОГО. – ЗАГОВОР ПРОТИВ В.И. ЛЕНИНА В 1918 ГОДУ
   Не питая надежд на свержение советского строя методами шпионажа, вредительства, диверсий, кулацких восстаний, право-троцкистские заговорщики, охваченные злобой и ненавистью к СССР, перешли к подготовке и совершению террористических актов против руководителей правительства и ВКП(б).
   Как установлено следствием, по прямому сговору с японской и германской разведками и по заданию врага народа Л. Троцкого, «право-троцкистский блок» организовал и совершил ряд террористических актов против лучших людей нашей родины.
   Переход «право-троцкистского блока» к террору обвиняемый Рыков мотивировал следующим образом:
   «При нелегальном заговорщическом характере контрреволюционной организации правых, при отсутствии какой-либо массовой базы для ее контрреволюционной работы, при отсутствии надежды каким-либо другим путем притти к власти, – принятие террора и «дворцового переворота» давало, по мнению центра, какую-то перспективу».
   (т. 1, л.д. 50).
   Обвиняемый Бухарин, признавший на следствии, что на путь террора «право-троцкистский блок» стал еще в 1932 году, показал следующее:
   «В том же 1932 году при встрече и разговоре с Пятаковым я узнал от него об его свидании с Л. Седовым и получении от Седова прямой директивы Троцкого перейти к террору против руководства партии и Советской власти. Должен также признать, что по существу тогда мы и пошли на соглашение с террористами, а мой разговор с Пятаковым явился соглашением о координации наших с Троцким действий, направленных к насильственному свержению руководства партии и Советской власти».
   (т. 5, л.д. 105 об.).
   Террористическая деятельность заговорщиков была тесно связана со всей их пораженческой работой, о чем свидетельствует, например, следующее показание обвиняемого Иванова:
   «Говоря о терроре, Бухарин заявлял, что «ликвидировать», как он выражался, вождей партии и Советской власти… будет очень важно для нашего прихода к власти и будет способствовать поражению СССР в войне».
   (т. 7, л.д. 81).
   Следуя принятым в этом отношении решениям, заговорщический блок широко развернул организацию террористических групп и практическую подготовку к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства.
   Вот что показал по этому поводу обвиняемый Рыков:
   «К тому времени мы уже стали на путь террора, как одного из методов нашей борьбы с Советской властью… Эта наша позиция вылилась в совершенно конкретную нашу и, в частности, мою деятельность по подготовке террористических актов против членов Политбюро, руководителей партии и правительства, а в первую очередь, – против Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова. В 1934 году уже я дал задание следить за машинами руководителей партии и правительства созданной мною террористической группе Артеменко».
   (т. 1, л.д. 150 об. – 151).
   Обвиняемый Бухарин, говоря о предложении эсера Семенова организовать террористическую группу, показал:
   «Я хочу показать правду и заявляю, что предложение это было мною доложено на совещании центра и мы решили поручить Семенову организацию террористических групп».
   (т. 5, л.д. 106 об.).
   Следствием установлено, что злодейское убийство С.М. Кирова, осуществленное ленинградским троцкистско-зиновьевским террористическим центром 1 декабря 1934 года, было осуществлено также по решению «право-троцкистского блока», участники которого привлечены в качестве обвиняемых по настоящему делу.
   Следствием установлено, что одним из соучастников этого злодейского убийства являлся обвиняемый Ягода, показавший следующее:
   «О том, что убийство С.М. Кирова готовится по решению центра заговора, я знал заранее от Енукидзе. Енукидзе предложил мне не чинить препятствий организации этого террористического акта и я на это согласился. С этой целью я вызвал из Ленинграда Запорожца, которому и дал указания не чинить препятствий готовящемуся террористическому акту над С.М. Кировым».
   (т. 2, л.д. 209).
   Это же подтвердили на следствии Запорожец и Енукидзе.
   Убийством С.М. Кирова не ограничивается злодейская террористическая деятельность право-троцкистских изменников и заговорщиков.
   Как установлено следствием по настоящему делу, А.М. Горький, В.Р. Менжинский и В.В. Куйбышев пали жертвами террористических актов, осуществленных по заданию объединенного центра «право-троцкистского блока».
   О причинах, побудивших право-троцкистских заговорщиков на неслыханное по своей чудовищности убийство А.М. Горького, обвиняемый Ягода показал:
   «Объединенный центр право-троцкистской организации в течение долгого времени пытался обработать Горького и оторвать его от близости к Сталину. В этих целях к Горькому были приставлены Каменев, Томский и ряд других. Но реальных результатов это не дало. Горький попрежнему верен Сталину и является горячим сторонником и защитником его линии. При серьезной постановке вопроса о свержении сталинского руководства и захвате власти право-троцкистами – центр не мог не учитывать исключительного влияния Горького в стране, его авторитет за границей. Если Горький будет жить, то он подымет свой голос протеста против нас. Мы не можем этого допустить. Поэтому, объединенный центр, убедившись в невозможности отрыва Горького от Сталина, вынужден был вынести решение о ликвидации Горького».
   (т. 2, л.д. 200).
   Показания обвиняемого Ягоды полностью подтверждаются и обвиняемым Рыковым, который на допросе Прокурором Союза 10 января с.г. показал:
   «Мне известно, что Троцкий через своих представителей в контактном центре всячески разжигал злобные настроения в отношении Горького. Это, естественно, объясняется тем, что Троцкому было хорошо известно, что Горький считает его проходимцем и авантюристом. С другой стороны, общеизвестна близость Горького к Сталину, и то обстоятельство, что он является несгибаемым политическим сторонником Сталина, вызывало злобное отношение к нему нашей организации».
   (т. 1, л.д. 166 об.).
   К этому обвиняемый Рыков добавил:
   «В 1935 году я беседовал с Енукидзе, который прямо мне заявил, что троцкистско-зиновьевская часть блока настаивает на ликвидации политической активности Горького и для осуществления этого не остановится ни перед какими средствами. Из этого разговора мне стало ясно, что может пойти речь и о террористических методах ликвидации Горького».
   (т. 1, л.д. 166 об. – 167).
   Это же подтвердил и обвиняемый Бухарин, показавший, что в начале 1935 года Томский ему сообщил, что:
   «…троцкистская часть объединенного центра блока внесла предложение об организации враждебного акта против А.М. Горького, как сторонника сталинской политики».
   (т. 5, л.д. 119 об.).
   При этом обвиняемый Бухарин пояснил, что он не исключает, что тогда речь шла именно о физическом устранении Горького. То, что речь шла именно о подготовке физического устранения М. Горького, видно из показаний обвиняемого Бессонова, лично получившего такого рода «установку» непосредственно от Л. Троцкого во время свидания с последним в конце июля 1934 года.
   При этом свидании Л. Троцкий, как показал обвиняемый Бессонов, заявив, что —
   «…было бы непростительным жеманством, если мы последовательно сейчас же не перешли бы к физическому устранению Сталина и всех его ближайших соратников»…,
   сказал —
   «М. Горький очень близко стоит к Сталину. Он играет исключительно большую роль в завоевании симпатий к СССР в общественно-мировом демократическом мнении и особенно Западной Европы. Г о р ь к и й широко популярен, как ближайший друг Сталина и проводник генеральной линии партии. Вчерашние наши сторонники из интеллигенции в значительной мере под влиянием Горького отходят от нас. При этом условии я делаю вывод, что Горького надо убрать. Передайте это мое поручение Пятакову в самой категорической форме: «Горького уничтожить физически во что бы то ни стало».
   (т. 11, л.д. 74–75).
   На основе этой директивы врага народа Л. Троцкого «право-троцкистский блок» и принял свое чудовищное решение об убийстве А.М. Горького.
   «Выполнение этого решения было поручено мне» – показал обвиняемый Ягода.
   В качестве непосредственных исполнителей этого злодейского замысла обвиняемый Ягода привлек обвиняемых по настоящему делу доктора Левина Л.Г., бывшего домашнего врача А.М. Горького, профессора Плетнева Д.Д., секретаря А.М. Горького – Крючкова П.П. и своего секретаря Буланова П.П.
   Один из организаторов этого преступления, обвиняемый Буланов показал:
   «В умерщвлении А.М. Горького принимали непосредственное участие профессор Плетнев, доктор Левин и секретарь Горького Крючков. Я лично, например, был свидетелем того, как Ягода неоднократно вызывал к себе Крючкова, советуя последнему простудить Горького, вызвать у него тем или иным путем болезнь. Ягода подчеркивал, что состояние легких у Горького таково, что всякое простудное заболевание ускоряет шансы его гибели. А уже остальное довершат Плетнев и Левин, которые на этот счет имеют соответствующие задания».
   (т. 16, л.д. 72).
   Обвиняемый Плетнев, принимавший непосредственное участие в деле убийства А.М. Г орького и В.В. Куйбышева, показал:
   «Ягода мне заявил, что я должен помочь ему в физическом устранении некоторых политических руководителей страны. Он прямо предложил мне воспользоваться своим положением лечащего врача у В.В. Куйбышева и А.М. Горького и ускорить их смерть путем применения неправильных методов лечения. Я пытался отказаться, но в конце концов был вынужден согласиться. После этого Ягода мне сообщил, что моим сообщником будет доктор Левин, а в отношении А.М. Горького, кроме того, и секретарь
   А. М. Горького – Крючков П.П.
   Приняв это страшное задание Ягоды, я вместе с доктором Левиным выработал план убийства А.М. Горького и В.В. Куйбышева.
   Должен признать, что в моем согласии на эти преступления сыграли свою роль и мои антисоветские настроения. Эти свои антисоветские настроения я до ареста всячески скрывал, двурушничая и заявляя о том, что я советский человек».
   (т. 18, л.д. 72, 73).
   Это же подтвердил и обвиняемый Левин, показавший:
   «Я признаю себя виновным в том, что, применив умышленно неправильное лечение и использовав несоответствующие данному заболеванию лекарства, я вместе с моими сообщниками, по согласованию с Ягодой, был виновником преждевременной гибели Максима Горького и Куйбышева».
   (т. 17, л.д. 10).
   Обвиняемые Левин и Плетнев на следствии дали подробные показания о том, как они практически осуществили умерщвление А.М. Горького и В.В. Куйбышева.
   Как установлено следствием, в организации смерти В.В. Куйбшева активное участие принимал также секретарь В.В. Куйбышева обвиняемый Максимов, показавший следующее:
   «На это преступление я пошел как член контрреволюционной организации правых, к которой я примкнул еще в 1928 году.
   Ягода также знал о моей принадлежности к контрреволюционной организации и присутствовал при одном из моих разговоров с Енукидзе, когда мы разрабатывали план устранения Куйбышева».
   (т. 20, л.д. 45 об.).
   По прямому указанию Ягоды обвиняемыми доктором Левиным и доктором Казаковым был убит также председатель ОГПУ В.Р. Менжинский.
   Обвиняемый Казаков на допросе Прокурором Союза 4 февраля с.г. показал:
   «Ягода заявил мне, что Менжинский ко мне хорошо относится и доверяет мне и поэтому мне вместе с доктором Левиным должно удаться устранение Менжинского. Ягода дал мне следующее указание: я должен выработать с доктором Левиным такой метод лечения В.Р. Менжинского, который обеспечит ускорение его смерти и закончит как можно скорее его жизнь…»
   (т. 19, л.д. 51 об.).
   Изложив далее содержание разговора с ним обвиняемого Ягоды о необходимости ускорить наступление смерти В.Р. Менжинского, обвиняемый Казаков показал:
   «После этого разговора с Ягодой я выработал совместно с Левиным такой метод лечения В.Р. Менжинского, который фактически разрушал его последние силы и обусловливал скорейшее наступление смерти. Фактически, таким образом, я и Левин убили В.Р. Менжинского.
   Я дал доктору Левину составленную мною смесь лизатов, которые в сочетании с алкалоидами привели к нужному нам результату, то есть фактическому убийству Менжинского».
   (т. 19, л.д. 51 об.).
   Это полностью подтвердили и обвиняемые Левин Л.Г. и Буланов П.П.
   Обвиняемый Левин Л.Г. подтвердил, что, получив от обвиняемого Ягоды поручение ускорить наступление смерти В.Р. Менжинского, он, Левин, решил привлечь к осуществлению этого преступления доктора Казакова. Обвиняемый Левин показал:
   «Я сказал, что лучше всего это может сделать Казаков, так как он действует препаратами, которые сам бесконтрольно приготовляет в своей лаборатории, что он впрыскивает – известно только ему одному.
   После предварительных подготовительных бесед с Казаковым я передал ему полученную мною директиву от Ягоды. Он вначале очень колебался, боясь раскрытия преступления, но потом согласился. Я не спрашивал, что он применял, тем более что он обычно засекречивал свои препараты, но я знал, что возможности в этом отношении у него широкие.
   Смерть В.Р. Менжинского произошла внезапно среди сна, если не ошибаюсь, накануне смерти Максима Пешкова (сына А.М. Горького), от паралича сердца. Я не сомневался, что это дело рук Казакова».
   (т. 17, л.д. 54–55).
   Обвиняемый Буланов по поводу убийства В.P. Meнжинского показал:
   «Физическое устранение Менжинского Ягода задумал давно. Он не раз в моем присутствии высказывал недовольство тем, что Менжинский продолжал жить и занимать пост руководителя ОГПУ. Потом он прямо сказал, что надо убрать Менжинского. Организовать это через доктора Левина было трудно, потому что Менжинский Левина не любил и лечиться у него не хотел. Тогда я предложил Ягоде «пристроить» к Менжинскому какого-либо другого врача. Так и было сделано. И при содействии доктора Левина к Менжинскому «пристроили» доктора Казакова, который и довел дело до конца, то есть, попросту говоря, ускорил смерть Менжинского путем заведомо неправильного его лечения».
   (т. 16, л.д. 75).
   Помимо убийства А.М. Горького и В.В. Куйбышева, обвиняемые Левин и Крючков, по прямому заданию обвиняемого Ягоды, аналогичным путем в 1934 году умертвили также и сына А.М. Горького – М.А. Пешкова.
   По этому поводу обвиняемый Левин показал:
   «Признавая себя виновным в убийстве Максима, я хочу здесь указать на то, что сделал это по прямому требованию Ягоды. У меня не хватило гражданского мужества отказаться и я стал убийцей».
   (т. 17, л.д. 138 об.).
   Обвиняемый Крючков, принимавший активное участие в организованных Ягодой преступлениях, показал:
   «В этих преступлениях я руководствовался директивами некоторых участников антисоветской организации правых. В частности, директивами Ягоды. Именно от Ягоды я получил указание насильственно устранить Максима Пешкова, а затем и Алексея Максимовича Горького».
   «Кроме меня, Ягода привлек к участию в этих преступлениях врачей Левина и Виноградова и профессора Плетнева».
   (т. 21, л.д. 16).
   Обвиняемый Ягода, подтвердив, что М.А. Пешков был убит по его заданию, показал:
   «В мае 1934 года, при содействии Крючкова, Макс (М. А. Пешков) заболел крупозным воспалением легких, а врачи Левин, Виноградов и Плетнев залечили его до смерти».
   (т. 2, л.д. 193).
   Обвиняемый Ягода после снятия его с должности народного комиссара внутренних дел СССР принял меры также к осуществлению убийства народного комиссара внутренних дел СССР тов. Н.И. Ежова.
   Обвиняемый Ягода так объясняет в своих показаниях причины, побудившие его форсировать террористический акт против Н.И. Ежова:
   «Мое отстранение от работы в НКВД, приход на мое место Ежова означали полный провал нашего заговора потому, что удержать разгром кадров антисоветской организации нельзя будет. Ежов раскопает все – надо избавиться от Ежова. Это было единственное решение, к которому я пришел и которое я начал решительно готовить…»
   (т. 2, л.д. 141, 142).
   Этот свой замысел Ягода пытался осуществить через своих сообщников, виднейшая роль среди которых принадлежала обвиняемому Буланову.
   По признанию обвиняемого Ягоды и обвиняемого Булaнова, убийство тов. Н.И. Ежова предполагалось осуществить путем отравления специально приготовленным для этой цели ядом.
   «Когда Ягода был снят с НКВД, – показал обвиняемый Буланов, – он дал мне и своему личному порученцу Саволайнену прямое задание – отравить Ежова».
   (т. 16, л.д. 27).
   Подробно описав способы, при помощи которых обвиняемый Ягода пытался осуществить убийство тов. Н.И. Ежова, обвиняемый Буланов показал, что он, Буланов, сам делал смесь ядов, предназначенных для отравления тов. Ежова.
   Обвиняемый Ягода на допросе в Прокуратуре Союза ССР полностью признал это свое преступление, показав:
   «Да, вынужден признать, что я подготовлял это преступление. Организовывал подготовку убийства Ежова, как человека, опасного для контрреволюционного заговора и могущего разоблачить нашу контрреволюционную организацию».
   (т. 2, л.д. 209).
   Таким образом, следствие считает установленным с несомненностью, что привлеченные по настоящему делу к уголовной ответственности руководящие участники «право-троцкистского блока» совершили террористические акты против С.М. Кирова, В.Р. Менжинского, В.В. Куйбышева, А.М. Горького, М.А. Пешкова и подготовляли ряд других террористических актов, которые осуществить не успели.
   Убийства советских деятелей завершили собой круг тягчайших государственных преступлений, при помощи которых банда презренных отщепенцев нашей родины, провокаторов царской охранки, наймитов иностранных разведок, продававших иностранным капиталистам нашу землю и нашу свободу, стремилась осуществить фашистский план свержения советского строя и восстановления в нашей стране капитализма.
   Как теперь выяснилось, эти чудовищные преступления не были случайностью ни для троцкистов, ни для правых.
   Следствием установлено, что уже в 1918 году, непосредственно вслед за Октябрьской революцией, в период заключения Брестского мира, Бухарин и его группа так называемых «левых коммунистов» и Троцкий с его группой совместно с «левыми» эсерами организовали заговор против В.И. Ленина, как главы Советского правительства.
   Бухарин и другие заговорщики, как это видно из материалов следствия, имели своей целью сорвать Брестский мир, свергнуть Советское правительство, арестовать и убить В.И. Ленина, И.В. Сталина и Я.М. Свердлова и сформировать новое правительство из бухаринцев, которые тогда для маскировки называли себя «левыми коммунистами», троцкистов и «левых» эсеров.
   Допрошенный в Прокуратуре Союза 19 и 20 февраля с.г. бывший член центрального комитета партии «левых» эсеров Карелин В.А. дал следующие показания о заговорщической деятельности в 1918 году эсеров и бухаринцев:
   «Окончательное соглашение с «левыми коммунистами» в борьбе против Советского правительства во главе с Лениным, Сталиным и Свердловым было нами достигнуто после VII съезда Коммунистической партии.
   Переговоры с «левыми коммунистами» вели по поручению ЦК «левых» эсеров Камков, Прошьян и я».
   (т. 44, л.д. 86).
   Говоря о характере этих переговоров и роли обвиняемого Бухарина Н.И., Карелин В.А. далее показал:
   «Предложение Бухарина было – не останавливаться на аресте правительства, а провести физическое уничтожение руководителей Советской власти и, в первую очередь, Ленина и Сталина».
   (т. 44, л.д. 38).
   Это же подтвердили и другие лица, допрошенные в качестве свидетелей по настоящему делу.
   Один из бывших руководителей центрального комитета партии «левых» эсеров Камков Б.Д. показал:
   «Я лично имел разговор с Бухариным, который мне заявил, примерно, следующее: «борьба у нас в партии против позиции Ленина по вопросу о Брестском мире принимает острые формы. В наших рядах дебатируется вопрос о создании нового правительства из «левых» эсеров и «левых коммунистов». При этом Бухарин назвал Пятакова, как возможного кандидата в руководители нового правительства, и заявил, что смена правительства мыслится путем ареста его состава во главе с Лениным.
   Дальнейшие переговоры с Бухариным велись Карелиным и Прошьяном. К концу марта месяца между «левыми коммунистами» и «левыми» эсерами было достигнуто окончательное соглашение о том, что: 1) «левые коммунисты» в борьбе с большевиками и Советским правительством оказывают «левым» эсерам организационную и политическую помощь; 2) совместными действиями «левых» эсеров и «левых коммунистов» должно быть свергнуто правительство Ленина и сформировано новое правительство в составе «левых коммунистов» и «левых» эсеров.
   После этого «левые» эсеры организовали убийство Мирбаха и июльский мятеж. В курсе готовившегося убийства Мирбаха и июльского мятежа «левые коммунисты» были полностью».
   (т. 44, л.д. 92 об.).
   Допрошенные в качестве свидетелей в Прокуратуре СССР 19 февраля с.г. бывшие руководители и активные участники группы «левых коммунистов» Яковлева В.Н., Осинский В.В. и Манцев В.Н. полностью подтвердили наличие в 1918 году заговора, организованного по инициативе обвиняемого Бухарина блоком «левых коммунистов» и «левых» эсеров против В.И. Ленина, как главы Советского правительства. Так, Яковлева В.Н. показала:
   «Бухарин мне развил ту мысль, что политическая борьба приобретает все более острые формы и дело не может ограничиться одной лишь политической формулировкой о недоверии к ЦК партии. Бухарин заявил, что дело неизбежно должно дойти до смены руководства, в связи с чем стоит вопрос об аресте Ленина, Сталина и Свердлова и даже о физическом их уничтожении…»
   (т. 44, л.д. 77).
   Осинекий В.В. по этому поводу показал:
   «Основной разговор о наших мерах по свержению правительства Ленина у меня был с Бухариным Н.И…. Приблизительно в мае 1918 года (или конце апреля) я имел беседу с Бухариным, в которой спросил его, насколько правдивы мои сведения о его намерениях подвергнуть аресту правительство Ленина.
   Бухарин не отрицал такого своего намерения».
   (т. 44, л.д. 54).
   Говоря далее об этих «мерах», Осинский В.В. показал:
   «О блоке «левых коммунистов» с «левыми» эсерами мне стало известно от Яковлевой, а затем от Бухарина. Мне было также известно от них, что в марте или апреле 1918 года Бухарин выступил на бюро (московском областном) с предложением арестовать Ленина, Сталина и Свердлова. При этом Бухарин подчеркнул, что он склоняется к той точке зрения, что после ареста правительства нужно будет Ленина, Сталина и Свердлова физически уничтожить».
   (т. 44, л.д. 88 об.).
   Аналогичное показание дал и Манцев В.Н., допрошенный в Прокуратуре Союза 20 февраля с.г., а именно:
   «Я подтверждаю, что между «левыми коммунистами» и «левыми» эсерами был заключен блок.
   Я подтверждаю, что, примерно, в марте – апреле на узком заседании бюро Бухарин сделал доклад, в котором допустил ряд клеветнических утверждений по адресу Советского правительства и предлагал организовать свержение Советской власти и арестовать Ленина, Сталина и Свердлова с тем, чтобы физически их уничтожить».
   (т. 44, л.д. 82).
   О роли Л. Троцкого в заговоре против В.И. Ленина в 1918 году обвиняемый Бухарин показал:
   «К этому времени вновь возникла идея переворота и ареста Ленина, Сталина и Свердлова, как определяющих фигур партийного и советского руководства, на этот раз по инициативе Троцкого, которому предложение «левых» эсеров стало известно, очевидно, как, я предполагаю, от Пятакова».
   (т. 5, л.д. 124).
   Допрошенная на предварительном следствии Яковлева В.Н. показала:
   «Троцкий считал, что политическая борьба находится лишь в самом начале, что она может дойти до самых агрессивных форм, что против позиции Ленина по вопросу о мире «левые коммунисты» найдут поддержку у «левых» эсеров и у других партий, что надо готовиться к смене правительства и аресту его вождей с Лениным и Сталиным во главе. Троцкий считал, что в столь острый период революции, при дальнейшем развитии борьбы, дело может не ограничиться одним лишь арестом вождей, что из ареста с логической неизбежностью вытекает и вопрос об их физическом устранении».
   (т. 44, л.д. 78).
   Один из руководителей группы «левых коммунистов» Манцев В.Н., допрошенный на предварительном следствии, показал:
   «Через несколько дней после разговора с Яковлевой меня пригласил к себе Троцкий. Я с ним имел тогда большой разговор на его квартире, причем Троцкий тогда пространно развивал мысль о необходимости убийства Ленина и Сталина».
   (т. 44, л.д. 84).
   Следствие в настоящее время располагает неопровержимыми данными о том, что произведенное 30 августа 1918 года эсеровской террористкой Ф. Каплан злодейское покушение на жизнь В.И. Ленина явилось прямым результатом осуществления преступных замыслов «левых коммунистов» во главе с Бухариным Н.И. и их сообщников – «левых» и правых эсеров, и по инициативе обвиняемого Бухарина.
   На допросе в Прокуратуре Союза ССР от 19 февраля с.г. Карелин В.А. показал:
   «Я должен также признать самое тяжелое преступление – участие «левых» эсеров и «левых коммунистов» в организации покушения на Ленина. 20 лет скрывался этот факт от советского народа. Было скрыто, что мы совместно с правыми эсерами по настоянию Бухарина пытались убить Ленина. Процесс правых эсеров не вскрыл подлинной обстановки этого преступления и не выявил роли в нем «левых» эсеров и «левых коммунистов».
   После июльского мятежа ЦК «левых» эсеров принял решение о переходе к террористическим методам борьбы с Советским правительством.
   Необходимо заметить что Прошьян и после мятежа встречался с Бухариным, который прямо поставил перед ним вопрос о физическом уничтожении Ленина. Точнее, вопрос о террористическом акте против Ленина был поднят Бухариным во второй половине июля 1918 года. Об этом Прошьян доложил нам, членам ЦК «левых» эсеров.
   Такого рода требование «левых коммунистов» сыграло свою роль в смысле ускорения террористического акта против Ленина, совершенного ЦК правых эсеров».
   (т. 44, л.д. 86–87).
   Это же подтвердил и Осинский В.В., на допросе от 19 февраля с.г. показавший следующее:
   «В конце 1918 года Стуков, который вместе с Бухариным был связан с эсерами, сказал мне, что выстрел, произведенный правой эсеркой Каплан в Ленина, был совершен не только по указанию руководства правых эсеров, но и явился результатом мероприятий, намеченных в свое время блоком «левых коммунистов» с эсерами и направленных к физическому уничтожению Ленина, Сталина и Свердлова».
   (т. 44, л.д. 89).
   На произведенных Прокуратурой Союза ССР очных ставках с обвиняемым Бухариным свидетелей Осинского В.В., Яковлевой В.Н., Манцева В.Н., Карелина В.А. и Камкова Б.Д., последние полностью подтвердили свои показания, изложенные выше.
   Под тяжестью этих улик обвиняемый Бухарин признал ряд преступных фактов и показал:
   «Я должен признать, что у нас был непосредственный контакт с «левыми» эсерами, который базировался на платформе насильственного свержения Советского правительства во главе с Лениным, Сталиным и Свердловым, с последующим арестом Ленина, Сталина и Свердлова и созданием нового правительства из «левых коммунистов» и «левых» эсеров»…
   (т. 5, л.д. 122 об.).
   Установленные в настоящее время данные о преступлениях, совершенных обвиняемым Бухариным и врагом народа Троцким в 1918 году против Советского государства и его руководителей В.И. Ленина, И.В. Сталина и Я.М. Свердлова, проливают полный свет на всю последующую преступную контрреволюционную деятельность банды Бухарина и Троцкого, обвиняемой в настоящее время в тягчайших государственных преступлениях, совершенных ею по прямым заданиям фашистских разведок в период 1921–1937 годов.
   ФОРМУЛА ОБВИНЕНИЯ
   Следствие считает установленным, что:
   1. В 1932–33 годах по заданию разведок враждебных к СССР иностранных государств обвиняемыми по настоящему делу была составлена заговорщическая группа под названием «право-троцкистский блок», поставившая своей целью шпионаж в пользу иностранных государств, вредительство, диверсии, террор, подрыв военной мощи СССР, провокацию военного нападения этих государств на СССР, поражение СССР, расчленение СССР и отрыв от него Украины, Белоруссии, средне-азиатских республик, Грузии, Армении, Азербайджана и Приморья на Дальнем Востоке – в пользу упомянутых иностранных государств, наконец, свержение существующего в СССР социалистического общественного и государственного строя и восстановление в СССР капитализма и власти буржуазии.
   2. «Право-троцкистский блок» вступил в сношение с некоторыми иностранными государствами в целях получения с их стороны вооруженной помощи для осуществления своих преступных замыслов.
   3. «Право-троцкистский блок» систематически занимался в пользу этих государств шпионажем, снабжая иностранные разведки важнейшими государственными секретными сведениями.
   4. «Право-троцкистский блок» систематически осуществлял вредительские и диверсионные акты в различных отраслях социалистического строительства (в промышленности, в сельском хозяйстве, на железнодорожном транспорте, в области финансов, коммунального хозяйства и т. п.).
   5. «Право-троцкистский блок» организовал ряд террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства и осуществил террористические акты против С.М. Кирова, В.Р. Менжинского, В.В. Куйбышева, А.М. Горького.
   Все обвиняемые уличаются как показаниями свидетелей, так и имеющимися в деле документальными данными и вещественными доказательствами и полностью признали себя виновными в предъявленных им обвинениях.
   На основании изложенного обвиняются:
   1) Бухарин Николай Иванович, 1888 года рождения; 2) Рыков Алексей Иванович, 1881 года рождения; 3) Ягода Генрих Григорьевич, 1891 года рождения; 4) Крестинский Николай Николаевич, 1883 года рождения; 5) Раковский Христиан Георгиевич, 1873 года рождения; 6) Розенгольц Аркадий Павлович, 1889 года рождения; 7) Иванов Владимир Иванович, 1893 года рождения; 8) Чернов Михаил Александрович, 1891 года рождения; 9) Гринько Григорий Федорович, 1890 года рождения; 10) Зеленский Исаак Абрамович, 1890 года рождения; 11) Бессонов Сергей Алексеевич, 1892 года рождения; 12) Икрамов Акмаль, 1898 года рождения; 13) Ходжаев Файзулла, 1896 года рождения; 14) Шарангович Василий Фомич, 1897 года рождения; 15) Зубарев Прокопий Тимофеевич, 1886 года рождения; 16) Буланов Павел Петрович, 1895 года рождения; 17) Левин Лев Григорьевич, 1870 года рождения; 18) Плетнев Дмитрий Дмитриевич, 1872 года рождения; 19) Казаков Игнатий Николаевич, 1891 года рождения; 20) Максимов-Диковский Вениамин Адамович (Абрамович), 1900 года рождения; 21) Крючков Петр Петрович, 1889 года рождения, —
   в том, что, являясь активными участниками антисоветского заговора, совершили тягчайшие государственные преступления, указанные в п.п. 1–5 формулы обвинения, предусмотренные ст. ст. 581а, 582, 587, 588, 589 и 5811 УК РСФСР, а обвиняемые Иванов, Зеленский и Зубарев, кроме того, совершили преступления, предусмотренные ст. 5813 УК РСФСР.
   Вследствие изложенного все указанные выше обвиняемые подлежат суду Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР.
   Дела в отношении Осинского В.В., Яковлевой В.Н., Манцева В.Н., Карелина В.А., Камкова Б.Д., Стукoва И.Н., Артеменко Е.В., Запорожца И.В., Саволaйнена И.М., Семенова Г.И. и Членова С.Б. – выделены в особое производство.
   Дело в отношении доктора Виноградова А.И. за его смертью производством прекращено.
   Дело в отношении Енукидзе А.С. рассмотрено Военной Коллегией Верховного Суда СССР 15 декабря 1937 года.
   Настоящее обвинительное заключение составлено в г. Москве 23 февраля 1938 года.
   Прокурор Союза ССР
   А. ВЫШИНСКИЙ
* * *
   После прочтения обвинительного заключения Председательствующий опрашивает каждого в отдельности подсудимого, признает ли он себя виновным в предъявленных ему обвинениях. Все подсудимые, за исключением подсудимого Крестинского, полностью признают себя виновными в предъявленных им обвинениях.
   Суд утверждает порядок ведения судебного следствия, предложенный Прокурором, и приступает к допросу обвиняемых. Первым допрашивается подсудимый Бессонов.

Допрос подсудимого Бессонова

   Бессонов. Да, подтверждаю.
   Вышинский. Подсудимый Бессонов, сообщите суду коротко, в нескольких словах, биографию.
   Бессонов. Я родился в 1892 году, в городе Киржаче, Владимирской губернии. Учился я во Владимирском духовном училище, в духовной семинарии, затем был направлен за границу.
   Вышинский. Кем вы были отправлены за границу?
   Бессонов. Московским меценатом Шаховым в 1912 году. Затем я вернулся в Россию, чтобы получить диплом. Был выслан в Вологодскую губернию вследствие того, что принимал участие в эсеровской организации.
   Вышинский. Вы вступили в эсеровскую партию в 1912 году?
   Бессонов. Да.
   Вышинский. И в этой партии пробыли…?
   Бессонов. До 1918 года.
   Вышинский. Следовательно, Октябрьская революция вас застала в рядах эсеров?
   Бессонов. Да.
   Вышинский. Ваше отношение к Октябрьской революции?
   Бессонов. Эсеровское.
   Вышинский. То есть?
   Бессонов. Вместе с другими эсерами я не принимал Октябрьской революции. В августе 1918 года я порвал с эсерами и в октябре 1918 года об этом заявил официально.
   Вышинский. В этот период времени ваше отношение к Октябрьской революции, к Коммунистической партии было какое? Положительное или отрицательное?
   Бессонов. Отрицательное.
   Вышинский. В чем заключалось ваше отрицательное отношение?
   Бессонов. Я выступал по поручению вологодского городского и областного комитетов эсеровской партии в качестве докладчика на собраниях, развивая и обосновывая позиции эсеров в отношении Октябрьской революции и по событиям текущего дня. Последним моим публичным выступлением было выступление по поводу Брестского мира.
   Вышинский. В чем выражалось это ваше выступление?
   Бессонов. Я резко и отрицательно относился к заключению Брестского мира.
   Вышинский. Когда вы вступили в Коммунистическую партию?
   Бессонов. В 1920 году, в мае месяце.
   Вышинский. Когда вы вступили на путь троцкистской деятельности?
   Бессонов. Я работал в 1931 году в Берлинском торгпредстве СССР и заведывал отделом торговой политики. В процессе переговоров, которые Советское правительство вело в 1931 году с германскими промышленниками относительно предоставления кредитов, я оказался одной из наиболее активных фигур в переговорах. И на этой почве тесно связался с Пятаковым, который вовлек меня в троцкистскую организацию.
   Вышинский. Почему он именно к вам обратился с предложением организовать эту связь?
   Бессонов. Насколько я понимаю, Пятаков находился в связи с Троцким и до того. Но эта связь носила нерегулярный характер, страдала целым рядом дефектов. А, между тем, обстоятельства требовали от Пятакова и от всей троцкистской организации установления регулярной, постоянной связи, при которой получение директив Троцкого и информации о деятельности троцкистов в СССР было бы постоянным.
   Вышинский. По каким же обстоятельствам выбор остановился на вас?
   Бессонов. Я представлял из себя одну из наиболее, я бы сказал, прочных фигур в составе Берлинского торгпредства.
   Вышинский. Вы согласились на эту роль?
   Бессонов. Да, я согласился.
   Вышинский. В то время вам было известно, что троцкистская организация под руководством Пятакова, как представителя Троцкого в СССР, и самого Троцкого, ведет уже определенную заговорщическую конспиративную подрывную работу?
   Бессонов. Да.
   Вышинский. Каким образом это вам стало известно и при каких обстоятельствах?
   Бессонов. Пятаков, когда он вел со мною один из решительных разговоров в этой области, дал мне картину состояния оппозиции внутри СССР. Прежде всего он отметил факт общения троцкистов и зиновьевцев на общей платформе. Он указал далее на то, что предприняты шаги, установлен контакт с правыми, шаги, которые обещают быть очень успешными.
   Вышинский. Вы тогда из разговоров с Пятаковым узнали, что существует оформленная организация?
   Бессонов. Да.
   Вышинский. Под чьим руководством эта организация действовала?
   Бессонов. Пятаков нисколько не скрывал, что организация в целом руководствовалась директивами Троцкого.
   Вышинский. Что конкретно вам говорил Пятаков относительно правых и кого он называл?
   Бессонов. Пятаков говорил, что предпринимаются шаги для установления организационного контакта с правыми.
   Вышинский. С кем именно?
   Бессонов. С Бухариным, Рыковым и Томским.
   Вышинский. А эти последние – Бухарин, Рыков и Томский – со своей стороны делали какие-либо шаги в этом направлении?
   Бессонов. В 1932 году Пятаков об этом говорил, правда, не останавливаясь на этом подробно.
   Вышинский. Обвиняемый Бухарин, вы можете подтвердить показания Бессонова, что в этот период ваша группа вела переговоры с зиновьевской организацией о вашей работе?
   Бухарин. Я подробно показал в своих показаниях на предварительном следствии, что попытки контакта правых с зиновьевцами, а потом и с троцкистами были и раньше.
   Вышинский. Вы – обвиняемый Бухарин, а также Рыков и Томский – вели переговоры с Пятаковым и другими троцкистами об объединенных действиях против Советской власти?
   Бухарин. Да.
   Вышинский (к Бессонову). Продолжайте ваши объяснения.
   Бессонов. Пятаков поставил передо мной задачу – организовать систематическую, постоянную связь с Троцким. После нескольких разговоров с ним на эту тему (это было в начале мая 1931 года) и по его совету я с рекомендательной запиской Пятакова разыскал в Берлине сына Троцкого – Седова и через него передал первое письмо Пятакова к Троцкому.
   Вышинский. Скажите, где, когда, в какое время и при какой обстановке вы вручили ему письмо?
   Бессонов. Седов стоял тогда в центре внимания германской, я бы сказал, бульварной прессы, ибо перед этим с его сестрой – дочерью Троцкого – произошло одно происшествие, в результате которого германская печать очень много писала о самом Троцком, об его детях и, в частности, о Седове, который в то время учился в Берлинском политехникуме. Я мог установить связь с Седовым любым образом, но, по совету Пятакова, для того, чтобы не очень афишировать это дело, воспользовался адресом, который он указал в одной из дневных берлинских газет. И по этому адресу в конце мая 1931 года с рекомендательной запиской Пятакова я разыскал Седова и имел с ним краткий разговор. Через некоторое время, встретившись с Седовым заранее условленным способом – на одном из берлинских вокзалов, я ему передал письмо от Пятакова к Троцкому. Вместе с тем были переданы и первые деньги, которые дал мне Пятаков.
   Вышинский. Какие деньги?
   Бессонов. Он дал мне 2.000 марок для передачи Седову специально на расходы, связанные с переотправкой первых писем.
   Вышинский. Что это были за деньги?
   Бессонов. Это были деньги Советского государства, предоставленные Пятакову, как председателю комиссии по переговорам…
   Вышинский. Выходит так, что Пятаков крал государственные деньги? Воровал их и направлял эти деньги на помощь троцкистской организации?
   Бессонов. Да, совершенно верно.
   Вышинский. А вы ему помогали в этом деле?
   Бессонов. Да.
   Вышинский. Финансирование троцкистской организации за счет интересов Советского государства продолжалось и дальше?
   Бессонов. Безусловно.
   Вышинский. Продолжайте.
   Бессонов. Во время первого свидания с Седовым он поставил вопрос о том, чтобы для постоянной связи с Троцким выделить специального человека.
   Вышинский. Это была инициатива Седова?
   Бессонов. Да, я говорил об этом с Пятаковым. Он считал это совершенно правильным и вскоре (это было в конце июня или в начале июля 1931 года) познакомил меня с инженером Райхом, в то время работавшим в отделе черной металлургии Берлинского торгпредства, человеком, который очень хорошо знал Европу, в частности, европейскую металлургию, бывал в разных странах, говорил на нескольких европейских языках.
   Вышинский. А главное?
   Бессонов. И самое главное, с 1923 года был троцкистом.
   Вышинский. Вы его до этого момента не знали?
   Бессонов. Я видел его иногда в коридорах торгпредства.
   Вышинский. Вы только не знали, что он связан с Троцким?
   Бессонов. Нет.
   Вышинский. И вот, вас связал с ним, как с троцкистом, Пятаков?
   Бессонов. Да.
   Вышинский. Ну, это ясно. А когда Райх стал Иогансоном?
   Бессонов. Райх заявил, что техника связи представляет собою очень простое, несложное дело. Правда, это требует довольно большого количества денег и большой скромности от человека, который осуществляет эту связь. Но сотруднику советского торгового представительства, который всюду ездит с советским паспортом, это довольно затруднительно, потому что на каждой границе он будет вызывать специальное внимание, и, с этой точки зрения, нужно найти другого человека, который мог бы осуществлять эту работу по связи таким образом, чтобы курсировать через границу, не возбуждая подозрения.
   Когда об этом было сообщено Пятакову, он сказал, что иностранца искать для этой цели нет смысла, а можно Райха сделать иностранцем. И действительно Райх стал иностранцем, то есть в 1931 году, я думаю это было в декабре, Райху удалось, не без помощи троцкистов, превратиться в Карла Иогансона.
   Вышинский. Как вы сказали? При помощи троцкистов?
   Бессонов. Я знаю, что получение паспорта связано с подкупом должностных лиц, но я не исключаю возможности, что это имело место при денежной поддержке троцкистов, потому что мне Пятаков говорил, что это стоит известных денег. Паспорт они достали датской натурализации.
   Вышинский. Какая же тут натурализация, когда он не был в Дании?
   Бессонов. По существу, здесь имело место двойное гражданство. В конце 1931 или начале 1932 года Райх, будучи советским гражданином, сотрудником торгпредства, сделался благодаря содействию троцкистов и деньгам датским гражданином. Весной 1932 года он был откомандирован в Москву, но в Москву он не поехал и стал невозвращенцем. И с тех пор я его знаю как Иогансона, который служит для связи между мною и Троцким.
   Вышинский. Райх стал датчанином и невозвращенцем. Он был двойником?
   Бессонов. Некоторое время он имел два гражданства, из них одно – советское гражданство – было открытое, а датское – тайное.
   Вышинский. Вы это знали и этому делу содействовали, так я понимаю?
   Бессонов. Это совершенно правильно.
   Вышинский. Что же, этот Райх играл крупную роль в смысле связи по троцкистским делам?
   Бессонов. Его работа выражалась в систематическом привозе и отвозе корреспонденции. Во-вторых, он организовывал встречи с Троцким или с Седовым, когда это нужно было.
   Вышинский. Встречи с вами?
   Бессонов. Я имею в виду встречу Пятакова в 1932 году. Затем я имею в виду встречу Крестинского с Троцким, которая была в октябре 1933 года.
   Вышинский. Значит, в октябре 1933 года, при помощи Райха, была организована встреча Крестинского с Троцким?
   Бессонов. Когда Крестинский поздним летом 1933 года приезжал лечиться в Германию, он долгое время оставался в Берлине. Он имел со мной два раза разговор, который можно было характеризовать как разговор членов троцкистской организации. Первый разговор касался условий свидания между Троцким и Крестинским.
   Вышинский. Кто же желал этого свидания – Троцкий или Крестинский?
   Бессонов. Крестинский. Нужно сказать, что это была нелегкая задача в тот период. В этот период Троцкий стал в известной степени в центре европейского внимания, о нем много писали в газетах, и в этих условиях организовать свидание было нелегко. Я не сомневался, что Иогансон располагает широкими связями и это дело может без труда устроить. Я вызвал его в Берлин, и, действительно, через некоторое время он вернулся и сообщил, что свидание может состояться в октябре 1933 года.
   Вышинский. Когда?
   Бессонов. В октябре 1933 года.
   Вышинский. Следовательно, вы оказали Крестинскому содействие в организации встречи с Троцким?
   Бессонов. Крестинский знал, что я организовал это дело, но как я организовал это дело Крестинский не знал.
   Вышинский. Значит, мы можем установить такие факты: первое – это то, что Крестинский проезжал через Берлин.
   Бессонов. Я думаю, это было в сентябре или в конце августа 1933 года.
   Вышинский. Куда он ехал?
   Бессонов. В Киссинген.
   Вышинский. Зачем?
   Бессонов. Он лечился. Он остановился в торгпредстве, и я с ним разговаривал. Дважды мы разговаривали на троцкистские темы.
   Вышинский. Подсудимый Крестинский, вы действительно проезжали в Киссинген в 1933 году в августе или сентябре?
   Крестинский. В начале сентября.
   Вышинский. С Бессоновым виделись?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. Разговаривали?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. О чем? О погоде?
   Крестинский. Он был советником полпредства в Берлине и в это время исполнял обязанности поверенного в делах. Он информировал меня о политическом положении в Германии, о настроениях фашистской партии, которая в то время была у власти, об их программе и установке к СССР.
   Вышинский. А о троцкистских делах?
   Крестинский. Мы с ним не говорили. Я троцкистом не был.
   Вышинский. Никогда не говорили?
   Крестинский. Никогда.
   Вышинский. Значит, Бессонов говорит неправду, а вы говорите правду. Вы всегда говорите правду?
   Крестинский. Нет.
   Вышинский. Следовательно, Бессонов говорит неправду?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. Но вы тоже не всегда говорите правду. Верно?
   Крестинский. Не всегда говорил правду во время следствия.
   Вышинский. А в другое время говорите всегда правду?
   Крестинский. Правду.
   Вышинский. Почему же такое неуважение к следствию? Когда ведут следствие, вы говорите неправду? Объясните.
   (Крестинский молчит.)
   Ответов не слышу. Вопросов не имею.
   Подсудимый Бессонов, когда имели место ваши разговоры с Крестинским о троцкистских делах?
   Бессонов. В Берлине был не первый разговор, а второй.
   Вышинский. А где был первый?
   Бессонов. Первый имел место в Москве в мае 1933 года. Вернувшись в Москву вместе со всей торговой организацией из Англии, я был назначен советником полпредства СССР в Германии. Прежде чем принять этот пост, я имел длительные беседы с Пятаковым и Крестинским.
   Вышинский. Где вы разговаривали с ним?
   Бессонов. В кабинете Крестинского в НКИД.
   Вышинский. О троцкистских делах?
   Бессонов. Да, Крестинский мне сказал, что на основе рекомендации и разговора Пятакова он считает необходимым со мною говорить совершенно откровенно относительно тех задач, которые стоят передо мною в Берлине. Пятаков неоднократно и до этого говорил мне, что моя работа в Германии в течение 1931–32 годов, безусловно, создала мне, как члену троцкистской организации, определенную популярность и симпатии среди известных кругов германских промышленников и отчасти германских военных, популярность, которая теперь должна быть использована для новых задач. Эти задачи Крестинский формулировал следующим образом, что я на должности советника Берлинского полпредства должен в первую очередь и раньше всего приложить все усилия к тому, чтобы задержать и по возможности не допустить нормализации отношений между Советским Союзом и Германией на обычном нормальном дипломатическом пути.
   Вышинский. Подсудимый Крестинский, вы не припомните таких «дипломатических» разговоров с Бессоновым?
   Крестинский. Нет, у нас не было таких разговоров.
   Вышинский. Вообще не было дипломатических разговоров?
   Крестинский. Я не совсем расслышал, что говорил Бессонов в последнюю минуту. Здесь плохо слышно.
   Вышинский. Разрешите мне просить вас, товарищ Председатель, пересадить Крестинского поближе к Бессонову, чтобы он хорошо слышал, а то я опасаюсь, что в наиболее острые моменты Крестинскому будет изменять слух.
   (Крестинский пересаживается ближе к Бессонову.)
   Вышинский. Я прошу Бессонова специально для Крестинского повторить то, что он сказал, а Крестинского попрошу внимательно слушать, напрячь свой слух.
   Бессонов. Я повторяю. Задание, которое я тогда получил от Крестинского, заключалось в том, что я на должности советника Берлинского полпредства СССР, где я, конечно, располагал известными возможностями для осуществления этой задачи, должен всеми доступными мне средствами, – само собою разумеется, соблюдая весь дипломатический декорум, – всеми доступными мне средствами помешать, задержать, не допустить нормализации отношений между Советским Союзом и Германией на нормальном дипломатическом пути и тем самым вынудить немцев искать нелегальных, недипломатических, секретных и тайных путей к соглашению с троцкистской организацией.
   Вышинский. Вы слышали это?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. У вас в мае 1933 года были разговоры с Бессоновым?
   Крестинский. У меня были разговоры с Бессоновым перед его отправлением в Берлин.
   Вышинский. Были. О чем, не помните?
   Крестинский. Я не помню деталей.
   Вышинский. Вы деталей не помните, а Бессонов помнит.
   Крестинский. Не было ни одного звука о троцкистских установках.
   Вышинский. Вы говорили о том, что он должен делать за границей, или не говорили?
   Крестинский. Конечно, говорил.
   Вышинский. Говорили, что он должен делать?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. Что он должен делать?
   Крестинский. Что он должен стараться создавать нормальные отношения в тех пределах, в которых это возможно.
   Вышинский. В каких возможно. А если невозможно?
   Крестинский. Если не будет удаваться – другое дело, но он должен стараться.
   Вышинский. Обвиняемый Бессонов, правильно говорит Крестинский?
   Бессонов. Совершенно неправильно. Больше того, Крестинский в этом разговоре дал мне подробную организационную директиву, каким образом я должен с ним сноситься в будущем. Помимо официальных писем, которыми обменивается полпредство Германии с НКИД, я должен буду состоять в переписке с Крестинским. И если в этой переписке Крестинский оговорится, что он держится в текущих вопросах советско-германских отношений такой-то точки зрения, что он советует обождать в этом вопросе официальных директив, то это означает, что я должен буду действовать в духе его «личной» точки зрения, независимо от того, какие будут официальные директивы.
   И, наконец, в-третьих, Крестинский отправлял к своему ближайшему сотруднику по троцкистской линии и по служебной линии Штерну для того, чтобы я мог получить адреса для установления связи с Троцким.
   Вышинский. Вы слышите, что Бессонов достаточно подробно говорит о ваших разговорах, которые носят далеко не такой характер, который вы им придаете. Как же быть?
   Крестинский. Таких разговоров не было, хотя на очной ставке, которая была в январе месяце, я часть разговора признал.
   Вышинский. Вы на очной ставке с Бессоновым подтверждали эту часть?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. Значит, был такой разговор?
   Крестинский. Нет.
   Вышинский. Значит, то, что говорит Бессонов, надо понимать наоборот?
   Крестинский. Не всегда.
   Вышинский. Вы говорили, что «в состав троцкистского центра я формально не входил». Это правда или неправда?
   Крестинский. Я вообще не входил.
   Вышинский. Вы говорите, что формально не входили. Что здесь правда, что здесь неправда? Может быть все правда, или все неправда, или наполовину правда? На сколько процентов, на сколько граммов здесь правды?
   Крестинский. Я не входил в состав троцкистского центра, потому что я не был троцкистом.
   Вышинский. Никогда?
   Крестинский. Нет, я был троцкистом до 1927 года.
   Вышинский. Когда я вас допрашивал на предварительном следствии, вы мне говорили правду?
   Крестинский. Нет.
   Вышинский. Почему вы мне говорили неправду? Я вас просил говорить неправду?
   Крестинский. Нет.
   Вышинский. Просил я вас говорить правду?
   Крестинский. Просили.
   Вышинский. Вы сообщали, что вы находились на особо конспиративном положении. Что это значит – «особо конспиративное положение»?
   Крестинский. Если бы это соответствовало действительности, то это означало бы, что я, будучи действительно троцкистом, принимаю все меры для того, чтобы скрыть свою принадлежность к троцкизму.
   Вышинский. Прекрасно. А чтобы скрыть, надо отрицать свой троцкизм?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. Сейчас вы заявляете, что вы не троцкист. Не для того ли, чтобы скрыть, что вы троцкист?
   Крестинский (после молчания). Нет, я заявляю, что я не троцкист.
   Вышинский (обращаясь к суду). Можно спросить обвиняемого Розенгольца? Как вы считаете, Крестинский был троцкистом?
   Розенгольц. Он – троцкист.
   Вышинский. Какие у вас данные, что Крестинский троцкист и, следовательно, он говорит здесь неправду?
   Розенгольц. Это подтверждается теми переговорами, которые были у меня с ним, как троцкистом.
   Вышинский. Когда были эти переговоры?
   Розенгольц. Эти переговоры были, начиная с 1929 года.
   Вышинский. До какого года?
   Розенгольц. До 1937 года.
   Вышинский. Значит, переговоры велись с 1929 до 1937 года. 8 лет вы «переговаривались» с ним, как с троцкистом? Правильно я вас понимаю?
   Розенгольц. Да.
   Вышинский. Обвиняемый Гринько, что вам известно о Крестинском как о троцкисте?
   Гринько. Я в своей заговорщической работе имел с Крестинским связь, как с заговорщиком-троцкистом, как с членом право-троцкистского заговорщического центра по вопросам весьма серьезного свойства, о которых я должен буду давать показания.
   Вышинский. Кратко можете сказать, по каким вопросам? По вопросам поддержки Советской власти или борьбы с ней?
   Гринько. По вопросам борьбы с Советской властью, установления связи с враждебными Советской власти иностранными государствами.
   Вышинский. А вам неизвестно, был ли Крестинский связан с другими иностранными разведками?
   Гринько. Он помог мне установить связь с одной из иностранных разведок.
   Вышинский. Значит, Крестинский вам помог установить связь с иностранной разведкой. Вы слышите это, обвиняемый Крестинский? Это правда?
   Крестинский. Нет.
   Вышинский. А вы дали показания, что это правда.
   Крестинский. О том, что я помог Гринько установить связь?
   Вышинский. Больше того, что вы сами были иностранным разведчиком.
   Гринько. У меня есть еще один факт, о котором я хочу здесь сказать. Это то, что я помогал Крестинскому, как бывшему заместителю наркоминдела, использовать те валютные средства, которые накапливались в курсовых разницах за границей и которые нужны были ему для целей финансирования троцкистов.
   Вышинский. Скажите пожалуйста, не было случая, чтобы Крестинский просил вас не производить ревизию валютного фонда?
   Гринько. Об этом я и говорю.
   Вышинский. Подсудимый Крестинский, у вас был валютный фонд?
   Крестинский. Да, был.
   Вышинский. Вы просили Гринько, бывшего наркомфина, не ревизовать этот фонд?
   Крестинский. Не просил.
   Вышинский. А что вы скажете, Гринько?
   Гринько. Я подтверждаю, что он просил, и я эту просьбу выполнил.
   Вышинский. Перейдем теперь к Бессонову. Что это за встреча в Меране, кого с кем?
   Бессонов. Я показывал, что в начале сентября 1933 года, проезжая через Берлин, Крестинский попросил меня устроить свидание ему с Троцким. Причем, после предварительного обсуждения вопроса о том, где это свидание устроить, мы оба пришли к единодушному выводу, что это свидание нельзя устроить ни во Франции, ни в Германии. Тогда Крестинский предложил место свидания в Италии, в бывшем австрийском, а теперь итальянском курорте – в Меране, в Тироле. Я вызвал Иогансона, который мог организовать эту встречу, дал ему соответствующее задание и через некоторое время получил от него уведомление, что, несмотря на трудности, поездка Троцкого в Меран может иметь место. И потом я узнал от Иогансона, что свидание Крестинского с Троцким в Меране состоялось.
   Вышинский. Подсудимый Крестинский, в Меране вы были?
   Крестинский. Да, был.
   Вышинский. В каком году?
   Крестинский. В 1933 году, в октябре месяце.
   Вышинский. Значит, вы были тогда, как об этом говорит Бессонов?
   Крестинский. Это правильно.
   Вышинский. Правильно. Место сходится?
   Крестинский. Сходится.
   Вышинский. Месяц сходится?
   Крестинский. Сходится.
   Вышинский. День сходится?
   Крестинский. Сходится. Я был для проведения лечения и никого из троцкистов не видел.
   Вышинский. Значит, Бессонов неправ, а вы говорите правду?
   Обвиняемый Бессонов, почему вы говорите о фактах, которые отрицает и оспаривает Крестинский? Может быть, вы что-нибудь путаете? Может быть, там был не Крестинский, а кто-нибудь другой?
   Бессонов. Нет, у меня с Крестинским был еще целый ряд других разговоров.
   Вышинский. Скажите, у вас в тот период времени отношения с Крестинским были хорошие, дружественные или плохие?
   Бессонов. Я бы не назвал мои отношения с Крестинским очень хорошими, но, я бы сказал все же, это были отношения просто хорошие.
   Вышинский. Можно спросить обвиняемого Крестинского?
   Обвиняемый Крестинский, какие у вас отношения с Бессоновым? Плохие или хорошие?
   Крестинский. Хорошие.
* * *
   Далее тов. Вышинский опрашивает подсудимых Розенгольца и Гринько, которые заявляют, что подтверждает и сам Крестинский, что у них отношения были хорошие.
* * *
   Вышинский. И вот три человека с хорошим отношением к вам, подсудимый Крестинский, говорят то, чего не было?
   Крестинский. Да.
   Вышинский. Обвиняемый Бессонов, о чем у вас были разговоры с Крестинским в последующее время?
   Бессонов. В том же 1933 году у меня был разговор с ним относительно того положения, которое создалось в германских промышленных кругах в связи с известным ослаблением советских заказов в Германии. Я говорил, что среди германских промышленников существует известное разочарование ходом развития советско-германских хозяйственных отношений. Крестинский в этой связи еще более резко, чем это было сделано в мае месяце, подчеркнул передо мною задачу показать немецким промышленникам, что никакие серьезные и большие сношения с Советским Союзом невозможны, покуда у власти в Советском Союзе теперешнее руководство. Чем в большей степени будут разочаровываться германские промышленники и военные круги в возможности нормализации отношений с Советским Союзом, хотя бы дипломатических, тем в большей степени и более решительно они будут итти на сговор с группами, борющимися с Советской властью.
   Во время проезда Крестинского через Берлин, он касался того зондажа, который в то время в наших кругах произвел руководитель внешне-политического отдела национал-социалистической партии Германии Розенберг по вопросу о возможности тайного соглашения между национал-социалистами в Германии и русскими троцкистами, в частности и прежде всего, по вопросу о сырьевой базе для Германии. И в этой связи – по вопросу об Украине. Этот зондаж стал известен мне через Крестинского. Крестинский вызвал меня в день отъезда в Киссинген. Он был очень взволнован этим сообщением, советовался со мной, – что делать. И в этой связи подчеркнул, что зондаж, сделанный Розенбергом, имел в виду именно пребывание Крестинского в Берлине. И Розенбергу, и другим германским деятелям физиономия Крестинского была достаточна известна.
   Поэтому это сообщение имело совершенно определенный политический смысл. В этой связи Крестинский просил меня ускорить решение вопроса о его свидании с Троцким, потому что ему казалось целесообразным по такому важному вопросу получить директивы.
   Ряд моментов из переговоров Крестинского с Троцким в Меране мне известен по информации самого Крестинского. Информация Иогансона подтверждала это свидание.
   Вышинский. Расскажите о вашей троцкистской подпольной деятельности непосредственно в последующие периоды.
   Бессонов. Я хотел бы закончить об организации пункта связи. Пункт связи организован в 1931 году, существовал до 1937 года и, как берлинский пункт связи, исчез вместе с моим отъездом из Берлина в Советский Союз в феврале 1937 года.
   За это время было получено от Троцкого и отправлено большое количество писем. Я не могу сейчас вспомнить, какое количество, но во всяком случае речь шла о 6–7 директивах-письмах в обе стороны в год. Кроме этого, был целый ряд писем, которые посылались дипломатической почтой. Кроме того, существовали письма, которые пересылались дипломатической почтой на иностранных бланках, главным образом, германских и бельгийских фирм, которые на деловом языке сообщали очередные, наиболее срочные сведения. Задача этого пункта связи заключалась в том, чтобы организовать личные встречи. Иогансон был тем самым лицом, который вместе с Пятаковым совершал поездку в Осло и об имени которого он умолчал, когда давал показания на Военной Коллегии в январе 1937 года.
   Вышинский. От кого вам известно, что Иогансон организовывал Пятакову поездку и свидание с Троцким в Осло?
   Бессонов. От самого Пятакова и Иогансона.
   Вышинский. Расскажите про встречу с Троцким в Париже в 1934 году, – что именно вам поручал Троцкий и что вы сделали во исполнение этого поручения?
   Бессонов. Я получил через Иогансона короткое письмо-записку от Троцкого, в котором он писал об организации свидания с одним из троцкистов, имеющихся в Германии, для информации о событиях в Германии 30 июня. Я был единственным человеком, который мог туда поехать. В конце июля 1934 года я приехал в Париж дневным поездом и уехал оттуда тоже с дневным поездом. Весь разговор происходил в одной из гостиниц, в которой всегда останавливался Иогансон. Троцкий сказал, что он очень хорошо знает меня по письмам Пятакова и по рассказам Крестинского.
   Вышинский. Что вы говорили с Троцким по поводу ваших троцкистских подпольных задач?
   Бессонов. Он поставил задачу перед своими сторонниками, работающими на дипломатическом поприще, о взятии линии на саботаж официальных соглашений, чтобы стимулировать интерес немцев к неофициальным соглашениям с оппозиционными группировками. «Они еще придут к нам», – говорил Троцкий, имея в виду Гесса и Розенберга. Он говорил, что нам в этом вопросе стесняться нечего, что нам может быть обеспечена действительно серьезная, настоящая помощь со стороны Гесса и Розенберга. Мы не должны, – говорил он, – останавливаться перед тем, чтобы пойти на широкие территориальные уступки.
   Вышинский. Именно?
   Бессонов. Мы пойдем на уступку Украины, – говорил Троцкий, – учтите это в своей работе и в своих разговорах с немцами, и я напишу об этом еще и Пятакову и Крестинскому. Дальше он остановился на вопросах, связанных с работой троцкистских организаций в Советском Союзе, и при этом с особенной силой подчеркнул, что в обстановке назревающей неизбежной войны единственно возможной формой прихода троцкистов к власти является поражение Советского Союза в этой войне.
   Затем он остановился на вопросе о методах работы троцкистских организаций в Советском Союзе, с особой силой подчеркнув вопрос о необходимости обострения самых крайних террористических методов борьбы. Здесь он сказал как раз те слова, которые приведены в обвинительном заключении и сегодня здесь зачитаны, слова о том, что было бы, конечно, непростительным жеманством, если бы мы, его сторонники в Советском Союзе, не перешли сейчас к прямому уничтожению и устранению Сталина и всех его ближайших сторонников.
   Неожиданно для меня он остановился в этой связи на Максиме Горьком, характеризуя роль Максима Горького, как совершенно исключительную в смысле его влияния не только в Советском Союзе, но прежде всего и раньше всего за границей, указывая на его чрезвычайную близость к Сталину и на то, что высказывания Максима Горького самым определенным образом отталкивают многих сторонников Троцкого из европейской интеллигенции от него, приближая их к позиции руководства партии. И в этой связи он пришел к выводу и прямо мне сказал о необходимости устранить Горького, сказал те самые слова, которые здесь приводились, о необходимости физического уничтожения Горького во что бы то ни стало. Такова была директива.
   Вышинский. Вы ее передали?
   Бессонов. Да. Вскоре после этого, осенью 1934 года, я был в Москве и подробно рассказал об этом разговоре Пятакову.
   Вышинский. Дальше.
   Бессонов. В самом конце сентября или в первых числах октября 1936 года я встречался с Крестинским в Москве. Крестинский, очень взволнованный, сообщил мне о том, что дела у троцкистского центра обстоят очень неважно, что имеется целый ряд провалов, что арестованы Пятаков, Радек и целый ряд других, что не исключена возможность его собственного ареста и что он просит меня, при моем возвращении в Берлин, немедленно отправить об этом письменное сообщение Троцкому. Он говорил, что придется, в случае его ареста, передать все организационные связи Карахану, хотя он не представляет себе, как это конкретно можно сделать. Он просил меня даже два раза повторить, правильно ли я его понял, что положение, сложившееся у троцкистов в Советском Союзе к осени 1936 года, нужно характеризовать, как исключительно тяжелое, и что соглашение, достигнутое троцкистами с германской национал-социалистической партией по вопросу о возможности ускорения войны, облегчающей приход троцкистов к власти, должно быть форсировано во что бы то ни стало.
   По приезде в Берлин я очень подробно изложил Троцкому об этом, получил от него на письмо ответ, который я направил Крестинскому. Затем, это было в декабре 1936 года, может быть, в самом начале января 1937 года, я получил от Крестинского еще письмо для Троцкого, которое я видел, но не вполне в нем разобрался, потому что оно было написано условным языком.
   Вышинский. Это письмо было кем, кому, когда написано?
   Бессонов. Это письмо было написано в декабре 1936 года Крестинским Троцкому, которое мною было передано.
   Вышинский. Вы его передали?
   Бессонов. Я его передал через Иогансона в конце декабря 1936 года и получил через несколько дней ответ от Троцкого.
   Вышинский. А с письмом Крестинского вы знакомы?
   Бессонов. Письмо Крестинского я читал, потому что оно было послано на мое имя. Но я могу сообщить общее впечатление, потому что письмо было написано очень туманным языком, понятным Крестинскому и Троцкому и не вполне понятным мне.
   Вышинский. Что вы там вычитали?
   Бессонов. Речь шла о том, что положение складывается таким образом, что дожидаться, пока раскачаются немцы, троцкисты не могут, и поэтому они просят санкции выступить до развертывания войны, до выступления немцев, при помощи центра, который они организовали. Что это за центр, я не могу сказать, потому что с трудом мог расшифровать содержание этого письма.
   Вышинский. Кто были ваши ближайшие начальники по троцкистской линии?
   Бессонов. Только три человека, с которыми я общался и которые знают о моей работе, – это Пятаков, Крестинский, Троцкий. О том, что я являлся участником троцкистской организации, знает Розенгольц.
   Вышинский. Обвиняемый Розенгольц, вы знали Бессонова как троцкиста?
   Розенгольц. Я знал это от Крестинского.
   Вышинский. Что же вы знали от Крестинского о Бессонове?
   Розенгольц. Знал, что он является троцкистом и что он, Бессонов, помогает Крестинскому в троцкистской работе.
   Вышинский. Кто это вам говорил?
   Розенгольц. Это мне говорил Крестинский.
* * *
   На этом утреннее заседание заканчивается, и Председательствующий объявляет перерыв на два часа.

Вечернее заседание 2 марта

Допрос подсудимого Гринько

   Гринько. Подтверждаю целиком и полностью.
   Вышинский. Подсудимый Гринько, расскажите суду о своей преступной деятельности.
   Гринько. Для того чтобы был ясен тот путь, по которому я пришел к совершению громадной цепи преступлений против Советской власти и родины, к измене родине, должен напомнить, что я вошел в Коммунистическую партию в составе боротьбистов – украинской националистической организации. Значительное ядро из руководящего состава боротьбистов – Шуйский, Полоз, Блакитный, я – Гринько, Любченко и другие, влившиеся в КП(б)У, – сохранило, а затем и обострило свои буржуазно-националистические позиции.
   Я могу назвать главные этапы развития националистической, заговорщической, контрреволюционной работы этого боротьбистского ядра.
   Первый этап относится, примерно, к 1925–26 годам. Это – так называемый период шумскизма. Уже тогда шумскизм, по существу дела, являлся программой отрыва Украины от СССР, программой буржуазно-националистической реставрации на Украине. Уже тогда это была своего рода большая политическая разведка националистов, проба сил, требование дискредитации русских городов на Украине, дискредитации русских кадров и так далее.
   Шумскизм был разгромлен политически и подорван организационно.
   После разгрома этой националистической организации остались лишь ее осколки. Но, примерно, в 1929 году уже в Москве возродилась националистическая организация в составе Шумского, меня, Полоза, Максимовича, Солодуба и ряда других. Эта организация уже иначе подходила и к своей программе, и к своей тактике, нежели это было в первый период. Сравнительно скромная позиция первого периода в известной мере объясняется теми представлениями, которые у нас были тогда в разгар нэпа. Мы считали, что не исключена эволюция нэпа в сторону, желательную нам. С другой стороны, в Европе мы не видели такой силы, в блоке, в союзе с которой мы могли бы делать более решительные шаги вперед. Во второй период обстановка изменилась. Это был уже период развернутого социалистического наступления, когда позиции капиталистических элементов в стране были резко подорваны, когда ни о какой эволюции нэпа в сторону капитализма не могло быть и речи. Это и слепой видел. Тогда постепенно мы нащупали внешне-политические силы, которые могли нам оказать помощь. В этот второй период украинская националистическая организация уже целиком становится на позиции правых в общеполитических вопросах, то есть на позиции борьбы против индустриализации и коллективизации.
   В этот период националистическая организация Украины давала директивы своим членам о собирании сил и активной борьбе, главным образом, против коллективизации, вплоть до организации повстанчества. В этой борьбе мы уже имели связь с некоторыми кругами одного враждебного Советскому Союзу государства. Эти наши союзники помогали нам. Для поддержки партизанской борьбы они усилили переброску на Украину диверсантов, петлюровских эмиссаров, оружия и так далее. Эта связь велась через Конара, через Коцюбинского.
   Вышинский. Вы лично участвовали в организации переброски оружия и прочего?
   Гринько. Я был в курсе этих переговоров и давал на них согласие.
   Вышинский. Руководили этим делом?
   Гринько. Руководил.
   Вышинский. Продолжайте.
   Гринько. Этот период закончился в начале 1933 года в связи с арестом почти всей группы. Тогда не был арестован один я. Но я не сложил своего националистического оружия в своей борьбе против Советской власти. К этому периоду относится начало моей личной связи с фашистскими заграничными организациями, с влиятельными элементами фашистских организаций и некоторыми правительственными кругами. Эта связь была направлена к установлению контакта в целях подготовки отторжения Украины от СССР и организации борьбы против Советской власти. Подробные факты и фамилии я назову в закрытом заседании.
   В начале 1935 года мне от Любченко стало известно о создании на Украине национал-фашистской организации, поставившей себе целью отторжение Украины от СССР и рассчитывавшей на помощь военной интервенции со стороны тех сил и элементов, с которыми у меня в то время уже была персональная связь. Национал-фашистская организация ставила также своей задачей соединение с «право-троцкистским блоком», установившим связь с военными заговорщиками.
   Когда мне стало известно об этой организации, я дал согласие на вступление в нее. На меня была возложена задача установления связи с право-троцкистским центром, с правительственными кругами некоторых враждебных Советской власти государств и содействие Любченко в развороте этой работы на Украине.
   Организация к тому моменту, когда я с ней связался, уже начала кристаллизоваться как национал-социалистическая организация. Любченко рассказывал мне о центре этой организации на Украине, куда входили Любченко, Порайко и другие. Он рассказывал, что в этом центре дискутировался вопрос о характере партийной организации и о типе Украинского государства. По словам Любченко, организация стала на путь создания централизованной партии по типу национал-социалистической партии. В случае успеха, организация предусматривала создание буржуазного Украинского государства по типу фашистского государства.
   О таком характере организации я рассказывал видному участнику право-троцкистского заговора Яковлеву. В право-троцкистских кругах, с которыми мне приходилось разговаривать, эта тенденция превращения нашей организации в организацию фашистского типа несомненно существовала.
   Как я выполнил те задачи, которые были возложены на меня этой национал-фашистской организацией?
   Во-первых, – связь с право-троцкистским центром. Связь эта пошла у меня по такой линии – Гамарник, Пятаков, Рыков. С Гамарником я связался через Любченко, имевшего связь с Якиром и Гамарником. Через Гамарника связался с Пятаковым, затем с Рыковым. Одновременно выполнялись внешне-политические задачи, поскольку и Пятаков и Гамарник рассказали мне, что Троцкий договорился по поводу компенсации за счет Украины за военную поддержку нашей борьбы против Советской власти. Одновременно с установлением связи с «право-троцкистским блоком» я форсировал установление связи с иностранными силами через Крестинского, с которым меня связал Пятаков.
   Установление моей связи с Гамарником, Пятаковым и Рыковым относится, примерно, к концу 1935 года.
   Вышинский. Расскажите о вашей связи с Рыковым, в чем она заключалась?
   Гринько. Заключалась она в том, что украинская организация стала под команду право-троцкистского центра.
   Вышинский. В чем это выразилось?
   Гринько. Это выразилось, во-первых, в том, что украинская организация получала задания от право-троцкистского центра. Я, как член этой организации, получил задание от Рыкова. В 1935 году, в начале 1936 года мною в основном были выполнены те задачи, которые были на меня возложены украинской организацией. Я установил связи с право-троцкистским центром. Через Крестинского установил связь с фашистскими кругами одного из иностранных государств, которые приняли ту точку зрения, которой мы добивались. Через Крестинского я передал формулу нашей украинской организации и через него же я получил ответ, что соответствующие силы эту формулу принимают. Имея свои старые персональные связи с фашистскими кругами, я лично потом проверил этот факт и получил подтверждение.
   Вышинский. С кем вы установили связь через Крестинского?
   Гринько. С фашистскими кругами одного враждебного Советскому Союзу государства.
   Вышинский. Когда это было?
   Гринько. Конец 1935 года, начало 1936 года.
   Вышинский. А до 1935 года у вас лично не было связей с какими-нибудь фашистскими кругами?
   Гринько. Были, с конца 1932 года.
   Вышинский. Подсудимый Крестинский, вы слышали эту часть показаний?
   Крестинский. Слышал, но ни с какими фашистами я его не связывал, я его знакомил с деловыми людьми.
   Вышинский. Не связывали, а «знакомили»?
   Гринько. Я удивляюсь тому, что говорит Крестинский.
   Вышинский. А вы, подсудимый Гринько, можете сказать, где у вас происходили переговоры с Крестинским?
   Гринько. Я могу сказать то, что это было в моем бывшем кабинете в Наркомфине.
   Вышинский (к Крестинскому). Вы бывали в кабинете Гринько?
   Крестинский. Бывал довольно часто на разных совещаниях.
   Гринько. Я сказал Крестинскому, что у нас такая-то позиция, что меня направил Пятаков, что я прошу передать об этой позиции и дать мне ответ. Крестинский сказал, что передал об этой позиции, сообщил мне, что эту позицию принимают. А я потом с тем самым лицом, которому передал Крестинский, разговаривал лично в Большом театре.
   Вышинский. Кроме этого случая у вас были еще переговоры с Крестинским по вопросам антисоветской деятельности?
   Гринько. Было то, о чем я говорил на утреннем заседании относительно использования валюты. В большем посредничестве я не нуждался, так как имел свои прямые связи.
   Вышинский (обращаясь к Рыкову). Вы подтверждаете эту часть показаний, где Гринько делает ссылку на вас?
   Рыков. Да, у нас с ним было два свидания – одно в конце 1935 года, а другое в начале 1936 года.
   Вышинский. Какого характера были свидания?
   Рыков. Это были свидания членов нелегальной организации, борющихся против партии и Советского правительства.
   Вышинский. Вам не приходилось говорить с Гринько о Крестинском?
   Рыков. О Крестинском нет. Мне с Гринько не было надобности говорить, потому что я лично знал и без Гринько, что Крестинский троцкист. Точно также Крестинский знал, что я член нелегальной организации.
   Вышинский. Выходит, что Крестинский говорит здесь неправду и пытается отвертеться от связи с троцкистами?
   Рыков. Он не только говорит неправду, а хочет спутать ту правду, которая здесь есть.
   Мы по этому поводу имели разговоры с ним, разговоры, достаточно откровенные для того, чтобы знать доподлинно, кто с кем разговаривает. По-моему, это было в 1932–1933 годах, точных дат я не помню.
   Вышинский. Подсудимый Гринько, продолжайте ваши показания.
   Гринько. Постепенно расширяя свои связи с право-троцкистским центром и знакомясь с его участниками, я составил в начале 1934 года представление о том, что из себя представлял право-троцкистский центр.
   На основании ряда разговоров, связей и заданий, которые давались Рыковым, Бухариным, Гамарником, Розенгольцем, Яковлевым, Антиповым, Рудзутаком, Ягодой, Варейкисом и целым рядом других людей, для меня стало ясно, что право-троцкистский центр в это время базировался, главным образом, на военной помощи агрессоров. Это было общей позицией и для троцкистов, и для правых, и для националистических организаций, в частности, для украинской националистической организации. Это означало: подрыв оборонной мощи Советского Союза, подрывную работу в армии и оборонной промышленности, открытие фронта в случае войны и провокацию этой войны. Это означало расширение связи с агрессивными антисоветскими элементами за границей, это означало согласие на расчленение СССР и на компенсацию агрессора за счет окраинных территорий СССР. Наряду с этим у право-троцкистского центра существовал вариант захвата Кремля.
   Вышинский. В каком году это было?
   Гринько. Разговоры об этом велись на протяжении 1935–1936 годов. Об этом говорили все время. Может быть, это было и раньше.
   Террористические настроения, и не только настроения, а террористическая работа у право-троцкистского центра, несомненно, имели место.
   Мне известны две попытки подготовки террористических актов, которых в обвинительном заключении нет и о которых я должен здесь суду рассказать.
   Вышинский. Расскажите о террористической деятельности.
   Гринько. В этот период террористическая работа была одним из основных орудий в общем арсенале борьбы против Советской власти.
   Вышинский. От кого вы об этом узнали?
   Гринько. От Рыкова, Яковлева, Гамарника, Пятакова…
   Вышинский. А из числа обвиняемых по настоящему делу?
   Гринько. От Рыкова я знал, что это – террористическая организация. Когда Рыков знакомил меня с характером этой организации, он мне сказал, что террор включен в программу.
   Вышинский. Подсудимый Рыков, вы подтверждаете показания Гринько?
   Рыков. Подтверждаю.
   Вышинский. Гринько, откуда пришли эти террористические установки?
   Гринько. От Троцкого. Я об этом знал от Гамарника.
   Вышинский. Расскажите конкретно о фактах подготовки террористических актов, которые вам лично известны.
   Гринько. Хочу сказать о двух подготовлявшихся, но не осуществленных террористических актах. Это относится уже к последнему периоду, примерно, к первой половине 1937 года, связанному с начавшимся разгромом заговорщических организаций. Когда прошел процесс Пятакова и других, в право-троцкистском центре, особенно после февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) в 1937 году, была большая растерянность. Тогда мне рассказывал об этом Гамарник, причем он ссылался на то, что он советовался об этом ранее с Рыковым и Бухариным. Тогда стоял вопрос о том, что должно быть сделано что-нибудь чрезвычайное для того, чтобы спутать карты и задержать то наступление на заговорщиков, которое вели в этот период партия и органы НКВД. После февральско-мартовского пленума ЦК в кругах заговорщиков была поднята кампания против Ежова, в котором концентрировалась целеустремленность и собранность партии по разгрому заговорщиков. В право-троцкистском центре эта кампания шла по двум направлениям: с одной стороны, – дискредитировать Ежова и его работу внутри партии, оклеветать его; ставился также прямо вопрос о необходимости убрать Ежова как человека наиболее опасного для заговорщиков.
   Вышинский. Что значит убрать?
   Гринько. Убрать – это значит убить. Мне от Гамарника было известно, что Якир и Гамарник поручили троцкисту Озерянскому, который работал тогда в Наркомфине, подготовку террористического акта против Ежова.
   Вышинский. Озерянский работал под вашим непосредственным начальством?
   Гринько. Да. Он был начальником Управления сберегательных касс.
   Вышинский. Он участвовал в вашей организации?
   Гринько. Участвовал. Я знал это от Гамарника, но прямых связей по подготовке террористического акта у меня с ним не было.
   Вышинский. А по другим контрреволюционным делам?
   Гринько. По подрывной работе в Наркомфине связь была.
   Вышинский. Озерянский подходящий человек для подобного рода преступлений?
   Гринько. Он боевик, бывший анархист…
   Вышинский. И головорез?
   Гринько. Он способен на подобные вещи.
   Второй факт, который мне известен и который относится к тому же периоду, – это подготовка Бергавиновым из Главсевморпути террористического акта против Сталина. Об этом я знал также от Гамарника. Об этом знали Антипов и Яковлев. Об этом я знал и от самого Бергавинова, который говорил мне, что он задание Гамарника принял и пытается его осуществить.
   Одним из заданий, которое было возложено на меня право-троцкистским центром, явилась организация подрывной работы по Наркомфину. Я дал подробные показания на предварительном следствии. Я здесь остановлюсь только на самых главных линиях и моментах этой подрывной работы.
   Это задание право-троцкистского центра было мне передано Рыковым, причем он подчеркнул, что руководство центра, он и Бухарин, придает большое значение развороту подрывной работы в Наркомфине, ввиду той особенной важности и политического значения, которое имеют деньги. При этом была дана бухаринская формула – ударить по Советскому правительству советским рублем. Это мне передал Рыков и на эту тему мы говорили с Бухариным. Надо сказать, что это задание казалось право-троцкистскому центру настолько серьезным, что Рыков был у меня в Наркомфине по этому поводу и мы совместно с ним разрабатывали программу этих мероприятий.
   Вредительская работа должна быть развернута по тем финансовым мероприятиям, которые связаны с широкими массами населения: налоговое дело, сберегательное дело, займовое дело и другие. Программа была разработана мною и Рыковым. Вредительская работа была развернута мною через моего заместителя Левина, через Озерянского, через Четверикова и некоторых других.
   Например, в налоговом деле. Те искривления, которые нашли наиболее яркое выражение в Лепельском деле в Белоруссии, являлись одной из частей этих подрывных мероприятий. И если разоблачение Лепельского дела не было повернуто остро против Наркомфина в тот период, то объясняется это тем, что разоблачать это дело ездил Яковлев, который в тот момент отвел удар от Наркомфина.
   В области сберегательного дела было проведено два мероприятия, связанных с сокращением сети сберегательных касс и с кампанией по залогу облигаций государственных займов. Сокращенная сеть сберегательных касс была не подготовлена к этому широкому мероприятию, а так как эти операции связаны с обслуживанием десятков миллионов людей, то они вызывали раздражение широких масс населения.
   Большая подрывная работа была проведена в области государственного бюджета. Работа эта клонилась к подрыву бюджетной финансовой дисциплины, к ослаблению финансового контроля и, тем самым, к возможности использования государственных средств в центре и на местах для целей заговора. Вся эта работа осуществлялась мной по директивам, которые были мне даны право-троцкистским центром, через ряд людей в аппарате Наркомфина.
   Однако подрывная работа этим не ограничивалась. От право-троцкистского центра я получил задание, используя финансы, содействовать подрывной работе по ряду других отраслей народного хозяйства. Например, право-троцкистским центром была разработана довольно большая программа в области подрыва капитального строительства. В разработке программы участвовали Пятаков, кажется, Бухарин и я. Эта программа была направлена к тому, чтобы замедлить темпы капитального строительства, сузить масштабы капитального строительства, полностью применить бухаринскую теорию «узких мест» в капитальном строительстве, тем более, что капитальное строительство имеет значение не только как важнейшая отрасль народного хозяйства, но и как дело огромного оборонного значения.
   Я участвовал также и в подрывной работе в области сельского хозяйства, осуществляя вредительские финансовые мероприятия. Подрывная работа в области сельского хозяйства право-троцкистским центром ставилась как очень важная задача.
   Сталиным была выдвинута задача коллективизации, как решающее средство преодоления отсталости сельского хозяйства. На основе успехов коллективизации была поставлена задача достичь урожая в 7–8 миллиардов пудов в год. Право-троцкистским центром разработан план подрывных мероприятий, которые если бы и не сорвали, то во всяком случае оттянули бы получение урожая в размере 7–8 миллиардов пудов. В частности, Рыков ставил вопрос так: надо, чтобы колхозник меньше получал на трудодень.
   Проведению вредительских мероприятий и вредительских инструкций по финансированию сельского хозяйства немало помогли Рудзутак, который занимался вопросами финансов в Совнаркоме, и Яковлев.
   Председательствующий. Есть еще у кого-либо вопросы к подсудимому Гринько?
   Вышинский. Я хотел бы уточнить несколько вопросов. Во-первых, известно ли вам, подсудимый Гринько, о вредительской работе «право-троцкистского блока» в области снабжения населения предметами первой необходимости – хлебом и так далее?
   Гринько. Наряду с вредительством в капитальном строительстве и в сельском хозяйстве, «право-троцкистский блок» осуществлял довольно большую подрывную работу в области товарооборота. По этой линии я имел прямую связь с Зеленским.
   В области товарооборота Зеленский и другие вредители в этой области, например, Болотин по Наркомвнуторгу, осуществляли подрывную работу, создавали товарный голод, товарные затруднения в стране. Это относится как к пищевым, продовольственным товарам, так и к товарам первой необходимости. Зеленский, по директивам «право-троцкистского блока», в недородные районы завозил большую массу товара, а в урожайные районы посылал товаров меньше, что создавало затоваривание в одних районах и товарную нужду в других.
   Вышинский. Зеленский, вы слышали эту часть показаний Гринько? Как вы относитесь к ним?
   Зеленский. Гринько говорит правильно.
   Вышинский. Обвиняемый Рыков, что вы скажете?
   Рыков. Я припоминаю, что был разговор относительно низвержения Советского правительства. Вспоминаю, что как раз тогда был процесс вредителей в Сибири. На этом процессе были вскрыты и пойманы вредители. У меня был разговор с Гринько о том, что вредителей в области финансовой поймать труднее.
   Вышинский. Это был теоретический разговор?
   Рыков. Нет, мы говорили как два человека, которые признают вредительство одним из методов контрреволюционной работы.
   Вышинский. То есть говорили как два члена вредительской организации?
   Рыков. Да.
   Вышинский. А детали вашей беседы вы не припоминаете?
   Рыков. О разработке плана или программы вредительства в Наркомфине – этого я не припоминаю.
   Вышинский. А вы, Гринько, припоминаете?
   Гринько. Я напомню. Рыков, вы были у меня в Наркомфине по вопросу о развертывании сельской сети почтовых отделений (вы тогда были наркомпочтелем). После окончания, так сказать, легальной части вы остались, и у нас были общеполитические разговоры – и об украинских делах, и о связях украинских подпольных организаций с право-троцкистским центром. Вы тогда говорили, что вредительство в области финансов отстает.
   Вышинский. Вы говорите, что обвиняемый Рыков говорил об отставании Наркомфина, но в чем?
   Гринько. Во вредительстве. Тогда мы уговорились об основных линиях, по которым нужно будет развернуть работу.
   Вышинский. Обвиняемый Рыков, вы подтверждаете этот разговор с Гринько насчет вредительства?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Вы признаете себя виновным во вредительстве?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Следовательно, Гринько имел право говорить, что Рыков в должной степени давал ему указания о направлении вредительства?
   Рыков. Тут мы друг другу не могли указывать, потому что у нас разногласий не было.
   Вышинский. Здесь Гринько говорил о военной группе изменников – Тухачевском и других, которые были в свое время осуждены Верховным Судом. Вы подтверждаете ту часть показаний, которая касается вас?
   Рыков. Я знал о военной группе Тухачевского.
   Вышинский. Что вы знали?
   Рыков. Эта военная группа была организована независимо от блока, независимо от оттенков – троцкисты это или бухаринцы. Военная группа ставила своей целью насильственное устранение правительства Союза и, в частности, участвовала в подготовке кремлевского переворота.
   Вышинский. Об этом вам было известно?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Когда вы об этом узнали?
   Рыков. Я узнал об этом от Томского в 1934 году.
   Вышинский. Подсудимый Гринько, а с Бухариным вам не приходилось говорить?
   Гринько. С Бухариным у меня был короткий разговор в Кремле относительно принципиальной основы подрывных мероприятий в области финансов, разговор об отрицательном отношении «право-троцкистского блока» к франко-советскому договору.
   Вышинский. Бухарин не объяснял вам, почему он недоволен франко-советским договором?
   Гринько. Что касается франко-советского договора, то в право-троцкистском центре (у меня был разговор с Рыковым, с Бухариным) было довольно широко распространено отрицательное отношение к франко-советскому договору, потому что франко-советский договор был одним из тех этапов мирной политики Советской власти, который устранял или отдалял столкновение с агрессором, столкновение, на которое делал ставку «право-троцкистский блок»; расторжение франко-советского договора в целях развязывания возможностей для агрессора входило в программу «право-троцкистского блока».
   Вышинский. Скажите более подробно о пораженческой линии «право-троцкистского блока».
   Гринько. Кроме того, о чем я уже показал, могу напомнить, например, что, когда я рассказывал Рыкову некоторые подробности продажи КВЖД, у нас произошел такой обмен репликами, в результате которого было ясно, что это – устранение одного из поводов к возможной войне с Японией, которая стоит в плане «право-троцкистского блока».
   Вышинский. Значит, «право-троцкистский блок» ориентировался на войну?
   Гринько. Да, на войну, на военное поражение Советского Союза и на содействие агрессора в захвате власти.

Допрос подсудимого Чернова

   Чернов. Подтверждаю целиком и полностью.
   Вышинский. Подсудимый Чернов, сообщите суду краткие биографические сведения.
   Чернов. Родился в 1891 году. Учился два года в духовной семинарии. Поступил в Московский университет, где учился около двух лет. Однажды арестовывался за революционную работу, но без тюремного заключения. Вступил в 1916 году в партию меньшевиков и оставался меньшевиком до января 1920 года, когда вступил в Коммунистическую партию (большевиков).
   Вышинский. Это формально?
   Чернов. Да.
   Вышинский. А по существу?
   Чернов. Вступивши в Коммунистическую партию (большевиков) в январе 1920 года, до 1927 года я честно выполнял те задания, которые партия на меня возлагала.
   Вышинский. До 1927 года?
   Чернов. Да. Но должен со всей откровенностью признаться, что старое меньшевистское нутро во мне безусловно сохранилось, и как только от методов ограничения партия перешла к методам наступления на кулацкие элементы в деревне, так это меньшевистское нутро немедленно себя дало знать. С осени 1927 года у меня начались определенные сомнения в правильности генеральной линии партии. Я в это время работал в качестве наркомторга Украины и руководил хлебозаготовками, а хлеб являлся как раз тем оселком, вокруг которого наиболее сильно обострилось сопротивление кулачества и его борьба против Советской власти.
   Вышинский. Вы были членом нелегальной организации правых в 1928 году?
   Чернов. Я считаю, что, поскольку я свои взгляды излагал перед своими единомышленниками, выражавшими недовольство политикой партии, – это уже было началом того, чтобы начать создавать такую организацию на Украине, но считаю, что формальным моментом своего вхождения в организацию правых явился момент после моей первой встречи с Рыковым.
   Вышинский. Вас вовлек в эту организацию Рыков?
   Чернов. Да, но я был к этому уже подготовлен.
   Вышинский. Собственно говоря, вы нашли друг друга?
   Чернов. Да, надо так понимать. С Рыковым я встретился осенью 1928 года.
   Я Рыкову при этой встрече сообщил, что имею на Украине единомышленников. На это Рыков мне ответил, что все это – известные люди, большинство которых он знает и которые могут оказать большую пользу в деле правой организации. Но, дескать, вам не следует сейчас широко выступать и тем самым раскрывать свои силы. Время для нашего широкого выступления еще не настало.
   Я на это Рыкову сказал, что если я его правильно понимаю, то, значит, мы должны создать тайную, подпольную организацию. Это он подтвердил. Причем к этому еще добавил, что вот, говорит, вы, Чернов, являетесь наркомторгом Украины, сидите на весьма ответственном участке работы. Ваша задача заключается, дескать, в том, чтобы вы свою работу вели таким образом, чтобы добиться озлобления середняка путем распространения на середняцкие массы деревни тех репрессивных мер, которые правительством установлены были по отношению к кулакам. Углубляйте перегибы, озлобляйте середняка, учтите особо национальное чувство украинского населения и везде объясняйте, что эти перегибы являются результатом московской политики, и таким путем мы будем и создавать наши кадры и поднимать крестьянство против Советского правительства и против ЦК. В заключение мы установили с Рыковым, что я при приезде в Москву буду к нему заходить и поддерживать с ним связь для координации действий правой организации на Украине.
   Вышинский. Обвиняемый Рыков, скажите, в этой части показания Чернова соответствуют действительности?
   Рыков. Я с Черновым виделся и старался убедить его в правильности моей тогдашней контрреволюционной деятельности, собирался сделать его своим сторонником и нашел готового сторонника в лице Чернова.
   Вышинский. К этому времени у вас группа правых была уже на подпольном положении?
   Рыков. На подпольном – нет.
   Вышинский. Но была уже оформленная группа?
   Рыков. Да. О создании такого типа организационного гнезда, полулегального, могла итти только речь.
   Вышинский. Значит, была полулегальная группа во главе с вами, а еще с кем? С Бухариным и Томским? Я так понимаю?
   Рыков. Да, была такая группа.
   Вышинский. И вы решили вовлечь Чернова в эту группу?
   Рыков. Да, я нашел сторонника в лице Чернова.
   Вышинский (Чернову). Продолжайте дальше.
   Чернов. Дальнейший характер моей работы несколько изменился в связи с тем, что я рассчитывал раньше работать на Украине, а потом меня перевели на работу в Москву.
   Я перехожу к следующему эпизоду. В конце 1928 года я должен был поехать в Германию на лечение. Зная о том, что в Германии живет мой старый товарищ по меньшевистской организации, я решил с ним повидаться.
   Вышинский. Кто это?
   Чернов. Кибрик, с которым я переписывался до 1925 года, проживавший в Германии под чужой фамилией.
   Перед поездкой в Германию я решил зайти в Москве к Рыкову.
   Вышинский. Почему вы обратились к Рыкову?
   Чернов. Потому что я с ним условился, что будем координировать свои действия, как члены правой организации, и кроме того, узнать, не будет ли каких поручений в Германию.
   Вышинский. Вы хотели узнать от Рыкова – не будет ли каких поручений по подпольной линии?
   Чернов. По правой организации.
   При этом свидании с Рыковым я информировал его о положении в украинской деревне, о том, как там идут хлебозаготовки, и сообщил о том, что я еду в Германию. Не будет ли каких поручений? Рыков, зная меня, как старого меньшевика, поставил передо мной вопрос о том, не смогу ли я, – будучи в Германии, встретиться с Даном и установить связь с ним и передать поручение от имени правого центра. Я Рыкову ответил, что такую возможность я имею, и думаю, что в этом отношении может оказать помощь мой товарищ по меньшевистской работе, о котором я уже говорил, – это Кибрик. Тогда Рыков дал мне поручение установить связь с Даном и передать ему поручение от правого центра.
   Вышинский. Какое поручение?
   Чернов. Я забыл сказать, что при этой моей беседе с Рыковым присутствовал еще Томский. Поручения заключались в следующем: через партии II Интернационала поднять общественное мнение капиталистических стран против Советского правительства, через лидеров II Интернационала добиться у буржуазных правительств усиления враждебного отношения к Советскому Союзу; заручиться от II Интернационала, а через его лидеров– и от буржуазных правительств поддержкой в случае захвата власти правыми в стране. Я на это Рыкову сказал, что недостаточно будет передать Дану только эти поручения. Безусловно, Дан поставит ряд вопросов о силах правой организации, о том, что правая организация будет делать после прихода к власти. На это Рыков сказал: «вы можете заверить Дана, что мы располагаем достаточными силами в стране для того, чтобы свергнуть существующую у нас власть и захватить ее в свои руки». Причем, он особо указал, что мы располагаем этими силами в том числе среди видных ответственных военных работников. Второе, что он указал, что я могу заявить Дану, что правые после их прихода к власти установят правительство с учетом требований как II Интернационала, так и буржуазных правительств, и пойдут на соглашение с буржуазными правительствами как по вопросам экономического порядка, так, если потребуется, и по вопросам территориального порядка. Как сейчас помню, Томский, присутствовавший при этой беседе, заявил, что антисоветские партии формально не существуют, но фактически они работу ведут, борются за свержение Советской власти. Мы, говорил он, не только должны их использовать, но и должны их привлечь к управлению государством.
   Вышинский. Подсудимый Рыков, перед поездкой Чернова в Берлин вы виделись с Черновым?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Вы с Черновым разговаривали в присутствии Томского или с глазу на глаз?
   Рыков. В присутствии Томского.
   Вышинский. Вы давали поручение Чернову связаться в Берлине с Даном?
   Рыков. Да.
   Вышинский. В каких целях?
   Рыков. Насколько я помню, было две цели: во-первых, освещение в заграничной печати положения в деревне, недовольства крестьян…
   Вышинский. В какой печати?
   Рыков. В зарубежной печати.
   Вышинский. В какой именно?
   Рыков. Я не перечислял ни партий, ни газет, имел в виду печать и социалистическую, и буржуазную.
   Вышинский. И меньшевистскую?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Может быть специально «Социалистический вестник»?
   Рыков. В частности, и его.
   Вышинский. А кстати сказать, вам вообще не приходилось за этот период времени направлять в «Социалистический вестник» какие-нибудь корреспонденции непосредственно или через кого-нибудь?
   Рыков. У меня была связь с «Социалистическим вестником» через Николаевского.
   Вышинский. У вас была связь с «Социалистическим вестником». Значит, вы являлись корреспондентом «Социалистического вестника»?
   Рыков. Я давал материал.
   Вышинский. Этот материал был тенденциозно подобран?
   Рыков. Конечно.
   Вышинский. Может быть клеветнического характера?
   Рыков. Тенденциозный и клеветнический – одно переходит в другое очень легко.
   Вышинский. Одним словом, и то и другое. Вы в то время какую занимали должность?
   Рыков. Я в то время был председателем Совета Народных Комиссаров Союза и РСФСР.
   Вышинский. И одновременно направляли в «Социалистический вестник» материал клеветнического характера? Правильно я вас понимаю?
   Рыков. Совершенно правильно.
   Вышинский. Похвальное занятие!
   Рыков. Если бы это было похвальное занятие, я бы не имел несчастья разговаривать сейчас с вами.
   Вышинский. Это совершенно правильно.
   Рыков. Теперь – о второй задаче. Чернов очень ускоряет события, так как в данном случае вопрос о захвате власти, который стоял у нас и который и я ставил, относится не к 1928 году, а к началу 1930 года. Тогда я этого не говорил и не мог говорить, потому что сказал об этом через 2–3 года, а в то время вопрос об этом не стоял.
   Вышинский. Тогда позвольте установить, что именно вы говорили в то время. Вы говорили о двух целях. Первая цель – это осведомление Дана о внутреннем положении СССР.
   Рыков. Да, через Дана стараться дать определенные тенденциозные сообщения о положении в деревне и политике партии в деревне.
   Вышинский. Это одна задача, а другая?
   Рыков. Вторая задача – получить поддержку со стороны партий II Интернационала в нашей позиции, занимаемой нами в этом вопросе.
   Вышинский. В чем должен был поддержать вас II Интернационал?
   Рыков. Добиться такого давления через общественную организацию буржуазных государств на Центральный Комитет ВКП(б), чтобы он изменил свою политику. В период 1928 года эта возможность и эти надежды еще не были потеряны у меня, также как и у других членов организации.
   Вышинский. Следовательно, вот эти две задачи перед вами стояли и в этой области вы давали поручение Чернову?
   Рыков. Да. И он потом мне сообщил непосредственно или через третье лицо – точно я сейчас этого не помню – о том, что это поручение он выполнил.
   Вышинский. Когда это было вам сообщено?
   Рыков. Это было после возвращения Чернова месяца через три – четыре.
   Вышинский. Подсудимый Чернов, вы считаете правильным то, что говорил здесь подсудимый Рыков?
   Чернов. Подтверждаю, но считаю, что Рыков говорит полуправду, Он умалчивает перед судом о том, что давал мне поручение к Дану о том, чтобы не только говорить относительно помощи самих социалистических партий, входящих во II Интернационал, но и о том, чтобы Дан через лидеров II Интернационала добился у буржуазных правительств усиления враждебного отношения к Советскому Союзу.
   Вышинский. Так вы понимали поручение Рыкова?
   Чернов. Да, я так понимал, так это и было.
   Вышинский. Подсудимый Рыков, вы настаиваете на своем показании?
   Рыков. Да, настаиваю.
   Вышинский. Следовательно, вы, подсудимый Чернов, утверждаете, что основная задача и основное поручение, которое давал вам подсудимый Рыков, заключалось не столько в информации, сколько в организации помощи со стороны враждебных СССР империалистических государств, – вы так утверждаете?
   Чернов. Да, да, утверждаю.
   Вышинский. Вам впоследствии приходилось говорить с Рыковым на подобного рода темы?
   Чернов. По возвращении из-за границы я виделся с Рыковым и передал ему, как мною выполнено поручение, данное мне к Дану.
   Вышинский. А вы выполнили это поручение?
   Чернов. Выполнил. Я повидался с Даном, сообщил поручение от правого центра и получил ответ не сразу, потому что Дан сказал, что сразу он не может дать ответ, а должен посоветоваться с руководителями II Интернационала. Через несколько дней при второй встрече я получил от Дана положительный ответ на все эти вопросы.
   Вышинский. И вы об этом сообщили Рыкову?
   Чернов. Да, я об этом сообщил Рыкову.
   Вышинский. Продолжайте, подсудимый Чернов.
   Чернов. Я еще позабыл сказать о том, что при этом же свидании не от Рыкова, а от Томского я получил поручение создать правую организацию из моих знакомых, если таковые имеются среди сотрудников торгпредства и полпредства в Германии, что я тоже выполнил по приезде в Германию, встретившись с Яновицким. По приезде в Берлин я позвонил Кибрику, и мы условились с ним встретиться в баварском зале ресторана «Фатерланд». Эта встреча там с ним и произошла. Встретились мы с Кибриком довольно радостно, как старые знакомые. В беседе я поставил, между прочим, перед ним вопрос о том, что мне очень необходимо увидеться с Даном, и сказал, для каких целей мне это нужно. Кибрик сказал, что эту встречу он мне устроит.
   Мы условились, что Кибрик устроит мне эту встречу с Даном в Кенигштейне, куда я поехал для лечения, и встреча в Кенигштейне состоялась. Ко мне зашел Кибрик, и мы с ним пошли в гостиницу, где Дан остановился, и там встреча у меня была с Даном с глазу на глаз, так как Кибрик ушел. Я рассказал Дану относительно положения внутри Советского Союза, в мрачных красках описал положение сельского хозяйства на Украине и передал Дану все поручения, которые я от правого центра, в лице Рыкова, получил.
   Дан ответил мне, что он считает предложение правого центра вполне приемлемым, «но должен, – говорит, – вам задать особый вопрос. Я вас давно знаю. Как вы сами оцениваете силы правой организации?». Я ему на это ответил, что правые обладают достаточными силами для того, чтобы власть захватить и удержать, в том числе указал и на наличие достаточных связей среди военных работников. На это мне Дан ответил, что тут, дескать, вы неправы. Если правые власть и захватят, то удержать власть хоть сколько-нибудь длительно без надлежащей помощи и прежде всего вооруженных сил со стороны капиталистических государств не удастся. Кроме того, вы должны, дескать, вести свою работу таким образом, чтобы подорвать экономическую и политическую мощь Советского Союза. Причем как сейчас помню выражение, которое им было допущено, – что вы, говорит, не должны останавливаться ни перед какими средствами. Тот, кто борется за свержение власти и останавливается перед теми или другими средствами, является политическим Маниловым, и нужно капиталистическим государствам оказывать помощь в их борьбе против Советского Союза уже сейчас. Вот результаты встречи с Даном.
   Через несколько дней я получил приглашение от Кибрика ехать в Берлин. Я приехал. Эта вторая встреча с Даном состоялась на квартире Кибрика. Дан сказал, что он успел связаться с лидерами II Интернационала, и просил меня передать Рыкову о том, что лидеры II Интернационала вполне приемлют те предложения, которые я им от имени правого центра передал.
   После беседы с Даном, происходившей, как я сказал, на квартире Кибрика, Дан уехал, а мы с Кибриком остались ужинать. После ужина я должен был поехать на вокзал. За ужином сильно выпили. Кибрик, сославшись на какую-то особую занятость, сказал, что он не может меня проводить на вокзал, посадил меня в автобус, и я поехал для того, чтобы отправиться обратно в Кенигштейн. В автобусе, в котором я ехал, ко мне пристало несколько немцев. Один из них меня толкнул, я его тоже в свою очередь толкнул.
   Вышинский. Ну и что же случилось?
   Чернов. Случилось то, что меня схватили три немца, остановили автобус, пересадили в такси и повезли в полицей-президиум.
   Я в полицей-президиуме протестовал и требовал, чтобы меня выпустили. Мне сказали, что я должен дожидаться утра и прихода начальника. Я переночевал там. Утром явился какой-то чиновник, хорошо говоривший по-русски, которому я тут же заявил протест. Он говорит, что должен доложить начальнику. Через некоторое время явился человек. Он назвался полковником Обергауз. Он вынул протокол, перевел мне его – я обвинялся в изувечении немцев и должен отвечать как уголовный преступник. А кроме того копию этого протокола, сказали мне, направят в наше полпредство. И тут же предложили мне стать сотрудником немецкой охранки, немецкой разведки. Я отказался. Тогда Обергауз сказал, что я, дескать, знаю кое-что о ваших делах в Германии. Я спросил, что? Он ответил – о ваших встречах с Даном, и показал мне несколько фотокарточек встреч с Даном, снятых как в Кенигштейне, так и в Берлине, и кроме того, передал мне коротко содержание беседы с Даном. Причем в этом изложении было ясное повторение слов Дана. Тогда для меня стало абсолютно ясно, что та ловля меня, которая происходила в Германии, организовывалась немецкой разведкой при полном содействии самого Дана и при участии Дана, и что сам Дан безусловно является агентом немецкой разведки, равно как Кибрик.
   Вышинский. А то, что вам было предъявлено в полиции, соответствовало действительности?
   Чернов. Протокол? Он был составлен тенденциозно, – увечить человека я не мог.
   Вышинский. Относительно разговора с Даном?
   Чернов. Это соответствовало тому, о чем действительно с Даном говорили.
   Вышинский. А разговор с Даном у вас был в присутствии кого?
   Чернов. В Кенигштейне разговор был с глазу на глаз. Кибрик привел меня в комнату Дана и сам ушел.
   Вышинский. Значит, полицейский чиновник мог знать разговор или от вас или от Дана?
   Чернов. Да.
   Вышинский. Если вы не могли передать разговор, значит, полицейский знал об этом от Дана, а если Дан сообщил это полиции, значит, он сотрудник полиции?
   Чернов. Да, иначе он бы не передавал. Я после этого дал согласие и стал немецким шпионом. После этого начались формальности, анкета, подписка. Обергауз проинструктировал меня о той работе, которую я должен вести в Советском Союзе в пользу Германии. Причем, видя то волнение, в котором я находился, он говорил: вы напрасно волнуетесь. Вы боретесь против Советской власти, и мы боремся против Советской власти, и наверное даже методы нашей борьбы в ближайшее время сойдутся.
   Задания, которые давал Обергауз, сводились к тому, что я должен давать систематическую информацию немецкой разведке по тем вопросам, которые ее интересуют и которые будут даваться через представителя немецкой разведки в Москве, и должен организовать диверсионно-вредительскую работу на том участке, на котором я работал. Так как я в то время работал по хлебозаготовкам, то в первую очередь я должен был вредить в хлебозаготовках.
   Вышинский. В чем выразилось ваше сотрудничество с германской разведкой?
   Чернов. Мне советовал Обергауз, во избежание провала, не расширять сильно связь с правыми, а держать связь с ограниченным количеством людей и закрепить эту связь. Тут же Обергауз сказал, что в течение некоторого времени меня в Москве не будут беспокоить, давая возможность наладить мою разведывательную работу в Советском Союзе. И, действительно, сначала ко мне никто не являлся. Прошло несколько месяцев, и у меня произошла встреча с представителем немецкой разведки.
   Вышинский. Как же она произошла?
   Чернов. Я работал тогда, не помню, заместителем наркома или членом коллегии Наркомторга. Ко мне позвонили из информбюро Наркоминдела и сообщили, что корреспондент немецкой газеты «Берлинер Тагеблат» Пауль Шефер должен со мной поговорить по вопросам информации. Я должен сообщить ему сведения, которые не являются секретными. Действительно, через некоторое время ко мне явился Шефер и сказал, что он явился от полковника Обергауза и назвал мне пароль «Рейнольд». Это была моя кличка, как немецкого шпиона.
   Я спросил Шефера, что требуется полковнику Обергаузу? В данное время он потребовал от меня информацию по вопросам внутрипартийной жизни, по вопросам состояния работы среди правых, троцкистов, о положении в деревне. Кроме этого, потребовал специальные сведения о запасах промышленных товаров. Особенно интересовался он запасами промышленных товаров в городе. Потребовал сведений о ходе хлебозаготовок и о мобилизационных запасах хлеба. Одну часть требуемых сведений – информацию о положении в партии, о работе среди правых – я ему тут же передал словесно, а сведения цифрового порядка передал ему через несколько дней.
   После этого у меня был ряд периодических встреч с Шефером. Я передавал ему для немецкой разведки информацию и через него получал от немецкой разведки указания об организации вредительской работы.
   Я имел особенно продолжительную беседу с Шефером по вопросу организации вредительской работы в области заготовок и хлебоснабжения. Основное задание, которое немецкая разведка мне тогда дала, заключалось в том, чтобы организовать порчу хлеба в стране. Для этого надо было задержать строительство складов и элеваторов, чтобы создать разрыв между растущими хлебозаготовками и складской емкостью и тем самым, как говорил Шефер, добиться двух вещей: во-первых, самой порчи хлеба и, во-вторых, вызвать озлобление крестьян, которое неминуемо, если они увидят, что хлеб гибнет. Требовалось также организовать сплошное заражение хлебных складов амбарными вредителями и, особенно, клещем. Шефер особенное требование предъявлял к организации заражения амбарными вредителями и клещем мобилизационных запасов. Эти задания, полученные от Шефера, мною выполнялись. Затем Шефер из СССР уехал. Перед отъездом он сообщил мне о том, что, ввиду опасности провала, он должен уехать в Германию, но немецкая разведка не преминет со мной связь установить.
   Моя связь с представителями немецкой разведки снова восстановилась уже тогда, когда я перешел на работу в Комитет Заготовок. Шпионско-вредительская работа особенно усилилась с моим назначением наркомземом. Через несколько месяцев после назначения меня в Комитет Заготовок явился некий Райвид, мой товарищ по меньшевистской организации в Иванове, работавший в Наркоминделе в течение длительного периода. Мы с ним изредка встречались, поэтому я не удивился тому, что он зашел ко мне в Комитет Заготовок. Но когда мы с ним остались в кабинете одни, он сказал: «Нам надо с вами серьезно поговорить, Рейнольд». Этим все было расшифровано, все стало ясным. Оказалось, что Райвид является резидентом немецкой разведки в Советском Союзе и получил от Обергауза указание установить со мной связь. Мы встречались с Райвидом неоднократно. Когда я перешел на работу в Наркомзем, наши встречи были посвящены тому, чтобы разработать подробную программу вредительской и диверсионной работы в области сельского хозяйства по основным, узловым вопросам. Эта программа, разработанная на основе требований немецкой разведки, заключала в себе вредительство: по семенам, по севообороту, по машинотракторным станциям, по животноводству. Причем особым условием немецкая разведка ставила организацию вредительства в области коневодства, с тем, чтобы, как Райвид говорил, не дать лошадей для Красной Армии.
   В части, касающейся семян, мы включили в свою программу – запутать семенное дело, смешать сортовые семена и тем самым понизить урожайность в стране. В части, связанной с севооборотом, – путем неправильного планирования посевных площадей поставить колхозное крестьянство в такое положение, при котором колхозники фактически не могли бы осуществлять правильный севооборот и были бы вынуждены занимать под посевы луга и пастбища. Это должно было привести к уменьшению урожая в стране и вместе с тем вызывало бы озлобление крестьян, которые никак не могут понять, почему их заставляют распахивать луга и пастбища, когда колхозы хотят развивать животноводство и нужна кормовая база.
   Что касается МТС, то здесь была поставлена задача выводить из строя тракторы, комбайны, сельскохозяйственные машины, запутать финансовое хозяйство МТС, для чего сажать во главе МТС людей негодных, провинившихся и прежде всего – членов нашей правой организации.
   В части животноводства были поставлены задачи – вырезать племенных производителей, добиваться большего падежа скота, не давать развиваться кормовой базе, особенно использовать для падежа скота искусственное заражение скота различного рода бактериями.
   Вышинский. Скажите подробно о падеже скота, откуда получали бактерии, какие и так далее.
   Чернов. Я должен сказать о том, что я сейчас буду рассказывать, я рассказывал и Рыкову при своих встречах с ним в 1935 году. Я говорил, что мною подготовлены такие-то диверсионные акты, и получил одобрение со стороны Рыкова.
   Мною были проведены следующие диверсионные акты. Для того чтобы добиться падежа скота в Восточной Сибири, я предложил начальнику Ветеринарного управления Гинзбургу, участнику организации правых, а через него начальнику Ветснабжения, также участнику организации правых, не завозить противоязвенные биопрепараты в Восточную Сибирь, зная о том, что в Восточной Сибири очень опасно по части сибирской язвы. Препараты эти туда завезены не были. Подготовка эта велась в 1935 году, и когда весной 1936 года там вспыхнула сибирская язва, то оказалось, что действительно препараты туда завезены не были и тем самым было погублено (я точно не могу сказать), во всяком случае, больше 25.000 лошадей.
   Второе. Я поручил Гинзбургу и заведующему бактериологическим отделом Бояршинову произвести искусственное заражение в Ленинградской области свиней рожей, а в Воронежской и Азово-Черноморском крае – чумой. Выбрал я эти две бактерии потому, что прививка эта производится свиньям не убитыми микробами, а живыми, только ослабленными. Поэтому технически организовать искусственное заражение было довольно просто. Во-вторых, потому, что по этим двум болезням существует правильный порядок, при котором в случае заболевания чумой в той или иной местности, подлежит поголовной прививке все находящееся в этой местности поголовье свиней. Это давало возможность сразу придать массовый характер этому заболеванию.
   С этой целью были выделены, по моему предложению, три фабрики: Кашинцевская, Орловская и Ставропольская. Там были изготовлены биопрепараты с неослабленными бактериями под особыми номерами серий. Номера этих серий были сообщены Бояршинову, который сообщил их на места тем начальникам ветуправлений, на которых можно было положиться в этом случае. А они в свою очередь передали их в районы тем ветеринарным врачам, которые были антисоветски настроены и в случае большого падежа скота не стали бы поднимать большого шума.
   Таким образом, эти биопрепараты были завезены, и искусственная прививка была произведена в этих трех областях.
   Трудно оценить результаты, но, во всяком случае, нужно считать, что благодаря этому диверсионному акту было погублено несколько десятков тысяч свиней.
   Вышинский. Еще один вопрос по части связей с немецкой разведкой. Вы получали какие-нибудь деньги от разведки?
   Чернов. Да, я совершенно упустил это из виду.
   Вышинский. Ну, конечно, это такой маловажный вопрос, вы о нем забыли.
   Чернов. Это вопрос, конечно, не маловажный, но я его упустил из виду. Я в Берлине получил 2 тысячи марок…
   Вышинский. А всего сколько?
   Чернов. Примерно около 30 тысяч немецких марок и около 150 тысяч рублей советскими рублями. Значительная часть этих денег была использована на мои личные нужды, а некоторая часть – для подкупа членов правой организации, которых я считал нужным подкупить.
   Вышинский. Расскажите о ваших дальнейших связях с Рыковым.
   Чернов. Продолжаю насчет своих связей с правой организацией и с Рыковым. Кроме тех встреч с Рыковым, о которых я рассказывал, я имел следующую встречу с ним в декабре 1930 года. Был я вызван им самим, встреча происходила у него на квартире. При этой встрече было очень радужное настроение у Рыкова и у Томского, который тоже присутствовал при этой встрече.
   Настроение было такого порядка, что неминуемы в ближайшее время крестьянские восстания, которые помогут при надлежащем руководстве со стороны правой организации перейти к захвату власти в стране.
   Тут же от Рыкова я получил и указание об организации вредительской работы. Задача, которую Рыков поставил передо мной в этом деле, должна была заключаться в том, чтобы путем распространения на середняцкие массы деревни репрессивных мер, установленных для кулаков, вызвать озлобление крестьянства против политики партии и против Советской власти и путем дезорганизации снабжения хлебом вызвать недовольство среди рабочего населения.
   Следующий раз я встретился, тоже по приглашению Рыкова, с ним, кажется, в октябре, но во всяком случае – осенью 1932 года. Эта встреча происходила в тот момент, когда в деревне произошло резкое изменение. Колхозное движение окрепло, кулачество было разгромлено, и деревня уже начала реально ощущать результаты индустриализации страны. Хотя Рыков внешне и старался казаться спокойным человеком, но видно было, что он ошеломлен неудачей тех политических прогнозов, которые он до этого делал. И он в беседе со мной поставил вопрос таким образом, что нам нужно еще дальше уйти в подполье и ориентироваться в деле захвата власти на совершение «дворцового переворота». Я ему сказал: о «дворцовом перевороте» вы говорили и в 1930 году со мной, в чем же разница между установкой 1930 года и установкой 1932 года? Он мне ответил: разница в том, что в 1930 году это был один из возможных вариантов, а сейчас это наиболее решающий и наиболее важный вариант для захвата власти. Как он говорил, мы должны путем «дворцового переворота», то есть ареста и убийства руководителей партии и правительства, захватить власть в стране.
   Вышинский. Следующая встреча с Рыковым когда была?
   Чернов. Следующая встреча была в 1934 году, через несколько месяцев после назначения меня наркомземом Союза. Происходила она по вызову Рыкова, у него на даче. Эта встреча была у нас с глазу на глаз. И содержание этой встречи относилось, главным образом, к вопросам организации моей работы, как члена правой организации, в связи с моим назначением в Наркомзем Союза. Здесь Рыков поставил передо мной задачу, сводившуюся к тому, что я должен организовать свою работу так, чтобы добиваться подрыва колхозного строя, а для этого вести руководство колхозами так, чтобы не было заинтересованности у колхозника в участии в колхозном производстве. А для этого вести колхозное хозяйство так, чтобы колхозник, как он говорил, получал гроши за трудодни.
   Следующая и последняя моя встреча с Рыковым состоялась или в конце 1935 года – я точно не помню – или в начале 1936 года. Это было в период, когда происходили известные кремлевские совещания руководителей партии и членов правительства с передовиками сельского хозяйства. При этой встрече указания Рыкова сводились к следующему. Он говорил, что мы, дескать, не можем не учитывать того роста и укрепления колхозов, которые имеются в стране, и того роста новых колхозных кадров, которые на этих совещаниях выявлены. Но это, дескать, отнюдь не означает, что у нас нет сил в деревне, которые мы могли бы организовать. И в качестве этих сил указывал кулацкие элементы в лице возвращенцев из спецпоселений и антисоветски-настроенные элементы из старой сельской интеллигенции – агрономов, врачей, зоотехников и так далее. Эти, дескать, силы мы должны всячески мобилизовать и использовать для нашего дела. И особо подчеркивал, что для возможности захвата власти правых в стране имеются только два выхода: это насильственное устранение руководства партии и руководства правительства, то-есть их арест или убийство или то и другое вместе.
   И особенно он упирал на необходимость поражения Советского Союза в войне с капиталистическими странами в случае нападения последних на нас. И в этом свете особо указывал на всю важность организации вредительской и диверсионной работы, говоря, что раз нам необходимо поражение Советского Союза для завоевания власти в стране, то мы это поражение должны ускорить, а равно ускорить и самое наступление войны путем уменьшения экономической и оборонной мощности Советского Союза.
   Вышинский. Ваши встречи с Рыковым носили характер получения указаний и инструктажа со стороны Рыкова в отношении вашей преступной деятельности. Так это?
   Чернов. Так.
   Вышинский. Подсудимый Рыков, таких, как Чернов, у вас соучастников было много?
   Рыков. Это была моя ошибка, но я его к очень крупным соучастникам не причисляю. Он по дороге из ресторана на вокзал успел попасть в полицей-президиум.
   Вышинский. Вот, скажем, скамья подсудимых, здесь не мало ваших соучастников, Чернов один из них?
   Рыков. Да.
   Вышинский. А у вас, подсудимый Чернов, таких руководителей, как Рыков, было много?
   Чернов. Кроме Рыкова и немецкой разведки – никого.
* * *
   На этом вечернее заседание заканчивается, и Председательствующий объявляет перерыв до 11 часов 3 марта.

Утреннее заседание 3 марта

Допрос подсудимого Иванова

   Иванов. Целиком и полностью подтверждаю.
   Вышинский. Расскажите, при каких обстоятельствах, когда вы вступили в подпольную контрреволюционную организацию.
   Иванов. Первое мое грехопадение началось в 1911 году, когда я был учащимся тульской гимназии, в 8-м классе. Царской охранке удалось меня завербовать в качестве своего агента.
   Вышинский. С каким именно учреждением вы были связаны, как охранник, в каком городе?
   Иванов. С жандармским охранным управлением в городе Туле.
   Вышинский. В Туле вы с кем были персонально связаны?
   Иванов. С ротмистром Маматказиным.
   Вышинский. У вас была конспиративная кличка?
   Иванов. Была: «Самарин».
   Вышинский. У вас был шпиковский номер?
   Иванов. Был: 163.
   Вышинский. Вы получали вознаграждение за свою работу?
   Иванов. Получал вознаграждение и в Москве и в Туле.
   Вышинский. Значит, вы были платным…
   Иванов. Платным агентом царской охранки.
   Вышинский. Это начало вашей политической деятельности?
   Иванов. Самая позорная полоса в моей жизни.
   Вышинский. Затем вы приезжаете в Москву, поступаете в Московский университет в 1912 году?
   Иванов. Да.
   Вышинский. В 1913 году вы в Москве ведете активную работу в охранке?
   Иванов. Да.
   Вышинский. С кем вы связываетесь?
   Иванов. С ротмистром Грязновым и подполковником Колоколовым.
   Вышинский. В чем выражалась ваша провокаторская работа?
   Иванов. Я информировал о революционном движении в студенческих организациях, информировал об отдельных товарищах, которые вели революционную работу. Так, например, по тульскому землячеству я выдал революционеров Северного и Поморова. В 1916 году я выдал Каплуна – одного из активнейших участников революционной работы на медицинском факультете.
   Вышинский. Сколько времени вы состояли агентом московской охранки?
   Иванов. С 1913 года по конец 1916 года.
   Вышинский. Какое же вознаграждение вы получали?
   Иванов. В тульской охранке получал сначала 15, потом 20 рублей.
   Вышинский. А в московской охранке?
   Иванов. Получал сначала 30, 40 рублей, затем дошел до 60–75 рублей. В процессе улучшения качества моей работы моя ставка подымалась.
   Вышинский. До конца 1916 года вы были связаны с московской охранкой. А с конца 1916 года?
   Иванов. С конца 1916 года я порвал с охранкой.
   Вышинский. Чем объясняется это ваше решение?
   Иванов. Я вырос в таких условиях, так был связан с интересами революции и рабочего класса…
   Вышинский. Как были связаны? Вы были связаны в обратном направлении.
   Иванов. Когда я рос…
   Вышинский. Вы в 8-м классе гимназии становитесь провокатором. В момент своего роста вы – провокатор.
   Иванов. Да.
   Вышинский. Весь рост ваш был в провокаторстве.
   Иванов. Вы меня не поняли…
   Вышинский. Я спрашиваю вас, почему вы в конце 1916 года решили порвать с охранкой?
   Иванов. Меня это тяготило, с одной стороны, а с другой стороны, подымающаяся революционная волна и перспективы победы рабочего класса меня страшили, я боялся, что, когда победит рабочий класс, документы охранки могут попасть в руки революционных организаций и я буду разоблачен как провокатор.
   Вышинский. Вот это другое дело. Вы просто испугались расплаты?
   Иванов. Правильно.
   Вышинский. Вы говорили о вашем революционном воспитании. Воспитание у вас совершенно определенное. Начали вы свое политическое воспитание под руководством ротмистра тульской охранки Маматказина, а закончили – под руководством Бухарина и Рыкова. Так я вас понимаю?
   Иванов. Правильно.
   Вышинский. Когда вы проникли в большевистскую партию?
   Иванов. В 1915 году.
   Вышинский. При каких обстоятельствах? По личному побуждению?
   Иванов. Было указание от подполковника Колоколова о том, чтобы я вступил в большевистскую партию.
   Вышинский. Значит, вы вступили в партию по указанию подполковника московской охранки Колоколова?
   Иванов. Да.
   Вышинский. В каких целях?
   Иванов. В целях возможно более глубокого освещения деятельности большевистской организации.
   Вышинский. С провокаторскими целями?
   Иванов. Да, с провокаторскими целями.
   Вышинский. Как вы считали свой партийный стаж?
   Иванов. В анкетах я писал, что я член партии с 1915 года.
   Вышинский. А о том, что вы вступили в партию по поручению подполковника Колоколова, это, конечно, вы оставляли при себе?
   Иванов. Этого я никому не рассказывал.
   Вышинский. До какого момента?
   Иванов. До момента моего ареста.
   Вышинский. Скажите, пожалуйста, вы имели связь с группой «левых коммунистов»?
   Иванов. Да.
   Вышинский. А кто вас вовлек в эту группу?
   Иванов. Здесь никто меня не привлекал, по сути дела, потому что самое мое грехопадение и страх, что я могу быть разоблачен при Советской власти, меня толкали и гнали в стан врагов. И я, как ворон, летящий по запаху на падаль, вливаюсь во всякие враждебные группы, которые борются с Советской властью, потому что я рассчитывал, что тогда при реставрации власти буржуазии я не буду разоблачен.
   Вышинский. Когда вы примкнули к «левым коммунистам»?
   Иванов. В конце 1917 или в начале 1918 года.
   Вышинский. Значит, вы примкнули к этой группе как враг, который рассчитывал, что с этой группой вам удастся свалить Советскую власть?
   Иванов. У «левых коммунистов» я находил то, что мне было нужно как врагу Советской власти и рабочего класса.
   Вышинский. Вы тогда с Бухариным были связаны?
   Иванов. Мы были на нескольких совещаниях. Потом Бухарин однажды поставил передо мною вопрос о том, что в знак протеста против партии и против линии Ленина нужно выйти из Коммунистической партии и организовать свою партию. Расчет был на то, что это может привести к распаду Коммунистической партии и победе «левых коммунистов». Но к этому времени вскрывается следующее. Я работал тогда партийным организатором в Басманном районе. Мне не удалось получить поддержку в партийной массе по линии «левых коммунистов». Масса шла целиком за Лениным. Мне было ясно, что вся работа «левых коммунистов» обречена на провал, на банкротство.
   Потом я встретился с Бухариным на X съезде партии, где у нас с Бухариным был следующий разговор. Он поставил вопрос о том, что у меня, мол, с Лениным расхождения по коренным вопросам; я сейчас занят подготовкой своих кадров, которые готовы были бы по первому моему, Бухарина, зову выступить против Ленина. Это, по-моему, было предварение к созданию «школки» Бухарина.
   Вышинский. Как Бухарин рассчитывал выступать против Ленина? В каких формах он готовил выступление?
   Иванов. Он был довольно резко настроен. Он просто ждал подходящего момента. Он хотел иметь свои кадры.
   Вышинский. Для чего?
   Иванов. Для того, чтобы устранить Ленина.
   Вышинский. Как устранить?
   Иванов. Вплоть до физических методов.
   Вышинский. А вы говорите о «школке». Хорошая «школка»!
   Иванов. Она известна в партии как «школка» «левых коммунистов».
   Вышинский. А в действительности это не «школка», а банда, которую создал Бухарин. Продолжайте свои объяснения.
   Иванов. Интересен был разговор с Бухариным в 1926 году. Он прямо говорил, что нужно готовиться к борьбе в открытом бою с партией. Имейте в виду следующее, – говорил он, – что мы выступаем и своими выступлениями даем программу для консолидации всех недовольных элементов внутри страны. Но это, говорит, – не основное и не главное, а главное в нашей работе – работать в подполье по собиранию кадров, по завлечению в наши сети наиболее влиятельных членов партии.
   Вышинский. Дальше.
   Иванов. В 1928 году я еду на Северный Кавказ вторым секретарем. Тут Бухарин ставит вопрос о том, чтобы я на Северном Кавказе создал группу правых. Причем он говорит о том, что Северный Кавказ в нашей борьбе с партией и Советской властью имеет очень большое значение. Мы, говорит, должны возглавить соответствующее крестьянское движение, особенно казачества, движение против Советской власти. Нашей задачей является – Северный Кавказ превратить в русскую Вандею. Он мне тогда развивает по этому вопросу целую свою теорию. Она довольно-таки известна в партии. Вы знаете, – говорит он, – что сейчас капитализм вступил в новую фазу своего развития. И на этой стадии капитализм показывает довольно высокие элементы организованности и плановости. Фашизм, говорил Бухарин, соответствует новейшим тенденциям в развитии капитализма. Мы пришли прямо к фашизму.
   Вышинский. Практически, что вам предлагал Бухарин?
   Иванов. Практически Бухарин предложил создать группу правых. Я ее создал. Он предложил связаться с враждебными элементами. Мы связались с казацким кулачеством и все подготовили для того, чтобы обеспечить кулацкое восстание на Северном Кавказе.
   Вышинский. Ставился ли тогда вопрос Бухариным, Рыковым о захвате власти?
   Иванов. О захвате власти до 1931 года ставился вопрос.
   Вышинский. И вам в этой связи было дано конкретное задание организовать повстанческие отряды на Северном Кавказе?
   Иванов. Да, организовать повстанческие отряды на Северном Кавказе и потом в Северном крае.
   Вышинский. В бытность вашу в Северном крае, какое вы получили задание от Бухарина?
   Иванов. Бухарин дал задание – силами правых организаций приступить к подготовке поражения Советской власти при интервенции, при войне с капиталистическими фашистскими государствами.
   Вышинский. А какие указания давал Бухарин насчет шпионажа?
   Иванов. Он сказал о том, что Лобов специально организует это дело и он должен меня информировать о том, как это дело будет осуществляться. Он сказал: «вы должны резиденту, который будет там посажен, своей партийной организацией оказывать всемерную помощь с тем, чтобы обслуживать потребности английской разведки».
   Вышинский. А вы выполняли эти наставления?
   Иванов. Выполнял, обслуживал, направлял материал, получал указания через этого резидента. Причем эти указания, получаемые от английской разведки, целиком совпадали с теми директивами, которые я получал от центра правых.
   Вышинский. Целиком совпадали? Так что вы иногда не различали, где действует центр правых, а где иностранная разведка?
   Иванов. Да, здесь было полное совпадение.
   Вышинский. Это неудивительно. А чем аргументировал Бухарин свое указание вам связаться с английской разведкой?
   Иванов. Он говорил, что эта страна имеет очень большие интересы в Северном крае. Он говорил, что с этой страной у центра правых есть соглашение о помощи правым в свержении Советской власти и в удержании власти капиталистов в России и что в этом соглашении предусматривается обеспечение интересов английских лесопромышленников лесным хозяйством Северного края. Бухарин ставил вопрос о том, что лесопильные заводы надо будет сдать в концессию англичанам, а новые лесопильные заводы, которые были построены при Советской власти, придется отдать в счет погашения царских долгов. Затем в 1934 году он поставил вопрос о том, что мы должны будем все-таки сегодня уже реально расплачиваться. Он сказал, что мы должны выдавать авансы английской буржуазии с тем, чтобы, с одной стороны, не потерять поддержку для себя, а с другой стороны, – не потерять доверие. В соответствии с этими указаниями через Розенгольца и Лобова были осуществлены следующие мероприятия: лес, наиболее высококачественный, продавался по сниженным ценам. На этом Советскому государству нанесен ущерб в несколько миллионов рублей в валюте. Бухарин считал эту меру как аванс английской буржуазии за ту поддержку, которая ею обещана. Иначе, говорил он, нас не будут считать серьезными людьми и потеряют к нам доверие.
   Вышинский. Теперь перейдите к вопросу о террористической деятельности и террористических планах.
   Иванов. Перед нашей организацией в Северном крае была поставлена задача создать террористическую группу.
   Вышинский. Кем была поставлена эта задача?
   Иванов. Бухариным. Бухарин несколько раз к этому делу возвращался, в частности, после убийства Кирова. Он говорил о том, что выстрел в Кирова показал, что одиночные террористические акты результатов не дают, что нужно готовить массовые террористические акты и только тогда мы получим результат. Его установка была на то, чтобы ликвидировать руководство партии, причем были такие рассуждения: если это удастся сделать до войны, тогда дело будет ясно, и, возможно, вслед за этим вспыхнет немедленная война с Советским Союзом. Если же нам почему-либо не удастся осуществить акты по ликвидации руководства партии до войны, то мы это сделаем во время войны, что внесет большое смятение, подорвет обороноспособность страны и будет резко содействовать поражению Советской власти в войне с империалистами.
   Вышинский. Значит, вы действовали по прямым указаниям Бухарина. В каком году это было?
   Иванов. Первое указание об организации террористической группы я получил в 1934 году. Нажим был в 1935 году, когда говорилось о том, что мы плохо развертываем работу.
   Вышинский. Что вы имеете еще показать о вашей вредительской деятельности?
   Иванов. Мы собирали повстанческие группы, главным образом, вокруг Архангельска с тем, чтобы в момент интервенции разорвать связь Архангельска с центральными магистралями нашей страны и тем самым облегчить англичанам захват этого лесного района и важнейшего порта.
   Затем диверсионная работа проводилась, главным образом, в лесной промышленности, потому что Северный край – край лесной. Направление этой деятельности шло по пути срыва технического перевооружения лесного хозяйства, засорения, разрушения механизированных пунктов, срыва сплава. Это обрекло ряд лесопильных заводов на остановку и увеличило голод в нашей стране на лесные материалы, что ударило по капитальному строительству в нашей стране.
   В Наркомлесе я продолжал ту же вредительскую деятельность, готовил террористические акты. Главное внимание было направлено на срыв технического перевооружения лесозаготовок, на срыв капитального строительства, особенно целлюлозно-бумажной промышленности, с тем, чтобы держать страну на голодном бумажном пайке и этим самым ударить по культурной революции, сорвать снабжение страны тетрадями и этим вызвать недовольство в широких массах. Мы принимали все меры к тому, чтобы задержать постройку новых предприятий и сорвать работу существующих предприятий. Целый ряд мероприятий реконструктивного порядка, которые должны были улучшить работу бумажной промышленности, мы тоже сознательно срывали и этим самым сорвали программу по выработке бумаги.
   Бухарин. У меня есть один вопрос. Я хочу спросить гражданина Иванова. Если не ошибаюсь, в последний раз мы виделись в марте 1936 года?
   Иванов. Я виделся с Бухариным и в 1937 году. В 1937 году он уже конспирировался от нас.
   Вышинский. Он уже от вас конспирировался?
   Иванов. Да, конспирировался, боясь, что его могут «наколоть».
   Вышинский (Бухарину). Вы отрицаете, что до момента вашего ареста вы встречались с Ивановым?
   Бухарин. Нет, я не отрицаю, но я просил просто Иванова, чтобы он мне напомнил, когда мы с ним встречались в последний раз, где он со мной встречался и о чем он со мной разговаривал.
   Иванов. Мы на протяжении 1936 года несколько раз виделись. В частности, в декабре или в ноябре 1936 года я перед Бухариным ставил вопрос о том, что организация разваливается, самими массами разоблачаются наши участники, и я поставил вопрос, не выходит ли из всей сложившейся обстановки внутри страны то, что мы становимся целиком банкротами.
   Вышинский. Это вы говорили Бухарину?
   Иванов. Да. И никогда я Бухарина не видел таким яростным и злобным, как тогда. Он на меня набросился, что – вы трус, вы паникер, вы мне все тычете – «массы», массам не нужно потакать, а вы должны знать, что организация правых против масс будет вести войну. А вы хотите им потакать.
   Вышинский. Он хотел вести войну против масс?
   Иванов. Да. И дальше, он поставил вопрос таким образом, что если есть отходы, то нужно пойти на более развернутые шаги по уничтожению тех, кто решится открыто раскаяться перед Советской властью и этим самым может разоблачить нашу правую организацию. Дело в том, что в самой организации правых была директива о том, что отходящих от правых, разоблачающих свою деятельность, надо приканчивать. Это было сделано над одним из людей, который собирался написать заявление в НКВД с разоблачением деятельности правых на Северном Кавказе. Как мне Лобов говорил, одного такого человека прикончили. И Бухарин мне прямо намекнул, что вы-де знаете, что мы ни с кем не поцеремонимся, если у нас кто сдрейфит и задрожит, и что у нас есть специальные люди, которые осуществляют необходимые мероприятия, значит, убийства.
   В 1937 году у нас разговор был тоже очень короткий.
   Вышинский. Короткий?
   Иванов. Короткий, потому что здесь уже была очень большая настороженность. Вся организация жила страхом. Я бы сказал, что деятельность правых была, по сути дела, накануне коренного разоблачения. В этом разговоре, в частности, был поставлен мною вопрос: а где же интервенция, где же нападение на Советский Союз? Бухарин меня информировал, что принимаются меры, чтобы обязательно побудить в 1937 году к выступлению фашистские страны – и Японию и Германию – и что на это шансы есть.
   Вышинский. Подсудимый Бухарин, подсудимый Иванов сказал здесь о том, что в 1928 году, даже несколько раньше, он уже имел с вами разговоры по поводу антисоветской работы той организации правых, в какую вы входили. Вы это подтверждаете?
   Бухарин. Да, я подтверждаю, во-первых, то, что мне Иванов знаком с эпохи Брестского мира, с 1918 года. Во время X съезда партии я действительно советовал Иванову, считая его контрреволюционно настроенным, продолжать антипартийную работу.
   Вышинский. Меня сейчас интересует, правильно ли сказал обвиняемый Иванов о том, что в 1928 году имел с вами разговор относительно антисоветской работы. Вы это подтверждаете?
   Бухарин. Да.
   Вышинский. Подсудимый Иванов показал, что вы предлагали ему создать на Северном Кавказе организацию правых с определенными задачами. Это тоже подтверждаете?
   Бухарин. Самый факт подтверждаю, что я ему давал указания относительно построения организации.
   Вышинский. Законспирированной?
   Бухарин. Законспирированной, нелегальной, контрреволюционной.
   Вышинский. Следовательно, в 1928 году вы перешли на путь нелегальной подпольной деятельности?
   Бухарин. Я подтверждаю это.
   Вышинский. Говорили ли вы тогда же Иванову о том, что уже действует центр правой организации?
   Бухарин. Говорил.
   Вышинский. А в каком составе?
   Бухарин. В составе троих: Томского, Рыкова и меня, Бухарина.
   Вышинский. Говорили, что этот центр готовит свержение Советской власти?
   Бухарин. Говорил, но это относится к последующему периоду.
   Вышинский. К какому именно?
   Бухарин. Мне думается, что это относится примерно к 1932–33 годам.
   Вышинский. Значит, несколько позже, но самый факт такого разговора с Ивановым вы подтверждаете?
   Бухарин. Я подтверждаю. Не помню ни даты, ни месяца, но это было общей ориентацией правого центра.
   Вышинский. А разговор о том, что вы готовитесь к открытым боям, вы подтверждаете?
   Бухарин. Открытых боев не могло быть в 1926 году. Указание Иванова на то, что мы готовимся к открытым боям, – это смешение дат.
   Вышинский. А на предварительном следствии вы говорили, что это относится к 1926 году?
   Бухарин. Да, но не в том смысле, как здесь понимают, гражданин государственный обвинитель.
   Вышинский (обращается к суду). Позвольте показания Бухарина, том 5, лист 113. Разрешите огласить. Это ваши показания от 25 декабря 1937 года. Здесь, на листе 113 значится: «Вновь я установил связь с Ивановым во время X съезда партии, беседовал с ним в кулуарах… В 1926–27 годах, когда мы готовились к открытым боям против партии, я рекомендовал Иванову не принимать участия в открытых наскоках на партию, исходя из тех соображений, что Иванов – человек-практик и до поры до времени его целесообразно держать в резерве».
   Вы это подтверждаете?
   Бухарин. Речь идет об открытом выступлении, а не об открытых боях.
   Вышинский. Обвиняемый Бухарин, этот разговор, который я вам процитировал, был?
   Бухарин. Был, но слова «открытые бои» не имели смысла насильственных открытых боев.
   Вышинский. Вы говорили, что Иванова надо сохранить?
   Бухарин. Да.
   Вышинский. Вы говорили, чтобы Иванов не ввязывался в открытую драку?
   Бухарин. Да.
   Вышинский. Вы говорили об открытых боях?
   Бухарин. Это я не отрицаю.
   Вышинский. Потом в 1927 году Иванов поехал на Северный Кавказ, и вы ему дали поручение заниматься организацией нелегальной группы правых. Правильно?
   Бухарин. Правильно.
   Вышинский. Именно нелегальной?
   Бухарин. Нелегальной.
   Вышинский. Это вы подтверждаете. Вы поручили ему также выполнить ряд ваших заданий в связи с этой организацией в период 1928 года. Речь шла не только относительно вербовки, а также относительно организации повстанческих отрядов?
   Бухарин. Я в технику этого дела не входил.
   Вышинский. Я не говорю о технике организации повстанческих отрядов, я говорю о платформе правых, в которой была установка на повстанчество. Когда вы поручили Иванову создать нелегальную организацию, тогда был у вас разговор относительно повстанческих отрядов?
   Бухарин. В это время не был и не мог быть.
   Вышинский. А чем должны были заниматься нелегальные организации?
   Бухарин. Нелегальные организации должны были заниматься собиранием сил для борьбы против партии, которая обострялась.
   Вышинский. А когда вы поставили вопрос о повстанческих отрядах?
   Бухарин. Переход к насильственным мероприятиям относится примерно к 1932 году.
   Вышинский. Подсудимый Иванов, где вы находились в 1932 году?
   Иванов. В 1932 году я находился в Северном крае.
   Вышинский. Вопрос относительно организации и формирования повстанческих отрядов вами дебатировался и в какой форме?
   Иванов. Дебатировался. Бухарин прямо ставил вопрос о связи с недовольными кулацкими элементами казачества.
   Вышинский. Это не в Северном крае, а на Северном Кавказе?
   Иванов. Да, на Северном Кавказе.
   Вышинский. Это относится не к 1932 году. В 1932 году вы были в Северном крае?
   Иванов. Да, в 1932 году я был в Северном крае.
   Вышинский. А вопрос о подготовке повстанческих отрядов был и тогда поставлен?
   Иванов. Вопрос о подготовке повстанческих отрядов был поставлен также Бухариным передо мною в 1932 году, когда ставился вопрос о создании правых организаций в Северном крае.
   Вышинский. Следовательно, вы помните, что у вас были дважды такие разговоры с Бухариным – в 1928 и в 1932 годах?
   Иванов. Да.
   Вышинский. В связи с вашей работой и на Северном Кавказе и в Северном крае?
   Иванов. Да.
   Вышинский. Подсудимый Бухарин, говорили вы Иванову, что перед ним стоит задача, поставленная центром правых, – организация повстанческого движения?
   Бухарин. Он мог так понять.
   Вышинский. Обвиняемый Иванов, вы так и понимали?
   Иванов. Директива была передана мне довольно ясно для того, чтобы понять ее простой смысл. Ставился вопрос о том, что кулачество озлоблено. Это – те социальные силы, на которые мы должны ориентироваться. Наша задача состояла в том, чтобы возглавить восстание.
   Вышинский. Бухарин, вы это подтверждаете?
   Бухарин. Это правильно, но не по отношению к Иванову. Я говорил это другому лицу. Я этого Иванову не мог говорить, потому что в 1932 году Иванова не было на Северном Кавказе.
   Вышинский (к Иванову). Вы когда уехали с Северного Кавказа?
   Иванов. С Северного Кавказа я уехал 2 или 1 апреля 1931 года.
   Вышинский. Когда вы говорили, будучи на Северном Кавказе, с Бухариным?
   Иванов. В 1928 году.
   Вышинский. А в 1932 году были разговоры о повстанчестве?
   Иванов. Да, были такие разговоры.
   Вышинский. Позвольте подвести итог. Судя по показаниям Иванова и вашим (обращаясь к Бухарину), можно считать твердо установленным, во-первых, что вы с Ивановым вели разговоры относительно организации повстанчества. Так это?
   Бухарин. Так.
   Вышинский. Что вы ориентировали Иванова на необходимость использования в интересах борьбы с Советской властью кулацких восстаний.
   Бухарин. Да.
   Вышинский. Что вы имели в виду также и организацию этих кулацких восстаний.
   Бухарин. Хотя прямо об этом не говорил.
   Вышинский. Хотя прямо об этом не говорили, но в этом направлении его ориентировали.
   Бухарин. Совершенно правильно.
   Вышинский. Причем вы утверждаете, что все это относится к 1932 году?
   Бухарин. Да.
   Вышинский. Иванов показывает, что ему от вас стало известно о существовании блока между троцкистами, правыми группировками и националистическими группами. Вы это подтверждаете?
   Бухарин. Это я подтверждаю.
   Вышинский. А знали вы о переговорах Иванова и других с капиталистическими странами?
   Бухарин. Да, это относится к гораздо более позднему времени. Я посвятил Иванова во внешне-политическую ориентацию правого центра, я говорил ему относительно того, что в борьбе против Советской власти можно использовать военную конъюнктуру и целый ряд других вещей.
   Одним словом, я был обязан, как один из руководителей правого центра, доложить одному из руководителей периферийного центра нашу установку. В чем заключалась эта установка? Коротко, эта установка заключалась в том, что в борьбе с Советской властью возможно использование военной конъюнктуры и тех или иных уступок капиталистическим государствам для их нейтрализации, а иногда и для помощи с их стороны.
   Вышинский. Иначе говоря, ориентация на помощь некоторых иностранных государств?
   Бухарин. Да, можно и так сказать.
   Вышинский. Иначе говоря, ориентация на поражение СССР?
   Бухарин. В общем, суммарно, повторяю – да.

Допрос подсудимого Зубарева

   Зубарев. Да, подтверждаю.
   Вышинский. Подсудимый Зубарев, когда вы вступили на путь преступной деятельности в контрреволюционной организации правых?
   Зубарев. В 1929 году, когда я был вовлечен в организацию правых Смирновым Александром Петровичем, с которым я был знаком с 1919 года. При встрече в начале 1928 года я высказывал свое недовольство и несогласие с линией партии в отношении политики в деревне. Тогда же он меня информировал о том, что организация правых существует, и я впервые узнал в 1929 году, что он является членом этой организации. Тогда же я впервые узнал о том, что существует союзный центр этой организации.
   Далее, он говорил о том, что правые придают большое значение Уралу, что они (и он, в частности) рассчитывают на мое участие в контрреволюционной работе.
   Когда я дал согласие, он мне тогда же заявил о том, что я на Урале буду не одинок, что на Урале уже есть активный член контрреволюционной организации, очень влиятельный, что он связан уже непосредственно с союзным центром через посредство Рыкова. Он назвал Кабакова.
   Вышинский. Когда началась связь с Рыковым?
   Зубарев. Связь с Рыковым началась в 1930 году, когда он приезжал в Свердловск на партийную конференцию.
   Вышинский. При каких обстоятельствах у вас возникла эта связь с Рыковым, как с руководителем правого заговорщического центра?
   Зубарев. Я тогда работал по партийной линии. Во время конференции я имел с Рыковым довольно длительную беседу.
   Вышинский. О чем?
   Зубарев. Рыков ссылался на А.П. Смирнова, что он от него знает, что я являюсь активным участником правой организации.
   Я охарактеризовал ему общее положение Урала, состояние нашей организации. Указал на то, что уже в декабре 1929 года мы с Кабаковым организовали областную руководящую группу, объединяющую всю работу. Я назвал ему состав этой группы, в которую входили: Кабаков, я, Советников и другие. Я рассказал ему и о той работе, которую я проводил по заданиям Смирнова, – а через Кабакова – и его, Рыкова.
   Рыков говорил, что мы были бы смешны, если бы не вели свою борьбу за кулацкое восстание, если бы мы сами не принимали абсолютно никаких мер в организации такого кулацкого движения и не стали у руководства. Рыков говорил, что прежде всего необходимо, чтобы со своей стороны мы воспользовались этим моментом для разжигания недовольства в деревне. Задачи, которые выдвинул тогда Рыков в беседе со мной, можно свести к трем основным моментам.
   Первый – это вредительская работа в деревне: срыв посевной кампании путем несвоевременной выдачи и подвоза семенного материала, понижения его качества. Это будет, естественно, озлоблять население. С другой стороны, – меры, противоречащие укреплению колхозов, направленные к тому, чтобы возбуждать недовольство крестьянского населения.
   Второй момент – это возбуждение населения путем различного рода провокационных мер: неправильная организация снабжения основными продуктами питания и особенно неправильная организация общественного питания. Это было в целом ряде мест в последующем 1932 году, в частности, в Перми, Лысьве и, насколько мне известно, в районе Кизела и в Березниках.
   Третий момент – консолидация всех элементов, враждебно настроенных к Советской власти, блокирование с существующими на Урале контрреволюционными организациями, в частности, с троцкистскими, зиновьевскими и эсеровскими. Нам было подчеркнуто, что, не теряя своей самостоятельности, мы должны снестись с ними и организовать связь и контакт.
   Вышинский. Подсудимый Рыков, что вы можете сказать по этой части показаний подсудимого Зубарева? Вы подтверждаете встречу?
   Рыков. Да.
   Вышинский. А разговоры, поручения?
   Рыков. Подтверждаю разговоры относительно характеристики мной настроений в тот период в деревне. Я должен был давать и давал такие поручения.
   Вышинский. Давали ли вы поручения Зубареву?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Когда?
   Рыков. В мае 1930 года.
   Вышинский. Подсудимый Зубарев, скажите, что конкретно вами было сделано для совершения преступлений против Советского правительства?
   Зубарев. Я давал указания о срыве хлебозаготовок, поощрении враждебных настроений в связи со сдачей хлеба, о противодействии коллективизации, о противодействии мероприятиям, проводимым партией и правительством в отношении укрепления колхозов.
   Вышинский. А об организации кулацких восстаний вы давали указания?
   Зубарев. Давал. Они находились в прямой зависимости от этих мероприятий.
   Вышинский. Это вы делали по личной инициативе или не по личной?
   Зубарев. Я проводил те директивы, которые я получил от Смирнова, от Рыкова. Эти установки также имел и Кабаков, поддерживавший все время непосредственную связь с Рыковым и Томским.
   Я знал о той вредительской работе, которая проводилась по линии промышленности, и о той связи, которую имела уральская организация с троцкистами и эсерами.
   Вышинский. Это когда было?
   Зубарев. В 1932, 1933 и 1934 годах. Это я знаю со слов целого ряда участников и, в том числе, непосредственно от самого Кабакова.
   Вышинский. Какие факты вредительства имели место в вашей деятельности?
   Зубарев. Я давал вредительские установки, наносящие вред Советскому государству, в отношении сельского хозяйства на Урале. Что касается моей работы в Москве, то в Москве контрреволюционная деятельность моя начинается с середины 1933 года.
   Вышинский. Скажите, в чем выражается ваша вредительская деятельность?
   Зубарев. Когда я работал в области семеноводства по линии Наркомзема Союза, она выразилась в том, о чем говорил вчера подсудимый Чернов: запутывание семеноводства, ухудшение качества семян, применение недоброкачественного материала, плохая его очистка, небрежное хранение, а в результате, это вызывало не только снижение урожая, но и враждебное настроение со стороны крестьянства, недовольство этими, так называемыми, сортовыми семенами.
   А дальше, в марте 1934 года я оставил работу в Наркомземе Союза и перешел на работу в Наркомзем РСФСР.
   Здесь моя преступная деятельность заключалась, прежде всего, в неправильном планировании посева овощей. В частности, уделялось слабое внимание развитию посевов овощей в наших восточных районах, где развитие овощеводства имело громадное значение, особенно в связи с развитием промышленности, в частности, в ДВК и в Западно-Сибирском крае. Завоз туда овощей из основных овощных районов центральной части России составлял величайшие экономические трудности и загружал транспорт чрезвычайно невыгодным грузом, – это во-первых. Во-вторых, проводилась точно такая же работа в отношении слабого развития питомников по плодовым растениям.
   По линии совхозов основное вредительство заключалось в том, что до самого последнего времени не были установлены правильные севообороты, а в целом ряде совхозов их вовсе не было. Все это, естественно, снижало урожай. Целый ряд совхозов, имевших большое количество скота, вследствие неправильного построения севооборотов оставался без кормов. В результате – падеж скота, медленное развитие скотоводства.
   Вышинский. Известно вам было, что в программу центра и всей группы «право-троцкистского блока» входили террористические акты?
   Зубарев. Да, известно.
   Вышинский. Вы лично причастны в какой-либо мере к организации террористических актов?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. Когда и против кого?
   Зубарев. В конце 1936 года, примерно, в декабре, мы – я и Лисицын – имели директиву об организации в Наркомземе РСФСР террористической группы.
   Вышинский. Вы входили в эту группу?
   Зубарев. Да, я входил.
   Вышинский. Вы организовали эту группу?
   Зубарев. Я был одним из участников и одним из организаторов ее.
   Вышинский. Против кого вы намеревались совершить ваши злодейские террористические акты?
   Зубарев. Вначале мы конкретно никого персонально не имели в виду, – а вообще намечали террористические акты против руководящего состава Центрального Комитета ВКП(б), в частности, против членов Политбюро. В силу своего положения, в силу своих связей и больших возможностей в смысле организации террористического акта мы остановились на Молотове…
   Вышинский. На Молотове – Председателе Совета Народных Комиссаров СССР?
   Зубарев. Да, на Молотове.
   Вышинский. А еще были у вас преступные замыслы такого рода?
   Зубарев. Мы остановились на этом. Других возможностей мы не видели. Вначале ставился вопрос относительно Сталина, Кагановича, Ворошилова и Молотова, но мы остановились на Молотове по тем соображениям, о которых я уже говорил.
   Вышинский. Расскажите, при каких обстоятельствах вы оказались агентом царской охранки.
   Зубарев. В 1908 году у моего отца в деревне, где я также был в тот момент, был произведен обыск большим нарядом полиции. При обыске было найдено значительное количество литературы.
   Вышинский. Какой?
   Зубарев. Нелегальной литературы. Руководивший обыском пристав Васильев поставил передо мной вопрос в такой плоскости: «если вы, Зубарев, хотите избегнуть репрессии, то у вас есть только единственная возможность – принять мое предложение быть агентом полиции».
   Через некоторое время я был у него на квартире в городе Котельниче. Получил от него задания относительно информации о составе котельнической организации, о характеристике отдельных наиболее активных руководителей – Чибисове, Петухове и Попове. Я должен был давать сведения о спичечной фабрике и о воинском гарнизоне. Это было в декабре – ноябре 1908 года. В марте я был у него второй раз. Затем выехал из пределов Вятской губернии в Уфимскую губернию и поступил на работу в качестве счетовода в кооперативе в уездном городе. В первый момент мне там не пришлось встречаться с полицией, но затем в середине 1910 года у меня установилась связь со стерлитамакским исправником.
   Вышинский. Какая связь?
   Зубарев. Как агента.
   Вышинский. То есть вы стали агентом полиции в Стерлитамаке?
   Зубарев. Да. Пристав Васильев мне заявил, что им было послано соответствующее уведомление по месту моего последующего жительства. С этого времени началась моя работа, причем я получил кличку «Палин».
   Вышинский. Это вторая ваша кличка?
   Зубарев. Да. Первая кличка была «Василий».
   Вышинский. Были у вас еще клички?
   Зубарев. Была еще кличка «Прохор», в Уфе.
   Вышинский. Кого вы предавали?
   Зубарев. Кооперативные кадры и кадры земских работников. В Стерлитамаке я имел поручение давать сведения о ссыльных, которых было в Стерлитамаке значительное количество.
   Вышинский. Большевистскую ссылку освещали?
   Зубарев. Там был один социал-демократ агроном Силин и еще один социал-демократ, фамилию которого я сейчас не помню.
   Вышинский. Значит, всех, кого предали, вам трудно запомнить. В конце 1915 и начале 1916 года вы переехали на жительство в Уфу?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. При каких обстоятельствах? Почему вы потянулись в Уфу?
   Зубарев. Губернское земство предложило мне занять должность губернского инструктора по кооперации. Я приехал в Уфу и через полтора месяца был мобилизован…
   Вышинский. Приехав в Уфу, вы опять связались с полицией?
   Зубарев. Да, в начале февраля 1916 года.
   Вышинский. Значит, вы вступили в связь с полицией в 1908 году?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. На протяжении ряда лет эта связь продолжалась. Потом вы оказываетесь в Стерлитамаке и вступаете здесь в связь с полицией. Значит, 1910, 1911, 1912, 1913, 1914 годы и часть 1915 года вы состояли в связи с полицией, проживая в то время в Стерлитамаке?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. Потом вы переезжаете в Уфу и опять связываетесь с полицией. После этого вы призываетесь в армию. Когда вы были в армии, продолжали вы давать сведения полиции о революционных настроениях в армии?
   Зубарев. Я получил задание освещать политические настроения той воинской части, в которой я находился.
   Вышинский. Вы это делали?
   Зубарев. Да, один раз я это сделал, потом выехал из Уфы.
   Вышинский. Значит, на протяжении большого периода вы были связаны с полицией вплоть до самой революции?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. Вы получали вознаграждение за эту свою работу?
   Зубарев. Дважды от пристава Васильева по 30 рублей.
   Вышинский. По 30 серебренников?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. В два раза больше чем Иуда?
   Зубарев. Да.
   Председательствующий. Вы занимались шпионской деятельностью?
   Зубарев. Да.
   Председательствующий. Расскажите вкратце о своей шпионской деятельности.
   Зубарев. Моя шпионская деятельность началась с конца 1935 года. Вовлечен я был в эту организацию для дачи секретных сведений секретарем Сулимова Ивановым. Сведения секретного порядка, касающиеся данных по линии сельского хозяйства, я давал дважды – в январе и в декабре 1936 года. Я подробно освещал состояние деревни, освещал хлебные запасы, семенные и продовольственные фонды, особенно фуражные, говорил о состоянии скота.
   От Иванова я узнал, что эти сведения давались в пользу фашистской Германии.
   Вышинский. Я прошу вызвать сюда в качестве свидетеля бывшего полицейского пристава Васильева, который вербовал в свое время Зубарева, для проверки этого обстоятельства.
   Председательствующий. Суд определил удовлетворить ходатайство Прокурора и вызвать Васильева в качестве свидетеля на заседание суда.

Допрос свидетеля Васильева Д.Н

   Васильев. Васильев.
   Председательствующий. Ваше имя, отчество?
   Васильев. Дмитрий Николаевич.
   Председательствующий. Когда вы родились?
   Васильев. В 1870 году.
   Председательствующий. Вы в 1907, 1908, 1909, 1910 годах в каких городах жили?
   Васильев. В городе Котельниче.
   Председательствующий. Какую должность занимали?
   Васильев. Я был становым приставом 4-го стана.
   Председательствующий. С какого и по какой год были приставом?
   Васильев. С 1906 года по 1917 год.
   Председательствующий. Во время вашей работы в качестве пристава приходилось вам кого-нибудь вербовать в качестве провокатора?
   Васильев. Приходилось.
   Председательствующий. В частности, не приходилось ли вам завербовать Зубарева?
   Васильев. Зубарева да, так точно.
   Председательствующий. В двух словах расскажите, как вы его завербовали.
   Васильев. Полицейский урядник Смердинской волости сообщил мне, что в доме, где жил у своего отца в деревне Зубарев Прокопий Тимофеевич, собираются молодые люди, поют революционные песни, читают революционные книги. Ну, я, конечно, по долгу своей службы тогда приехал в деревню с урядником Коневым, сделал обыск, обнаружил и отобрал действительно много революционных изданий. Зубарева пришлось, конечно, арестовать. В моей канцелярии Зубарев сказал, что у них еще есть в деревне революционно настроенные люди. Назвал он мне имена двух человек, но фамилии не сказал, и обещал, что он выявит этих двух людей. Я доложил исправнику. Исправник велел его завербовать и отобрать от него подписку.
   Председательствующий. Какого характера подписку?
   Васильев. О том, что он обязуется давать полиции сведения. При отобрании этой подписки он сказал, что кличка его будет «Василий».
   Председательствующий. Сам сказал?
   Васильев. Да, сам сказал. Я хорошо помню.
   Председательствующий. О деньгах стал разговаривать?
   Васильев. Потом уже о деньгах.
   Председательствующий. Какая же плата была установлена?
   Васильев. Исправник прислал ему 30 рублей.
   Председательствующий. Потом вам приходилось давать ему еще деньги?
   Васильев. Я хорошо помню один раз, но может быть и еще давал, я не отрицаю.
   Вышинский. В течение какого времени вы были связаны с Зубаревым?
   Васильев. С 1908 по 1909 год.
   Вышинский (обращаясь к Зубареву). Вы не припомните, этот Васильев тогда был приставом?
   Зубарев. Так как прошло 30 лет, мне трудно сейчас вспомнить, но, кажется, что этот… Не отрицаю.
   Вышинский. Похож?
   Зубарев. Да.
   Вышинский. Вы получали деньги от Васильева или от кого-либо другого? И кому давали сведения?
   Зубарев. Да, от Васильева и передавал сведения Васильеву.
   Вышинский. Сколько раз, не помните?
   Зубарев. Я был у него два раза.
   Вышинский. Вы подтверждаете, что свидетель Дмитрий Николаевич Васильев напоминает вам того пристава Васильева, который вас впервые завербовал на службу в полицию?
   Зубарев. Да, подтверждаю.
   Вышинский. У меня больше вопросов нет.
* * *
   На этом утреннее заседание заканчивается, и Председательствующий объявляет перерыв до 18 часов.

Вечернее заседание 3 марта

Допрос подсудимого Крестинского

   Вышинский. Позвольте мне до допроса Крестинского задать несколько вопросов подсудимому Раковскому.
   Председательствующий. Пожалуйста.
   Вышинский. Подсудимый Раковский, вы признали себя виновным в преступлениях, которые вам предъявлены?
   Раковский. Признал.
   Вышинский. Вы здесь слышали также ответ Крестинского, который на вопрос суда заявил, что он не троцкист и не совершил преступлений, в которых он признавался на предварительном следствии. Я хотел бы спросить у вас, как у одного из виднейших представителей и руководителей троцкистского подполья в СССР, что вы знаете о троцкистской деятельности Крестинского в последний период времени?
   Раковский. Крестинский в доказательство того, что он отошел от троцкизма, заявил, что в конце 1927 года он послал письмо Троцкому, в котором отмежевался от троцкистских позиций. Это письмо Крестинского мне известно. Троцкий давал мне его читать. И не только мне. Но для того, чтобы осветить смысл этого письма, я должен прежде всего указать на один факт.
   Возвращаясь в Москву, за несколько недель до посылки Крестинским этого письма, накануне пленума ЦК перед XV съездом, я остановился в 1927 году в Берлине, как всегда – в полпредстве, где тогда работал Крестинский. Вместе со мной был Каменев. Он приехал из Рима и тоже отправлялся на пленум ЦК. Между мной, Каменевым и Крестинским, как между единомышленниками, происходил тогда в Берлине обмен мнений.
   Вышинский. Как между единомышленниками?
   Раковский. Да. Само собой понятно, как между единомышленниками. До этого времени со стороны Крестинского не было никаких признаков отхода от оппозиции. При встрече в Берлине мы вместе обсуждали, что следует предпринимать оппозиции на предстоящем пленуме. Крестинский оставался в Берлине. Он был того мнения, что нужно продолжать и дальше маневрировать.
   Вышинский. То есть двурушничать?
   Раковский. Тогда это слово не употреблялось.
   Вышинский. А смысл?
   Раковский. Смысл тот же.
   Через некоторое время после этого, когда я уже был в Москве, Троцкий мне показал письмо Крестинского.
   Вышинский. Когда это было?
   Раковский. Я думаю, что это было в первых числах декабря 1927 года.
   Вышинский. Вы припоминаете, что в этом письме было?
   Раковский. Точное содержание я не помню, но общее впечатление было такое, что это маневр. Когда я прочел это письмо Крестинского, я сказал Троцкому: «Крестинский подготавливает то, что на языке юриспруденции называется свое «алиби». Троцкий подтвердил это. Так впоследствии и получилось, ибо, когда ЦК ВКП(б) обратился к полпредам, разделявшим троцкистские взгляды, с вопросом, как они относятся к исключению руководителей оппозиции из партии, Крестинский написал в ЦК письмо и ссылался в нем на это свое «алиби».
   Вышинский. Ссылался на письмо к Троцкому, как на доказательство разрыва с троцкизмом?
   Раковский. Да, на это письмо, как на доказательство, что он отошел. Письмо Крестинского в ЦК было напечатано в газетах в 1928 году. Я не считаю, что этот документ свидетельствует об отходе Крестинского от троцкистской оппозиции.
   Вышинский. Следовательно, письмо, о котором здесь говорил подсудимый Крестинский, как о доказательстве его разрыва с Троцким и троцкистами, вы рассматриваете исключительно как маневр, как документ, который должен был бы, в случае необходимости, свидетельствовать о его «алиби»?
   Раковский. Правильно.
   Вышинский. Следовательно, на мой вопрос – был ли в ноябре 1927 года и позже Крестинский троцкистом, – как вы отвечаете?
   Раковский. Да, Крестинский был троцкистом и с троцкизмом никогда не порывал.
   Вышинский. Следовательно, как вы расцениваете сделанное здесь вчера заявление подсудимого Крестинского, что он не был троцкистом, по крайней мере с ноября 1927 года?
   Раковский. Как не соответствующее действительности.
   Вышинский. Вам известно, что обвиняемый Крестинский и позже был троцкистом?
   Раковский. Известно.
   Вышинский. Вы можете привести какие-нибудь факты?
   Раковский. Могу, я обращусь, если позволит суд, к самому Крестинскому.
   Председательствующий. Пожалуйста.
   Раковский (Крестинскому). Николай Николаевич, когда я был в ссылке, ты мне писал?
   Крестинский. Да, через дочь, которая ехала в Саратов, я писал.
   Вышинский. Позвольте спросить подсудимого Крестинского: в каком году это было?
   Крестинский. Это было в 1928 году.
   Раковский. Это было в 1929 году, в августе или июле. В 1928 году я был в Астрахани.
   Вышинский. Я просил бы, подсудимый Раковский, сообщить, о чем вам писал в 1929 году, во время вашего пребывания в Саратове, в ссылке, обвиняемый Крестинский?
   Раковский. Крестинский в этом письме писал, чтобы я вернулся в партию, естественно, в целях продолжения троцкистской деятельности.
   Вышинский. Значит, вы сейчас устанавливаете факт его связи с вами, хотя вы были ссыльным троцкистом?
   Раковский. Да, и его желание, как и других троцкистов, сохранить троцкистские кадры, по возможности проникнув в партию.
   Вышинский. Значит, он уговаривал вас, чтобы вы, из тактических соображений, в интересах троцкистского дела, вернулись в партию?
   Раковский. Так я понял.
   Вышинский. Подсудимый Крестинский, правильно понял содержание вашего письма подсудимый Раковский?
   Крестинский. Правильно.
   Вышинский. Я прошу суд о следующем. По моему требованию сейчас были проверены документы, изъятые при обыске у Крестинского. Среди них имелась копия его письма Троцкому от 27 ноября 1927 года, того самого письма, на которое ссылался вчера Крестинский и о котором говорит Раковский.
   Я прошу разрешить мне предъявить Раковскому и Крестинскому эту копию письма и спросить их, об этом ли письме Троцкому оба они говорят.
   (Копия письма от 27 ноября 1927 года предявляется Крестинскому.)
   Крестинский. Это то самое письмо.
   Вышинский. Прошу предъявить копию письма обвиняемому Раковскому.
   Раковский (читая письмо). Да, насколько я могу помнить, это есть то самое письмо.
   Вышинский. Прошу разрешить предъявить Раковскому выдержку из газеты «Экономическая жизнь» от 8 апреля 1928 года, где написано: «Выдержка из письма Крестинского от 22 марта 1928 года». Не это ли он имел в виду, когда говорил о письме Крестинского в ЦК, посланном уже после его письма к Троцкому?
   Раковский. Да, об этом.
   Вышинский. Значит все факты установлены. Подсудимый Раковский, не помните ли вы следующего места из личного письма Крестинского Троцкому, как оно отражено в копии. Крестинский пишет: «По моему глубокому убеждению, тактика оппозиции за последние полгода была глубоко ошибочной), вредной для целей самой оппозиции, можно сказать, трагически неправильной». Можно ли из этого абзаца сделать заключение, что здесь содержится какое-либо осуждение троцкизма?
   Раковский. Нет. Крестинский рассуждает как человек, находящийся в троцкистской организации. Он исходит из троцкистских предпосылок. Он говорит в интересах троцкистской организации, троцкистских целей.
   Вышинский. Следовательно, здесь есть просто оценка тактической линии троцкистов, даваемая человеком, в данном случае Крестинским, остающимся на почве троцкистской борьбы против Советской власти?
   Раковский. Да, это так.
   Вышинский. Позвольте спросить Крестинского: правильно ли будет так понимать это место из вашего письма к Троцкому?
   Крестинский. Да, так.
   Вышинский. Дальше в копии этого письма говорится:
   «Смешно говорить о сохранении кадров, когда они уже фактически уничтожены неправильной политикой самой оппозиции. Нельзя, ведь, считать кадрами пару сотен исключенных и поставленных вне закона товарищей. Это – кадры для тюрьмы и ссылки, а не для продолжения внутрипартийной борьбы. Еще смешнее говорить о сохранении влияния на массы. Где это бывало в истории, чтобы группа, потерпевшая полное поражение в борьбе благодаря собственным ошибкам, могла сохранить влияние на массы? А, ведь, для всякого не ослепленного ясно, что преждевременные, обреченные на неудачу выступления и последующее полное поражение есть результат ошибок, плохого, неверного руководства.
   И при капитуляции, и при непримиримой тактике потеря влияния неизбежна. Но в первом случае медленно, постепенно, упорной работой внутри партии и в советском аппарате можно восстановить, вновь заработать доверие масс и влияние на них».
   О чем же здесь идет речь? Мне представляется, что здесь речь идет об оценке тактической линии троцкистов с точки зрения интересов троцкистской борьбы против партии, но никак не о разрыве с троцкизмом.
   Раковский. Да, это так, я это подтверждаю полностью.
   Вышинский (обращаясь к Крестинскому). Вы выслушали подробное объяснение Раковского о так называемом отходе вашем от троцкизма. Считаете ли вы эти объяснения Раковского правильными?
   Крестинский. То, что он говорит, правильно.
   Вышинский. Если верно то, что говорил здесь Раковский, то – будете ли вы продолжать обманывать суд и отрицать правильность данных вами на предварительном следствии показаний?
   Крестинский. Свои показания на предварительном следствии я полностью подтверждаю.
   Вышинский. Что означает в таком случае ваше вчерашнее заявление, которое нельзя иначе рассматривать, как троцкистскую провокацию на процессе?
   Крестинский. Вчера, под влиянием минутного острого чувства ложного стыда, вызванного обстановкой скамьи подсудимых и тяжелым впечатлением от оглашения обвинительного акта, усугубленным моим болезненным состоянием, я не в состоянии был сказать правду, не в состоянии был сказать, что я виновен. И вместо того, чтобы сказать – да, я виновен, я почти машинально ответил – нет, не виновен.
   Вышинский. Машинально?
   Крестинский. Я не в силах был перед лицом мирового общественного мнения сказать правду, что я вел все время троцкистскую борьбу против Советской власти.
   Я прошу суд зафиксировать мое заявление, что я целиком и полностью признаю себя виновным по всем тягчайшим обвинениям, предъявленным лично мне, и признаю себя полностью ответственным за совершенные мною измену и предательство.
   Вышинский. У меня вопросов к подсудимому Крестинскому пока нет.

Допрос подсудимого Рыкова

   Рыков. Да, подтверждаю.
   Вышинский. Подсудимый Рыков, скажите, когда началась ваша подпольная заговорщическая деятельность против Советского правительства?
   Рыков. По существу дела она началась с 1928 года.
   Вышинский. С 1928 года она оформилась?
   Рыков. Может быть, трудно запомнить.
   Вышинский. Скажите, в чем выражалась в это время ваша антисоветская деятельность, какие непосредственно ставили организационные задачи, какие вы преследовали цели?
   Рыков. В этот период, 1928–1930 годы… Я говорю – «в этот период» потому, что он несколько однотипен. Я боролся активно против всей политики партии и Советского правительства и, главным образом, против политики партии в отношении к крестьянству. Эта деятельность выразилась в моих, что называется, легальных выступлениях. Нелегальная организация в этот период использовала легальные возможности.
   Вышинский. Какие у вас были отношения с Ягодой в 1928–29 годах?
   Рыков. В отношениях с Ягодой все было нелегально. У нас уже в этот период существовали кадры, которые были специально законспирированы в целях организации дальнейшей борьбы с партией. К этим людям, в частности, принадлежал Ягода, с которым я был в этот период и перед тем связан лично, от которого я получал специально подобранную информацию, которую я использовал для своих выступлений против политики партии в деревне. Когда, в дальнейшем, на заседании Полит-бюро было вскрыто сочувствие Ягоды нам по вопросу о чрезвычайных мерах в хлебозаготовках по отношению к кулачеству, он после короткого времени осуществил маневр двурушничества, заявил себя сторонником партии, на самом деле оставаясь членом нашей контрреволюционной организации. Причем сделано это было не только с моего ведома, а, насколько помню, и по моему совету.
   Вышинский. Было ли у вас с Ягодой соглашение о том, что члены вашей подпольной организации им не будут репрессироваться?
   Рыков. Конечно.
   Вышинский. Было ли с Ягодой соглашение о том, что он будет оберегать подпольную организацию правых, используя свое служебное положение?
   Рыков. Да.
   Вышинский. Подсудимый Ягода, вы подтверждаете эту часть показаний Рыкова?
   Ягода. Факт подтверждаю.
   Вышинский. В 1929 году было это?
   Ягода. Было.
   Вышинский (обращаясь к Рыкову). Подсудимый Рыков, вы говорите, что это было в 1929 году?
   Рыков. Да, это было в 1929 году.
   Вышинский. Во всяком случае, это было тогда, когда вы, подсудимый Ягода, были заместителем председателя ОГПУ и когда на вашей обязанности лежала борьба с подпольными группами?
   Ягода. Да.
   Вышинский. Следовательно, вы совершили прямую государственную измену?
   Ягода. Да.
   Вышинский. Садитесь. Продолжайте, подсудимый Рыков.
   Рыков. Уже с самого начала нашей открытой борьбы против партии образовалась прослойка членов нашей контрреволюционной организации, которая не заявляла себя открыто сторонниками правых. К их числу, кроме Ягоды, принадлежали такие люди, как Антипов, Разумов, Румянцев.
   Таким образом, в этот период так называемой открытой борьбы, наряду с легальной, открытой борьбой, сразу стал складываться и нелегальный центр правых в составе меня, Бухарина и Томского. Руководство борьбой было в наших руках. Этот центр удержался и продолжал свою контрреволюционную работу до последнего времени.
   Нелегальная работа заключалась в том, что такие же группы в тот период – с 1928 по 1930 год – стали создаваться и на территории Союза. Главными составными частями того, что вошло в состав контрреволюционной организации в Москве, был Томский со своими профессионалистами, Бухарин со своими связями, в частности, со своими учениками, с его «школкой», потом я с целым рядом своих сторонников, затем Угланов с группой своих сторонников из москвичей. Это сразу составило организацию правых. До 1930 года шло накопление этой организации.
   В этих же целях, в целях борьбы с партией мы использовали профсоюзный съезд. Почти все 93 человека, которые голосовали за Томского и против партии на профсоюзном съезде, вошли в нашу контрреволюционную организацию.
   Когда на пленумах, конференциях и съездах партии позиции правых подвергли систематическому разоблачению, было совершенно ясно, что удержаться на легальной позиции было невозможно. Тогда началась серия заявлений об отказе от правых убеждений. Все эти заявления были обманом партии. Из центра, куда и я входил, давались непосредственные директивы о том, чтобы такие заявления подавать.
   Несколько позднее, одним из последних, подал заявление об отказе от защиты платформы правых и я, вместе с Бухариным и Томским. Этим заявлением мы хотели обмануть партию. После того, как было вынесено решение съезда партии о несовместимости взглядов правых с принадлежностью к партии, мы перешли полностью на нелегальность.
   Таким образом, с 1930 года контрреволюционная организация была нелегальной на 100 процентов, и ее работа была построена на обмане партии.
   Кроме этого заявления, которое я подал, мы, в частности я, напечатали в газете несколько статей против своих собственных заявлений и установок. Этим мы преследовали ту же цель – обман.
   Вышинский. Так что обман партии это была широко практиковавшаяся вами система?
   Рыков. Да, конечно, это была система, которая практиковалась очень широко.
   Вышинский. В период 1928–29 годов у вас действовал руководящий центр?
   Рыков. Да, тройка, с самого начала.
   Вышинский. В лице кого?
   Рыков. В лице моем, Бухарина и Томского.
   Вышинский. Следовательно, можно прямо утверждать, что уже в 1928 году у нелегальной группы правых был свой руководящий центр в лице этой тройки?
   Рыков. Конечно.
   Вышинский. Перейдем к дальнейшему периоду.
   Рыков. Следующий период – 1930–33 годы. Это тот период, когда формировались наиболее преступные методы работы и цели, которые поставила себе контрреволюционная организация. Я должен здесь оговориться, было бы неправильно сказать, что в период 1928–30 годов никто из правых не говорил о применении таких методов как террор.
   Вышинский. Были такие?
   Рыков. Конечно, в этот период отдельные лица уже выставляли требования о применении этих методов, но это были предвестники того, что потом было принято в виде тактики контрреволюционной организации правых. Для периода 1930–33 годов в смысле принципиальных установок является характерной так называемая рютинская платформа. Обсуждалась эта рютинская платформа дважды в 1932 году при моем участии, на даче Томского. Кроме меня на первом собрании присутствовали Бухарин и Томский и целый ряд лиц, в числе которых был Василий Шмидт и Угланов. На втором заседании Бухарин не был, он был в отпуску, но он потом, ознакомившись с платформой, полностью солидаризировался и присоединился к ней. Платформа называется рютинской потому, что она была издана сторонниками правых, группой Рютина, из московской организации Угланова.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →