Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ежедневно жители США съедают 18 гектаров пиццы

Еще   [X]

 0 

Адвокат дьяволов (Беляк Сергей)

Сергей Беляк – культовый персонаж российской действительности, известный московский адвокат; многолетний защитник лидера ЛДПР Владимира Жириновского; адвокат Эдуарда Лимонова, блестяще защищавший писателя от обвинений в терроризме и в создании незаконных вооруженных формирований; друг лучших отечественных рок-музыкантов. Его веселая и увлекательная книга – энциклопедия русской жизни, коллективный портрет новой России сначала позабавит, а потом заставит о многом задуматься.

Год издания: 2014

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Адвокат дьяволов» также читают:

Предпросмотр книги «Адвокат дьяволов»

Адвокат дьяволов

   Сергей Беляк – культовый персонаж российской действительности, известный московский адвокат; многолетний защитник лидера ЛДПР Владимира Жириновского; адвокат Эдуарда Лимонова, блестяще защищавший писателя от обвинений в терроризме и в создании незаконных вооруженных формирований; друг лучших отечественных рок-музыкантов. Его веселая и увлекательная книга – энциклопедия русской жизни, коллективный портрет новой России сначала позабавит, а потом заставит о многом задуматься.


Сергей Валентинович Беляк Адвокат дьяволов

   Веселая, увлекательная книга талантливого, разбитного, общительного и приветливого русского человека, получающего удовольствие от друзей и врагов, встреченных в жизни.
Э. Лимонов

Предисловие

   Целая энциклопедия русской жизни.
   Прочитав ее от предисловия до эпилога, я даже устал.
   К тому же первая треть книги, где я активно присутствую действующим лицом, опрокинула меня в мое тюремное и послетюремное прошлое, и мне сделалось нервно до невозможности.
   Сменяющиеся ощущения, знаете, атаковали меня, и я пережил все это вновь.
   И трагическое последнее свидание в тюрьме Лефортово с моей покойной женой, Наташей Медведевой…
   И встречу с матерью после выхода из тюрьмы (спасибо Сергею, что ее тогда привез) в Белгороде.
   И вроде бы веселые, но и страшные дни в Лефортово во время следствия, целых пятнадцать месяцев следствия.
   Хорош получился у Беляка Жириновский.
   Широкой публике он известен в образе большей частью разъяренного политического артиста, а Беляк представил его вполне мягким, а то и по-отечески заботливым буржуазным дядькой. Вполне верным другом своих друзей.
   И Андрей Климентьев в книге хорош и самобытен, и поган Борис Немцов.
   И вообще убедителен многоголосый хор милицейских генералов, следователей, прокуроров, криминальных авторитетов, испуганных бизнесменов, женщин разнообразного поведения.
   В результате получился такой коллективный портрет русского народа.
   Мощного, жестокого и наивного, легкомысленного и подозрительного, усердно путешествующего то в тюрьму, то с сумой. Нашего с вами народа, другого нет.
   Сам Беляк выясняется нам из книги, проступает сквозь ее страницы, как водяной знак на пятитысячной банкноте.
   Хулиган, поэт, меломан, адвокат, а более всего, как мальчик, влюбленный в своих плохих друзей, «дьяволов», и гордящийся ими.
   Веселая, увлекательная книга талантливого, разбитного, общительного и приветливого русского человека, получающего удовольствие от друзей и врагов, встреченных в жизни.
   В этом смысле он действительно сибарит, или bonvivant, как говорят французы.
   Веселая книга, говорю я, а веселых книг мало.

   Эдуард Лимонов

От автора

   Зиму 2012/13 года я проводил в Испании, на обезлюдевшем побережье Средиземного моря, и от безделья, в самом начале февраля, написал короткий рассказ об Эдуарде Лимонове. А точнее, о том, как судьба странным образом свела меня с ним в 90-х годах уже прошлого, ХХ века.
   Я написал этот рассказ в пляжном кафе и тут же разместил его на своей страничке в Фейсбуке, сопроводив подзаголовком: «К юбилею Лимонова». Зная, что не вернусь в Россию до весны, а следовательно, не попаду 22 февраля на 70-летие Эдуарда, я решил таким вот образом поздравить его с предстоящим днем рождения.
   На следующий день я написал еще один рассказ о наших с ним приключениях (преимущественно веселых, которые между тем происходили в то время, когда он сидел в Лефортовской тюрьме). А еще через день – третий. Эти рассказы также появились в Фейсбуке.
   И тут ко мне обратился основатель популярного в России интернет-портала «АПН Северо-Запад» Андрей Дмитриев, который предложил, если я продолжу и дальше писать подобные рассказы, пересылать их ему для публикации на портале АПН, где гораздо большая читательская ауди тория.
   И я продолжил.
   Да и как не продолжить, если и сам Лимонов (обычно равнодушно относящийся к литературному творчеству своих современников и с неохотой читающий их творения) вдруг проявил живой интерес к моим литературным опытам?!
   «Приветствую тебя, Сергей! – написал он мне в те дни. – С удовольствием читаю твои мемуары саратовского дела. Интересно. И Аксенов читает, и все парни. Все говорят: «Вот Беляк бы книгу написал!» (Вчера собирались.) Пиши, нам интересно».
   Мемуары? Нет, мемуары я писать не хотел. Во-первых, считал, что для этого еще не наступило время, а во-вторых, тот же Лимонов всю жизнь описывал фактически то, что с ним происходило, но мемуары ли это?… Вот и я, продолжив писать свои записки, думал, что все-таки пишу не мемуары ушедшего на покой и выжившего из ума адвоката, но что-то другое. Тем более что на покой я не уходил, из ума, как полагаю, еще не выжил, а зиму в Испании проводил по давней сибаритской привычке уезжать из холодной, гриппозной московской зимы куда-нибудь на юг – к Индийскому океану или Средиземному морю.
   Постепенно круг действующих лиц моих записок все более и более расширялся, как и расширялась география событий, которые я описывал.
   В итоге получился калейдоскоп, похожий на тот, каким играют дети. Вы, наверное, видели такую трубочку с цветными стеклами внутри, при вращении которой стекляшки складываются в причудливые узоры? Здесь же в сюрреалистические узоры складывались лица, имена, слова и фигуры множества самых разных людей! И все это происходило на постоянно меняющемся цветовом фоне нашей страны: пурпурно-красном, белом, красно-коричневом, желтом, черном, голубом. Причем узоры складывались сами собой! Я вытаскивал из памяти события одно за другим без всякого плана: они цеплялись друг за друга, и мне оставалось только успевать донести их без потерь до клавиатуры смартфона или ноутбука.
   Сейчас пишу эти строки в одном из московских ночных клубов в паузе выступления Алексея Козлова и Вячеслава Горского, которые исполняют джазовые импровизации на темы песен Джона Леннона. И имя этого человека тоже не раз упоминалось в моих записках.
   Вот такая круговерть!
   Ну, ладно, снова начинает звучать музыка, а значит, мне пора закругляться. Книжка написана, и тут уже пояснения ни к чему. А меня ждет хорошая музыка, хорошие люди и хорошая сигара с бокалом виски.
   Хорошо, когда хорошо!

   Сергей Беляк

Озарения Лимонова, или Божий промысел

   Нам казалось, что лучше было бы, если бы данное дело рассматривал все же Московский городской суд.
   Мы полагали (и не без основания), что Генеральная прокуратура делает это специально. Во-первых, чтобы отправить громкое дело подальше от Москвы и столичной прессы (а в тот период в России, когда Владимир Путин правил всего второй год, а премьер-министром еще был Михаил Касьянов, существовала реальная свобода печати и множество независимых СМИ, включая и телевидение). А во-вторых, чтобы лишить обвиняемых помощи их московских защитников, которые вряд ли бы (по разумению прокуроров и чекистов) решились уехать из Москвы в далекий провинциальный Саратов для участия в непрерывном процессе, обещавшем быть очень долгим.
   Почему в Саратов? Потому, что именно там, в начале 2001 года, группа нацболов купила у… чекистов (выступавших под видом членов местного отделения баркашовского «Русского национального единства») шесть ржавых автоматов Калашникова и около сотни патронов к ним.
   Фактически, эта «контрольная закупка» была обычной чекистской провокацией, которая в материалах уголовного дела гордо именовалась «спецоперацией». (Одновременно чекисты подбирались с подобными предложениями к нацболам и через их брянскую организацию, но там провокаторов раскусили и разумно послали куда подальше, а вот в Саратове провокация удалась.)
   Учитывая все эти обстоятельства, Генеральная прокуратура и решила, что лучше всего будет направить дело для рассмотрения в Саратов.
   А мы попытались такое решение оспорить в Верховном суде РФ, упирая на то, что покупка оружия не является особо опасным преступлением, а все особо опасные преступления, которые инкриминируются нашим подзащитным (включая и терроризм), были, по мнению самого следствия, совершены обвиняемыми еще ранее, и совершены именно в Москве (где Лимонов писал свои статьи «с призывами к свержению государственного строя», где он постоянно встречался с членами Национал-большевистской партии и якобы «готовил террористические акции и создавал незаконные вооруженные формирования»).
   Тем не менее Верховный суд встал в этом споре на сторону обвинения, и дело было направлено в Саратов, а вскоре туда же спецрейсом авиакомпании «Россия», под усиленной охраной спецназовцев ФСБ, были этапированы и шесть лефортовских узников: длинноволосый, бородатый 59-летний Лимонов и пятеро его молодых подельников, среди которых была и одна маленькая хрупкая девушка – Нина Силина.
   Но еще до этого (как только стало известно нам намерение Генеральной прокуратуры и всплыло слово «Саратов») Эдуард, на свидании со мной в Лефортово, твердо заявил: «Это судьба!» И попросил не оставлять его, а непременно поехать вместе с ним в Саратов, чтобы там организовать защиту и его, и его товарищей.
   «При чем тут судьба?» – возразил я, еще надеясь на Верховный суд. «Нет, это уже предрешено. Судьба…» – стоял на своем Лимонов.
   И он рассказал о том, что в далеком не то 1968, не то 1969 году написал стихотворение, о котором вспомнил только теперь. Стихотворение так и называлось – «Саратов», хотя сам он никогда в этом городе не бывал. И в этом стихотворении пророчески говорилось о том, что его будут судить в том городе. Именно в Саратове будет суд над ним!..
   Нет, никакой обреченности ни в его голосе, ни на его лице в тот момент не было. Была лишь злая ухмылка и азартный блеск в глазах.
Прошедший снег над городом Саратов
Был бел и чуден, мокр и матов.
И покрывал он деревянные дома,
Вот в это время я сошел с ума…

Вот в это время с книгой испещренной
В снегах затерянный, самим собой польщенный,
Я зябко вянул. В книгу мысли дул.
Саратов город же взлетел-вспорхнул!

[…]

и белый снег не укрощен,
протест мельчайший запрещен.
И только вечером из чашки
пить будут водку замарашки
и сменят все рабочий свой костюм,
но не сменить им свой нехитрый ум.
И никогда их бедное устройство
не воспитает в них иное свойство
против сей жизни мрачной бунтовать,
чтобы никто не мог распределять
их труд и время их «свободное»,
их мало сбросит бремя то народное.
И я один на город весь Саратов
– так думал он – а снег все падал матов.

[…]

Я образ тот был вытерпеть не в силах,
Когда метель меня совсем знобила
и задувала в белое лицо.
Нет, не уйти туда – везде кольцо!
Умру я здесь, в Саратове, в итоге,
не помышляет здесь никто о Боге,
Ведь Бог велит пустить куда хочу,
Лишь как умру – тогда и полечу.

Меня народ сжимает – не уйдешь!
Народ! Народ! – я более хорош,
чем ты. И я на юге жить достоин!
Но держат все – старик, дурак и воин.

Все слабые за сильного держались
и никогда их пальцы не разжались…
и сильный был в Саратове замучен,
а после смерти тщательно изучен.

   В то время, когда Лимонов, вспоминая, читал мне эти строки своего стихотворения, сидя на привинченном к полу стуле в следственном кабинете Лефортовской тюрьмы (где решетки на окне лукаво скрыты за цветной мозаикой стекол), ни он, ни я, конечно, не знали и не могли знать того, что будет с нами через год или два, где и как пройдет в действительности судебный процесс и чем он завершится.
   Но в стихах говорилось о смерти. И это звучало ужасно. К тому же опять же этот Саратов!.. Мрачное пророчество, не предвещавшее ничего хорошего.
   – У меня случаются озарения. Такое было не раз, – проговорил Эдуард. – А ты бывал в Саратове?
   – Бывал, – ответил я подавленно. – Я там учился в институте. Случайно оказался. После армии…
   – Ну, вот видишь, судьба! – снова ухмыльнулся Лимонов. – Значит, ты там уже все знаешь.

   Меня это обстоятельство мало утешило. И уж совсем не хотелось снова оказаться в Саратове (о котором у меня еще со студенческой, голодной, советской поры сохранялись не самые лучшие воспоминания) ровно через двадцать лет!
   Я действительно попал в Саратов случайно: не решался после службы в армии поступать в МГУ на юридический факультет, где был большой конкурс и еще всякие льготные квоты для представителей национальных советских республик, но хотел непременно учиться на дневном отделении. А в советские времена в Москве такой факультет был только один – в МГУ! И тогда я, по настоянию матери, которая нашла каких-то знакомых в Саратове, готовых меня приютить, и где был юридический институт с дневной формой обучения, поехал туда с четырьмя палками дефицитной копченой колбасы.
   И вот складывалась ситуация, что теперь мне предстояло туда вернуться уже достаточно известным московским адвокатом да еще в качестве защитника Эдуарда Лимонова!
   «Наверное, и в самом деле – судьба!» – подумал я. Но Лимонову тогда ничего не сказал, попробовав с помощью Верховного суда все-таки с судьбой побороться.
   А когда мне это не удалось и я уже сел в поезд Москва– Саратов, чтобы съездить на разведку в Саратовский облсуд, чтобы познакомиться с судьями и определить порядок и сроки нашей предстоящей работы, то подумал вот о чем.
   Если верить в пророческие озарения Лимонова, в мистику или в Божий промысел, то выходит следующее. Лимонов, мерзавец этакий, напророчил сам себе в стихах суд в Саратове. (Написанное пером не вырубишь топором!) На скрижалях его судьбы это все, следовательно, было записано. А раз так, то в суде у него должен быть и защитник. И значит, уже тогда, в 1968 году, когда я десятилетним пацаном беззаботно гонял с друзьями мяч в подмосковном дворе или украдкой слушал вечерами, как ребята постарше поют под гитару незамысловатые блатные песни о любви к дочери прокурора, на скрижалях и моей судьбы было начертано быть адвокатом у Лимонова в Саратове?!
   К счастью, не все в жизни получилось так, как описал это Лимонов в своем стихотворении «Саратов».
   Но тут на судьбу Эдуарда повлияло много факторов.
   Я думаю, что в лужковской Москве в тот год или в Саратове двумя-тремя годами позже Лимонов получил бы те самые 14 лет лагерей, запрошенные прокурором. И суд бы его вряд ли оправдал по трем самым тяжким обвинениям.
   Но это произошло! Время, люди и сам город вмешались в ход судьбы и изменили ее предначертания.
   Сотни свидетелей приезжали в Саратов со всех концов России и даже из-за рубежа, чтобы выступить в защиту Эдуарда; сотни журналистов по всему миру освещали этот процесс; губернатор Саратова Дмитрий Аяцков публично заявил (тогда такое было в России еще возможно!), что он не допустит, чтобы Саратов стал «символом тюрьмы и смерти писателя» Лимонова, «которому кто-то пытается залить в горло свинец»; суд под председательством судьи Владимира Матросова оправдал Лимонова и всех подсудимых по обвинению в терроризме, создании незаконных вооруженных формирований и в призывах к свержению государственного строя в России, а также вынес два частных определения за плохую работу и нарушение законов в ходе следствия в адрес генерального прокурора РФ и директора ФСБ!
   Надеюсь, свою лепту во все это внес и я. Согласно предначертаниям судьбы.
   Это если, конечно, верить в мистику, в лимоновские озарения или в Божий промысел.

Книги из тюрьмы

   Находясь в заключении с 2001 по 2003 год, Лимонов написал и опубликовал шесть книг так называемого «тюремного цикла». Практически в каждой из них он прямо (подробно) или косвенно (кратко, мимолетом) рассказывал о тюремной жизни и тех людях, с кем ему довелось там познакомиться. Седьмую книгу, «Торжество метафизики», из этого цикла о пребывании в лагере ИТК-13 (красной, образцово-показательной зоне общего режима под городом Энгельсом Саратовской области, которая в прошлом году неожиданно «прославилась» на всю страну жестоким обращением с заключенными) Лимонов написал и издал, уже выйдя на свободу.
   В следственном изоляторе ФСБ России Лефортово (именуемом Лимоновым Лефортовским замком) он написал пять из них («Священные монстры», «Книга воды», «В плену у мертвецов», «Другая Россия» и «Контрольный выстрел»).
   Книга «По тюрьмам» была написана Лимоновым уже в Саратове – в знаменитом третьем корпусе («третьяке», где содержатся наиболее опасные преступники) печально знаменитой Саратовской тюрьмы (Саратовского централа), где сидел и умер видный советский ученый-генетик Н. Вавилов.
   Впрочем, и в Лефортово, и в Саратовской тюрьме за последние двести лет пересидело и погибло очень много известных людей…
   К счастью, Лимонов остался жив и даже увековечил в книгах эти места своего пребывания.
   В Лефортово в 2001 году он получил разрешение от начальника тюрьмы заниматься литературной работой в соседней пустой камере, где бы ему никто не мешал. Зрение у Лимонова неважное, поэтому начальник (таких начальников уж нет! да и СИЗО «Лефортово» теперь не является изолятором ФСБ, а принадлежит Минюсту) распорядился поставить ему туда настольную лампу. Такую, с зеленым плафоном, какими пользовались, наверное, еще следователи НКВД. И Лимонов времени не терял, писал. Тем более что на этапе предварительного следствия он отказался давать показания, и потому допросами и очными ставками его никто в Лефортово не донимал.
   И как результат – пять книг, несколько статей для различных газет и журналов, включая открытые обращения к общественности и к Путину, опубликованные в печати.
   Часто встречавшийся со мной в тот период в Лефортово адвокат Г. П. Падва, который приезжал туда для свиданий с кем-то из своих подзащитных, однажды, после очередной опубликованной статьи Лимонова или выхода в свет его новой «тюремной» книги, воскликнул:
   – Сергей, зачем же вы так рискуете?! Ведь если вас здесь поймают с текстами Лимонова, то проблемы будут очень серьезные.
   Умный, умудренный опытом мэтр понимал, что сами по себе статьи и рукописи книг Эдуарда в редакции и издательства из тюрьмы попасть не могут. Тут почта работает только в одном направлении – в тюрьму. Да и то все письма и посылки тщательно проверяются. Тем более в Лефортово! И вряд ли следователи, понимал Падва, разрешили обвиняемому в терроризме Лимонову спокойно пересылать на волю свои творения.
   – А что делать? – развел руками я. – Он пишет, просит опубликовать. Да и деньги ему нужны. В партии-то денег нет. Потому вся надежда на книги. А скажешь следователю – отберут «для проверки», и в итоге рукопись окажется где-нибудь в архиве ФСБ. Лет через пятьдесят какие-нибудь исследователи, может быть, и получат отрывки. А книгу нужно, чтобы читали сейчас. Вот и приходится рисковать. А кто же еще ему поможет?…
   Генрих Павлович знал Лимонова и сочувствовал ему. Он внимательно меня выслушал, покивал понимающе и, вздохнув, тихо произнес:
   – И все же будьте осторожнее. Удивляюсь я вам!..
   Все эти годы Лимонов не рассказывал, как ему удавалось передавать на волю из тюрем рукописи своих книг и статей. Его спрашивали, а он отделывался общими фразами.
   Я знаю, Эдуард не хотел своим признанием подвести в первую очередь меня. Но теперь, полагаю, это лишнее. Дела, как говорится, давно минувших дней. Да и тех, кто работал тогда в Лефортовском замке охранниками и отвечал за порядок, уже там нет, а ФСИН Минюста не несет ответственности за то, что творилось в Лефортово при ФСБ.
   И все-таки я не буду делиться подробностями того, каким образом мне удавалось обвести вокруг пальца чекистов в Лефортово и вертухаев в Саратовском централе и выносить из тюрем рукописи Лимонова. Я лучше поделюсь этим опытом с коллегами, а вдруг он им когда-нибудь да пригодится. (Времена-то вон какие!)
   Скажу лишь, что как-то раз меня действительно в Лефортово чуть было не застукали. Но выручила записка адвоката одного из обвиняемых по этому же делу, которую я принес показать Лимонову. После того как Эдуард ее прочел, я неосторожно ее порвал (а рвать было не нужно, так как за ходом свиданий всех подследственных с адвокатами в Лефортово наблюдают охранники с помощью скрытых видеокамер) и обрывки открыто сунул себе в карман.
   После окончания свидания меня тут же взяли в оцепление бдительные чекисты, препроводили в отдельное помещение и предложили «добровольно выдать запрещенные к проносу и выносу из здания следственного изолятора предметы и вещи». «В противном случае, – заявили они мне, – вы будете подвергнуты обыску».
   Подумав пару секунд, я добровольно выдал им обрывки той самой пустяковой записки. Чекисты были просто счастливы! И от идеи обыска отказались.
   А в портфеле у меня в тот момент находились рукописи сразу двух книг Лимонова и несколько его статей, предназначенных для «Лимонки» и других газет…
   Впоследствии, когда Эдуард уже вышел на свободу, он подарил мне те самые рукописи шести его книг, которые я столь рискованно и неосмотрительно для себя (тут коллега Падва, безусловно, прав) выносил из тюрем и помогал оперативно издавать.
   Сейчас они за границей (нынче за границей куда лучше и спокойнее не только россиянам, но и рукописям). Недавно я их просматривал. И наткнулся на исправление, сделанное моей рукой в рукописи «Священных монстров»: «Джон Леннон: жук» было написано Лимоновым, но потом уже мною слово «жук» зачеркнуто и рядом сделана надпись «жучило» и поставлена моя роспись. В таком виде рукопись и попала в издательство, и именно так в итоге и было опубликовано в книге: «Джон Леннон: жучило».
   И мне вспомнилось, как осенью 2001 года, сидя с Лимоновым в комнате для свиданий в Лефортовской тюрьме (когда уже рукопись «Священных монстров» была у меня дома), мы заговорили с ним о рок-музыке и любимых мною «Битлз» и Ленноне (о чем Эдуард знал). Я, как всегда, начал спорить с Лимоновым, защищая Джона Леннона как музыканта и артиста. Но вынужден был согласиться с тем, что Леннон всю жизнь жил в достатке, никогда не принадлежал к рабочему классу, а следовательно, называть его «героем рабочего класса» (по одной из его песен) было не совсем правильно.
   – Когда ему выгодно, он всегда прикидывался «пролетарием» или хипарем, а сам жил как типичный изнеженный буржуа, покупая шикарные особняки и апартаменты, – не скрывал своего раздражения Лимонов. – Вот поэтому я и написал про него «жук»!
   – Но читатели поймут это как производное от The Beatles – «жуки-ударники», или как там… – возразил я. – А то, что ты имеешь в виду, – это по-русски называется «жучило»…
   – Да, – подумав, сказал Эдуард. – Исправь там, в рукописи, сам. Пусть будет «жучило».
   Сейчас, вспомнив этот эпизод, я хочу тем самым лишь подчеркнуть, что Лимонов – не упертый самовлюбленный нарцисс, каким его пытаются некоторые представить, а человек умный, знающий себе цену, непростой по характеру, но интересный и легкий в общении, трезвомыслящий и очень рациональный.

11.09.2001

   Руководитель следственной группы майор Олег Шишкин не скрывал своего недовольства по этому поводу, но вынужден был исполнить постановление прокуратуры.
   Впрочем, у него были начальники, которым тоже не нравился «либерализм прокуроров» (зачем мы, дескать, тогда вообще проводили в горах Алтая спецоперацию по задержанию Лимонова да еще растрезвонили об этом, с помощью телевидения, на весь мир?!). И еще у них было время, чтобы попытаться это прокурорское постановление отменить. Чем Шишкин активно и занялся в первые же сентябрьские дни 2001 года.
   Майор ФСБ Олег Шишкин был достаточно молодым человеком, немного похожим на Путина периода работы того в мэрии Санкт-Петербурга помощником у Анатолия Собчака, – такой же невысокий, бледный, худенький, подчеркнуто вежливый с начальством и посторонними, говорящий всегда тихим голоском и такой же плешивый.
   То, что некоторые из членов следственной группы относились к нему с пренебрежением, а то и с явным презрением (уж и не знаю за что!), мы поняли очень скоро. Но ФСБ – организация военная, и тут субординация на первом месте. Поэтому все, что могли позволить себе недовольные Шишкиным подчиненные, – это криво ухмыльнуться ему вслед, получив какое-то приказание, или горько вздохнуть, выслушав его «глубокомысленные» рассуждения, наполненные недоговоренностями и намеками на какие-то только ему известные тайны.
   Впрочем, как сам Шишкин, так и большинство членов следственной группы, собранной под его начало со всей страны, были явно плохо образованны, мало знали и, как я понял, практически совсем не читали не только книг своего подследственного, которым они занимались, но и вообще любой художественной, исторической или политической литературы.
   Без этого, как мне представлялось, грамотно разобраться в «деле Лимонова» (где фигурировало множество его литературно-публицистических работ) было просто невозможно. О каком тогда профессиональном и объективном расследовании этого дела могла вестись речь?…
   Впоследствии, когда мы уже стали чаще общаться со следователями, знакомясь с материалами дела, Лимонов часами рассказывал молодым чекистам, прикомандированным в группу из далекой провинции, о своей жизни, о встречах в США и в Европе с различными известными людьми, и я видел по удивленным лицам этих офицеров, по задаваемым ими наивным (а то и попросту глупым) вопросам, что перед нами обыкновенные, необразованные и не очень умные обыватели, которым такие «сверхчеловеки», как Лимонов, просто не по зубам.
   Вот основная причина, почему дело «террориста Лимонова», «призывавшего к свержению государственного строя в России», развалилось в суде, как карточный домик!
   Кадры решают все. Но после распада СССР, ликвидации КГБ и массового увольнения его сотрудников, а также хаоса, который с 90-х годов охватил все сферы нашей жизни, включая и систему образования, достойных кадров в ФСБ не осталось.
   А еще коррупция среди чекистов. Коррупция, о которой КГБ вообще не знал!
   Какой уж тут теперь из ФСБ «крюк, удерживающий страну над пропастью»?! Это не крюк, а скорее удавка, готовая окончательно придушить нашу несчастную страну!
   И вот майор Шишкин пошел в сентябре 2001 года к своему начальству. Пошел потому, что вызвали. А вызвали потому, что его начальству задали вопрос наверху:
   – Так мы что – в дураках?
   – Никак нет! – ответил майор Шишкин. – У меня есть кое-какие мыслишки. И мы обязательно докажем вину Лимонова по всем пунктам обвинения! Ведь он не просто дал согласие своим нацболам на покупку оружия, он планировал создать из них незаконное вооруженное формирование…
   – Ну, ты это уж загнул, брат! – не поверило начальство. – Это с шестью-то старыми автоматами?…
   – Никак нет, ваше… ссство! – хотел было отдать честь майор, но вспомнил, что он без головного убора, а в России к пустой голове руку не прикладывают. Поэтому Шишкин только пригладил рукой редкую челку на своей плешивой голове и продолжил докладывать: – Они еще хотели охотничье ружье купить. И Лимонов писал всякие статьи против власти, призывал свергнуть наш государственный строй! И вообще он – террорист! У меня есть свидетели. Я докажу!
   Примерно такой разговор и состоялся между Шишкиным и его высоким начальством, после чего все они отправились в Генеральную прокуратуру, и там повторилось то же самое.
   (Откуда я это знаю? Рассказали потом свои люди из прокурорских – мир, как известно, тесен.)
   Уж я сейчас и не помню, кто из прокуроров санкционировал освобождение Лимонова 11.09.2001 года под подписку о невыезде, но помню, что отменил эту санкцию заместитель генерального прокурора РФ Василий Колмогоров.
   Видимо, убежденность и доводы майора Шишкина произвели на этого «стража закона» сильное впечатление. (Хотя некоторые считают, что все это просто пример телефонного права, то есть обычная коррупция. В любом случае В. Колмогоров вскоре завершил свою карьеру в привычном для руководителей Генеральной прокуратуры РФ стиле – с громким и грязным скандалом.)
   А ведь если бы майор Шишкин повел себя в той ситуации более разумно и честно подтвердил своему руководству, что следствие проверяет все факты, но пока не находит доказательств причастности Лимонова и его однопартийцев к более серьезным преступлениям, чем покупка оружия в Саратове, то все могло пойти совершенно не так, как пошло. Лимонова и других обвиняемых судил бы не областной, а какой-нибудь районный саратовский суд за незаконное приобретение ими оружия; дал бы им по тем же трем-четырем годам колонии, но спокойно, без лишнего шума (дело-то самое обычное!), а кому-то, может быть, дал и условно. Не было бы резонансного долгого процесса, не было бы оправдательного приговора в части трех наиболее опасных преступлений, не было бы и частных определений суда в адрес генпрокурора и директора ФСБ. Шишкин все равно получил бы свое очередное звание и, возможно, продолжал бы служить до сих пор.
   А так он хоть и получил звание подполковника досрочно (как только «дело Лимонова» было оформлено и передано в суд), но ни к чему хорошему это не привело: после провального процесса, где, кстати, Шишкин тоже был, по нашему требованию, допрошен, он из ФСБ бесславно ушел, или его, что называется, «ушли», превратив в козла отпущения.
   А тогда, в сентябре 2001 года, мы ни о чем этом, разумеется, еще знать не могли. И теплым утром 11 сентября у ворот Лефортовского изолятора, где вокруг на солнце алели листья могучих тополей, собралась большая толпа журналистов с телекамерами и фотоаппаратами, чтобы запечатлеть выход Лимонова на свободу.
   Мы прождали некоторое время, после чего я прошел внутрь тюрьмы, где встретился с Эдуардом на привычном месте – в кабинете для свиданий. Оказывается, он еще накануне вечером получил постановление прокурора о… продлении ему срока содержания под стражей на несколько месяцев.
   Посидели, поговорили. Лимонов, как всегда, был бодр. Рассказал, сколько отжиманий от пола он делает теперь за день, поговорили о его сокамернике-чеченце, о том, что происходит в его партии и что пишут в «Лимонке».
   Но у нас с ним уже был назначен прямой эфир на радио «Эхо Москвы», куда я спустя некоторое время и отправился в одиночестве.
   Началась передача, я стал отвечать на вопросы ведущей, а в это время, тут же в студии, на экране телевизора стали показывать взрывы башен-близнецов в Нью-Йорке…
   После этого я понял, что теперь надеяться на досрочное освобождение Эдуарда бессмысленно.
   И вообще, если честно, после 11 сентября я готов был предположить самое худшее и о перспективах нашего дела, и о дальнейшей судьбе Лимонова.
   Тем более что в тот период мы еще не были знакомы с материалами этого дела и совершенно не знали, что находится внутри нескольких десятков толстых папок, находящихся в кабинете у Шишкина.
   А сам Шишкин воспрянул духом. После теракта в Нью-Йорке он похвалился мне, что, наверное, полетит туда в составе группы российских следователей для оказания помощи американцам в раскрытии этого преступления.
   «Да уж, вы поможете!» – с иронией подумал я, но промолчал.
   Спустя какое-то время (может быть, через месяц или больше) я поинтересовался у Шишкина, когда он улетает в Штаты и кто будет вести наше дело вместо него.
   – Американцы от нашей помощи отказались, – злобно пробурчал он в ответ. – Ну, пусть попробуют, поищут. – На его узком бледном лице мелькнуло подобие улыбки. – Ничего они не найдут…
   Я человек не верящий ни в какие всемирные заговоры, ни в наличие мирового правительства, ни в версию участия ЦРУ в терактах 11.09.01. Не хочется мне верить и в версию участия ФСБ во взрывах жилых домов в Москве в 1999 году. Но после слов майора ФСБ Шишкина и его злобной ухмылки я вдруг засомневался и готов был поверить даже в то, что к терактам в Нью-Йорке приложили руку наши славные чекисты.

Рукописи не крадут

   Так как дело получилось у них многотомное, то, чтобы тщательно изучить все собранные чекистами «доказательства вины» обвиняемых (показания многочисленных свидетелей, акты всевозможных экспертиз и прочее), требовалось значительное время.
   Наши подзащитные знакомились с делом практически ежедневно.
   Здание СУ ФСБ располагается на территории Лефортовской тюрьмы, и подследственных доставляют в кабинеты к следователям-чекистам по системе тюремных коридоров и закрытых переходов, что существенно облегчает работу следователей. Им не приходится ежедневно ездить в Лефортово, как это делают следователи СКР (тогда – прокуратуры) и МВД, а затем в порядке живой очереди (наравне с адвокатами) занимать кабинеты с мозаичными витражами на окнах.
   Но мы, адвокаты, в силу занятости по другим делам и иным причинам, приезжали в СУ ФСБ знакомиться с материалами дела Лимонова не так часто – два-три раза в неделю, а то и реже.
   У меня помимо дела Лимонова было много и иных дел, к тому же в январе следующего, 2002 года я планировал традиционно отправиться на месяц в отпуск в Таиланд. Поэтому и попросил одного своего коллегу, адвоката Юрия Иванова, помочь мне принять участие в защите Лимонова и заменять меня, по мере необходимости, на стадии ознакомления с материалами дела.
   А знакомиться, повторяю, было с чем! Ведь только сейчас, на этой стадии, мы могли узнать, что накопали опера-чекисты против наших подзащитных за многие месяцы следствия, а также кто и что говорил из свидетелей. Кто из них струсил, смалодушничал и под угрозами оперов оговорил своих товарищей, кто держался на допросах стойко, а кто оказался откровенным провокатором.
   Все люди – разные, а дело чекисты состряпали серьезное – «терроризм»!.. И их опера (мы потом убедились в этом в ходе судебного процесса) умеют и красиво врать, и убедительно запугивать, и избивать людей не хуже своих коллег из МВД! Некоторые из них даже не боялись вывозить ночами свидетелей на кладбище, как это было в Барнауле, ставить там на колени на краю выкопанных могил и стрелять… над головой жертв. Позже эти и другие факты грубого нарушения следствием законов послужили основанием для вынесения судом частного определения в адрес руководства ФСБ и Генеральной прокуратуры.
   Согласитесь, такие испытания выдержит далеко не каждый опытный, взрослый человек, что уж говорить о совсем юных ребятах!
   Поэтому я не буду называть имен тех обвиняемых и свидетелей, кто проявил тогда слабость. Да их, в принципе, было и не много. Но с удовольствием назову убежденного, можно сказать, прирожденного провокатора и стукача Артема Акопяна, на которого делали основную ставку как чекисты-оперативники, так и руководитель следственной группы СУ ФСБ Олег Шишкин. И, забегая вперед, скажу: просчитались! Суд не поверил ни единому слову самодовольного, уверенного в себе и в своих покровителях сексота и полностью отверг его показания!
   Впрочем, сейчас речь не о них, а о выполнении защитниками и обвиняемыми требований статьи 217 УПК РФ и об адвокате Иванове, пришедшем мне в этом деле на помощь.
   В одно из наших с ним посещений Следственного управления и случилось то, о чем я хочу рассказать.
   В тот день, перед тем как зайти в СУ, я оставил свой старенький, видавший виды «мерседес» в автосервисе, расположенном недалеко от тюрьмы. Мастера-ремонтники должны были сменить в машине масло и что-то еще там проверить, а я пообещал им забрать машину ближе к вечеру, после работы.
   Весь день мы (я, Лимонов и Иванов) не торопясь знакомились с материалами дела.
   Как всегда, я принес Эдуарду несколько бутербродов с колбасой и сыром, бутылку минеральной воды и плитку шоколада «Аленка».
   Пока Иванов вел с Шишкиным вялую беседу ни о чем, а Эдуард жевал бутерброды, я забрал у него пару толстых тетрадей с рукописью только что им завершенной «Книги воды» и большой рукописный текст открытого письма Путину.
   Закончив работу, мы вышли с Ивановым на улицу, где уже смеркалось, и он предложил подвезти меня на своей недавно купленной машине (тоже мерсе) до автосервиса. Впрочем, вот так грубо мерсом назвать его машину было сложно: она была женского рода или даже неопределенного рода, выкрашенная в какой-то педерастический нежно-фиолетовый цвет. И невысокий, полноватый Иванов с круглым лицом в очках выглядел за рулем этой своей новой машины как типичный «чайник».
   – Да ты оставь портфель, – сказал мне Иванов, когда я уже вышел из машины и хотел было с ним распрощаться. – А то вдруг твоя еще не готова. Посидим здесь, поговорим.
   – Хорошо. – Я положил портфель к нему на переднее сиденье, захлопнул дверь и ушел. А когда выехал на своей машине через пять-семь минут на улицу, фиолетового «мерседеса» Иванова на месте не оказалось.
   «Что за дела? – подумал я, сразу почувствовав что-то неладное. – Куда его черт понес?» Потом решил, что он мог поехать в аптеку.
   Но Иванов отсутствовал недолго. Минут через пять, скрипя тормозами, фиолетовый «мерседес» подлетел ко мне. Я открыл дверь, намереваясь забрать свой портфель, но портфеля на сиденье в машине Иванова не было, а сам Иванов сидел красный как рак и не мог произнести ни слова.
   – Где мой портфель? – не выдержал я, заглянув уже и на заднее сиденье. И только тут Иванов заговорил, выскочил из машины, и до меня дошло, что мой портфель у «чайника» Иванова… украли.
   Да, как только я скрылся за дверью «Мерседес-центра», к машине Иванова слева подъехала грязная «девятка» «жигулей», водитель которой стал что-то спрашивать у нашего «чайника». И пока тот слушал вопрос да отвечал на него, кто-то потихоньку приоткрыл переднюю дверь фиолетового «мерседеса» и…
   Короче, Иванов сообразил, что произошло, только тогда, когда «жигули» внезапно рванули от него на бешеной скорости.
   В общем, классическая разводка воров-борсеточников.
   – И куда ты сейчас ездил? – спросил я.
   – За ними в погоню, – ответил толстенький Иванов, у которого давление явно начало зашкаливать.
   Мне стало жаль его, хотя в первые секунды я готов был его прибить за проявленное ротозейство.
   – Ты знаешь, что у меня было в портфеле? – снова спросил я.
   – Копии материалов дела, – попытался отгадать он.
   – Да. Но еще там у меня была ру-ко-пись книги Ли-мо-но-ва! Ты понимаешь, что это такое?! А еще мой паспорт с адресом прописки и ключи от квартиры… Поезжай немедленно в ближайшее отделение милиции, пиши там заявление, что у тебя из машины похитили портфель адвоката Беляка с личными документами, материалами уголовного дела и прочим, а я поеду скорее домой.
   – А где тут милиция? – растерянно спросил совершенно раздавленный произошедшим пятидесятилетний адвокат.
   – Ищи! – только и мог сказать ему я.
   Конечно, дома у меня никаких воров не было. Лазать по домам – это не их профиль.
   Поздно вечером Иванов мне позвонил и доложил, что заявление в милицию он подал и завтра они ждут меня для составления протокола опроса.
   Это был четверг. Тяжелый четверг. Но предстояло еще как-то объясняться с Лимоновым. А это было еще тяжелее.
   На следующий день, в пятницу, я поехал в милицию. Дело по заявлению Иванова поручили вести очень красивой сотруднице по фамилии, как сейчас помню, Ленская. «Это уже хороший знак», – подумал я, отвечая на вопросы дознавательницы и откровенно любуясь ее дивной красотой.
   Ленская сразу призналась, что преступников вряд ли они найдут, что портфель с бумагами те, скорее всего, выбросят куда-нибудь на помойку, и паспорт тоже вряд ли вернут.
   – Ворам были нужны деньги, а такие вещи их не интересуют. Хотя паспорт потом могут и подкинуть.
   Выяснилось также, что для того, чтобы возбудить уголовное дело, требуется указать ценность похищенного. И она не должна быть менее пятисот долларов.
   – Вы точно хотите, чтобы мы возбуждали дело? – мило улыбаясь, спросила меня супермодель в милицейской форме. – Вы же понимаете, что это будет очередной «глухарь»?
   – Понимаю, – сказал я. – Но дело возбуждать надо! Иначе меня не поймут…
   – А что с суммой?
   – Сумму наберем, – заверил я. – Там у меня была ручка золотая. Она одна больше пятисот долларов стоит. Плюс сам портфель – итальянский. Но главное, среди вещей была рукопись книги писателя Эдуарда Лимонова. И эта рукопись бесценна! Именно так прошу в протоколе и отметить.
   Так оно и было все ею отмечено.
   В тот же день я пришел к Лимонову в Лефортово и рассказал, что случилось.
   – Как же ты мог довериться Иванову?! – стал тут же возмущаться расстроенный пропажей своих рукописей Лимонов. – Зачем ты вообще садился в его машину?! Зачем оставил ему портфель?! Вот она – беспечность! А вдруг это опера за тобой следили? И как я теперь восстановлю рукопись? Если бы это были стихи, я бы вспомнил, но это же проза! Целая книга! Письмо Путину ладно – я могу восстановить, – у меня пометки, тезисы. Но книга!..
   Как мог я пытался его успокоить. Даже показал копию своего протокола опроса, где было черным по белому напечатано: «Рукопись книги Эдуарда Лимонова «Книга воды» – бесценна».
   Но впору было кому-то успокаивать и меня. В общем, перед выходными я принес Лимонову плохую весть…
   А в субботу, встречаясь по другим своим делам с людьми… скажем так – известными в криминальных кругах, я поделился с ними своими неприятностями, рассказал, где и как это произошло, что находилось в портфеле.
   – Это грузины, – уверенно сказали мне мои знакомые. Но найти их трудно – в Москве они действуют мелкими группами. И еще могут быть залетные.
   В общем, никто мне ничего не мог даже обещать.
   К Лимонову я не пошел ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Подумал, пусть он остынет, успокоится. И в ту же среду, после обеда, вдруг раздался телефонный звонок, и молодой мужской голос предложил мне подъехать к кинотеатру «Гавана».
   – У нас есть к вам дело.
   – Сейчас буду, – ответил радостно я, догадываясь, какое именно дело может быть у этого человека ко мне. – Я живу тут недалеко.
   – Мы знаем, – многозначительно произнес голос в трубке. – Как приедете, включите в машине аварийку, я к вам подойду.
   Через полчаса молодой русоволосый парень в черной кожаной куртке вручил мне мой портфель со всем содержимым. Паспорт, материалы уголовного дела, письмо Лимонова Путину и рукопись его книги были на месте! Не хватало только золотой ручки. Но я даже не успел спросить о ней, как незнакомец сам пояснил с легкой улыбкой:
   – Они успели ручку скинуть.
   «Ну и бог с ней!» – подумал я.
   – Я что-то вам должен?
   Парень пожал мне руку:
   – Ничего.
   На следующий день, в четверг, с утра пораньше я поехал сообщить хорошую новость Лимонову. Одна неделя, и столько событий!
   – Ну, слава богу! – облегченно выдохнул Лимонов. – А я уже написал новый вариант письма Путину. Тогда передай этот, второй вариант, – он получше…
   Железный человек!
   Вскоре в одной из газет было опубликовано, а затем перепечатано и другими «Открытое письмо Эдуарда Лимонова президенту России В. В. Путину».
   А изданная чуть позднее «Книга воды» получила премию Андрея Белого.
   Так что рукописи не крадут!

Как весело встретить Новый год в Лефортово?

   Следователи и прокуроры мрачно шутят: «Право сидеть в Лефортово надо заслужить на свободе!»
   Лефортовский замок – действительно одна из самых старых и знаменитых тюрем России. И Лимонов прав: это именно военная тюрьма – по режиму и самому ее духу. Все по уставу. Никаких вольностей. Никаких нарушений раз и навсегда установленного чекистами порядка. В общем, ничего того, что свойственно почти всем российским тюрьмам с их вечной грязью и вонью, переполненными камерами и завшивленными матрасами, активной ночной жизнью и тюремной почтой.
   Даже теперь, когда следственный изолятор Лефортово перешел от ФСБ в ведение Минюста России и большинство прежних сотрудников уволились, «фирменную марку» там стараются держать.
   С одной стороны, чистота, малонаселенность и пусть и строгий, но все-таки порядок в камерах – это, конечно, хорошо, но, с другой стороны, я не встречал ни одного зэка, который бы не хотел перебраться из Лефортово куда угодно – хоть в Бутырку, хоть в Матросскую Тишину, где и грязно, и большая скученность народа, но зато больше воздуха, то есть свободы. В Лефортово же можно просидеть целый год, но не увидишь и не встретишься ни с одним заключенным, кроме своих сокамерников. Да и тех, как правило, один-два…
   Поэтому в Лефортовском замке нормально (по тюремным меркам) встретить Новый год практически невозможно.
   Зная это, я захотел все же хоть как-то скрасить пребывание Эдуарда в этих стенах, воспользовавшись тем, что с конца 2001 года его почти каждый день водили в кабинеты Следственного управления ФСБ для ознакомления там с материалами уголовного дела.
   Последний рабочий день, когда обвиняемых повели в СУ, выпал в тот год на 30 декабря. Хотя я уже и не помню: может быть, это майор Шишкин решил сделать 31-е выходным и для обвиняемых, и, в первую очередь, для себя самого и следователей, которые вынуждены были все время, пока обвиняемые читали тома дела, находиться в кабинетах вместе с ними.
   «Ну, 30-е так 30-е», – подумал я, укладывая, как обычно, в портфель бутерброды для Лимонова и себя. Ради праздника к копченой колбасе и сыру был добавлен слабосоленый лосось, к шоколаду – печенье, а к воде – кока-кола.
   Я знал, что Эдуард колу не любит, предпочитая ей простую воду, но ради Нового года, подумалось мне, ему придется потерпеть. Ведь в пол-литровой пластиковой бутылке из-под кока-колы была только половина этого напитка, а другую половину составлял шотландский виски.
   Да, я признаю, что делать этого не следовало, что это не только непростительная глупость и мальчишество, но и грубое нарушение порядка, правил и всего прочего, за что я мог серьезно пострадать. И я, само собой разумеется, не хочу, чтобы кто-то повторял мои «подвиги». В общем, я раскаиваюсь, но что сделано, то сделано. Уж больно хотелось мне тогда хотя бы немного доставить радости Лимонову в предпраздничные дни его первого Нового года в заключении.
   Когда я приехал в Лефортово, Эдуард уже более часа сидел в кабинете одного из следователей за отдельным столом и знакомился с делом. Он подробно читал каждый документ, после чего наиболее важные моменты из него переписывал в большую тетрадь.
   К декабрю Эдуард уже прилично оброс и теперь в своей спортивной куртке, из-под которой выглядывала тельняшка, походил на типичного питерского художника-митька.
   Я разделся и сел за соседний, слева от него, стол. Третий стол в кабинете, прямо напротив нас – у окна, занимал следователь.
   Полистав один из томов дела, я предложил Лимонову перекусить. Следователь, как обычно, не возражал. Выложив на свой стол еду и поставив бутылки с водой и с колой, я предложил следователю присоединиться, но тот деликатно отказался, и мы с Лимоновым начали есть. При этом Эдуард продолжал просматривать документы.
   Я предложил ему выпить колы, но он отказался.
   Тогда я взял лист бумаги и размашисто написал на нем:
   «Эдуард! Попроси у меня глотнуть колы. Я разрешу. С наступающим Новым годом!»
   И положил лист на стол перед Лимоновым.
   Прочитав написанное, Эдуард вопросительно взглянул на меня, я кивнул ему, и тогда он произнес:
   – Сергей! Ты не дашь мне глотнуть колы? Что-то и впрямь захотелось.
   – Бери, конечно, – как можно более равнодушным тоном сказал я и тут же свернул пластмассовую крышку с холодной бутылки.
   Лимонов взял бутылку, сделал глоток и улыбнулся.
   Двести пятьдесят граммов виски для человека, который восемь месяцев не пил ни капли спиртного, наверное, чересчур много. Но я понял это слишком поздно, когда Лимонов чуть ли не залпом опустошил всю бутылку, после чего уже более энергично пошли в ход бутерброды и все остальное.
   Через несколько минут алкоголь развязал Лимонову язык, и его, что называется, понесло. Он начал что-то весело вспоминать, стал рассказывать о Париже. К нашему оживленному разговору подключился следователь, и к изучению материалов дела мы уже не вернулись.
   В кабинете стоял устойчивый запах спиртного, Лимонов продолжал что-то говорить, а я гадал: успеет или не успеет он хоть немного протрезветь до того, как за ним придет конвой?
   Пусть говорит, решил я. Чем больше будет разговаривать, тем скорее придет в себя, так как разговор концентрирует его внимание и не дает расслабиться. Иначе – пипец.
   Я смотрел на следователя, но тот вроде бы ничего не замечал. Или делал вид, что ничего не замечает. Я допускаю это, потому что среди членов следственной группы было несколько вполне приличных людей.
   Выйдя в туалет, я тщательно промыл там бутылку из-под кока-колы, но запах виски в ней все равно оставался. По крайней мере, мне так казалось.
   В итоге я просидел с Лимоновым максимально возможное время.
   – На ужин вам опаздывать нельзя, – сказал следователь, вызывая конвой.
   Когда конвоир пришел за Лимоновым, тот был уже в полном порядке.
   – С наступающим! – поздравили мы с Эдуардом друг друга перед тем, как его увели. – С Новым годом!

Трагикомедия

   Да, 2002 год обещал быть интересным: завершалось предварительное расследование, а там не за горами был и сам суд.
   Ощущение того, что на нас надвигается снежная лавина, не покидало меня ни на минуту, когда я начинал думать о предстоящем судебном процессе.
   Но когда ждешь чего-то неминуемого и ужасного, как больной ждет смерти, то, как ни странно (а может быть, наоборот – естественно!), хочется жить, хочется новых ощущений, радости и даже веселья. Безрассудство приходит к человеку чаще всего именно в такие моменты жизни.
   В конце января, как я уже упоминал, я собрался поехать отдохнуть в свой любимый Таиланд, куда езжу почти ежегодно вот уже лет двадцать. Но в тот год я решил оторваться по полной: из Таиланда планировал слетать на несколько дней в Гонконг, потом – в Сингапур и снова вернуться в Таиланд. Вся поездка должна была занять чуть больше месяца. Лимонова я предупредил об отпуске заранее (он знал о моем помешательстве на Таиланде и других странах Юго-Восточной Азии), а в Следственном управлении ФСБ России меня должен был подменить адвокат Иванов.
   Но впереди еще были две недели скучной работы в СУ и жизни в холодной, заснеженной Москве.
   Бородатого, длинноволосого Лимонова приводили в СУ в черном овчинном тулупе, том самом, в котором он был год назад на Алтае. В кабинете следователя Лимонов снимал тулуп не сразу, а иногда вообще оставался сидеть в нем.
   Он вынимал из потертого полиэтиленового пакета большую толстую тетрадь в клеточку, пару шариковых авторучек, брал у следователя очередной том дела и, сев за стол, часами аккуратно, педантично выписывал из него в свою тетрадь все самое важное.
   В том, как серьезно и ответственно подходил он к выполнению этой работы, и был весь Лимонов! Именно так он и работал всю свою жизнь, именно так он и относился всегда к тому, чем ему приходилось в этой жизни заниматься.
   Если кто-то хочет понять Лимонова, хочет разобраться в причинах того, как и почему харьковскому рабочему пареньку из семьи военного Эдуарду Савенко удалось стать одним из самых известных в мире современных русских писателей и политиков Эдуардом Лимоновым, просто представьте себе ту картину, которую я только что описал.
   И не забывайте, что это тюрьма! Что человеку уже предъявлено обвинение в совершении таких преступлений, за которые полагается наказание вплоть до пожизненного заключения!..
   А работа, которой занимался Лимонов в тот момент, была откровенно нудной, тяжелой, но важной и необходимой для дальнейшей успешной защиты в суде, чего, к сожалению, не понимают не только многие обвиняемые (особенно наши олигархи и полуолигархи, привыкшие, чтобы кто-то за них все делал и желательно – под ключ!), но и некоторые защитники. Адвокаты ведь тоже бывают разные: хорошие, плохие и – прокуроры. Последние вообще не верят в закон, а верят лишь в связи, деньги и в телефонное право.
   Но если говорить о Лимонове именно в тот, самый драматический, период его жизни, то можно сказать, что он был образцовым подзащитным.
   Эдуард доверился мне, своему защитнику, моему опыту и знаниям, и делал все, что от него требовалось, всегда абсолютно точно и своевременно. Не надо давать никаких показаний? Значит, никаких показаний не будет! Необходимо заявить ходатайство? Заявлю!
   Он не метался в сомнениях из стороны в сторону и никогда не был равнодушен к тому, чем занимался я, разрабатывая общую позицию для всей защиты. Он был в курсе всех моих идей и планов по делу.
   При этом Лимонов и на следствии, и в суде всегда оставался невероятно хладнокровен, внешне очень спокоен и постоянно излучал оптимизм, вселяя его в души своих товарищей по несчастью. И даже порой успокаивал и поддерживал меня. А у меня, как у человека хорошо понимавшего, что реально грозило Лимонову, причин для переживаний было, повторяю, предостаточно…
   Но наша жизнь – это все-таки не драма. Человеческая жизнь более похожа на трагикомедию.
   Я уже писал, что среди следователей, занимавшихся делом Лимонова, были люди, которые относились с явной антипатией к своему руководителю – майору Шишкину и, наоборот, возможно просто из чувства внутреннего протеста, с симпатией, хотя и тщательно скрываемой, к Лимонову.
   Среди таких людей был и один офицер, прикомандированный в следственную группу из дальнего региона.
   И вот как-то раз, в период многочисленных новогодних праздников, у него, что называется, не задался день.
   Шишкина, как я понял, в управлении не было, и следователь с утра, не опасаясь прихода начальства, позволил себе поправить здоровье и поднять настроение бутылочкой «Очаковского» пивка. Правда, та бутылочка, как потом выяснилось, была двухлитровой пластиковой бутылью. И стояла она у его ног, под столом, куда он периодически наклонялся и откуда каждый раз раздавалось характерное бульканье.
   После двух-трех стаканов следователь воспрянул духом и принялся, шумно отдуваясь, листать газеты. После еще пары стаканов он взялся за телефон и начал кому-то названивать.
   Мы с Лимоновым сидели каждый за своим столом и делали вид, что ничего не замечаем.
   Оживавший на наших глазах чекист снова и снова прикладывался к своей спасительной бутыли, а потом вдруг предложил выпить и мне.
   Я не большой любитель пива, тем более такой дешевой бурды, но из деликатности не отказался. Офицер достал, наконец, бутыль из-под стола и разлил пиво в два стакана. Мы пригубили.
   Эдуард старался на нас не смотреть, всем своим видом показывая, что полностью погружен в работу.
   Я встретился взглядом со следователем и кивнул в сторону Лимонова. Следователь молча прошел к двери, запер ее на ключ, вернулся назад и, не произнеся ни слова, налил пива в третий стакан…
   А вскоре подошло время обеда. Я разложил на столе всю еду, что принес с собой, и мы славно перекусили втроем.
   Дальше, за разговорами, байками и шутками, время до конца рабочего дня пролетело совсем незаметно. Но это было только начало.
   Через несколько дней, когда нас с Лимоновым снова опекал тот же следователь (а опекуны и кабинеты у нас периодически менялись) и я вновь пришел без адвоката Иванова, все повторилось, как в предыдущий раз. Только теперь мы пили пиво все вместе с самого начала.
   Когда же до моего ухода в отпуск оставался день или два, а мы опять соображали на троих, я рискнул попросить нашего опекуна позаботиться в мое отсутствие о Лимонове:
   – Ну, хлеба, там, ему купить, колбаски немного или молока… Я даже готов денег оставить, если что, или потом отдам.
   – Не волнуйтесь, голодать не будет, – заверил меня следователь…
   Вернувшись из отпуска, бронзовый, как статуя Будды, я сразу же поехал в Лефортово.
   И когда вошел в кабинет следователя, где уже находился Лимонов вместе с нашим добрым опекуном, они оба встретили меня радостными возгласами. При этом запах там стоял такой, словно я попал не в Следственное управление ФСБ России, а на винокурню!
   – Ну, как вы тут? – спросил я, обращаясь сразу к ним обоим.
   – Во! – показал Лимонов поднятый вверх большой палец правой руки. А следователь бросился помогать мне снимать пальто.
   Тут же в кабинете сидел и адвокат Иванов. Он протирал тряпочкой запотевшие стекла очков и растерянно улыбался.

Большая Медведица

   А в это время сам юбиляр сидел в полутьме камеры спецкорпуса для особо опасных преступников Саратовской тюрьмы в ожидании приговора суда.
   Уже закончилось многомесячное судебное следствие по его делу, были допрошены все свидетели и дали показания подсудимые, уже завершились прения сторон (где гособвинители просили суд признать Лимонова виновным по всем пунктам обвинения и назначить ему наказание в виде 14 лет лишения свободы в колонии строгого режима, а тезисы моей защитительной речи (из-за большого объема обвинения) заняли целый 500-страничный том, и длилась эта речь ровно три дня).
   А еще юбиляр уже успел овдоветь: 3 февраля 2003 года (как раз в день начала выступлений стороны защиты в прениях) пришло сообщение о внезапной смерти накануне его жены – певицы и писательницы Натальи Медведевой.
   Наташа знала, какое наказание запросили для ее мужа в последний день января прокуроры, но умерла, так и не узнав, сколько же в итоге дал ему суд…
   Поздней осенью 2001 года, когда Лимонов еще находился в Лефортово, он попросил меня организовать ему свидание с Натальей. Так как она официально числилась его женой, следствие, после некоторого раздумья, такое свидание им разрешило.
   А Лимонову нужно было встретиться с Медведевой, чтобы обсудить ряд вопросов, от которых могла зависеть его дальнейшая судьба. В частности, вопрос оформления Наташей письменного согласия на регистрацию (прописку) Лимонова по месту жительства ее матери в Санкт-Петербурге, там же, где была зарегистрирована и она сама после возвращения из Парижа.
   Не имея собственного жилья и даже временной регистрации в Москве, Лимонов значился в документах следствия как человек без определенного места жительства. В такой ситуации невозможно было и надеяться на изменение ему в дальнейшем меры пресечения на подписку о невыезде или на получение условно-досрочного освобождения после суда. Не говоря уж о том, что само слово «бомж» характеризует у нас человека не с положительной стороны. Тем более – в суде, которого, после событий 11 сентября, «террористу» Лимонову избежать уже никак не удалось бы, при всем его и моем желании.
   В назначенный день и час я заехал за Наташей, жившей вместе с музыкантом из группы «Коррозия металла» Сергеем Высокосовым (известным как Боров) в старом, жутко обшарпанном доме рядом с Казанским вокзалом. Она и вышла вместе с Боровом из подъезда этого дома вся в черном, высокая, худая и напряженная. Вместе они и поехали со мной в Лефортово.
   Я думаю, поездка Борова в Лефортово не являлась его инициативой. Он за все время, что мы были в пути, а потом провели с ним вдвоем, пока Медведева встречалась с Лимоновым, ни разу не сказал ничего плохого об Эдуарде, и вообще старался о нем не говорить. Но в целом у меня сложилось впечатление, что Боров, который в тот момент, по его словам, «твердо завязал» с наркотиками и алкоголем, откровенно сочувствует Лимонову. По крайней мере, сочувствует ему как узнику, как человеку, который испытывает определенные трудности и страдает, пусть даже эти его страдания совершенно иного плана, нежели знакомые Борову мучения наркомана.
   Наверное, не менее двух часов мы проторчали с Боровом на холоде около входа в изолятор, ожидая Медведеву, и значительную часть этого времени Сергей говорил на различные философские и прочие отвлеченные темы, рассказывал о себе, о музыке, но ни слова о Наташе.
   А она и по дороге в Лефортово, и назад, на Комсомольскую площадь, возбужденно говорила только о Лимонове: ругала его, смеялась своим неподражаемым смехом, вспоминала какие-то моменты их совместной жизни, смеялась и снова ругала…
   «Эдик сошел с ума!..»
   «Он доигрался!..»
   «Эдик сошел с ума!..»
   Да, своим арестом, как я понял, Лимонов явно превзошел в ее глазах самого себя. Для нее это было нечто! Мне кажется, что, получи Лимонов Нобелевскую премию по литературе, это бы не так поразило Наташу, как его арест, заточение в Лефортово, ФСБ, обвинение в терроризме… И уж конечно, это было круче любых рок-групп, телевизионных эфиров, «Рождественских встреч» с Пугачевой, а также куда серьезнее и драматичнее всяких там лирических стишков, скандальных романов и раздирающих душу песен.
   По крайней мере, именно об этом я думал, пока гнал свой мерс по вечерней сырой Москве и слушал возбужденный монолог Натальи, сидящей справа от меня.
   Затем она много раз мне звонила, мы беседовали, и она была уже более сдержанна и спокойна. Однажды мы пересеклись с Медведевой случайно на концерте группы «ДК», и Наталья сказала, что ей понравился мой альбом «Эротические галлюцинации». Она даже хотела привлечь моих питерских музыкантов и саундпродюсера Петра Струкова к работе над своим новым альбомом. А спустя некоторое время Наталья передала заявление, в котором говорилось о ее готовности (и согласии матери) прописать в их питерскую квартиру «своего мужа – Савенко Эдуарда Вениаминовича».
   Но потом, после моего отъезда на целых семь месяцев в Саратов (вслед за этапированным туда Лимоновым), наша связь с Медведевой прервалась.
   И только после выхода в свет книги Лимонова «В плену у мертвецов» Наталья неожиданно мне позвонила, обрушив очередную порцию брани в адрес Эдуарда.
   В той книге Лимонов подробно рассказал о своем свидании с Медведевой в Лефортовской тюрьме, описав эту сцену и саму Наталью очень реалистично и жестко.
   «… Я увидел ее голову на той же высоте, где она и находилась шесть лет тому назад, но голова была другая, ссохлась, словно чучело, сделанное из той этой головы. Время полумумифицировало голову моей некогда любимой женщины. Она не находилась в той степени мумификации, как знакомая мне с возраста 24 лет (я только приехал тогда в Москву) мумия в Египетском зале Музея имени Пушкина, но была на полпути к этому состоянию. Вообще-то, если бы я был добрый человек, мне следовало бы всплеснуть руками, ничего ей не сказать, разумеется, но, возвратившись в камеру, написать что-нибудь вроде баллады Франсуа Вийона «Дамы былых времен». Это если по-нормальному. Но так как я государственный преступник, судя по статьям, отъявленно жестокосердная личность, припомнив сколько эта женщина попортила мне крови, я со злорадством подумал: «Так тебе и надо! Твоя некогда прекрасная физиономия фотомодели похожа на суховатую палку. Твои глаза – один меньше другого – они как два пупка. Тебя, Наталья Георгиевна, время изуродовало за твои пороки…»
   Это было не единственное место в книге, отчего Наталья так завелась.
   Да, на сей раз в ее словах и в ее голосе слышались только обида и злость. И если честно, Наташа была совершенно пьяна.
   Она обвиняла Лимонова во всех смертных грехах и разве что не проклинала его. Она обещала, что «Боров с ним разберется» (каким образом Боров мог разобраться с человеком, сидящим за решеткой, Медведева не уточнила; но не думаю, что она хотела, чтобы Боров и сам оказался в «третьяке» Саратовского централа ради мести за оскорбленную честь своей любовницы). Она ругала и меня за то, что я взялся защищать Лимонова и «ношусь с ним, как будто он мне сват или брат».
   – Он там что – вообще обнаглел?… Нах… мне его книжки!.. Пусть себя описывает… – басила она в трубку, растягивая слова. – Передай ему все, что я о нем думаю!..
   Это продолжалось долго. Очень долго. А вести подобные разговоры с пьяной женщиной да еще на ночь глядя – занятие, согласитесь, малоприятное.
   И только пообещав Наташе, что я обязательно передам Лимонову все ею сказанное слово в слово, мне кое-как удалось ее успокоить.
   Я, конечно, рассказал Лимонову об этом своем разговоре с Медведевой, но слово в слово его не передавал – у Лимонова в тот момент и без того было много переживаний.
   Может, сейчас эти записки хоть в какой-то степени смягчат мою вину перед Наташей?…
   А всего через четыре с половиной месяца после ее смерти и четыре месяца после торжественного празднования 60-летия Лимонова он вышел на свободу.
   Ходатайство о его условно-досрочном освобождении подписали сразу несколько депутатов Государственной думы, включая и Жириновского.
   То было жаркое лето 2003 года, когда такое «вольнодумство» в России еще допускалось, хотя она уже и была путинской.
   Но пройдет год-два, и все изменится: чекисты расправят плечи и задерут головы; депутаты начнут бояться кремлевской тени; прокуроры – собственной (для этого и был создан Следственный комитет России); последние независимые телеканалы прекратят свое существование; суды, обласканные властью и не боящиеся гласности (которой попросту не станет), прекратят выносить оправдательные приговоры по политическим делам (да и по другим, на всякий случай, тоже); «права человека» станут пустыми словами (и почти такими же ругательными, как «демократ» и «либерал»); свобода слова уйдет в «подполье» Интернета; а уж про «Коррозию металла» или Борова в «приличном обществе» и говорить будет неудобно – «анахронизм».
   Может быть, Наталья Медведева все это предчувствовала?…
   Режиссер Лиля Вьюгина несколько лет назад сняла для телевидения документальный фильм о Наталье Медведевой. Но из-за Лимонова, которого невозможно было обойти в фильме стороной, его не решился показать ни один российский телеканал. Фильм назывался очень красиво и точно: «Большая Медведица».
   Думаю, Лиля простит меня, если я так и озаглавлю этот свой рассказ, – лучшего названия для него не придумать.

Освобождение

   На маленьком тетрадном листке, поверх рукописного текста, стоял синий штамп, подтверждающий, что данное письмо было подвергнуто цензурной проверке оперативной службой лагеря.
   «Сарат. обл. г. Энгельс. Учр. УШ382/13» – значилось на оттиске синего штампа.
   А в письме, помимо нескольких личных просьб, Лимонов сообщал мне следующее:
   «…28-го здесь в колонии меня посетили представитель (советник) президента по помилованию Приставкин, и с ним Ландо и другие лица. Приставкин звучал очень уважающе, сказал, что «мне стыдно, я при галстуке, а вы в робе». Жали руки и сказали, что сделают все для досрочного освобождения… 29 мая я был вызван на административную комиссию по УДО. Мне сказали, что решение переносится на следующую комиссию… Здоровье, самочувствие и настроение: все в порядке. Много воздуха. Лицо и руки загорели… Обнимаю…»
   Мне было понятно, что все эти подробности последних майских дней, при всей их важности, Лимонов, уже превратившийся в опытного зэка, написал в большей степени для лагерного начальства, чем для меня.
   Позже, в 2005 году, в своей книге «Торжество метафизики» он подробно опишет и посещение колонии «патрицием» Приставкиным, и все перипетии, связанные с его условно-досрочным освобождением, и свои взаимоотношения с «хозяином» зоны и его подчиненными.
   Могу лишь пояснить относительно упомянутого Лимоновым Ландо.
   Я хорошо и давно знал этого человека. В тот момент, о котором идет речь, Александр Ландо занимал должность уполномоченного по правам человека при администрации Саратовской области. Экстравагантный губернатор области Дмитрий Аяцков любил людей тоже экстравагантных. Ведь до этого Ландо был простым преподавателем административного права в Саратовском юридическом институте, но прославился в 90-х годах призывами легализовать проституцию и начать этот процесс с родного города.
   (Вообще, вероятно, желание быть первыми в вопросах секса свойственно саратовцам. После Октябрьской революции 1917 года, как известно, именно в Саратове местный Совет рабочих и крестьянских депутатов первым принял решение об обобществлении женщин. Тысячи горожан бросились тогда бежать из Саратова на юг к белым, увозя с собой своих жен и дочерей. И вот после очередного развала страны в 1991 году именно из Саратова прозвучал первый призыв к легализации проституции!)
   Слухи о возможном открытии в Саратове первых публичных домов всколыхнули общественность всей страны: Ландо ругали и поддерживали, обливали грязью и осыпали лепестками роз, предавали анафеме и возносили до небес! А Аяцков взял да и назначил его главным по правам человека в области.
   А вообще-то Ландо был неплохим мужиком. И помощница у него была – высший класс: очаровательная огненно-рыжая Жанна!..
   Но вернемся к письму Лимонова. Оно шло ко мне две недели – слишком долго. И я понял, что необходимо снова срочно отправляться в Энгельс.
   После этого был еще один суд, который проходил прямо в колонии и где непосредственно решался вопрос об условно-досрочном освобождении Лимонова, о чем он также рассказал в своей книжке, и у меня нет желания это повторять, хотя, безусловно, некоторые вещи я видел и воспринимал несколько иначе, чем Эдуард.
   А в пятницу вечером, 27 июня, мы вместе с писателем и журналистом (а тогда еще и телеведущим) Дмитрием Быковым выехали скорым поездом Москва-Саратов встречать Лимонова. Судебное решение о его условно-досрочном освобождении должно было вступить в силу на следующий день.
   Но, приехав в Саратов, мы узнали, что по субботам, согласно инструкции ГУИН (тогда Главное управление исполнения наказаний), осужденных не освобождают. А значит, Лимонова могли выпустить из лагеря теперь только в понедельник.
   Саратов летом – курорт, чем мы и не преминули с Быковым воспользоваться.
   Собираясь в эту поездку и зная, какая нестерпимая жара стоит летом в Саратове, я не захотел облачаться в костюм. Я надел кроссовки, тертые джинсы (правда, джинсы от-кутюр) и морковного цвета рубашку с короткими рукавами фирмы Guess. В таком виде я и прибыл в Саратов, к удивлению встречавших нас на вокзале местных адвокатов и журналистов. Видимо, общее впечатление от моего несерьезного, прямо скажем, раздолбайского вида в такой ответственный момент еще усиливали и татуировки, упрямо вылезавшие наружу из-под рукавов рубашки.
   Дима Быков тоже был одет под стать мне – в шорты, футболку и, традиционную для него, «репортерскую» жилетку.
   В понедельник, 30 июня 2003 года, около 11 часов Лимонов вышел через проходную учреждения УШ382/13 на свободу под аплодисменты и приветственные выкрики встречавших его людей.
   Перед этим я поднялся на второй этаж административного корпуса лагеря к его начальнику, который встретил меня как старого приятеля и пообещал, что они не будут затягивать процедуру освобождения Лимонова. В свою очередь он попросил, чтобы я объяснил людям, толпившимся с раннего утра у лагерных ворот с телекамерами, фотоаппаратами и бутылками шампанского, что устраивать здесь митинг или пикник не следует.
   И все-таки бутылки с шумом были откупорены и шампанское под радостные возгласы выпито прямо под окнами хозяина зоны.
   Лимонов, с коричневым от загара лицом, коротко стриженный и гладко выбритый, в черном пиджаке и черной рубашке, ответив на несколько вопросов журналистов, поблагодарил за поздравления и поддержку всех присутствующих.
   Минут через пятнадцать мы сели с ним и с Анатолием Тишиным (тогда руководителем московской организации НБП и вторым человеком в партии) в машину, которой управлял местный адвокат Андрей Мишин, и поехали на Волгу купаться.
   Да, еще сидя в Саратовской тюрьме после приговора, Эдуард сказал мне, что мечтает сразу же после освобождения смыть с себя в Волге всю грязь и тяжесть тюремной жизни. И вот, эта мечта сбылась!..
   Несколько машин с журналистами попытались было следовать за нами, но нам удалось от них оторваться.
   На берегу Волги, куда привез нас Мишин, мы с Лимоновым разделись и пошли купаться. Тут же, на берегу Волги, мы с ним распили на двоих бутылку Hennessy, которую заранее приготовил предусмотрительный Андрей.
   И разумеется, мы опьянели. Но светило солнце, у наших ног плескалась прохладная волжская вода, мы сидели на теплом песке, смотрели на видневшийся за рекой Саратов, и нам было хо-ро-шо!..
   Приехав в Саратов, мы, прежде чем пойти в издательский дом на запланированную там пресс-конференцию, погуляли еще немного по центру города, где, как оказалось, нас никто не ожидал увидеть, хорошенько проветрились, постояли у памятника Николаю Чернышевскому, зашли в здание консерватории – в туалет (другого места, более подходящего для этого, мы почему-то не нашли) и уже на пресс-конференции встретились с Быковым и остальными нашими друзьями.
   После пресс-конференции, в окружении журналистов, мы вновь отправились гулять по городу. Бритого и коротко стриженного Лимонова никто из прохожих не узнавал, и мы могли спокойно пройтись по саратовским улочкам и тенистым аллеям воспетого Константином Фединым парка «Липки», а обедать всю эту ватагу я пригласил в ресторан «Мистерия-буфф» на Кировском проспекте.
   Оформленный в футуристическом стиле, этот ресторан, расположенный в подвальном помещении одного из старых саратовских домов, был на тот период, пожалуй, лучшим в городе. Здесь, среди плакатов «Окон РОСТА», подшивок журнала «Огонек» за 30-е годы прошлого века и книг Ленина, Сталина, Маяковского, Хлебникова и Асеева, я очень часто ужинал, коротая вечера во время многомесячного судебного процесса. Здесь же мы сиживали по выходным с моими саратовскими друзьями. Здесь же однажды я встретил, в компании московских чекистов, сексота Акопяна, которому мое внезапное появление в ресторане явно испортило аппетит.
   Но до сих пор я сожалею, что за год до этого, когда в Саратов для участия в процессе приезжал Александр Андреевич Проханов, мы поленились с ним пройти лишний квартал по раскаленному на солнце Кировскому проспекту и в итоге остановились обедать не в «Мистерии-буфф», а в одном пафосном, но на самом деле обыкновенном провинциальном кабаке.
   Однако я помню восторженный возглас Проханова, когда мы вышли с узких, кривых улочек на широкий пешеходный проспект, а по нему косяками фланировали красивые девушки в коротких шортиках и цветных топиках. Увидев вдруг все это великолепие, Проханов воскликнул: «Так это же рай!»
   Потом мы долго сидели с ним в том самом кабаке, я рассказывал о ходе процесса над Лимоновым и о своих взаимоотношениях с Жириновским, он расспрашивал меня об известных криминальных авторитетах, генералах милиции и губернаторах, с кем мне приходилось в те годы параллельно работать.
   – Какая профессия! Какая невероятно интересная работа!.. – снова не удержался от восклицания Александр Андреевич. – Ведь ты как демиург, управляющий потоками. И создающий из всего этого нечто свое…
   И в этом весь Проханов: эмоциональный, впечатлительный, весьма и весьма глубокий, но и очень ироничный, легкий человек.
   А мы с Лимоновым, друзьями и журналистами, после обеда в «Мистерии-буфф», снова всей гурьбой пошли по городу. Лимонов, которому уже было ни до чего, терпеливо знакомился с местными достопримечательностями.
   Мне хотелось провести Эдуарда к зданию областного суда (бывшего обкома КПСС), чтобы он увидел его теперь не изнутри, а снаружи. Но нас поджимало время (через час мы должны были сесть в поезд, отправлявшийся в Москву), поэтому дошли мы лишь до здания местного управления ФСБ, с провокации сотрудников которого, собственно, и началось «дело Лимонова». Уже закончился рабочий день, и выходящие из здания чекисты оторопело останавливались, увидев среди шумной людской толпы, на противоположной стороне дороги, «террориста» Лимонова! Вот они-то его узнали сразу!..
   На Павелецком вокзале Москвы 1 июля 2003 года Лимонова встречала огромнейшая толпа народа, среди которой были не только нацболы, съехавшиеся со всей страны, но и известные депутаты, литераторы, артисты, художники, журналисты.
   Едва поезд успел остановиться, как на платформе – у дверей вагона, в котором находился Лимонов, уже стояли в ожидании его депутаты Виктор Алкснис, Василий Шандыбин, литературный критик и публицист Владимир Бондаренко и многие другие, кого я просто не успел рассмотреть в мгновенно образовавшейся здесь толчее.
   Тысячеголосая толпа тут же начала скандировать: «Наше имя – Эдуард Лимонов! Наше имя – Эдуард Лимонов!..»
   И эти слова приветствия разносились эхом над всем вокзалом, оглушая и потрясая своей мрачной торжественностью и несокрушимой решительностью всех, кто там тогда находился: нас самих, пассажиров поезда, пассажиров других поездов и электричек, встречающих и провожающих их людей, грузчиков, таксистов, милиционеров – абсолютно всех!
   А ведь кроме этого приветствия над вокзалом еще громоподобно звучало: «Нам нужна другая Россия!» И конечно: «Россия без Путина!»
   Ну как тут не остановиться, разинув рот, приехавшему в столицу обывателю? Как тут не замереть в испуге милиционеру?
   До сих пор я отчетливо все это вижу, помню, те возбужденные, радостные лица и тот, невероятный по своей мощи и энергетике, слаженный хор людских голосов, приветствующих Эдуарда Лимонова и одновременно посылающих проклятия действующему в стране режиму.
   Признаюсь честно: ничего подобного, ничего близкого по накалу страстей, мощи, сплоченности и решительности мне не доводилось ни слышать, ни видеть ни до ни после этого.

Харьковская одиссея

   Эдуард говорил со мной о необходимости сделать это несколько раз, чуть ли не с первого дня, как только вышел за ворота колонии. Но были сомнения: пустят ли его на Украину? Ходили слухи, что после последней поездки Лимонова в эту страну и выступлений там с речами о принадлежности к России «города русской славы», каковым является Севастополь, демократические власти Украины якобы объявили его персоной нон грата. А если это так, то ехать туда один Эдуард разумно опасался.
   «Вот если бы с тобой…»
   Я согласился. Но отправляться в Харьков поездом мне не хотелось, и поэтому я предложил поехать на моей машине: «Возьмем пару твоих ребят и рванем с утра пораньше. Да и в случае чего на машине возвращаться будет легче – развернулся и все. А на поезде с билетами может возникнуть проблема…»
   Так и договорились сделать.
   Но дела, навалившиеся на Лимонова после освобождения из заключения, все никак не давали ему возможности оставить Москву. Ему нужно было получить паспорт, где-то зарегистрироваться, встать на учет в отделении милиции по месту своей регистрации. И так далее. Все это требовало не только времени, но и немалой беготни.
   А вот новый французский паспорт Лимонову выдали во французском посольстве в Москве без всяких бюрократических проволочек.
   Кстати, на прием к послу мы с Эдуардом поехали вдвоем, так как до этого, пока он сидел, я уже дважды встречался и с послом, и с консулом, которых очень беспокоила судьба гражданина Франции месье Лимонова. Теперь же оказалось, что в посольстве новый консул. И этот дипломат тоже захотел с нами познакомиться, поздравить Лимонова с освобождением, а мне задать ряд вопросов, связанных с прошедшим в Саратове судебным процессом и освещением его в прессе.
   Затем консул любезно устроил нам небольшую экскурсию по зданию посольства, показав галерею портретов всех французских послов в России, начиная, кажется, еще с наполеоновских времен…
   Когда мы покидали посольство, охранник у ворот (совсем не тех, через которые мы туда заходили) – простецкого вида дядька в униформе – вдруг негромко, с почтительной улыбкой на лице произнес: «Adieu, monsieur Limonov!»
   Такое искреннее внимание и уважение, проявленные французами к его персоне, искренне порадовали и даже развеселили Лимонова.
   Но с соотечественниками дело обстояло несколько сложнее.
   Вниманием со стороны простых россиян Лимонов теперь, после суда и триумфального возвращения в Москву, обделен не был, но на уважение со стороны официальных лиц ему рассчитывать пока не приходилось.
   И тем не менее, несмотря на массу важных дел в Москве и различных сложностей, ехать в Харьков все же было необходимо.
   Престарелые родители Лимонова, обрадованные освобождением сына и заждавшиеся его, плохо себя чувствовали. Особенно отец, который уже практически не вставал с постели. И надо было торопиться, чтобы застать его в живых.
   – Ну что – едем? – в очередной раз спросил меня Лимонов.
   – Едем, – подтвердил я.
   – Проскочим? Ты как думаешь?
   – Попробуем. В любом случае попытаться надо.
   – Да, хотя бы попытаемся…
   Участковый милиционер – высоченный капитан, кабинет которого находился в районе метро «Алексеевская», без лишних вопросов разрешил Лимонову покинуть Москву, чтобы повидать родителей. Да и впоследствии он никогда не препятствовал ему уезжать из города – в Питер или куда-то еще, когда это было необходимо.
   В ближайшую субботу, в 5 часов утра, я подъехал на своем недавно купленном «лексусе» на Космодамианскую набережную Москвы-реки, к огромному светлому сталинскому дому, где в квартире, предоставленной политологом Станиславом Белковским, жил в тот период Лимонов.
   Эдуард, а вместе с ним Анатолий Тишин и Дмитрий Нечаев уже ожидали меня наверху, в квартире, в полной готовности.
   Ребята погрузили в машину сумки со своими вещами и книжками Лимонова для харьковских нацболов, и мы вчетвером поехали по летней, еще только просыпающейся, безлюдной и оттого вдвойне прекрасной Москве в направлении Симферопольского шоссе.
   Лимонов расположился, как обычно, когда ездил со мной, на переднем сиденье, ребята – сзади, я полностью открыл окно со своей стороны, и прохлада июльского утра вместе с этим огромным городом, сверкающим на солнце и разбегающимся в разные стороны от бесшумно и плавно несущейся вперед тяжелой машины, наполнили нас ощущением свободы, здоровья и ожидания приключений. А что еще нужно человеку? Хорошие, счастливые минуты были, скажу я вам!..
   И вообще в те годы мы все были моложе; то, что произойдет с Россией в скором будущем, нам, опьяненным свободой и успехом, было неведомо; и фраза «Мясо, водка, женщины, война!» была тогда чуть ли не любимым нашим тостом, наравне с шедшим всегда первым по очереди «За нас здесь!», затем «Мы – русские! Ура!», а у лимоновцев еще и «За революцию!».
   Под словом «нашим» я имею в виду не только нацболов, но и свое собственное окружение – художников, литераторов, журналистов, музыкантов и даже близких мне по духу адвокатов, каковых было и есть немало.
   И вы знаете, к этим брутальным тостам всегда с удовольствием присоединялись и наши женщины, и… адвокаты-евреи! А слова «война» и «революция» для большинства из нас означали именно «приключения»!..
   Успев выехать за город до появления в Москве первых потоков машин и автомобильных заторов, мы помчались на юг.
   Окончательно проснувшиеся от свежего ветерка ребята заговорили между собой, а когда начинали разговаривать мы с Лимоновым, они уважительно умолкали, стараясь нам не мешать и прислушиваясь к тому, что рассказывал их вождь.
   А он, естественно, больше рассказывал о том, что пережил за последние два с половиной года, о тех людях, с кем познакомился в тюрьмах и в лагере, говорил с ребятами об их совместных партийных делах и ближайших планах.
   Я включил радио. Болтая, мы периодически прислушивались к тому, что передавало «Эхо Москвы». Потом, когда отъехали подальше от города и сигнал «Эха» до нас уже не доходил, в ход пошел CD-чейнджер.
   Мы слушали поздние альбомы The Beatles, о которых я не раз говорил с Лимоновым, когда он еще сидел в Лефортово, и Эдуард начал вдруг переводить тексты их песен.
   – Да, – сделал он чуть погодя вывод из прослушанного, – Леннон посерьезней и интересней будет, чем Маккартни.
   Я, конечно, был рад такому повороту в восприятии Эдуардом творчества Леннона, но не подал и вида, а ребята, не знавшие о наших давнишних спорах, ничего, конечно, из последних слов Лимонова не поняли, кроме сказанного.
   Потом мы слушали музыку других исполнителей, не снижая «планку», установленную Битлами: от Alan Parson’s Project до The Police, от Led Zeppelin до Sparks и Yes. Дорога до Харькова длинная – через четыре области: Тульскую, Орловскую, Курскую и Белгородскую, да еще через половину Московской! К сожалению, в моем музыкальном кейсе в машине не оказалось в тот момент ни Ramones, ни Sex Pistols, ни других, любимых Лимоновым, панков или представителей новой волны. Но в целом нам и музыки, и разговоров вполне хватало, чтобы не замечать, проезжая по российской глубинке, ее безликих городков и грязных рабочих поселков, убогих деревянных домов с покосившимися заборами вдоль дороги и черными сараями в глубине их дворов.
   Когда Лимонов прочитал нам одно из своих новых стихотворений, я позволил себе прочесть свое, но более старое:
Прощайте, безобразные поля,
Нагие, обезумевшие вербы,
И проводов натянутые нервы,
И деревень ослепшие глаза.
Я ухожу. Прощайте навсегда.
Прощайте, безобразные пейзажи.
Я не любил вас, ненавидел даже,
А то, что плачу, это – ерунда.

   Я читал, глядя прямо перед собой, в тот момент, когда мы на бешеной скорости пролетали мимо вот таких же точно безобразных полей, деревень и всего прочего, что может вызвать только тоску и уныние. Когда закончил читать, Лимонов с нескрываемым удивлением посмотрел на меня, даже развернувшись ко мне корпусом.
   – Это – мое, – пояснил я и снова включил музыку.
   Часам к десяти мы захотели перекусить и остановились было в поселке с весьма характерным для этих мест названием Чернь. Но придорожные заведения общепита там были слишком подозрительны. И мы поехали дальше, мечтая найти какой-нибудь трактир с нормальной домашней кухней.
   Уже ближе к полудню, в деревне под названием Курицы мы, разумеется, нашли то, что искали. Вывеска на одной из изб прямо говорила, что здесь «Вкусная еда».
   – Если деревня Курицы, значит, по крайней мере, яичница там будет, – предположил я. – А еще я хочу густой деревенской сметаны. Целый стакан.
   – Коров тут что-то не видать, – произнес Лимонов, вылезая из машины.
   – Только пусть посмеют нас не накормить! – угрожающе прорычали ребята, разминая затекшие руки и плечи.
   Но тем не менее в этом трактире, хотя в прейскуранте он значился по-советски, привычно, столовой, оказалась действительно очень вкусная домашняя еда. И там, как по заказу, была и яичница, и настоящая деревенская сметана, и какие-то румяные пирожки, блины и все остальное, что в ресторанных гидах обычно называется «аутентичной русской кухней».
   Весьма скромная (даже бедная) обстановка внутри помещения не портила общего впечатления от заведения, так как, во-первых, и комната (обычная небольшая комната самой обыкновенной деревенской избы), и две пожилые поварихи (они же и подавальщицы, так как в столовых официанток не бывает) выглядели очень аккуратными, а во-вторых, мы были голодные и злые, как стая волков.
   Лимонов решил выпить немножко водки. Под такую закуску – не грех! Я не мог составить ему компанию, так как находился за рулем, а ребятам не полагалось, что называется, по службе, ведь они выполняли функции охраны Лимонова. Поэтому ему пришлось пить одному.
   Впрочем, насколько я помню, Толя Тишин вообще тогда к спиртному не прикасался. А Лимонову и в самом деле необходимо было расслабиться, потому что впереди его ждал волнительный день, и ни наши беспечные разговоры в дороге, ни музыка не могли все равно отвлечь его от тревожных мыслей.
   После обеда в Курицах мы понеслись навстречу приключениям с удвоенной силой.
   Ближе к теплым южнорусским краям, где-то начиная с Курской области мимо нас то и дело стали мелькать какие-то небольшие речки, пруды и прочие водоемы, на зеленых и песчаных берегах которых белели обнаженные тела загорающих людей. По обочинам дороги помимо старух, продающих местные фрукты и овощи (а когда мы с Лимоновым ехали по этой же трассе в апреле 2008 года, те же самые старухи продавали бананы – тоже, видимо, местные), нам все чаще стали попадаться бредущие гуськом в обоих направлениях дети с родителями и компании юных девиц в модных купальниках, с пляжными принадлежностями в руках.
   – Дачники, – определил опытным взглядом Тишин. – Может, искупаемся?
   Я не возражал. Но Лимонов не хотел терять время, и ребята, только что плотно поевшие, быстро заснули под равномерное покачивание машины.
   К контрольно-пропускному пункту на российско-украинской границе мы приехали около трех часов дня. Российский погранпост мы прошли без осложнений: у нас проверили паспорта и быстро пропустили. Но на украинском посту начались приключения, которых мы и ждали.
   Во-первых, нужно было оформить въездные документы на машину и купить у украинцев страховку на себя и всех, кто был со мной. Машина была новой, поэтому ее страховать, слава богу, не пришлось. Меня вынудили даже купить у них в магазинчике, расположенном тут же, рядом, наклейку на стекло с буквами RUS, как будто это было и так не ясно по номеру моей машины.
   – Бизнес по-хохляцки, – прокомментировал стоявший следом за мной в очереди мужик, которого не переставая дергал за руку мальчишка лет шести.
   Во-вторых, потребовалось заполнить кучу формуляров и каких-то анкет на каждого из нас четверых. В-третьих, это сами очереди, которые были здесь везде, а к погранпункту – просто огромные!
   Наконец мы преодолели все эти препятствия и вышли «на финишную прямую».
   – Последний дюйм, – объявил я, одновременно вспомнив и название любимого с детства фильма Эдуарда.
   «Трещит земля, как пустой орех…» – пелось в том фильме.
   И точно – земля, наша единая всегда земля трещала, по милости политиков, настроивших на ней пограничные полосы и посты.
   Чтобы лучше понять то, что натворили в 1990–1991 годах наши политиканы, чтобы почувствовать боль двух братских народов, никогда не живших порознь друг от друга, а тут вдруг отделившихся и разделивших единую свою родину – Русскую землю на части, нужно приехать вот на такой пограничный пункт и постоять в очереди среди простых людей – украинцев и русских, послушать, о чем они говорят и какими словами ругают своих правителей.
   Скажу только: у меня лично не было никакого ощущения, что мы пересекаем якобы условную границу, как нас о том заверяли и Кравчук с Кучмой и с Ельциным, и Ющенко с Путиным. Я видел перед собой настоящую и очень серьезно обустроенную и охраняемую украинской стороной пограничную линию, которая бугрилась и краснела, как незаживающий рубец, на измученном теле нашего единого испокон веков государства.
   Подогнав машину к будке пограничников с жовто-блакитным флагом, я сунул им в окошко наши паспорта и заполненные формуляры, в то время как Лимонов, пересевший заранее на заднее сиденье под защиту тонированных стекол, и два наших спутника находились в машине.
   В будке послышались шум и какое-то движение.
   – С вами едет Савенко Эдуард Вениаминович? – спросили меня на чистом русском языке откуда-то изнутри после довольно продолжительной паузы.
   – Да, а в чем дело?
   – Это который Лимонов?
   – Да, Лимонов.
   – Но его же арестовали в России за терроризм?
   – Оправдали и отпустили. А в чем, собственно, дело?
   На мой вопрос никто не ответил, но через мгновение из будки выскочили два офицера-пограничника, чтобы убедиться, что в моей машине находится именно Савенко-Лимонов. Они распахнули задние двери и увидели великого и ужасного Лимонова, без привычных уже бороды и усов, который спокойно сидел в кепочке и даже не удостоил их своим взглядом.
   К этим двум пограничникам вскоре подошел и третий, видимо их начальник. Он тоже посмотрел на Лимонова, после чего все трое куда-то быстро ушли.
   – А как же мы? – крикнул я им вдогонку, но они даже не обернулись.
   Минут через пять-семь пограничники появились снова, и старший приказал мне отогнать машину в сторону, чтобы не мешать тем машинам, которые были в очереди за нами. А Лимонову предложил пройти вместе с ним в пограничную будку.
   Когда я, поставив машину туда, куда мне указали, зашел к пограничникам, то увидел Лимонова сидящим у них за столом над чистым листом бумаги и с авторучкой в руке. Он был явно подавлен, плечи опущены, и внимательно слушал то, что ему говорил старший пограничник. А тот говорил, что Служба безопасности Украины запретила Лимонову въезд на территорию страны. Что Лимонов нарушил этот запрет. Что теперь они вынуждены будут решать вопрос о его задержании до трех суток с последующей экстрадицией в Россию.
   Позднее Эдуард признается мне, что в тот момент он снова почувствовал холод наручников.
   – Стоп! – сказал я и постарался улыбнуться. – Господа офицеры, давайте спокойно разберемся. Мы в первый раз слышим о запрете Эдуарду Вениаминовичу посещать Украину. Это первое. Второе – он едет сейчас сюда, чтобы навестить своих старых, больных родителей, всего на день-два, не больше…
   – Я уже им это сказал, – вставил Эдуард. К тому же, как я понял, он уже успел представить им и меня как своего адвоката.
   Постепенно лед начал таять. Пограничники поняли, что мы и в самом деле не были в курсе тех решений, которые приняла их СБ несколько лет назад. А следовательно, нельзя трактовать то, что Лимонов оказался сейчас в этом помещении, как «результат успешной операции украинских пограничников по задержанию нарушителя государственной границы».
   Офицеры стали расспрашивать Лимонова, где проживают его родители, как долго он их не видел и все такое прочее. Они же потом и рассказали нам, что запрет на въезд Лимонову на территорию Украины установлен давно и на много лет вперед. Соответствующую отметку об этом они, чуть позднее, сделали в его паспорте.
   – Сергей Валентинович! – обратился ко мне старший из них. – Тогда помогите пока Эдуарду Вениаминовичу составить объяснение, а мы сейчас постараемся решить вопрос, чтобы немедленно возвратить его на территорию России.
   – А я-то сам могу поехать в Харьков? – спросил я больше для поддержания разговора, чем из практического интереса.
   – Разумеется, можете. Хотите – на машине, а хотите – на рейсовом автобусе. Тут до центра города рукой подать.
   Мы быстро составили с Эдуардом объяснение о том, с какой целью он хотел приехать на Украину. Потом решили, что я в любом случае его здесь не оставлю, а в Харьков на автобусе поедет Толя Тишин, который и расскажет родителям Лимонова, что произошло на границе.
   Так мы и поступили: Анатолий взял одну из сумок с вещами и пошел на автобусную остановку. Вернуться в Москву теперь он должен был поездом. А мы втроем, через непродолжительное время, в сопровождении старшего офицера, поехали назад – к российскому погранпосту. Там украинский пограничник передал своему российскому коллеге паспорт Лимонова, тот тут же вернул его владельцу, и мы тронулись прочь от этой долбаной условной границы.
   Первые десять-пятнадцать минут мы ехали молча. На душе у каждого из нас было так мерзко, что говорить совсем не хотелось.
   Потом, ближе к Белгороду, я предложил Лимонову не возвращаться сейчас в Москву, а остановиться на день в этом городе.
   – Снимем гостиницу, и я завтра съезжу в Харьков и привезу тебе оттуда хотя бы мать, если отец действительно неподъемный. Повидаетесь с ней, поговорите. Часа четыре вам вполне хватит. А потом я ее отвезу назад. Хоть получится, что мы не напрасно съездили…
   Лимонов на такой вариант согласился.
   В центральной гостинице города мы сняли два номера (один для себя, другой для ребят, ведь теперь Тишин сможет вернуться в Москву вместе с нами), и на следующий день, с утра пораньше, я вместе с Нечаевым (который уже бывал ранее в Харькове и знал, где жили родители Лимонова) помчались снова к границе.
   На этот раз мы преодолели ее быстрее. Украинские пограничники меня узнали и пропустили без задержки, а вот таможенники приказали поставить машину на стоянку досмотра и устроили настоящий шмон.
   До Харькова мы все-таки добрались. И нашли нужные нам улицу и дом достаточно легко и быстро.
   Сам город напомнил мне польский Вроцлав: дома такой же довоенной и послевоенной постройки – имперский, сталинский архитектурный стиль; широкие улицы, большие площади, много трамвайных линий и зелени.
   Но там, где жили родители Лимонова, были сплошные хрущевские пятиэтажки, и этот район напоминал скорее московские спальные кварталы где-нибудь в районе Профсоюзной или Маршала Жукова до периода их современной, лужковской, застройки.
   Квартира Вениамина и Раисы Савенко располагалась на последнем, пятом, этаже серой панельной коробки с запахом канализации и давно не крашенными стенами в подъезде.
   В двухкомнатной квартире с крохотной кухней и раздельным санузлом, когда мы приехали, находились, помимо хозяев, Тишин и еще кто-то из местных нацболов.
   Дверь нам открыла сама Раиса Федоровна – седая, маленькая, но еще очень подвижная старушка. Она была уже предупреждена Толиком о нашем приезде. Раиса Федоровна сразу, у порога, обняла и расцеловала меня и тут же проводила в спальню, где на высокой кровати, головой к двери и ногами к окну, лежал в белой нательной рубахе (какие еще в советские времена выдавали солдатам, и я сам когда-то такую носил) Вениамин Иванович.
   – Веничка, смотри, вот и Сережа приехал! – радостно сообщила Раиса Федоровна своему мужу. – А мы тебя ждем с самого утра…
   Нет, конечно же они ждали (ждали много лет) своего любимого сына, а я был в данной ситуации, после вчерашних событий, лишь утешительным призом.
   – Наконец-то мы тебя увидели, а то все в газетах читаем да по телевизору… – продолжала говорить Раиса Федоровна. На ней было надето синее легкое летнее платье с белыми крупными цветами, наверное самое лучшее в ее гардеробе.
   Она усадила меня на стул, стоявший рядом с кроватью. И я теперь смог рассмотреть Вениамина Ивановича. Это был чрезвычайно худой, с практически лысым черепом старик, у которого только в области висков оставались еще редкие пучки седых волос. Он взял своими тонкими руками мою ладонь и принялся гладить ее, словно слепой. Я неотрывно следил за его руками с длинными пальцами, которые, казалось, были такими же прозрачными, как и он сам, – с кожей цвета слоновой кости.
   – Тебе было трудно, – сказал он тихим голосом. – Я знаю, я это знаю…
   Я молчал.
   – Нормально доехали? – спросил он чуть погодя.
   – Нормально… Эдуард очень переживает, что так получилось. Он хотел вас увидеть. Может, все-таки отвезти вас?
   – Да куда ему! – ответила за мужа Раиса Федоровна. – Он уже еле встает. Я его на себе в туалет таскаю.
   – Нет, я не смогу, – согласился с ней Вениамин Иванович. – Вы поезжайте с Раей, а она мне потом расскажет…
   Мы побыли все вместе еще некоторое время. Вениамин Иванович спросил меня о самочувствии сына и о том, как он сейчас выглядит:
   – Снова с усами и с бородой?
   – Нет, еще без усов… Похож на вас.
   Вениамин Иванович впервые за все время улыбнулся. Ему было приятно.
   В моих словах не было ни лести, ни лжи: Лимонов и впрямь лицом похож на своего отца, но всем остальным, в том числе и характером, он явно в мать.
   Осматривая комнату, где кроме старого, как и все здесь, платяного шкафа больше ничего и не было, да и не могло поместиться, я заметил лежащую на шкафу гитару.
   Раиса Федоровна перехватила мой взгляд и пояснила, кивнув на мужа:
   – Это он раньше играл. И пел.
   – Что? – откликнулся Вениамин Иванович.
   – Ничего. Это я Сереже про твою гитару рассказываю… А вот Эдик не играл. Но петь тоже любит.
   – Да, – подтвердил Вениамин Иванович.
   Я сразу вспомнил кадры энтэвэшного репортажа из колонии, где Лимонов поет в лагерном хоре песню Геннадия Гладкова из мультфильма «Бременские музыканты»:
Ничего на свете лучше не-ету,
Чем бродить друзьям по белу све-ету.
Нам дворцов заманчивые своды
Не заменят никогда свобо-оды…

   Кафка!.. Но я, разумеется, промолчал.
   (Когда в 2010–2012 годах я работал над музыкальным альбомом ЛИМОNOFF, то попросил питерского музыканта Наиля Кадырова использовать в аранжировке песни «Ножик» («Батя, ты мой батя…»), посвященной отцу Лимонова, акустическую гитару, на которой так любил играть (и, по словам Лимонова, играл замечательно) Вениамин Иванович Савенко. Исполнил ту песню в альбоме земляк Лимонова – харьковчанин Захар Май.)
   Через два часа мы приехали в Белгород, где мать наконец встретилась с сыном после долгой разлуки и немалых испытаний, выпавших на его долю. Они посидели вместе в гостиничном номере, потом – в просторном холле отеля, где не было людей, но было более прохладно, чем на улице под лучами июльского солнца.
   Четыре часа спустя я повез ее назад в Харьков.
   Когда мы благополучно преодолели границу и все сложности и переживания остались позади, я включил CD-проигрыватель, и Раиса Федоровна услышала мою только недавно записанную и еще даже не слышанную самим Эдуардом, песню «Хризантема». (Ему я ее приберег на обратную дорогу в Москву.)
   – Это стихи Эдика! – признала Раиса Федоровна произведение сына. – А поет кто?
   – А поет Сергей Валентинович, – пояснил ей Нечаев.
   – Сережа, это ты?! – не поверила она. – А ну-ка, включи еще раз… Да, точно – ты… Романс!
   Еще до наступления темноты мы вернулись в Белгород уже вместе с Тишиным.
   При последнем пересечении границы нас снова подвергли проверке украинские таможенники, которым моя машина, видимо, примелькалась. Не знаю, чего они хотели у нас найти, переворошив второй раз за день всю машину. Наверное, сало – главный стратегический продукт независимой Украины. Но ни сала, ни горилки мы с собой не везли.
   За всей этой суетой и волнениями нам некогда было о них даже и подумать…
   Лимонов с нетерпением ожидал нас в гостинице.
   Куда-то идти искать приличный ресторан после дневного сумасшествия с пересечением границы четыре раза подряд и сотнями километров пути мне не хотелось. Ужинали мы в летнем кафе-шашлычной, неподалеку от гостиницы. Выпили с Лимоновым за его родителей немного водки, которую запили пивом и заели шашлыком.
   Вокруг нас было полно людей, но безбородого Лимонова, к счастью, никто не узнавал. Со всех сторон раздавалась громкая музыка и стоял сплошной мат. Обычный воскресный вечер.
   Утром, с сознанием выполненного долга, мы отправились в Москву.
   Дорога домой всегда кажется короче и приятнее, чем из дома. Мы снова беспечно болтали, слушали музыку, вспоминали вчерашний безумный день и наслаждались южнорусскими пейзажами, так разительно отличающимися своей буйной растительностью и яркой зеленью от безобразных, более сдержанных пейзажей центральных и северных областей. Настроение у нас было хорошее, а после остановки в полюбившейся нам деревне Курицы, где мы и позавтракали, а заодно и пообедали, дорога домой показалась еще короче и приятнее.
   Чем ближе к Москве, тем нам становилось веселее. Мимо уже промелькнула знакомая Чернь, и поплыли тульские убогие деревни и поселки.
   – Кошечка, миленькая, куда же ты бежишь? – ласково сказал Лимонов, заметив далеко впереди перебегавшую нам дорогу кошку. – Куда же ты глупенькая… глупая, дура, тварь, сука, б…дь, тебя же сейчас на х… задавят!..
   Толик и Дима позади нас покатились со смеху. Проводив взглядом благополучно избежавшую смерти кошку, Лимонов тоже рассмеялся.
   В таком настроении мы и въехали в Москву.

Приступить к ликвидации!

   Первой была неуклюжая попытка сделать это руками прокуратуры и Управления юстиции Московской области в 2001 году.
   НБП имела статус межрегиональной общественной организации, с юридическим адресом в городе Электросталь Московской области и, соответственно, там и была официально зарегистрирована 9 февраля 1998 года.
   Поэтому в конце 2001 года именно областное Управление юстиции при поддержке местной прокуратуры обратилось в Московский областной суд с заявлением о ликвидации МОО НБП в связи с якобы «фактическим прекращением ею своей деятельности», то есть, что называется, «на дурачка»: председатель Лимонов, дескать, сидит в тюрьме, какие-то запросы, направленные в организацию по месту регистрации, возвращаются без ответа, на телефонные звонки там никто не отвечает и т. д. и т. п.
   И естественно, они потерпели неудачу, так как для всех (в том числе и судей) было очевидным, что НБП не просто существует, но к тому же еще издает свою, широко известную, газету «Лимонка» и является одной из самых массовых и активных политических организаций в России.
   27 мая 2004 года, когда Лимонов уже вышел из заключения, Минюст России, руководимый Юрием Чайкой, отказал партии в перерегистрации ее как межрегиональной организации под новым названием, но с сохранением аббревиатуры НБП – «Национал-большевистский порядок».
   И только через год после этого, в июне 2005 года, прокуратура Московской области предприняла еще одну, более удачную, попытку разделаться с МОО НБП, ссылаясь уже на изменения в законодательстве, не допускавшие функционирования политических партий в форме «общественных организаций».
   Мы это прекрасно понимали и не особенно сопротивлялись, зная, что НБП все равно нужно было в ближайшее время регистрироваться в соответствии с новым Законом о политических партиях (а Лимонов и его соратники уже даже и вовсю этим занимались!).
   Но самое большое впечатление на том, летнем, судебном процессе 2005 года на нас с Лимоновым произвела… представитель областной прокуратуры – молодая кареглазая блонди с потрясающей фигурой, подчеркнутой белой форменной прокурорской рубашкой с синими погонами и такой же синей узкой юбкой. Этакая русская Моника Беллуччи. Два дня, пока шло разбирательство нашего дела в областном суде на «Баррикадной», мы с Эдуардом не могли оторвать глаз от ее лопающейся на груди рубашки, строгого лица и манящего, многообещающего взгляда. Ей явно не хватало хлыста и пары наручников!..
   Хотя не думаю, что мы с Лимоновым слишком перегибали в своих фантазиях относительно этой леди: поверьте, все очень отчетливо читалось в ее глазах. В конце концов, все мы – люди. А в нашей прокуратуре кого только не встретишь: от коррупционеров и откровенных дураков до конченых педерастов и тайных поклонников маркиза де Сада!
   Несколько лет тому назад, занимаясь фотосъемкой для одного журнала, я познакомился с моделью, которая призналась, что ее постоянно избивает муж, и показала огромный двухдневный синяк на своем плече. Я хотел было ее пожалеть, но она, по простоте душевной, заявила, что «это нас с мужем возбуждает», а дальше с гордостью открыла, что ее суженый работает в Генеральной прокуратуре, и даже предъявила мне его фотографию – маленькое фото для служебного удостоверения, вставленное под пластик ее кошелька.
   – Мы с ним давно в теме, – пояснила она мне многозначительно, но, так как я не понял, о какой именно теме идет речь, еще раз пояснила, что тема – это садомазохизм. И что в Москве есть несколько частных, закрытых садомазохистских клубов, куда они с мужем постоянно ходят…
   Еще я знал одну помощницу городского прокурора, которая, когда выступала в суде в качестве гособвинителя по делам об изнасилованиях, всегда жалела подсудимых и просила для них минимального наказания. Однажды она рассказала, как поехала осенью в подмосковный лес по грибы и там встретила одинокого молодого мужчину-грибника.
   – Я уж к нему и так, и этак, и сколько времени, и дайте закурить, – смеясь, говорила она, – а он от меня как от прокаженной – шмыг в кусты, и только я его и видела! А ведь я было размечталась: сорвет, думаю, сейчас с меня куртку, стянет свитер и спортивные штаны и зверски овладеет страдающей в одиночестве женщиной. Но не повезло…
   Впрочем, справедливости ради стоит признать, что таких озабоченных дамочек полно и в адвокатуре, и в полиции, но особенно в тюрьмах – среди обслуживающего персонала.
   Итак, после второй попытки областного суда поставить точку в деятельности партии Лимонова последовало подряд несколько упорных отказов Минюста России, циничных по форме и безосновательных по содержанию, зарегистрировать НБП как общероссийскую политическую партию.
   Попытки зарегистрировать НБП как всероссийскую политическую организацию предпринимались лимоновцами и ранее (первый раз, когда еще министром юстиции был известный нарцисс и демагог Павел Крашенинников, а затем при Юрии Чайке, заслужившем этот высокий пост предательством своего патрона по Генпрокуратуре – Юрия Скуратова).
   Но все они всегда заканчивались получением министерского отказа и безнадежным судом. Так, 18 августа 1999 года (на следующий день после назначения Чайки на должность министра юстиции России!) Таганский суд Москвы, казалось уже склонявшийся к удовлетворению жалобы нацболов, оставил очередное отказное решение Минюста в силе.
   Потом, в 2006 году, после серии интриг, верный путинец Юрий Чайка перелетел на повышение в Генеральную прокуратуру.
   А в 2007 году администрация президента (к этому времени уже создавшая свою собственную, прокремлевскую, молодежную организацию «Наши», – по образу и подобию НБП, но в противовес ей и другим оппозиционным молодежным организациям) дала Генеральной прокуратуре жесткий приказ окончательно покончить с Национал-большевистской партией Лимонова. И ведомство Чайки бросилось исполнять этот приказ, как овчарка бросается исполнять команду хозяина «фас», да еще и не одна, а вместе со сворой легавых – оперативников Управления «Э» (по противодействию экстремизму) МВД России.
   В нескольких городах страны, включая Санкт-Петербург, оперативники провели ряд задержаний местных нацболов, зафиксировали какие-то формальные нарушения действующего законодательства, и столичная прокуратура совместно с Управлением юстиции мэрии Москвы обратились с заявлением в Московский городской суд о запрете деятельности Национал-большевистской партии как организации экстремистской направленности.
   Почему в Московский городской суд? Потому что, подавая очередную заявку в Минюст на регистрацию партии, нацболы указали свой юридический адрес теперь уже не в области, а в Москве. Как я уже сказал, в заявке на регистрацию нацболам было отказано, но указанный ими адрес так и не зарегистрированной партии «мудрецы» из Генеральной прокуратуры посчитали достаточным основанием для обращения с заявлением именно в Мосгорсуд. А раз так, то и переложили это дело на плечи своих московских коллег, которых, в их исполнительском порыве, даже не смутил тот факт, что в Москве организации НБП никогда не существовало! Так называемая «московская» организация, которую, пока Лимонов сидел в тюрьме, возглавлял Анатолий Тишин, а затем Роман Попков, юридически была именно подмосковной – той самой МОО НБП, зарегистрированной в городе Электросталь, а 15 ноября 2005 года окончательно ликвидированной постановлением Верховного суда РФ.
   Не смутило все это и Мосгорсуд, послушный воле не только своего щедрого тогдашнего хозяина московского мэра Юрия Лужкова, но, разумеется, и всей вертикали российской власти.
   Интерес общественности и прессы к данному процессу был велик. Публика и журналисты забили судебный зал до отказа. Были там и юные, амбициозные нашисты, зарабатывающие очки для своего будущего карьерного роста.
   Лимонов приехал в суд со своей женой, актрисой Катей Волковой, и их совсем еще крошечным сыном Богданом.
   Суд проходил сумбурно и весело. Выступали, поочередно, заявители – представители Управления юстиции и прокуроры, выступали мы с Лимоновым, потом снова те и другие и снова мы. Были допрошены и несколько свидетелей. И вновь последовал обмен мнениями сторон и прокуроров. Судья, средних лет женщина, давала говорить всем участникам процесса, не прерывая никого и очень непосредственно, я бы даже сказал, живо реагируя на какие-то реплики и высказывания.
   Вообще, у меня, как и у многих присутствовавших тогда в зале людей, складывалось впечатление, что чаша весов постепенно, но неуклонно склоняется в нашу пользу и судья готова признать наши доводы более убедительными.
   Я уже не смогу теперь вспомнить подробно, о чем мы с Лимоновым тогда говорили в суде. В перерывах Эдуард постоянно пересаживался к Кате, сидевшей среди публики с ребенком на руках, и я видел, что его беспокоит еще что-то, что не было связано напрямую с процессом.
   Я не очень помню, какие аргументы приводились тогда мною в защиту нашей позиции, кроме тех очевидных, что уже кратко изложены выше.
   Помню, что, подвергая сомнению обоснованность обращения заявителей в Мосгорсуд к юридически уже давно несуществующей МОО НБП, я говорил о том, что с таким же «успехом» прокуроры могли бы потребовать в Мосгорсуде признать экстремистами граждан Москвы и области, объединенных, например, любовью к песне «Битлз» «Дурак на холме» (The Fooll On The Hill). Объединенных, но как объединение нигде в столице не зарегистрированных. Сидят, дескать, подлецы по своим квартирам и постоянно слушают одну эту песню. Или, того хуже, собираются в подворотнях и поют, да еще и на английском языке! И кого, собственно, они при этом имеют в виду?!
   Эти мои слова вызвали дружный смех в зале. А когда я, анализируя документы, представленные в суд за подписью какого-то питерского прокурорского работника по фамилии не то Похмелов, не то Запойнов, сказал, что у наших прокуроров говорящие, гоголевские, фамилии: «То Шип, то Иродов, то Плохотнюк, да и Чайка – не Орлов», – не удержалась от смеха и судья.
   Под конец заседания, длившегося весь день, у меня дико разболелась голова. Я спросил у девочек-секретарей, сидевших поблизости, что-нибудь болеутоляющее, но у них с собой ничего такого не оказалось. И вот вдруг судья прерывает выступавшую представительницу Управления юстиции, порывисто вскакивает с места и исчезает в своей развевающейся черной мантии за дверью совещательной комнаты, откуда появляется через минуту-другую с двумя таблетками анальгина и стаканом воды. И дает их мне. Среди заявителей и прокуроров эти действия судьи вызвали легкое замешательство, если не сказать «смятение в рядах».
   На следующий день один из журналистов-телевизионщиков признался мне с сожалением, что времена изменились, а то бы фрагменты вчерашнего заседания пустили бы в эфир в вечерних новостях. «Мы, – сказал он, – вечером на канале все собрались и просто угорали, просматривая запись того, что здесь днем творилось!»
   Да, судебное заседание так затянулось, что судья была вынуждена перенести завершение процесса на следующий день.
   И тут случился скандал.
   В любой цивилизованной стране такое произойти вообще не могло. А если бы и произошло, то, при наличии свободной прессы, скандал разразился бы невероятный! И последствия его были бы вполне предсказуемы и для прокуроров, и для руководства Мосгорсуда, и для политических руководителей самого высокого ранга. Но мы живем в России, шел 2007 год, и то, что произошло, не получило особой огласки даже среди либеральных журналистских кругов.
   А произошло вот что. Утром следующего дня, 19 апреля, в главном, официальном, правительственном органе печати «Российской газете» была опубликована заметка за подписью некоего Владимира Федосеенко, в которой говорилось буквально следующее: «Нет такой партии! Суд признал НБП запрещенной организацией… Вчера суд рассмотрел иск Генпрокуратуры РФ о признании межрегиональной общественной организации «Национал-большевистская партия» (НБП) экстремистской и о ее окончательной ликвидации…»
   Политические режиссеры, задумавшие и организовавшие весь этот процесс «окончательного решения национал-большевистского вопроса», не предполагали, что суд затянется на два дня. И статейка, заранее подготовленная беспринципными журналистами официозной «Российской газеты», была опубликована преждевременно, чем невольно раскрыла закулисную тайну всей этой отвратительной истории с первым в современной России XXI века запретом политической оппозиционной партии.
   Приехав в Мосгорсуд к полудню и зачитав прямо в заседании статью из «Российской газеты», мы увидели, как смущена и расстроена судья. По сравнению со вчерашним днем это был совершенно иной человек: подавленный и нервный. Было понятно, что о газетной утке в суде стало известно с самого раннего утра, и наша судья уже побывала на ковре у руководства суда, получив, видимо, нагоняй за затягивание процесса и необходимые указания, как его вести дальше.
   Через час после начала процесса судья уже удалилась для вынесения решения, а еще через час это решение огласила. Оно, как и следовало ожидать, полностью подтвердило прозорливость автора «Российской газеты».
   Пока мы ожидали в просторных коридорах здания Мосгорсуда судебного решения, ко мне подошел взволнованный Лимонов и сказал, что ему передали информацию о готовящемся здесь же, прямо после оглашения судьей решения, его задержании и аресте.
   – Что делать? – спросил он. – Может, прямо сейчас попытаться отсюда выйти и уехать?
   – Не стоит, – сказал я, и без того расстроенный случившимся с утра. – Если они решили тебя за что-то арестовать, то наверняка уже все выходы из здания оцеплены ментами или фээсбэшниками. Поэтому лучше оставаться пока здесь, – здесь полно журналистов, и арест не пройдет втайне от общественности. Давай дождемся постановления суда, а там будет видно, что делать дальше.
   В итоге все обошлось благополучно. После завершения процесса мы всей толпой, вместе с Катей и маленьким Богданом, вышли из здания суда, расселись в свои машины и уехали.
   Уже вечером и на следующий день интернет-издания и многочисленные газеты сообщили: «Несуществующая Национал-большевистская партия запрещена!»
   «Приступить к ликвидации» – так назывался советский фильм о героических буднях чекистов. В России XXI века, как и века предыдущего, снова стали править чекисты. Но теперь команда «приступить к ликвидации», раздающаяся из Кремля, касалась уже не бандитских групп, а политических партий.
   И парадокс в том, что первой из них стала партия, провозгласившая через сто лет после Ленина, по сути, те же самые большевистские лозунги, что когда-то вдохновляли на борьбу с русским самодержавием и буржуазией пламенного революционера Феликса Дзержинского – в первую очередь именно революционера, а уже во вторую – создателя ВЧК!
   Узнай он, какой стала в итоге построенная им и его соратниками страна рабочих и крестьян, какими антикоммунистами с золотыми крестиками на груди и особняками в элитных пригородных поселках сделались современные «чекисты», украшающие свои кабинеты его портретами, он бы, наверное, снова умер от разрыва сердца. Но перед этим поставил бы их всех к стенке.

О тех, кто был рядом

   Некоторые из его подельников все еще продолжали сидеть. В том числе и Сергей Аксенов.
   Он был подсудимым номер два и получил, соответственно, второе по строгости наказание, как еще один «организатор» покупки оружия в Саратове.
   Как и Лимонова, Сергея Аксенова задержали на заимке Пирогова в семнадцати километрах от села Банное в Республике Горный Алтай 7 апреля 2001 года.
   Спецназовцы ФСБ, вооруженные до зубов, тайно пробирались к этой заимке всю ночь. Они хотели подойти к ней на самом рассвете, чтобы взять тепленькими, прямо в постелях, «террористов-лимоновцев» во главе с их «одноименным вождем», – как выразился потом один из стажеров – выпускников Академии ФСБ, помогавших следователям и с охотой вступавших с нами в разговоры.
   Но переход до заимки по колено, а то и по пояс в снегу занял у чекистов времени больше, чем они рассчитывали.
   Нацболы уже проснулись и тут заметили сквозь мутные окна, что кто-то подошел к их дому. Дмитрий Бахур выскочил по нужде на улицу в одних трусах, но увидел не хозяина заимки, а крадущихся к избе со всех сторон людей в камуфляжной форме с автоматами наперевес.
   Эта сцена походила на кадры из фильма-боевика, но так как мы все-таки имеем дело с трагикомедией, то, следуя этому жанру, полуголому, коротко стриженному Диме Бахуру, похожему по своей комплекции на подростка, увидев здоровенных детин, следовало бы расхохотаться и описаться от смеха. Однако каменные лица спецназовцев говорили, что их обладатели лишены чувства юмора, и направленные в грудь Бахура стволы автоматов свидетельствовали о том же.
   Всех обитателей заимки, включая Лимонова, выгнали в нижнем белье на улицу с поднятыми руками и в таком виде продержали несколько часов на морозе, пока безуспешно искали в доме и вокруг него мифические склады оружия и боеприпасов.
   Позднее, устав отвечать на одни те же вопросы журналистов относительно причин задержания Лимонова и его товарищей в Горном Алтае, я пошутил, что нацболы прятали в тайге ракеты класса «земля-земля». Какой-то глупый журналист все это опубликовал в Сети, а какой-то еще более глупый фээсбэшный начальник распек майора Шишкина за головотяпство и потребовал срочно проверить то, что «случайно выболтал адвокат Беляк». И они на полном серьезе все это проверяли, о чем через несколько месяцев мне по секрету рассказал один из следователей, не скрывая своего злорадства по отношению к Шишкину.
   Видеозапись той «героической» спецоперации ФСБ несколько раз показал потом в своей передаче «Человек и закон» Алексей Пиманов – один из самых «объективных, принципиальных и честных» телеведущих Первого канала. И планировал показать снова – прямо накануне приговора. Но мы, защита, выразили по данному поводу протест, и суд (о, времена!) удовлетворил его, потребовав от гособвинителя Сергея Вербина (представлявшего Генеральную прокуратуру РФ) принять меры по недопущению очередной демонстрации фильма по телевидению, дабы не оказывать давление на судей.
   Пока Аксенов находился в Лефортово, его защищала адвокат Татьяна Беззубенко, привлеченная мной, как и адвокат Иванов. Однако, когда дело направили для рассмотрения в Саратовский областной суд и всех обвиняемых этапировали туда, встал вопрос о новых защитниках.
   У большинства ребят не было средств для оплаты услуг адвокатов, поэтому суд предоставил им защитников по назначению. А я договорился с некоторыми из них, что буду приплачивать им из средств, которые были выделены Лимоновым для меня. Я всегда исходил и исхожу из того, что людям за хорошую работу нужно платить, а бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке. Лимонов был согласен со мной. Кроме того, он считал своим долгом помочь товарищам, оказавшимся в беде.
   Надо признать, мои саратовские коллеги очень хотели участвовать в том громком деле и так быстро разобрали себе подзащитных, что некоторые из адвокатов, пришедшие в облсуд, но оказавшиеся менее расторопными, остались ни с чем. Среди последних был и молодой адвокат Андрей Мишин, который мне понравился своим искренним желанием набраться практического опыта в сложном процессе. Кроме того, уже в первые дни нашего знакомства я убедился, что человек он не только обязательный, но и крайне деликатный.
   Этапировав Лимонова, Силину, Карягина и Лалетина в Саратов, их сразу поместили в центральную тюрьму, а несговорчивых Аксенова и Пентелюка (для их устрашения и большей изоляции) в СИЗО-2, расположенный в здании бывшего БУРа на территории «двойки» – колонии строгого режима № 2 города Энгельса.
   Там, в очень жестких условиях, ребята и провели первые полгода. Туда же осенью 2001 на пару недель перевели и Лимонова после того, как он дал пространное интервью телеканалу НТВ. Но позже этот изолятор закрыли, так как он «не отвечал современным требованиям, предъявляемым к подобным заведениям мировым сообществом». В результате чего все наши подзащитные оказались в итоге в Саратовском централе.
   И вот в конце июля началась подготовка к судебному процессу: новые защитники стали знакомиться с материалами дела, перечитывали их и мы с Лимоновым. И когда он попросил, чтобы я взял на себя еще и защиту Сергея Аксенова, я предложил адвокату Мишину работать в паре со мной.
   Но тут я исходил еще вот из чего. Аксенов позиционировался обвинением как учредитель газеты «Лимонка» (и он формально действительно таковым являлся некоторое время перед задержанием, хотя конечно же финансировал и издавал газету всегда сам Лимонов за счет своих собственных средств). В силу этого обвинение считало Аксенова лицом наиболее приближенным из всех обвиняемых к вождю НБП. Спорить с этими утверждениями было бессмысленно. И, продумывая линию защиты еще в Лефортово, мы решили, что используем факт учредительства Аксеновым газеты для его же пользы: покажем суду, что этот образованный и умный молодой человек – вовсе не маргинал (какими следователи представляли всех обвиняемых), а начинающий бизнесмен и меценат, симпатизирующий революционерам, – этакий современный Савва Морозов. Сергею только оставалось впоследствии стать таковым или сделаться профессиональным революционером.
   А раз так, то нам ни в коем случае нельзя было признаваться, что ни у самого Аксенова, ни у его родителей не было средств на оплату услуг адвокатов. Возьми он защитника по назначению, и наша заранее придуманная легенда о казначее партии мигом бы лопнула (да простит нам Господь это маленькое лукавство!). Десять тысяч рублей, что смогла выкроить из скудного семейного бюджета и привезти в Саратов мама Сергея, хотя я ее не просил об этом и тут же раздал деньги адвокатам других подсудимых, не хватило бы даже на одну квалифицированную юридическую консультацию, не говоря уж о проведении такого сложного и длительного судебного процесса. Поэтому пришлось, для общей пользы дела, скрыть это от суда и заявить, что Эдуарда Савенко (Лимонова) и Сергея Аксенова будем защищать мы с Андреем Мишиным – вдвоем.
   С этого момента перечитывать материалы дела мы начали все вместе. Длилось это целый месяц. И это происходило в здании областного суда, куда стали ежедневно доставлять из Энгельса и Сергея Аксенова.
   Следует отметить, что в данном процессе нам помогал еще один защитник – депутат Государственной думы Виктор Черепков. Он не только почти постоянно присутствовал на судебных заседаниях, перебравшись на время процесса в Саратов и открыв там свою общественную приемную, но и оперативно реагировал на все нарушения прав наших подзащитных либо на притеснения нацболов со стороны местных правоохранительных органов. Парни и девушки, члены НБП, съехались в Саратов со всей страны, чтобы морально поддерживать своих товарищей, покупали для них продукты и одежду, носили им (даже тем, кто пошел на сотрудничество со следствием) передачи. Параллельно периодически приезжали в Саратов и те, кто должен был выступать в суде в качестве свидетелей. И их тоже выслеживали и постоянно притесняли местные чекисты и менты.
   Можно по-разному относиться к фигуре Черепкова, к его политическим высказываниям или отдельным поступкам, но я обязан заявить со всей ответственностью, что без помощи Виктора Ивановича нам всем, и мне тоже, было бы намного сложнее работать в Саратове. Мы, согласовав с ним линию поведения, добились-таки того, что суд допустил его к участию в деле, хотя перед этим он отказал в аналогичной просьбе двум другим кандидатам, в том числе и Александру Проханову.
   Я уже отмечал, что Лимонова можно было назвать образцовым подзащитным: эрудированным, непоколебимым, умеющим принимать ответственные решения и, что называется, держать удар, инициативным, не теряющим оптимизма, без всяких сомнений и метаний из стороны в сторону.
   Практически никто не верил в справедливый и оправдательный приговор. Сколько иронии было в комментариях журналистов по поводу участия в деле Черепкова, сколько сарказма было в их словах относительно самого Лимонова, его выступлений и облика! Почти никто не верил, что помогут делу показания свидетелей, что стратегия и тактика защиты принесут свои плоды, что моя долгая речь в прениях убедит судей в невиновности Лимонова, Аксенова и других подсудимых в терроризме и прочих тяжких преступлениях.
   Да никто из журналистов или наблюдателей в принципе и не вникал в суть дела, как это обычно и бывает, а давали свои «глубокомысленные» комментарии и прогнозы из ниоткуда и попадали ими в никуда. Но как они нравились сами себе! Как любовались собою, своим умом и проницательностью!..
   «Лимонов наивно надеется, что его оправдают», «Лимонову стоит теперь надеяться только на помилование…» – писали наши «доброжелатели» после того, как завершились прения сторон и все услышали, что прокуроры затребовали от суда приговорить «террориста» Лимонова к 14 годам лишения свободы в колонии строгого режима.
   Смешно читать теперь все эти бредовые высказывания людей, которые после приговора на короткое время умолкли, но потом стали писать, что Лимонова и его товарищей, оказывается, «решила оправдать и отпустить сама власть»! И про грозные речи прокуроров, про требуемые ими для подсудимых десятки лет лагерей уже как бы и забыли – как будто ничего этого не было и вовсе!..
   Осенью 2003 года Сергей Аксенов готовился подать заявление об условно-досрочном освобождении, о чем сообщил из колонии.
   Мне нужно было встретиться с ним, чтобы согласовать дату его обращения, после чего я собирался попросить Владимира Жириновского и ряд других депутатов Государственной думы выступить в поддержку заявления Аксенова.
   Кроме того, надо было понять, как отнесется к заявлению Сергея администрация колонии № 5, которая была расположена в поселке Металлострой Колпинского района под Санкт-Петербургом.
   И вот в октябре 2003 года мы с Лимоновым поехали в Питер. Я собирался навестить Аксенова, повидаться со своими питерскими друзьями, а Лимонов должен был встретиться с однопартийцами и принять участие в ряде их мероприятий.
   Разместившись в номере гостиницы «Октябрьская», мы на машине встретивших нас друзей сразу поехали в Колпино.
   Я пошел к Аксенову, Лимонов остался ждать в машине.
   Когда я предъявил свои документы и позвонил из проходной УФСИН начальнику колонии, меня быстро пропустили внутрь территории и организовали встречу с Аксеновым.
   Наша встреча проходила не в комнате для свиданий, а в кабинете начальника оперчасти колонии, в его присутствии. Сам майор скромно стоял у окна, пока мы с Сергеем обсуждали свои дела.
   И разумеется, от внимания майора не ускользнула та информация, которую я передал Аксенову. А я рассказывал ему о Лимонове, который приехал со мной в Питер, о депутатах Алкснисе и Черепкове, передававших Аксенову приветы, говорил о Жириновском, Илюхине и Зюганове, готовых подписать ходатайства за него. Короче, майору было о чем задуматься.
   – У тебя есть какие-либо взыскания? – спросил я Сергея, заранее зная, что никаких взысканий у него нет.
   И он ответил, как и полагается:
   – Взысканий не имею, а поощрения есть.
   И рассказал, что работает сверловщиком на четырех станках одновременно – от маленького до огромного. Работой и всем остальным доволен. Сказал, что называет свою работу эротическими упражнениями.
   – Меня сейчас как раз от станка и оторвали, – сообщил он.
   В общем, Сергей, как всегда, был молодцом – не унывал. И даже, как мне показалось, не похудел. Это радовало.
   Обсудив все вопросы, мы с ним распрощались. И майор вызвался меня проводить, а заодно показать колонию.
   Мы шли по дорожкам зоны, выложенным из бетонных плит, и он показывал мне производственные корпуса, где зэки делают мебель, с гордостью рассказывал, что в колонии есть даже свой музей, в котором хранятся образцы продукции, что здесь выпускалась на протяжении многих десятилетий. А потом майор сообщил, что эта колония – самая большая по площади и численности заключенных в Европе.
   – Хотя сейчас количество зэков значительно сократилось, но все равно мы – первые! – с гордостью пояснил он. – А еще у нас снимался фильм «Комедия строгого режима». Видели? Вон там, – майор указал рукой в сторону забора и лесопосадок, – подходит железнодорожная ветка. И как раз там они на паровозе и ездили. С Лениным во главе. Его Сухоруков играл…
   Я слушал майора и сравнивал эту черную зону с показательной красной № 13 в Энгельсе, где сидел Лимонов. Да, здесь не было цветочных клумб, вычищенных и высушенных дорожек. Здесь там и сям в лужах отражалось серое питерское небо. Навстречу нам то и дело попадались зэки в черных робах, но никто из них не останавливался по стойке «смирно» и не снимал картуз при виде нас, как это было в 13-й колонии или в «двойке».
   Да, здесь, как и там, присутствовали все внешние признаки советского ГУЛАГа, но здесь этот ГУЛАГ выглядел каким-то декоративным.
   То, что мы видели в Энгельсе, то, что я видел в других красных колониях по всей стране от Кировской области до Иркутской и дальше – на север и восток, все это должно быть непременно уничтожено. Сметено с лица земли, как Бастилия. А те, кто придумал и разрешил в России эту систему красных концлагерей, должны быть, безусловно, преданы суду.
   Эти грустные мысли мешали мне сосредоточиться и внимательно слушать то, о чем еще рассказывал мой любезный гид. Он проводил меня до самого выхода из зоны и, уже прощаясь, пообещал, что администрация колонии будет ходатайствовать об условно-досрочном освобождении Аксенова.
   Лимонов и его товарищи терпеливо ожидали меня в машине. После мы поехали в редакцию какой-то местной газеты на пресс-конференцию, устроенную для питерских журналистов. Они еще не видели Лимонова после его освобождения из лагеря и сгорали от нетерпения задать ему множество вопросов.
   Под конец пресс-конференции журналисты заговорили о своем родном Санкт-Петербурге, гордо называя его теперь не только культурной столицей, но еще и президентским городом. Они стали расспрашивать Лимонова о том, изменился ли Питер, на его взгляд, за последние годы.
   А я вдруг вспомнил ту гордость, которая всего два часа назад звучала в голосе начальника оперчасти ИК-5, когда он говорил о своей, самой большой в Европе, колонии.
   Да, подумал я, президентский город может гордиться еще и этим.
   Через месяц, 20 ноября 2003 года, Сергей Аксенов обрел свободу.

ФСБ: автоматы на продажу

   Как уже было отмечено, единственное, в чем признал суд виновным Лимонова и его подельников, так это в покупке ими в Саратове оружия – шести автоматов Калашникова и нескольких десятков патронов к ним. Причем Эдуард Лимонов и Сергей Аксенов, по мнению суда, выступали в роли организаторов этой незаконной сделки, а все остальные подсудимые были простыми ее участниками, хотя наиболее активная роль принадлежала жителю Саратова Дмитрию Карягину.
   Как рассуждали фээсбэшники, получившие приказ из Кремля разделаться с Лимоновым?
   Они понимали, что поводом для его ареста мог стать только идеально поставленный спектакль. Ведь Лимонов был весьма осторожен.
   Да, он много чего говорил и писал, но дальше слов дело не шло. Он жестко, на грани фола, высказывался о новом лидере страны, который поначалу сумел очаровать даже либералов, но все акции протеста проходили без участия вождя НБП, да и сами эти акции носили исключительно мирный характер.
   Что-то нужно было придумать, сочинить. Но сочинители класса Вышинского или Шейнина давно у нас перевелись. Поэтому пьесу писали на Лубянке сообща и очень долго, а режиссером назначили действующего подполковника ФСБ Кузнецова.
   Пьеса называлась длинно, но обнадеживающе: «Приобретение нацболами оружия для террористических действий с целью свержения государственного строя в России». А после долгих поисков по стране нашли и исполнителя главной роли – руководителя саратовского отделения НБП Дмитрия Карягина.
   Окончив филологический факультет Саратовского университета и защитив дипломную работу по творчеству Лимонова, Карягин, как это ни странно, все больше и больше стал ненавидеть своего героя и кумира, завидуя его писательскому таланту и славе.
   Чекисты решили использовать это. Они, что называется, развели Карягина «втемную», предложив ему (под видом патриотов-националистов из местного отделения РНЕ) подзаработать на продаже оружия, а заодно поднять свой авторитет среди лимоновцев. Это был шанс для Карягина не только поближе познакомиться с самим Лимоновым, но, быть может, даже войти в его окружение. Однако желание подзаработать все-таки было первостепенным, так как в последнее время Дима Карягин постоянно нуждался в деньгах – он проживал и фактически находился на содержании у родителей своей молодой супруги.
   А продавцы предлагали ему целый арсенал оружия: от тяжелых пулеметов и разного типа взрывных устройств до гранатометов и минометов – только найди покупателей!..
   И Карягин решил, что и впрямь стоит предложить все это своим однопартийцам.
   Приехав в Москву, чтобы решить в Бункере (в штабе партии) какие-то организационные вопросы и взять свежие номера «Лимонки», он рассказал ребятам, что имеется возможность приобрести по дешевке кучу оружия. Однако денег ни у кого из нацболов на пулеметы и гранатометы не нашлось (даже у «казначея» Аксенова). С горем пополам набрали на шесть калашей.
   (В «Зарницу» нынешняя молодежь уже не играет – даже, наверное, и не знает, что это такое. А поиграть в войну хочется. Вот глаза и загорелись: «Круто! Постреляем где-нибудь в лесу!..» Но чтобы с шестью автоматами попытаться «свергнуть государственный строй в России» – это действительно круто! Но до такого они не додумались.)
   А чтобы самому что-то заработать, Карягин выдумал фигуру «посредника», которому будто бы нужно было отдать с каждого ствола по 20 долларов США. В итоге разбогател Дима Карягин на целых 120 долларов, но и их потратить не успел: задержали его вместе с Пентелюком и четырьмя автоматами в сумках на тихой саратовской улочке, недалеко от здания УФСБ. Нину Силину задержали следом, в тот же мартовский день 2001 года, в доме, где они остановились с Пентелюком по приезде в Саратов.
   После жесткого задержания Карягин рассказал операм, что о покупке автоматов он разговаривал с Аксеновым и получил от него добро. И Лимонову, при краткой их встрече, он тоже якобы намекнул на оружие. И хотя хитрый Лимонов никак на намек не отреагировал, но Карягин понял, что и тот, дескать, в курсе.
   И только в суде Карягин признался, что руководствовался чисто корыстными мотивами и никакие «революционные идеи» его не занимали.
   Но куда делись еще два автомата? – спросите вы.
   А их Карягин и Лалетин купили у чекистов чуть раньше. Купили и, в ожидании поезда до Новосибирска, на который у Лалетина уже был заранее приобретен билет, ровно 12 часов (полдня!) просидели в центре города – в подъезде одного из небольших домов. Просидели конечно же под наблюдением чекистов (мало ли что может случиться? – выпьют пивка да еще потеряют автоматы).
   Проводив поздно вечером нижегородского гостя на вокзал, аспирант Карягин побежал менять полученные доллары, а художник Лалетин повез оружие в Сибирь…
   Сумка с автоматами лежала в ящике под нижней полкой. Лалетин прилег и наконец смог расслабиться. Все шло как нельзя лучше. Колеса поезда стучали на стыках рельсов, за окнами мелькали огни ночных фонарей, а из соседнего купе доносился звон стаканов и пьяные, неразборчивые голоса.
   Под утро, где-то под Уфой, проходящий по вагону линейный наряд милиции решил проверить у Лалетина документы.
   В действиях милиционеров не было ничего особенного: опытным взглядом они периодически выхватывали кого-то из общей массы пассажиров и, проверив документы, а иногда просто перебросившись с человеком двумя-тремя словами, шли по вагонам дальше. И не было ничего странного, что менты обратили внимание именно на Лалетина. Если вы думаете, что Олег соблюдал конспирацию и был незаметен среди своих попутчиков, то вы ошибаетесь. Конспирации, которую так любил В. И. Ленин, он не обучался. И милиционеры увидели перед собой двадцатилетнего, стриженного под ноль парня в тяжелых армейских ботинках и одетого во все черное, который никак не походил на безобидного студента-ботаника или простецкого работягу, едущего навестить свою любимую бабушку. Я не удивился бы, если б узнал, что Лалетин в тот, роковой для него, момент нацепил круглый красно-белый значок НБП с черными серпом и молотом посредине, а в руках держал развернутую газету «Лимонка».
   Короче, стоило опытным ментам подойти и заговорить с Лалетиным, как им стало ясно, что здесь не все так просто. Они спросили у него, откуда и куда он едет и что везет.
   «Где ваши вещи?»
   На этот вопрос большевик Бауман ответил бы, что никаких вещей у него с собой нет, но национал-большевик Лалетин промычал что-то такое невнятное, отчего менты сразу же полезли в багажный ящик под его сиденьем.
   Обнаружив там огромную сумку, а в ней два автомата и патроны, милиционеры начали составлять протокол выемки. (Такие находки, конечно, бывают в поездах нечасто, но и не являются для транспортной милиции чем-то уж совсем необычным.) Дело подходило к концу, когда в купе вдруг ворвался высокий человек в очках, представился подполковником ФСБ Кузнецовым и потребовал от милиционеров… выйти вон.
   Как оказалось, четверо чекистов, во главе с подполковником, сопровождали Лалетина в поезде. Разместившись в соседнем купе, они должны были не выпускать его из поля своего зрения ни на одну минуту (а вдруг бы он передал сумку с оружием кому-то другому или, испугавшись чего-то, выбросил бы автоматы из окошка в туалете?).
   Но расслабились опера после тяжелого дня – устроили попойку, позабыв о служебном долге. И в итоге проспали, проворонили, просрали, провалили операцию!..
   А ведь задача у них была проследить за Лалетиным до конечного пункта его пути, чтобы установить, кому он там должен был передать оружие. И вот тогда уже можно было бы с чистой совестью брать всю цепочку сразу. И не понадобилось бы бить и мучить Лалетина на протяжении десяти дней с целью получить от него эти сведения.
   Продавцов оружия, несмотря на их многочисленные и подробные описания, естественно, так и не нашли. Да и не искали.
   И автоматы оказались какими-то странными: ржавыми, со сбитыми прицелами. В суде выяснилось, что все шесть автоматов как бы и не существуют: они не были украдены и не числились по номерам ни в одной картотеке. Видимо, их неоднократно использовали чекисты именно для таких вот «контрольных закупок». Для подставы это очень удобно, когда автоматы не ворованные, но и нигде не значатся. И «продавцов» в таком случае искать бесполезно – ниточка ведь обрывается.
   Подполковник Кузнецов признался Лимонову, что он два года следил за ним и его друзьями и полтора года из них колесил по всей стране.
   – Теперь тебе и твоей партии – конец! – со злорадством сказал Эдуарду, во время его задержания, один из подчиненных Кузнецова.
   Вот поэтому-то Лимонов, обвиненный не только в покупке оружия, но еще и в терроризме, в создании незаконных вооруженных формирований и в призывах к свержению государственного строя, с полным основанием заявил, обращаясь к суду:
   – Прошу считать меня политзаключенным!
   И привел аналогию с судом над Чернышевским, которого также судили больше ста лет назад на Саратовской земле за его литературные труды и мысли.

Вам будет противно жить без нас

   «… Я, кстати, к Лимонову положительно относился, – сказал он. – У него было 60-летие в Доме литераторов. Справляли – меня пригласили, я выступил в его защиту. Сказал много добрых слов. И мой адвокат его спасал из Саратовской тюрьмы. Я писал, как депутат… Демократизм у нас в том, что он на свободе, Лимонов, – это я ему сделал свободу. Адвокат вел процесс, а я дал ходатайство. Ведь он освобожден условно, в любой момент его могут арестовать. Ему еще два года нужно было сидеть в тюрьме. То есть я его освободил…»
   Эти смелые заявления лидера ЛДПР вызвали бурную реакцию слушателей. В тот же вечер мне стали звонить коллеги, которые с усмешками интересовались, выплачивал ли мне Жириновский или его партия суточные во время девятимесячной командировки в Саратов.
   Через день объявился и Лимонов, который не скрывал своего раздражения по поводу высказываний Жириновского. Но я постарался его успокоить.
   – Послушай, Эдуард, – сказал я, – ничего плохого Вольфович о тебе не говорил. И по сути, он только слегка преувеличил значение подписанных им ходатайств. Но Жириновский действует как настоящий политик: раз его адвокат участвовал в деле и выиграл его, значит, в соответствии с законами политического жанра, можно и нужно использовать эти факты в своих интересах. Попросту говоря, Вольфович тянет одеяло на себя: смотрите, дескать, какой хороший у меня адвокат, а значит, в ЛДПР все такие. И партия Жириновского, – делает уже дальше выводы сам обыватель, – может помочь кому угодно… Ведь обыватель не знает, что я не являюсь членом ЛДПР. Одно слово – политика!.. Но и ты вправе говорить точно так же, когда я веду дела Жириновского или кого-то другого. Ты тоже можешь заявлять, что твой адвокат выиграл то или иное дело. И тем самым привлекать внимание к себе и к своей партии…
   Лимонову явно не нравилась такая «политика».
   Однако с Владимиром Вольфовичем он отношений старался не портить. Жириновский тоже относился к Лимонову неплохо, ценя в нем в первую очередь большого писателя, а позднее стал уважать и как человека, сумевшего создать и сохранить в непростых условиях многочисленную боевую партию.
   Во время случайных встреч на радио, телевидении или на каких-то официальных приемах они всегда живо общались между собой, объединенные не только общим прошлым, но и одним адвокатом в настоящем.
* * *
   Я же всегда относился к Владимиру Вольфовичу тепло, как и он ко мне, с первых же дней нашего знакомства в августе 1991 года.
   Я видел Жириновского в разные годы его жизни на протяжении более двадцати лет – в различных, порой драматических, ситуациях, в каких оказывался он сам или его партия. В августе 1992 года регистрация ЛДПСС (Либерально-демократической партии Советского Союза) была аннулирована Минюстом России якобы из-за наличия в ее списках мертвых душ. Осенью и зимой 1992/93 года в прессе, по указанию Кремля, было введено табу на упоминание имени Жириновского и его партии, и мне приходилось с помощью подачи бесчисленного количества судебных исков к различным СМИ о защите чести и достоинства Владимира Вольфовича разрывать эту информационную блокаду.
   Я видел Жириновского в минуты его политического триумфа, во время праздников, в том числе семейных, и торжественных юбилеев. И, признаюсь, у меня никогда не было повода в нем разочароваться.
   Он мог быть суровым с окружающими или сварливым, но никогда не унывал, упрямо верил в свою звезду – в свое предназначение – и имел удивительную способность всегда выходить сухим из воды.
   Мне было легко и приятно с ним общаться, может быть, потому, что я был самым независимым человеком в его окружении, а независимость дорогого стоит! И я всегда получал удовольствие от нашего общения.
   Приятно общаться со счастливым человеком. Владимир Жириновский всегда виделся мне именно счастливым – человеком, нашедшим свой путь в жизни.
   – Ты все еще ищешь себя, – как-то сказал он мне, развалившись на мягком кожаном диване в коридоре Верховного суда на Поварской. – У тебя много талантов, и ты не знаешь, на чем остановиться: занимаешься и юриспруденцией, и фотографией (кстати, фотопортрет Жириновского с бородой, сделанный мной, один из самых его любимых), и музыкой, и кино (вероятно, он имел в виду документальный фильм «Иркутское СИЗО: территория пыток», сценаристом и продюсером которого я являлся). Я тоже искал и вот нашел: мое любимое и единственное увлечение – политика.
   И надо признать, достиг он в ней невиданных успехов! Создать с нуля политическую партию, которая стала бы не только массовой, но и парламентской на протяжении двадцати лет, – такого мир давно не знал!
   Меня часто спрашивают: какой Жириновский в личном общении? И я отвечаю, что знаю его как спокойного, уравновешенного, внимательного человека, умеющего не только говорить, но и слушать, иногда уставшего, немного сентиментального, с хорошим чувством юмора и начисто лишенного высокомерия и ханжества.
   Конечно, годы напряженной, хотя и любимой, работы дают себя знать. Но несмотря на солидный возраст и высокое положение, которое Жириновский занимает сейчас на российском политическом олимпе, из него, словно черт из табакерки, нет-нет да и вылезет тот остроумный, крикливый, задиристый Жирик, которого мы все помним – герой многочисленных анекдотов и любимец молодежи. Если хотите, он – панк официальной российской политики. А то, что он еще и флагман русского национализма, – это совершенно бесспорно.
   И все же мне лично Жириновский был всегда интересен как простой человек.
   Однажды Владимир Вольфович поехал поздней осенью на Кипр, чтобы отдохнуть там от суеты, но ему не позволили этого сделать местные жители-киприоты. Они не давали ему возможности спокойно пройтись по улочкам вымершего Пафоса, зазывая в свои пустые магазины и ресторанчики. И знаете, он, несмотря на всю свою усталость, не отказывал им в общении!..
   Как-то утром, спустившись из номера в ресторан на завтрак, Жириновский неожиданно услышал русскую речь и увидел сидящих поодаль от него трех здоровенных парней в футболках и спортивных штанах. Он подошел к ним сзади и, неожиданно хлопнув рукой по плечу одного из этих русских богатырей, рявкнул:
   – Ну, что, братва, когда будем прописываться?
   Парни с угрожающим рыком повернули головы и… увидев стоящего перед ними в такой же майке и штанах Жириновского, в один голос радостно воскликнули:
   – Вольфович!..
   Потом, расставаясь, они попросили его сфотографироваться с ними на память. Фотоаппарат дали секретарю Жириновского, а он сам заставил своих новых знакомых снять с себя золотые цепи и надел их все на себя.
   – Я же для вас авторитет? – спросил он с улыбкой. – А чего у вас цепи такие разные?… Эта толстая, а эта еще толще… Наверное, неспроста, а?…
   Парни смущенно заулыбались, признавая безусловный авторитет и верховенство над собой Вольфовича.
   Возможно, я расскажу еще и другие забавные истории, которые происходили с Жириновским. Вспомнил я это к тому, чтобы продемонстрировать поразительную способность Владимира Вольфовича находить общий язык с любой аудиторией. И невозможность для него долго обходиться без такого общения.

   В июле 2008 года у меня вышел очередной музыкальный альбом «Нет слов». Презентация проходила в помещении магазина «Союз» на Страстном бульваре.
   Я, как и всегда, пригласил на презентацию и Жириновского (он часто приходил на мои музыкальные презентации или вернисажи).
   Но в тот день в семье Владимира Вольфовича было скорбное событие – поминки недавно скончавшейся его старшей сестры Веры, которая очень тепло ко мне всегда относилась, а в своем Володичке просто не чаяла души. В связи с этим Владимир Вольфович сказал, что, возможно, не сможет успеть на презентацию.
   Собрались гости – человек около двухсот, что в сравнительно небольшом зале создало ощущение столпотворения.
   Среди гостей были Лимонов со своей тогдашней подругой Еленой Курапиной – Магдаленой; председатель думского комитета по делам СНГ, а сейчас – губернатор Смоленской области Алексей Островский (начинавший когда-то как талантливый фотограф-репортер, а затем успешно занимавшийся бизнесом и работавший долгие годы помощником Жириновского); Сергей Троицкий, он же Паук, лидер группы «Коррозия металла», приехал в «Союз» со своей женой, маленькой дочкой и толпой поклонников. Здесь же находилось множество нацболов, мои коллеги-адвокаты, знакомые литераторы, художники, фотомодели, журналисты, телевизионщики…
   И вдруг появился Жириновский в окружении свиты из охранников, секретарей и помощников. Он приехал сразу после поминок, и было видно, что очень рад окунуться в атмосферу жизни после траурной атмосферы смерти, царившей в доме у его родственников.
   Молодежь встретила Жириновского гулом одобрения и бросилась фотографироваться с ним.
   Жириновский дружески поприветствовал Лимонова. Тот ждал Вольфовича, хотел обсудить с ним в неформальной обстановке один вопрос. Результатом этих переговоров было прекращение нападок на нацболов со стороны одного из элдэпээровских депутатов – Сергея Абельцева, бывшего командира роты, заместителя директора овощного совхоза, а затем доктора наук, известного своими грубыми высказываниями по любому поводу, а также дружбой с могущественным многолетним начальником ФСИН Юрием Калининым (теперь и тот и другой – бывшие).
   Ну а на презентации Владимир Вольфович так разошелся, что в итоге пересел за стол ведущих и стал разговаривать с залом.
   Как выяснилось, по дороге в «Союз», в машине, он частично прослушал мой альбом и выделил в нем наиболее понравившуюся ему песню «Позорная страна».
   – Вот, – сказал он, – это очень грустная песня. Она цепляет за живое. Я прочитал и удивился, что, оказывается, сам Сергей написал и музыку, и эти слова. Все ищут таланты, кругом попса, шансон, а настоящие таланты – вот они, рядом. И все человек делает сам!.. И еще Родину любит. Он не смеется над нашей несчастной Родиной, не злорадствует, как некоторые. Он переживает. Но такой позорной нашу страну сделали коммунисты и демократы. Когда мы, ЛДПР, придем к власти, Беляк напишет новую песню – «Счастливая страна»!.. Дайте мне еще один диск, я на следующей неделе буду встречаться с Путиным и передам диск ему. Пусть послушает. И пусть знает, какие у нас люди!.. Нет, дайте мне два диска, я второй вручу еще и Медведеву. Тем более что он любит рок-музыку. Вот пускай и слушают. И задумаются…
   Выступавший следом за ним Паук был неподражаем, и его речь, как обычно, сопровождалась гомерическим хохотом и аплодисментами.
   – От сумы и от тюрьмы, например, не зарекайтесь, – подытожил он свое выступление. – Поэтому, прослушав новый, ломовейший альбом адвоката Беляка, скорее собирайте деньги и в своей модной суме, например, несите их адвокату, чтобы он отмазал вас от тюрьмы.
   Краткий сюжет об этой презентации показал телеканал «Россия», а несколько газет и интернет-изданий сообщили, что на презентации будто бы я сам «особенно рекомендовал такие хиты из нового альбома, как «Позорная страна» и «Белая горячка».
   Однако никаких хитов я, разумеется, не рекомендовал, а песни под названием «Белая горячка» в альбоме вообще не было.
   Суть же заключалась в том, что, отвечая на вопрос журналистов, почему группа называется «Аdвокат Беляк», я рассказал, что такое название предложили сами музыканты (и это делало мне честь), хотя имена собственные в названиях групп вовсе не редкость. Но мои музыканты исходили из того, что их друг, как они говорили, не совсем обычный адвокат. А к тому же слово «беляк» весьма многозначительно, что очень важно для названия рок-группы. И оно означает не только зайца-беляка или белогвардейца. На сленге художников 60-70-х годов «беляк» обозначало еще и белую горячку. «На меня вчера беляки напали!..» – говорил какой-нибудь художник своим друзьям, и те сочувственно кивали, разливая портвейн в стаканы.
   Название «Аdвокат Беляк» звучало очень по-рок-н-ролльному. Известный музыкант Александр Лаэртский как-то заметил, что «такое название нужно было специально придумывать, а тут все родилось само собой – без всякой бутылки».
   Вот, собственно, об этом я и рассказал на презентации. Откуда журналисты взяли «хит «Белая горячка», для меня так и осталось загадкой.
   Что же касается Паука и Лаэртского, то оба они через несколько лет приняли участие в записи рок-альбома «Лимоnoff», который я продюсировал.

   С Александром Лаэртским связана еще одна интересная история единственного рок-концерта в Государственной думе.
   Этот концерт был устроен по поводу презентации книги «Б. Немцов – А. Климентьев: игра на интерес», вышедшей в Москве в самом начале 1998 года.
   Небольшой тираж книги не дал возможности с ней познакомиться массовому читателю, а сейчас, спустя 15 лет, она уже является настоящей библиографической редкостью.
   Данная книга была подготовлена и издана мною при активном участии моего приятеля Сергея Жарикова (по паспорту Жаринова) – бывшего барабанщика и идейного вдохновителя советской панк-группы «ДК», а затем журналиста и… Не хочу называть его затасканным словом «политолог», так как ценность данной профессии за последние годы слишком девальвировалась, превратившись во что-то среднее между гадалкой на кофейной гуще и шулером-наперсточником, поэтому лучше назову Жарикова культурологом, – культуролог, а ныне еще и популярный блогер.
   Жарикову, обладавшему большим умом и энциклопедическими знаниями, понравилась идея рассказать на примере дела Климентьева о нашем времени, о людях, представляющих систему, и тех, кто осмелился противостоять ей.
   А я хотел наполнить эту книгу звуками и запахом реальной российской жизни 90-х годов, голосами десятков различных людей: судей, адвокатов, прокуроров и свидетелей – рабочих и служащих Навашинского судостроительного завода «Ока», на стапелях которого Климентьев начал было строить морские суда, но был арестован по обвинению в хищении кредитных средств, работников нижегородских предприятий и фирм самого Климентьева, банковских служащих и представителей западных фирм – поставщиков металла, корабельных двигателей и оборудования, а также российских политиков и журналистов, непрерывно следивших за ходом процесса.
   Но я не хотел превращать эту книгу в простую компиляцию ранее опубликованных газетных и журнальных статей. Все тексты (а там присутствовали тексты, отражающие совершенно полярные позиции авторов: от абсолютной поддержки Климентьева до полного неприятия его лично и всей его деятельности) были мной тщательно отобраны, систематизированы и отредактированы, чтобы читатель смог сразу, без затруднений, вникнув в суть проблемы, с интересом следить за развитием сюжета.
   Более того, в книгу были включены специально написанные для нее статьи Жириновского и Лимонова. Сам я написал предисловие, а Жариков – послесловие.
   Но и это еще не все. В книгу была включена моя речь в суде как основного защитника подсудимых Андрея Климентьева и Александра Кислякова, директора Навашинского завода, наиболее яркие фрагменты речей других адвокатов, а также выдержки из приговора суда. Фактически это была попытка возобновить публикацию речей адвокатов по резонансным делам, как это делалось в дореволюционной России.
   Так как содержание книги получилось достаточно острым, мне пришлось для подстраховки обратиться к еще одному моему доброму приятелю, депутату Государственной думы от ЛДПР Егору Соломатину (приезжавшему в Нижегородский областной суд в качестве общественного защитника Климентьева), чтобы он дал согласие фигурировать в книге в качестве ее составителя.
   Соломатин все прекрасно понимал, готов был меня прикрыть, но, будучи человеком порядочным и скромным, не хотел получать незаслуженные лавры.
   – О лаврах говорить преждевременно, – успокаивал я его. – А вот безвестная судьба большинства бывших депутатов Госдумы, благодаря этой книжке, поверь, тебе грозить не будет.
   Ровно через год после этого, в 1999 году, мы с Жариковым и Соломатиным выпустили вторую книгу «Мэр Коняхин: покушение на систему», сделанную в том же ключе. Эта книга была посвящена следующему громкому судебному процессу в России конца XX века, в котором мне довелось участвовать, – первому уголовному процессу в стране над всенародно избранным мэром небольшого сибирского шахтерского городка Ленинска-Кузнецкого, перешедшим дорогу не только местным властям и столичным коррумпированным чиновникам, но и угольной мафии – посредникам-перекупщикам и бандитам.
   Мне неловко давать оценку своим книгам о Климентьеве и Коняхине, которые Лимонов позднее назвал психодрамами, поэтому я процитирую лишь фрагмент рецензии А. Волина и С. Рютина на первую из них в газете «Завтра»:
   «Данный сборник уже стал образчиком русского политического постмодерна и является своеобразным комментарием к нашумевшему делу Климентьева. В нем беспристрастно и отстраненно отражена хроника судебного процесса, переходящего постепенно в процесс политический. Две значимые фигуры российской реал-политики – политик и бандит – это и есть постмодерн… Документ эпохи содержит стенограмму некоторых судебных заседаний по делу Климентьева. Все читается как криминальное художественное произведение. Собственно, это так и есть… Судебная хроника превращается в масскульт… Издание снабжено оригинальными фотографиями…»
   Конечно, я допускал, что сам герой этой книги Андрей Климентьев может не понять или даже отнестись с обидой на то, как была представлена нами вся эта история: без лакировки, без каких-либо прикрас, с известной долей иронии и злого сарказма. Какой, к черту, постмодерн, если на карту была поставлена его судьба и сама жизнь! Но вот прошло время, и я надеюсь, все встало на свои места: наша задумка изложить в виде документального повествования правду о тех событиях и о том времени стала теперь понятна и оценена по достоинству абсолютно всеми.
   Я не видел Андрея с тех самых пор, как он вышел на свободу весной 1997 года. Произошло это прямо в зале Нижегородского областного суда. Больше мы с ним практически не общались. Какое-то время я продолжал общаться с его братом Сергеем, с которым подружился за время работы в Нижнем Новгороде и потом часто встречался в Испании. Жизнь развела наши с Андреем пути-дороги: я уехал в Кемерово защищать мэра Ленинска-Кузнецкого, параллельно вел в Москве несколько сложных дел, в том числе дело статистиков и дело о поставке в Россию из Южной Америки 200 килограммов кокаина, а он пошел в политику – выдвинулся на пост мэра Нижнего Новгорода, был избран им и тут же, до инаугурации, вновь арестован, судим и отправлен отбывать наказание в Кировскую область.
   Вообще-то при всех его минусах (а у кого их нет?) это был и есть человек недюжинных способностей, харизматичный, умный, сильный и невероятно энергичный. Но человек, который в силу своего характера и целого ряда объективных причин так, к сожалению, и не смог сделать для своей страны то, что вполне мог сделать и для чего, вероятно, был рожден. Андрей Климентьев наверняка мог бы стать прекрасным, инициативным хозяйственным руководителем города или целой области, ярким депутатом или политиком. Но так и не стал ни тем, ни другим, ни третьим, ни четвертым. В России, как известно, инициатива наказуема.
   А современная Россия, которая так нуждалась в таких людях, как Климентьев, получила вместо них, после августа 1991 года, вначале невежественного пьяницу Ельцина в окружении холуев типа Коржакова, которые затем предали его, потом «мальчиков в джинсах», по выражению Климентьева, – дилетантов-демократов типа Немцова и Бревнова, а уже затем озлобленных на 90-е годы чекистов и юристов типа Путина и Медведева, Сечина и Иванова.
   Грустно, конечно, что судьба выбрала не тех, кто пытался в период всеобщей разрухи строить на Навашинских верфях под Нижним Новгородом современные корабли, а кооператоров и мелких муниципальных чиновников, мечтавших лишь о строительстве собственного дачного кооператива под Санкт-Петербургом. Но история России полна таких причуд.
   Я уже сейчас слышу возражения некоторых из читателей, в том числе и моих друзей, что Путин и его команда, дескать, вовсе не были озлоблены на 90-е годы, а наоборот, это было благодатное для них время первоначального накопления капитала, как финансового, так и карьерного. И аутсайдерами они якобы не являлись, а Путин вообще сделал отличную карьеру в питерской мэрии и потом в Кремле. И денег у членов кооператива «Озеро» уже тогда будто бы было не меньше, чем у Климентьева. А началось все, мол, еще в начале 90-х с разворовывания гуманитарной помощи, поступавшей в Питер…
   На все это я могу ответить так: когда я говорю, что они были озлоблены на лихие 90-е, то имею в виду в первую очередь самого Путина и его собственные высказывания на сей счет. И такое его отношение к тем годам в жизни нашей страны вполне объяснимо.
   Он, отставной чекист, не дослужившийся и до полковника, с трудом пристроился к Собчаку в мэрию и стал, по сути, ничтожным городским чиновником. И таким пробыл большую часть 90-х. Какая уж тут отличная карьера?… То, что произошло потом, – это да, но то было лишь счастливым билетом, какой выпадает порой кому угодно, и к власти часто приходят далеко не самые лучшие и достойные. Хотя справедливости ради следует отметить, что Владимир Путин как политик рос и продолжает расти с каждым годом. И относить его к людям неумным и бесталанным конечно же нельзя.
   А деньги, что были у членов кооператива «Озеро», просто несравнимы с теми, что крутились в те времена в Москве! Международная гуманитарная помощь жителям Питера, которую они якобы растащили по карманам? Смешно! В середине 90-х годов все эти люди вместе с Путиным (не во главе, а вместе!) были лишь мелкими провинциальными деятелями и не более того. Никаких нефтяных и газовых денег у них тогда не было и в помине!..
   А вот тот же Климентьев уже тогда имел, помимо различных предприятий и кучи коммерческой недвижимости в России и за границей, собственные морские корабли и строил новые за десятки миллионов долларов. Про его виллу в Норвегии и прочее, прочее, прочее и говорить нет смысла, в то время как члены кооператива «Озеро» мечтали тогда лишь о квартирках в Испании.
   Кроме того, в те годы главной силой в правоохранительных органах (а значит, и в стране) были не чекисты, а менты – рубоповцы Рушайло. Признаться в приличном обществе в том, что ты бывший сотрудник КГБ, в тот период было и стыдно, и небезопасно – могли запросто и по лицу дать. Каждый год такой жизни для бывшего чекиста Путина шел за два. Именно рубоповцы разъезжали тогда по российским городам на крузерах и джипах, как бандиты, – с такими же бритыми затылками и голдой на бычьих шеях, крышуя половину всего бизнеса, другую часть крышевали сами бандиты. Путин знал это. И разве такое могло ему нравиться? И где теперь Рушайло?… А где сейчас Шутов? Где Кумарин, который Барсуков? Где Пал Палыч Бородин?… Где Бадри Патаркацишвили и Борис Березовский – мы знаем.
   А ведь тогда, в 90-х годах, помимо разгула уличной преступности, в стране была еще и реальная свобода (свобода слова, печати, митингов, демонстраций), были более-менее независимые суды. Впервые за 70 лет!.. Но, правда, не было уже гимна Михалкова-Александрова, и памятника Дзержинскому на Лубянской площади. И вы считаете, такое могло понравиться бывшему чекисту-коммунисту Путину?…
   Теперь гимн вернули, суды подчинили, свободу отняли. Вместо бандитов и рубоповцев крышевать частный бизнес стали чекисты. Они теперь главная сила – «крюк, удерживающий страну от падения в пропасть», как выразился питерский дружок Путина по работе в КГБ Виктор Черкесов.
   Конечно, неприятно осознавать, что нашу страну поимели люди ничтожные. Куда легче смириться с тем, что тебя подчиняют или заставляют плясать под свою дудку гиганты типа Чингисхана, Наполеона или Сталина. Но я категорически против демонизации тех случайных «пассажиров» (как любил говорит Климентьев), что правят Россией сейчас.

   Итак, презентация книги «Б. Немцов – А. Климентьев: игра на интерес» состоялась в Госдуме, и там, по случаю этого события, выступил Саша Лаэртский со своим бэндом.
   Все это действо происходило в знаменитом думском буфете на 12-м этаже, где обычно мы с нашими друзьями, приходившими в Думу на открытые слушания или семинары по различным вопросам, организуемые чуть ли не еженедельно комитетом по геополитике, устраивали посиделки за стаканом чая, а иногда в стакан или в кофейную чашечку буфетчица Наташа скрытно наливала нам что-нибудь и покрепче.
   Мы с Андреем Архиповым, первым пресс-секретарем Владимира Жириновского, а в описываемый момент – работником аппарата этого самого комитета, который возглавлял еще один известный элдэпээровец Алексей Митрофанов, заказали помещение буфета под мероприятие комитета и фракции ЛДПР, я оплатил фуршет, собрались гости, начиная от Митрофанова с Соломатиным и прочих депутатов всех думских фракций и заканчивая нашими друзьями и подругами.
   Пришел и Лимонов. Пока шла торжественная часть и выступали депутаты и гости, все было чинно да благородно. Потом выпили по первой. И не успели выпить по второй и как следует закусить, как заиграл «Лаэртский бэнд».
   Звук электрогитар и клавишных и сам ехидный, сладкозвучный голос Сашки Лаэртского заставили содрогнуться и опешить всех собравшихся, большинство из которых не заметили среди шумной многочисленной толпы людей музыкантов с инструментами и аппаратурой. Ведь те стояли не на сцене или подиуме, а прямо среди гостей вечеринки.
   Ну а когда до публики дошел смысл того, о чем начал петь Лаэртский, тут даже матерщинник Лимонов удивленно поднял брови и с улыбкой вопросительно посмотрел на меня. Мы стояли с ним у буфетной стойки с бокалами вина, и я постарался изобразить на своем лице полнейшее равнодушие, хотя и сам, если честно, не ожидал услышать такого!
   Мы, разумеется, не согласовывали с Лаэртским список песен, которые он собирался исполнять. Я предполагал всякое, но услышанное (а это были исключительно вещи из его нового альбома «Вымя») меня поразило и… сильно порадовало.
   Да, я был рад, что первый рок-концерт, как оказалось и последний, в стенах лицемерной и бессильной Думы, придуманной Бурбулисом, Шейнисом и Шахраем как бутафорское сооружение, должное олицетворять элемент государственного устройства современной России и воздвигнутое на пепелище расстрелянного парламента, оказался именно таким!
   Это выглядело не только как пощечина общественному вкусу, но и самый настоящий смачный плевок в сторону тех, кто засел здесь и за зубчатой стеной Кремля, кто упрятал за решетку Климентьева и Кислякова, кто ежедневно и ежечасно разворовывал нашу страну, не выходя из кабинетов и прикрываясь красивыми словами о благе народа.
   Публика застыла в оцепенении, а некоторые стали благоразумно покидать буфет. Первыми, помню, выскочили депутат-коммунист, член комитета по геополитике, и его помощники, кабинеты которых располагались на этом же этаже. Потом, когда Лаэртский запел песню про Восьмое марта, незаметно ушел и Митрофанов.
По Военно-Грузинской дороге
Пыльный обоз х…чит,
Везет белье кружевное,
Бижутерию да колготы
Женщинам, что в окопах,
Касках и противогазах
Уже вторую неделю
Заняты важной работой —
На них проверяют газы,
Трассирующие пули
И ох…нные бомбы,
Напалмовые и не очень,
Пить не дают, не кормят,
Слепят прожекторами,
Удобрением посыпают,
На ночь ревун включают,
Спи…енный кем-то с судна,
Идущего на списанье,
Но все же достаточно мощный,
Несмотря на преклонный возраст.
Насекомыми женщин тpавят,
Всякой вошью лобковой сpаной,
Клопами там, осами разными
И клещами энцефалитными.
Пыльный обоз пpип…дил
Почти что вплотную к окопам,
Разгрузил белье кружевное,
Бижутерию и колготы…
А потом нев… бенный бульдозер
На глазах ох…вших женщин
Смешал всю…йню эту с грязью.
Сегодня – Восьмое марта!

   Из песни слов не выкинешь, поэтому, надеюсь, теперь вы отчетливо представили себе физиономии присутствовавших там людей и смогли лучше ощутить атмосферу всего происходившего. Возможно ли такое вообще?
   Да, тогда было возможно. Тогда и суды, как видим, выпускали из-за решетки таких людей, как Климентьев и Коняхин. А чуть позднее был оправдан и «террорист» Лимонов.
   Когда Эдуард сидел в Саратовской тюрьме и мне приходилось отвечать за него на многочисленные вопросы журналистов, я однажды сказал: «Вам будет противно жить без нас».
   Я имел в виду и Лимонова с его самоотверженными товарищами по партии, и себя самого, и Жириновского, и Лаэртского, и Паука, и своих питерских друзей-музыкантов, и Архипова с Жариковым, и художника-дизайнера всех наших альбомов и книг Сашу Волкова, и наших общих друзей-журналистов, и наиболее ярких и смелых депутатов Госдумы, и писателя Александра Проханова, и конечно же таких самородков, как Андрей Климентьев.
   То есть практически всех, о ком я здесь пишу.

Десять лет условно

   Первый раз, помню, такой совет он дал мне в шашлычной у Красных Ворот, в самом начале 2000 года.
   – Я не хочу писать о делах, – возразил тогда я. – Большинство из них освещается в прессе – и нет никакого желания повторять снова все это.
   – А ты и не пиши о самих делах, – сказал Эдуард. – Напиши о том, что было скрыто от посторонних глаз, – что происходило за кулисами. Именно это и есть самое интересное.
   В ту дешевую шашлычную мы с Лимоновым заглянули после того, как вышли из убогого здания Басманного суда, где я в то время участвовал в процессе по делу Михаила Куликова – бывшего капитана ОМОНа, сына генерал-полковника милиции, начальника ГУВД Московской области А. Н. Куликова.
   В 2006 году мне пришлось выступать в качестве адвоката и самого Александра Николаевича, который, будучи уже в отставке, проходил свидетелем по делу о коррупции в ФФОМС (Федеральном фонде обязательного медицинского страхования) Минздрава России, руководители которого во главе с А. Тарановым, другом тогдашнего одиозного путинского министра здравоохранения М. Зурабова, обвинялись в получении огромных взяток. От тех допросов и очных ставок с участием А. Н. Куликова в Следственном комитете России моя память сохранила лишь воспоминания о следователе по фамилии Филин, который был настолько желчным, несдержанным и имел привычку задавать вопросы, не дослушав до конца ответы на них, что меня так и подмывало назвать его Дятлом: «Господин Дятел… ой, простите, Филин…»
   А Михаилу Куликову и двум его подельникам в 1995 году инкриминировали целый ряд преступлений, от превышения служебных полномочий и должностного подлога до вымогательства, мошенничества и разбоя.

   В 90-х годах в России было обычным использование милиции, в том числе и ОМОНа, не только для личной охраны олигархов и криминальных авторитетов, но и для выбивания денег с должников. Куликов-младший, поддавшись уговорам старого приятеля, в один из майских дней 1995 года поднял свое подразделение по тревоге и устроил маски-шоу в офисе фирмы, владелец которой не хотел возвращать долг знакомому этого приятеля. В результате Михаил оказался обвиняемым и просидел более года в Матросской Тишине, где его избивали и пытали, давая наркотики, с целью получения признательных показаний по данному делу и предоставления компромата на своего отца.
   «Куда смотрели наши правозащитники?» – спросите вы. Как всегда, куда-то в сторону.
   Меня всегда поражала не их беспринципность (нет, среди них были и есть люди принципиальные и чистые на руку), но политическая ангажированность. К примеру, когда я защищал Лимонова и обращался за поддержкой к нашим правозащитникам, они мне не отказывали – писали и направляли свои обращения и ходатайства в суд, в прокуратуру, а то и самому президенту Путину, – точно так же, как это делали и депутаты, но всегда с оговоркой: «Хотя мы и не разделяем политические взгляды Эдуарда Лимонова, просим…»
   Точно так же вели себя и многие писатели и функционеры писательских объединений, фамилий которых я уже даже и не помню.
   Спрашивается: кому какое дело до того, разделяешь ты лично, литератор Пупкин, или не разделяешь политические взгляды Лимонова? Уж Саратовскому-то областному суду и тем более Путину на это было ровным счетом наплевать.
   Но такие тексты заставляли лишний раз задуматься, насколько сильно засел в наших людях страх перед властью, соединенный с вечным желанием выделиться из общей массы посредственностей – засветиться, пропиариться, чтобы о тебе услышал сам президент.
   А вдруг услышит?! Чем черт не шутит? А потом пригласит тебя к себе на дачу или в Кремль, пожмет твою руку, угостит чаем, а после попросит что-нибудь прочесть из твоего нетленного – стишок или рассказик.
   Слаб человек, слаб… Одна надежда на сверхчеловеков. Но их в России все последнее столетие либо травили, либо сажали, либо вынуждали уезжать за рубеж.
   Но почему же вдруг возникло такое негативное отношение к заслуженному генералу милиции, участнику афганской войны, на которого так хотели заполучить компромат спецслужбы?
* * *
   В те годы во власти, в первую очередь в Госдуме и Совете Федерации, оказалось, несмотря на все усилия Ельцина противостоять этому, немало людей, которые никак не могли простить генералу Александру Куликову то, что он, в период чрезвычайного положения в Москве с 3 по 18 октября 1993 года, стал комендантом города и быстро ликвидировал массовые беспорядки в столице.
   Прав или не прав был генерал Куликов в октябре 1993 года – не об этом сейчас речь. Лично я душой и мыслями был на стороне защитников Белого дома.
   Политика – это, как известно, искусство компромиссов, и Ельцину нужно было разрешать политический конфликт политическими же методами, но не с помощью военной силы. Однако дипломатично и мягко решать вопросы Борис Ельцин вообще никогда не умел: он или беспрекословно подчинялся более сильным и жестким руководителям, как это было в советские времена – в его бытность секретарем Свердловского обкома КПСС, или давил, как клопов, всех зависимых от него людей. Третьего Ельцин не знал. Он и Горбачеву-то воспротивился только тогда, когда понял, что тот слабак.
   А на силовое давление со стороны президента РСФСР депутаты Верховного Совета РСФСР и защитники Белого дома ответили тоже силой, что было вполне естественно. И, кстати, походило на ситуацию 1991 года, за исключением того, что на стороне ГКЧП не нашлось такого упертого, решительного и злобного властолюбца, каким был Ельцин, и такого волевого и талантливого генерала, как Александр Куликов.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →