Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Номенклатурное название титина, длиннейшего из известных в мире белков, составляет 189 819 букв.

Еще   [X]

 0 

Наука глазами философов. Что было? Что есть? Что будет? (Борисов Сергей)

Специфика данной книги в том, что она дает читателю возможность погрузиться в философскую рефлексию по поводу истории и методологии науки. Читатель вовлекается в процесс философствования посредством диалоговой формы изложения материала. Диалоги максимально приближены к разговорной форме, однако глубину содержания диалогов обеспечивает пронизывающая их философская рефлексия. Этот прием позволяет читателю всегда находиться внутри рассматриваемой проблематики, знакомиться с историей и философией науки и ее актуальными проблемами коммуникативно, а не информативно. Этот прием способствует лучшему пониманию предмета истории и философии науки, приобретению навыков философствования и как следствие этого более глубокому проникновению в суть основных научных проблем.

Год издания: 2015

Цена: 270 руб.



С книгой «Наука глазами философов. Что было? Что есть? Что будет?» также читают:

Предпросмотр книги «Наука глазами философов. Что было? Что есть? Что будет?»

Наука глазами философов. Что было? Что есть? Что будет?

   Специфика данной книги в том, что она дает читателю возможность погрузиться в философскую рефлексию по поводу истории и методологии науки. Читатель вовлекается в процесс философствования посредством диалоговой формы изложения материала. Диалоги максимально приближены к разговорной форме, однако глубину содержания диалогов обеспечивает пронизывающая их философская рефлексия. Этот прием позволяет читателю всегда находиться внутри рассматриваемой проблематики, знакомиться с историей и философией науки и ее актуальными проблемами коммуникативно, а не информативно. Этот прием способствует лучшему пониманию предмета истории и философии науки, приобретению навыков философствования и как следствие этого более глубокому проникновению в суть основных научных проблем.
   Для студентов и аспирантов, изучающих дисциплину «История и философия науки», а также для тех, кто готовится к экзаменам кандидатского минимума.


С. В. Борисов Наука глазами философов: Что было? Что есть? Что будет?

   © Борисов С. В., 2015
   © Издательство «ФЛИНТА», 2015
* * *

От автора

   Как прозорливо заметил Иммануил Кант, вред, приносимый наукой, состоит главным образом в том, что огромное большинство тех, кто хочет себя в ней проявить, достигает не усовершенствования рассудка, а только его извращения, а для большинства наука служит просто орудием для удовлетворения тщеславия. несмотря на огромный вклад науки в общественный прогресс, наука, по мысли Канта, всегда была заражена двумя болезнями. Имя одной – узость горизонта, однобокость мышления, имя другой – отсутствие достойной цели. Поэтому наука нуждается в верховном философском надзоре. Ученый становится своего рода одноглазым чудовищем, если у него отсутствует философский глаз[1]. Это опасное уродство, когда человек замыкается в предрассудках какой-либо одной области знаний.
   И вот появляется философия науки, призванная стать достойным арбитром в обсуждении и решении многих противоречий и конфликтов науки и общества. Вырастая из узкоспециальных проблем в области эпистемологии, на которые некогда обратили внимание социологи и представители позитивистской, аналитической философии, философия науки может дать действительно широкую и свободную от разных идеологий картину развития науки. Это позволит, наконец, понять происхождение, перспективы, истинные смыслы многих актуальных научных проблем современности, волнующих ученых и определяющих профиль их научной деятельности.
   Во многих трактовках науки скрыта внутренняя полемика. несмотря на огромное значение науки в жизни общества, ее воздействие на уклад современной жизни весьма неоднозначно, что требует переоценки многих научных ценностей, пересмотра многих научных проблем, которые традиционно считались ключевыми. Многие противоречия и конфликты, с которыми сталкивается современное общество, явились порождением слепой веры в научный прогресс, да и сама наука как социальный институт давно начала превращаться в набор ритуальных действий, которым следуют некритически, преклоняясь перед былыми заслугами признанных научных авторитетов, повинуясь парадигмам их научных школ. Все это порождает многочисленные иллюзии по поводу науки и ее актуальных проблем, формирует некритичное отношение к процессу и результатам научного поиска. нам бы хотелось перевести «внутреннюю» полемику трактовок науки в полемику «внешнюю». Этот прием позволит «вскрыть» многие противоречивые и драматичные моменты развития науки, увидеть ее «изнанку», тщательно скрываемую за красивым и претенциозным фасадом.
С. В. Борисов

Вместо предисловия, или Рождение классической науки

   Диалоги
   I. Что отражается в «зеркале природы»?
   II. Взойдет ли завтра Солнце?
   III. Как «книга природы» была написана на языке математики?
   IV. Как смотреть на мир «очами Бога»?
   V. Чем опасна техника?

   Действующие лица
   Ignorant
   Doctor
   Готфрид Вильгельм Лейбниц – немецкий философ XVII–XVIII вв.
   Джон Стюарт Милль – английский философ XIX в.
   Дэвид Юм – шотландский философ XVIII в.
   Иммануил Кант – немецкий философ XVIII в.
   Ганс Альберт – современный немецкий философ, социолог, экономист.
   Людвиг Витгенштейн – австрийский философ XX в.
   Карл Ясперс – немецкий философ ХХ в.
   Аристотель Стагирит – древнегреческий философ IV века до н. э.
   Френсис Бэкон – английский государственный деятель, философ XVI–XVII вв.
   Рене Декарт – французский философ XVII в.
   Галилео Галилей – итальянский математик, физик, астроном XVI–XVII вв.
   Эдмунд Гуссерль – немецкий философ XIX – XX вв.
   Эмиль Мейерсон – французский философ, химик XIX–XX вв.
   Анри Пуанкаре – французский математик, физик, астроном, философ XIX–XX вв.
   Иоганн Кеплер – немецкий математик, астроном, астролог XVI–XVII вв.
   Исаак Ньютон – английский физик, математик, астроном XVIII в.
   Пьер Симон Лаплас – французский математик, физик, астроном XVIII–XIX вв.
   Михаил Васильевич Ломоносов – русский ученый-энциклопедист XVIII в.
   Роберт Бойль – английский физик, химик, богослов XVII в.
   Мартин Хайдеггер – немецкий философ XX в.
   Владимир Сергеевич Соловьев – русский философ XIX в.

I. Что отражается в «зеркале природы»?

   Ignorant: Наука… Представляю себе человека в белом халате, сидящего в лаборатории, окруженного различными приборами.
   Doctor: Еще какие ассоциации вызывает у тебя это слово?
   Ignorant: Представляю себе библиотеку, полную книг и чертежей, и человека, который склонился над этими книгами и чертежами.
   Doctor: Еще.
   Ignorant: Мне представляется преподаватель математики или физики, пишущий на доске замысловатые формулы и объясняющий студентам премудрости своей науки.
   Doctor: Неплохо. Пожалуй, достаточно для начала. Итак, мы видим, что науку можно рассматривать с разных позиций: во-первых, это способ познания мира со своими специфическими методами и приемами; во-вторых, это отрасль культуры, существующая наряду с философией, искусством, религией, сложная система хранения и передачи накопленных знаний; и в-третьих, это социальный институт, сообщество профессионалов, занимающихся общей социально значимой деятельностью в специальных пригодных для этого условиях.
   Ignorant: Думаю, что наука в современном мире является самой значимой отраслью культуры, ведь от нее так много зависит в нашей жизни.
   Doctor: Наверное, ты прав. Однако этому трудно дать однозначную оценку. Как в исследовании развития человека, так и в исследовании развития культуры следует стремиться к гармонии всех составляющих частей, а не делить их на привилегированные и второстепенные, господствующие и подчиненные. Ведь когда-то самой науке приходилось доказывать право на свое независимое существование.
   Ignorant: Наверное, это было в глубокой древности, когда люди просто не понимали, какие преимущества может дать научный подход к исследованию мира.
   Doctor: Судя по твоим словам, можно подумать, что наука в своих привычных для нас характеристиках существовала всегда. Можешь ли ты себе представить время, когда науки совсем не было?
   Объект – вещь, предмет, то, что противостоит субъекту, т. е. сознанию, внутреннему миру как часть внешнего мира.
   Субъект – обозначение психолого-теоретико-познавательного Я, противопоставляемого чему-то другому, предмету, объекту.
   Экстраполяция – распространение выводов, полученных из наблюдения над одной частью явления, на другую его часть.
   Ignorant: Честно говоря, мне трудно это представить. Хотя я понимаю, что наука формировалась постепенно, но ведь она возникла не на пустом месте. В культуре человечества должны были существовать определенные предпосылки для формирования науки как особого явления.
   Doctor: Ты прав. Исторически развитие науки можно начать с самой возможности описания видимого как первичной формы отношения субъекта и объекта.
   Ignorant: Док, можешь говорить проще?
   Doctor: Извини. Итак, человек воспринимает мир и пытается описать свои восприятия. Его слабый зреющий ум вступает в отношение с потрясающей своим величием и гармонией природой.
   Ignorant: Однако если природа кажется человеческому разуму столь величественной и гармоничной, значит, и сам человеческий разум не лишен величия и гармонии. По крайней мере, в нем должно быть заложено стремление к этому, вера в то, что природа и разум могут составлять единое целое.
   Doctor: Хорошо сказано. Да, реальность всегда больше, чем она нам кажется, и наблюдаемое нами – лишь вершина айсберга. Реальность отнюдь не приспособлена к нашим познавательным способностям. наоборот, наши познавательные способности приспособлены к тому структурному уровню реальности, который составляет наш непосредственный жизненный опыт.

   Ignorant: Как же в таком случае мы познаем мир?
   Doctor: Мы познаем мир, пытаясь экстраполировать познанное на то, что еще неизвестно, но достигаем успеха постольку, поскольку приспособляем свой стиль мышления и познавательные средства ко все более глубоким и широким структурам реальности, подвергая при этом ревизии представления о познанном. Тем самым мы не только изменяемся как субъекты познания, но и изменяем свои взгляды на объекты.
   Ignorant: Получается, что знание – это выражение отношения между субъектом и объектом на том или ином этапе их взаимного приспособления.
   Doctor: Наверное, ты прав. Если человеческий разум уподобить зеркалу, то желательно, чтобы это зеркало было чистым и незамутненным, чтобы в нем природа отражалась как можно полнее. таким образом, наука появилась как систематизированное описание того, что можно увидеть в этом «зеркале природы». Первые греческие философы, однако, заметили в этом «зеркале» двойственность отражения: видение глаз и видение ума.
   Ignorant: То есть видеть мы можем второстепенное, а разум направляет наше внимание на главное.
   Doctor: Именно так. Видение глаз, в свою очередь, тоже может быть разделено на зрение профана, который просто глазеет, видит то, что видится «здесь и теперь», и зрение просвещенного и обученного человека (ученого), который способен заметить в рутине повседневности удивительные и загадочные совпадения.
   Ignorant: Но не забывай, что у человека как «зеркала природы» есть еще и разум.
   Doctor: Конечно, разум – это орудие (органон) познания. С помощью него мы можем сделать выводы о том, что же скрыто за обнаруженными совпадениями. например, если речь идет о гаданиях и предсказаниях, то разум может раскрыть (расшифровать) «волю Богов», но наряду с этим можно обнаружить не только сверхъестественные, но и естественные причины удивительных явлений природы. Ведь в повседневной жизни, обустраивая свой быт и деятельность, прогнозируя ее результаты (т. е. заглядывая в будущее и связывая его с прошлым), мы довольствуемся доводами здравого смысла, дающими естественные объяснения причинно-следственных связей. Открытия можно совершать не только методами Колумба, но и методами Эйнштейна.
   Ignorant: А что это значит?
   Doctor: Это значит, что открывают не только что-то принципиально новое, неизвестное, но и совершенствуют старое новыми нестандартными способами. Возьмем, к примеру, историю физики или астрономии как наук. В них как бы объединилось горизонтальное и вертикальное видение мира.
   Ignorant: Что касается горизонтального видения, то это, как мне кажется, представление о том, что наш мир конечен и ориентирован относительно сторон света. а что это за вертикальное видение?
   Doctor: В вертикальном отношении мир может быть соотнесен с «верхом» и «низом». нижний мир – это то, куда погружается все умирающее, откуда каждую весну снова возрождается жизнь. В этом мире – тайна жизни и смерти, плодородия и оскудения. В нем скрыто место воздаяния – преисподняя, и охраняющие ее боги. но ключ к тайнам мира скрыт в верхнем, заоблачном мире. Все циклические изменения в среднем, человеческом мире подчинены ритму циклов движения Солнца, луны, планет, звезд, созвездий.
   Ignorant: Получается, по мысли древних, что именно небо указывает людям стороны света, посылает дожди, бури, засухи, радости и бедствия.
   Doctor: Конечно. Поэтому, например, религия древних всегда имела астральный характер, а астрономия становилась прикладной дисциплиной, обслуживающей культ. Она же выполняла и важнейшие управленческие функции, связанные с календарем, измерением времени, ориентацией в пространстве (относительно сторон света), определением времени различных хозяйственных работ. таким образом, астрономия как «прото-наука» выполняла две совершенно различные, но, тем не менее, переплетающиеся функции – сакральную и профанную, оставаясь прикладной, вспомогательной отраслью.
   Ignorant: Следовательно, наука как «зеркало природы» развивалась двумя путями: чувственным и умозрительным. а что можно считать посредником этих путей, направляющим их к единому знанию?
   Doctor: Пожалуй, это особый способ видения ума – логика и математика. Это самые лучшие посредники, поскольку логико-математическая система отношений может дать универсальный «перевод» чувственных данных в формы разума. на основе этого «перевода» возникает предположение что, во-первых, природа есть вечный и неизменный объект, которому наше отражение должно соответствовать; во-вторых, наш ум обладает вечными и неизменными свойствами, без которых он не мог бы отражать мир; он, как и положено зеркалу, беспристрастно воспринимает объекты, находящиеся вовне; в-третьих, путь познания (отражения) один и, если не сбиваться с него, он автоматически приведет нас к истине.
   Ignorant: А как мы придем к истине?
   Doctor: Только опираясь на те или иные логические законы. например, закон достаточного основания, который установил Готфрид Лейбниц в начале XVIII века, дополнив этим законом три прежних аристотелевских формально-логических закона (закон тождества, закон противоречия и закон исключения третьего).
   Ignorant: А что это за закон?

   Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716)

II. Взойдет ли завтра Солнце?

   Ignorant: Почему?
   Doctor: В результате нашего стремления к достоверности, заключающегося в принципе достаточного основания, дающего последнее обоснование всем высказываниям. например, считаешь ли ты, что можно быть в чем-то абсолютно уверенным?
   Ignorant: Конечно. например, я абсолютно уверен (да и ты тоже), что завтра опять взойдет Солнце.
   Doctor: А на чем основывается твое убеждение?
   Ignorant: На простом ежедневном наблюдении. Изо дня в день, примерно в одно и то же время происходит одно и то же событие – восход Солнца. Природа единообразна.
   Джон Милль: Уже само определение индукции предполагает допущение относительно порядка Вселенной. Это допущение гласит, что в природе существуют параллельные случаи; то, что произошло один раз, произойдет и снова при достаточной доле сходства соответствующих факторов[3]. Данное допущение можно выразить различными способами, например, в виде утверждения о том, что природа единообразна, о том, что Вселенная управляется общими законами, что при сходных факторах одной и той же причине будет сопутствовать одно и то же следствие.
   Doctor: Однако из того, что раньше было так, логически не следует, что потом все повторится. В том, что Солнце завтра отиворечия.
   Ignorant: Я не понимаю тебя. Что ты хочешь этим сказать?
   Doctor: Только то, что восход Солнца нельзя обосновать дедуктивно, а только индуктивно. Однако индукция всегда опирается на неоправданное допущение.
   Ignorant: Почему же мое допущение о том, что «так было и будет всегда, ибо природа единообразна», неоправданное?
   Индукция (от лат. inductio – наведение) – способ рассуждения, при котором путём обобщения нескольких частных случаев выводится одно общее правило.
   Дедукция (от лат. deductio – выведение) – способ рассуждения, при котором из общего правила делается вывод для частного случая.
   Doctor: Потому что данное допущение о единообразии природы ты можешь полагать только независимо от опыта, так как ты ведь не можешь наблюдать всю природу в ее прошлом и будущем. Однако, пытаясь оправдать предположение о единообразии природы, ты опять будешь ссылаться на свой опыт, а потом опять будешь утверждать, что так было везде и всегда. ты попадаешь в порочный круг. например, барон Мюнхгаузен рассказывал небылицы, а в подтверждение своих слов приводил «аргумент», что всегда говорит только правду.
   Ignorant: Значит, ты хочешь сказать, что моя уверенность в восходе Солнца столь же неоправданна, как уверенность барона Мюнхгаузена в том, что он поднял себя за волосы?
   Дэвид Юм: Наше мышление устроено таким образом, что, когда нам удается обнаружить некоторую регулярность, мы вынуждены верить в то, что эта регулярность сохранится в будущем. Каузально (индуктивно) эту веру обосновать невозможно, она у нас просто есть[4].
   Иммануил Кант: Да, нельзя не признать скандалом для философии и общечеловеческого разума необходимость принимать лишь на веру существование вещей вне нас и невозможность противопоставить какое бы то ни было удовлетворительное доказательство этого существования, если бы кто-нибудь вздумал подвергнуть его сомнению[5].
   Ignorant: Нет, господа философы, вы меня нисколько не убедили, и я продолжаю настаивать на том, что могу быть уверенным в восходе Солнца! а что ты делаешь?
   Doctor: Бросаю монету. Орел или решка?
   Ignorant: Орел.
   Doctor: Так и есть. Означает ли это, что ты знал, какой стороной упадет монета?
   Ignorant: Нет, я просто угадал.
   Doctor: Но ты же верил в это, и твоя вера оказалась истинной.
   Ignorant: Да, но этого мало.

   Дэвид Юм (1711–1776)

   Doctor: А что еще требуется для знания?
   Ignorant: Нужно хотя бы какое-то объяснение, обоснование. а вот обоснованная истинная вера и будет знанием.
   Doctor: Однако обоснованность бывает разной степени. например, я вижу своего приятеля в дорогом костюме за рулем шикарного автомобиля. на основе этого я делаю вывод, что он обзавелся деньгами. Когда же он мне говорит, что у него есть еще вертолет и дом в Майами, мои основания подтверждаются. Однако проблема в том, что мой приятель солгал. Костюм и автомобиль он одолжил, чтобы произвести впечатление на свою знакомую, а вертолет и дом он просто приплел для большего эффекта.
   Ignorant: Значит, наши основания нуждаются в проверке.
   Doctor: Но тут мы сталкиваемся с проблемой регресса оснований.
   Ignorant: Я тебя не понимаю, опять ты хочешь меня запутать?!
   Doctor: Вовсе нет, я только хочу внести ясность. Смотри, моя вера базируется на определенных основаниях, эти основания явились следствием другой веры, которую тоже нужно обосновать, и так до бесконечности.

   Чтобы вытащить себя из «болота», исследователь хватается за догму как спасительную соломинку

   Ignorant: Вот именно! Поэтому должны существовать хотя бы некоторые убеждения, которые можно принять на веру и считать знанием без обоснования. Иначе все можно подвергнуть сомнению, в том числе и то, что для нас свято – наши принципы, ценности, убеждения. Это недопустимо!
   Ганс Альберт: Тем не менее нужно иметь в виду, что любой исследователь всегда рано или поздно столкнется с «трилеммой Мюнхгаузена» (т. е. несбыточной мечтой повторить «подвиг» Мюнхгаузена, который вытаскивает сам себя из болота, да еще вместе с лошадью): 1) что делать с бесконечным регрессом, ибо каждая вновь обнаруженная ступень знания, в свою очередь, требует обоснования, и так ad infinitum; 2) как избавиться от логического круга, ведь то, чем обосновывают, само должно быть обосновано, что невозможно из-за незавершенности познания; 3) как определить критерий достаточности, если неизвестно то «целое», на которое он опирается, следовательно, процесс обоснования просто прерывается и сводится к тому, что вводится догма, утверждение, истинность которого якобы очевидна и потому не нуждается в обосновании. Чтобы вытащить себя из этого «болота», исследователь хватается за догму как спасительную соломинку[6].
   Doctor: Кажется, в ходе разговора мы вышли на один очень важный момент: соотношение знания и веры в познании вообще и в научном познании в частности. Всякое обучение начиная с детства основано на доверии. Будучи детьми, мы узнаем факты и принимаем их на веру. Ребенок учится благодаря тому, что верит взрослому. Сомнение приходит после веры.
   Ignorant: Но развитая форма познания – научное познание – также покоится на вере в некоторые эмпирические высказывания. нельзя экспериментировать, если нет чего-то несомненного.
   Людвиг Витгенштейн: А на каком основании ты доверяешь учебникам по экспериментальной физике?
   Ignorant: У меня просто нет оснований не доверять им. Я располагаю какими-то сведениями, правда, недостаточно обширными и весьма фрагментарными. Я кое-что слышал, видел и читал.
   Людвиг Витгенштейн: В том-то и дело. Эмпирические высказывания, которые мы принимаем на веру как несомненные, сопутствуют нам всю жизнь, предстают как личностное знание, как «картина мира», усвоенная в детстве[7].
   Doctor: Итак, вера и знание имеют основания, но их основания различны, и это различие носит не просто частный характер, но обладает фундаментальным значением, а обоснования веры и знания противоположно направлены. Знание становится таковым в результате логического оформления, обоснования, проверки, доказательства достоверности и истинности, и лишь в таком качестве оно обретает не только когнитивную, но и социальную значимость, начинает функционировать в культуре, включается в коммуникации и различные формы деятельности. Вера же базируется совсем на другом – на подтверждающем ее результаты опыте, на социальной санкции и общезначимости того, во что верят. И лишь затем может возникнуть необходимость рефлексии и критики этой субъективной уверенности, но такие рефлексия и критика будут осуществляться на базе новых социально апробированных «несомненностей».

III. Как «книга природы» была написана на языке математики?

   Ignorant: Что же явилось предпосылкой к научному поиску?
   Аристотель Стагирит: Пожалуй, то, что все люди от природы стремятся к знанию. Доказательство тому – влечение к чувственным восприятиям: ведь независимо от того, есть от них польза или нет, их ценят ради них самих[9].
   Doctor: Однако хочу заметить, что собственно теоретическая мысль формируется первоначально как продолжение практической деятельности. например, геометрия – искусство измерения земли, или межевание; арифметика – искусство счета, использовавшееся купцами; диалектика – искусство ведения беседы при помощи вопросов и ответов; эристика – искусство спора и т. д. В практической деятельности на первое место в интеллектуальных схемах, с помощью которых люди отражали свое воздействие на окружающую предметную среду, стали выдвигаться инструментальные факторы. Все-таки для развития и утверждения науки более значимым является второй этап. Ведь он был ни чем иным, как настоящей «научной революцией».
   Ignorant: Почему?
   Doctor: Великие географические открытия перевернули представления европейцев о масштабах Земли, поставили под сомнение авторитет античной науки. Европейские рынки заполнились экзотическими растениями и удивительными артефактами. Все это привело к осознанию невиданного доселе разнообразия природного мира. Это привело к необходимости каталогизации накопившегося материала, в моду входит страсть коллекционирования. Это позволило не только более тщательно классифицировать животный и растительный мир, но также, фиксируясь на аномалиях, выработать более точное понятие нормы, что, собственно, и привело к формированию понятия «научный объект».
   Ignorant: А почему эти аномалии, или «чудеса природы», смогли так основательно поколебать представления ученых о мире?

   Фрэнсис Бэкон (1561–1626)

   Фрэнсис Бэкон: Пожалуй, с них-то и можно было начать проект реформы наук. Их отбор и изучение неизбежно приведут к пересмотру всей натуральной философии Аристотеля, а именно будут поставлены под сомнение ее аксиомы, а значит, будет дискредитирована построенная на них дедуктивная логика. Обработав собранный материал с помощью индуктивного метода, можно создать обновленную натурфилософию.
   Ignorant: Получается, что эти «чудеса природы» стали основой научных фактов?
   Doctor: А почему бы и нет? Именно их изучение дало стандартные образцы флоры и фауны, которые заложили основы естественной истории. Именно для этой цели создавались специальные музеи (кунсткамеры). Практика создания кунсткамер входит в моду при всех университетах и королевских дворах Европы. Природа воспринимается как искусный ремесленник. Большинство «чудес природы» уже не вызывают удивления и священного ужаса, во-первых, потому что многим из них нашлось естественное объяснение и, во-вторых, просвещенная часть европейского общества веру в чудо оставила в удел невежественному и суеверному простонародью. но самое главное – радикально изменился сам характер взаимоотношений человека с природой.
   Эмпирический – основанный на опыте.
   Рефлексия – процесс осмысления чего-либо при помощи изучения, сравнения, а также самопознание.

   Фрэнсис Бэкон: Наш же путь открытия наук таков, что он немногое оставляет остроте и силе дарований, но почти уравнивает их. Подобно тому, как для проведения прямой линии или описания совершенного круга много значат твердость, умелость и испытанность руки, если действовать только рукой, – мало или совсем ничего не значит, если пользоваться циркулем или линейкой. так обстоит и с нашим методом[10].
   Рене Декарт: Перед нами открылась возможность вместо спекулятивной философии, которая лишь задним числом понятийно расчленяет заранее данную истину, найти такую, которая непосредственно приступает к сущему и наступает на него с тем, чтобы мы добыли познание о силе и действиях огня, воды, воздуха, звезд, небесного свода и всех прочих окружающих нас тел, причем это познание (элементов, стихий) будет таким же точным, как наше знание разнообразных видов деятельности наших ремесленников. Затем мы таким же путем сможем реализовать и применить эти познания для всех целей, для которых они пригодны, и таким образом эти познания (эти новые способы представления) сделают нас хозяевами и обладателями природы[11].
   Doctor: Таким образом, был задан особый специфический стиль научного мышления: это, во-первых, опора на эксперимент, поставляющий и проверяющий результаты, и во-вторых, господство аналитического подхода, направляющее мышление на поиск простейших, далее неразложимых первоэлементов реальности (редукционизм).
   Галилео Галилей: Естественными надежными опорами познания являются разум и опыт. Поэтому в естественных науках, выводы которых истинны и необходимы, тысячи демосфенов и тысячи аристотелей не смогут вопреки фактам сделать истиной то, что ложно.
   Doctor: Эмансипация от традиционных авторитетов, в особенности от натурфилософии Аристотеля, и развитие количественно ориентированных методов радикально изменяют картину космоса и природы.
   Ignorant: Почему?
   Doctor: Например, Аристотель не знал, как определять температуру человека или животного, точнее знал, но не мог это точно зафиксировать. Температура определялась исключительно прикосновением руки – смутные, приблизительные оценки. Поэтому для него медицинская наука – искусство. Именно накопление эмпирических данных, их продуманная систематизация, использование измерения, подсчета, взвешивания – дает ясные и точные критерии знания.

   Галилео Галилей (1564–1642)

   Эдмунд Гуссерль: Эта мысль может показаться прямо-таки фантастической. Ведь мы тем самым принимаем давно уже известную и широко осуществлявшуюся тысячелетия тому назад, правда, отнюдь не во всех областях, идеализацию пространства-времени со всеми их формами, со всеми изменениями пространства и времени и со всеми изменениями их форм. В этом и заключалась идеализация, осуществленная искусством измерения.
   Ignorant: Что вы имеете в виду?
   Эдмунд Гуссерль: Теоретическая установка и тематизация чистых сущностей и конструкций ведет к чистой геометрии (под ней здесь понимается и математика чистых форм вообще); а позднее возникает прикладная геометрия: практическое искусство измерения, осуществляющееся на основе идеальных сущностей и идеальных конструкций, построенных с их помощью. Следовательно, возникает практическое искусство измерения в соответствующих, весьма узких областях конкретно-причинной объективации физического мира.

   Эдмунд Гуссерль (1859–1938)

   Ignorant: Эта мысль вовсе не кажется мне ни фантастической, ни странной. Благодаря научному образованию в школе, начинающемуся уже в детском возрасте, эта мысль обрела, наоборот, характер чего-то само собой разумеющегося. то, что в донаучном опыте мы воспринимаем как цвет, звук, тепло, вес тел, оказывается при таком научном подходе, например тепловым излучением тел, которое делает теплым все окружающие тела и тем самым обнаруживается «физически» – как колебания звуковые, тепловые, следовательно, только как процессы мира форм.
   Doctor: Уже пифагорейцы в древности заметили зависимость высоты звука от длины натянутой и колеблющейся струны. Конечно, были хорошо известны и иные причинные зависимости аналогичного рода. В их основе лежит зависимость конкретно воспринимаемых процессов окружающего мира от полноты событий и процессов в сфере форм, зависимость легко выявляемая.
   Эдмунд Гуссерль: Согласен с вами, коллега, однако здесь еще, вообще-то, не существует мотива для анализа сплетений каузальных зависимостей. Они не возбуждают какого-либо интереса, будучи смутными и неопределенными. Совершенно иначе обстоит дело там, где они становятся определенными по характеру, что позволяет применить определяющую индукцию и вынуждает нас прибегнуть к измерению полноты. В актуальном процессе измерения чувственно данных опыта, конечно же, были получены лишь эмпирически неточные величины и количества. Искусство измерения – это искусство, нуждающееся в постоянном совершенствовании «точности» измерения. Это не просто искусство использования уже найденного метода, а метод, который постоянно сам себя улучшает с помощью изобретения все новых и все более искусных средств (например, инструментов)[12].
   Doctor: Кстати, если мы говорим «я знаю», то что мы имеем в виду?
   Ignorant: Я уверен.
   Doctor: Или просто верю?
   Ignorant: Нет, я не сомневаюсь.
   Doctor: а может, просто ты полагаешь, что знаешь, или тебе хочется в это верить?
   Ignorant: Ну вот, ты меня опять запутал…
   Doctor: Все дело в том, что для нашего знания, как для доказательства преступления, не хватает свидетеля. Я могу это доказать, когда могу свидетельствовать об этом или найду свидетеля. Поэтому наука, как криминалистика, – это расследование преступлений (прецедентов). Хотя, как правило, ученый, прежде чем вести расследование – сам «совершает преступление» (проводит эксперимент), т. е. он и преступник, и следователь в одном лице. Это, конечно же, во многом облегчает задачу. таким образом, специфика науки – это ее деятельностная направленность.
   Ignorant: Как же можно определить науку как специфический познавательный процесс?
   Doctor: Пожалуй, так: Наука – это особый рациональный способ познания мира, основанный на эмпирической проверке и логическом или математическом доказательстве. Что касается базовых философских понятий, то для научного познания характерна замена понятия «сущность» понятием «функция». Ориентация на числовое представление предметов, описание их закономерных взаимосвязей и отведение определению сущности второстепенной роли способствовало прежде всего прогрессу в области естествознания.
   Ignorant: И как это было?
   Doctor: Символической фигурой этого поворота можно считать Николая Коперника, совершившего своего рода прорыв от замкнутой средневековой к открытой динамической модели мира. Метод квантитативного (т. е. представленного в числовых соотношениях) познания природы был развит Иоганном Кеплером, который внес коррективы в систему Коперника и установил принципиальные связи между математическими и динамическими (физическими) закономерностями в астрономии. Для Галилео Галилея уже вся физическая действительность определена числовыми соотношениями.
   Галилео Галилей: Философия природы написана в величайшей книге, которая всегда открыта перед нашими глазами, – я разумею Вселенную, но понять ее сможет лишь тот, кто сначала выучит язык и постигнет письмена, которыми она начертана. а написана эта книга на языке математики, и письмена ее – треугольники, окружности и другие геометрические фигуры, без коих нельзя понять по-человечески ее слова: без них – тщетное кружение в темном лабиринте[13].
   Эмиль Мейерсон: Однако если предположить, что природа внутри себя, в своих собственных глубинах математична, то тогда надо поставить под сомнение реальность теоретических выводов, например из теории относительности и атомной физики. Следовательно, математика есть продукт исторического развития научного познания. С ее помощью мы решаем множество проблем, но – приближенно, тогда как природа решает их мгновенно и сразу. «Бог не считает с помощью таблиц логарифмов».
   Doctor: Но то, что сказано о математических отношениях естествознания, можно сказать и о всем понятийном аппарате науки. Они лишь до определенного предела содержательны «по мерке» природы.
   Эмиль Мейерсон: Более того, учитывая, что связь «физической реальности» с «истинной природой вещей» осуществляется через измерения, можно допустить, что математика позволяет заглянуть в глубины объективной реальности дальше, чем наше воображение, и таким образом может иметь самостоятельную эвристическую значимость[14].
   Анри Пуанкаре: В теориях математического типа апелляция к скрытым механизмам элиминирована или представлена в самой минимальной форме.
   Ignorant: Что это значит?
   Анри Пуанкаре: Допустим, мы имеем дело с каким-либо механизмом, в котором можем наблюдать лишь работу исходного колеса и конечного колеса, при этом способ перехода движения от одного колеса к другому остается для нас скрытым. Мы не знаем, как именно связаны колеса: шестернями или ремнями, тягами или другими приспособлениями. Можно ли сказать, что понять что-либо об этом механизме можно, только разложив его на составные части? Разумеется, нет, поскольку закон сохранения энергии позволяет нам установить наиболее интересные факты. Мы без труда устанавливаем, что конечное колесо вращается в десять раз медленнее, чем исходное, поскольку мы видим эти два колеса; на основании этого мы можем заключить, что пара сил, воздействующая на первое колесо, будет компенсироваться десятикратной парой сил, воздействующей на второе. Для того чтобы установить данное отношение и узнать, каким образом силы компенсируют друг друга, нет нужды проникать внутрь механизма[15].

   Анри Пуанкаре (1854–1912)

   Doctor: Примерами подобных теорий являются теории гравитации, законы падающих тел Галилея, теория теплового потока, теория эволюции органического мира и теория относительности. Действительно, именно математика стала для науки своего рода поводырем в неизвестность. В конечном счете она не только уточнила и расширила наше знание явлений, доступных нашим органам чувств, но и позволила открыть весьма важные явления, не воспринимаемые нами, но оттого не менее реальные по их воздействию.
   Ignorant: Что ты имеешь в виду?
   Doctor: То, что современная наука все более исключает из системы своих представлений классический образ «материального объекта», прибегая к таким чисто синтетическим идеальным понятиям, как, например, «поля», «электроны», относительно которых нам известно единственное – математические соотношения, которым они удовлетворяют. Уже в эпоху Просвещения применение математики и метод наблюдения приводят к прорыву в естествознании. Самый значительный пример этого – Исаак Ньютон. Его механика (1687) – всеобъемлющее квантитативное объяснение природы, работающее на принципе строгой причинности и отсекающая лишние гипотезы. на эту эпоху приходится множество научных открытий.

   Исаак Ньютон (1642–1727)

IV. Как смотреть на мир «очами Бога»?

   Doctor: Конечно. новое всегда борется со старым. например, в эпоху господства схоластики еще возможны были упреки Фоме Аквинскому (великому богослову и университетскому профессору) в том, что он, признавая постигаемость «тварного мира», опираясь на метафизику Аристотеля, тем самым покушается постичь мудрость Божию и возвыситься умом выше Господа. Ведь, как полагала тогда господствующая в обществе церковная идеология, христианину следует смиренно оставаться в сфере чувственно постигаемого, не пытаясь проникнуть в область умозримого, интеллигибельного.
   Вернер Гейзенберг: Как известно, то, что мы сегодня называем символическим значением вещи, в Средние века в некотором смысле являлось ее первичной реальностью, теперь же для нас реальность стала только тем, что мы в состоянии воспринимать нашими чувствами. Первичной реальностью оказалось то, что мы можем видеть и осязать. И это новое понятие реальности связалось с новой деятельностью. Мы можем экспериментировать и обнаружить, каковы вещи в действительности. легко можно представить, что этот новый подход означал не что иное, как прорыв человеческой мысли в бесконечную область новых возможностей, и поэтому вполне понятно, что церковь в новом движении увидела для себя скорее опасность, чем надежду. Известный процесс против Галилея из-за его выступления в защиту системы Коперника означал начало борьбы, которая длилась более столетия.
   Ignorant: А в чем значение этого спора?
   Вернер Гейзенберг: В этом споре представители естествознания утверждали, что только опыт может претендовать на неоспоримую истину. Они отрицали право за человеческим авторитетом решать, что в действительности происходит в природе, и считали, что это решение – дело самой природы или в этом смысле самого Бога. С другой стороны, представители традиционной религии говорили: если слишком направлять наше внимание на материальный мир, на чувственно воспринимаемое, то мы потеряем связь с важнейшими ценностями человеческой жизни, с той частью реальности, которая находится по ту сторону материального мира. Оба эти довода не соприкасаются, и потому проблема не может быть разрешена путем какого-либо соглашения или решения[16].
   Ignorant: Но научные открытия совершали ведь тоже христиане.
   Doctor: В том-то и дело. над первыми учеными, например Тихо Браге, Иоганном Кеплером, Николаем Коперником, продолжало тяготеть представление о порожденном высшим разумом геометрическом и кинематическом совершенстве Мира. Ими владела «магия круга», «магия равномерного движения», что характеризовало и схоластическую науку.
   Иоганн Кеплер: Я опишу вам кратко свою модель Вселенной. В сфере мира, каковая есть подобие Бога-творца и архетип всего мироздания, три суть области, символы трех лиц Святой троицы: центр – символ Отца, поверхность – символ Сына и промежуточное пространство – символ Духа Святого. И так же сотворены важнейшие части мироздания: Солнце в центре, сфера неподвижных звезд (или хрустальная сфера) на поверхности и, наконец, планетная система в области, лежащей между Солнцем и неподвижными звездами[17].

   Иоганн Кеплер (1571–1630)

   Исаак Ньютон: А я ввожу понятие «абсолютного пространства» и «абсолютного времени» как «очей Господних», ибо хроногеометрия, объединяющая их, содержит «абсолютное движение», иначе говоря, позволяет видеть мир «очами Бога». Человеку же дано познать этот мир в терминах относительного движения, относительного пространства и времени. Прогресс познания и состоит в восхождении от относительности структуры человеческого мира к абсолютной структуре Божьего творения[18].
   Ignorant: Интересно, как бы к подобным заявлениям отнеслись современные ученые?
   Doctor: Давай себе представим такой диалог между Иоганном Кеплером и современным ученым.
   Современный ученый: Способен ли ты обеспечить своей теории добавочное эмпирическое содержание по сравнению с содержанием ее предшественниц?
   Иоганн Кеплер: Да, я действительно могу кое-что объяснить, хотя, сознаюсь, Птолемей и Аристотель далеко превосходят меня в этом.
   Современный ученый: Можешь ли ты предсказать что-нибудь новое?
   Иоганн Кеплер: Могу, но если ты принимаешь те основания, на которых строятся мои предсказания, и, кроме того, признаешь допущения, необходимые для подтверждения фактов.
   Современный ученый: Каковы же эти допущения?
   Иоганн Кеплер: Они весьма проблематичны, так как их можно принимать только в сфере астрономии.
   Современный ученый: Но в таком случае твоя теория не может называться научной…
   Иоганн Кеплер: Позволь мне сказать теперь самое важное… Две предпосылки, принятые мной, имеют крайне важный смысл, в который я искренне верю. Одна из них заключается в том, что Коперник наверняка прав, потому что его картина мира гораздо проще других и потому что она соответствует духу человечности и духу Божественной Справедливости. Второе – Земля не может быть одновременно центром Вселенной и юдолью греха. Поэтому я верю в то, что именно Солнце – это звезда, вокруг которой вращаются все прочие. Если признать это, то остальное, какие бы проблемы здесь ни возникали, приобретает рациональный смысл.
   Современный ученый: Но все это не имеет никакого научного значения![19]
   Ignorant: Бедный Кеплер! Ему непременно пришлось бы отречься от своей теории, последуй он правилу современных ученых. но все-таки постепенно наука совершила переход от сверхъестественного к естественному объяснению природы.
   Doctor: Конечно. Пожалуй, этот переход был логическим следствием «урока Коперника», который был преподан всей философии природы.
   Ignorant: А что это за «урок Коперника»?
   Doctor: Этот поучительный урок заключался в том, что мы не должны, не имея на то оснований, предполагать, что занимаем привилегированное, центральное положение во Вселенной. Иначе говоря, в эпоху, когда еще «все знали», что Человек и его Земля – центр Вселенной, должна была утвердиться мысль, что Вселенная до такой степени однородна как в большом, так и в малом, что наша часть ее – Земля и Солнечная система – построены по образу и подобию всякой иной аналогичной части мира. но для этого земная и небесная механики, развивающиеся раздельно, должны были слиться в одну механику, приобретавшую тем самым универсальный для всей Вселенной характер. И только Ньютон, наконец, завершает это обновление.
   Ignorant: А кто начал это обновление?
   Doctor: Например, Галилео Галилей, Тихо Браге. Именно они перевели проблему конечности или бесконечности мира в естественнонаучную плоскость. При помощи изобретенного им телескопа Галилей увидел то, что невозможно было предположить заранее: горы и долины на луне, спутники Юпитера, фазы Венеры, темные пятна на Солнце и, наконец, наблюдая млечный путь, увидел, что он на деле есть не что иное, как скопление бесчисленных звезд. В свою очередь, Тихо Браге, наблюдая за кометой, обнаружил и, главное, математически доказал, что она движется не за областью планет, а между ними, пересекая их орбиты. тем самым такой мифологический элемент в астрономических представлениях, как хрустальные сферы планет, оказался опровергнутым. Кроме того, наблюдение им появления на небе «новой звезды» (т. е. взрыва звезды) вносит изменчивость туда, где прежде мыслилась вечность и неизменность.
   Вернер Гейзенберг: Естествознание создавало все более ясную и обширную картину материального мира. В физике эта картина описывалась понятиями, которые мы сегодня называем понятиями классической физики. Мир состоит из вещей, находящихся в пространстве и времени, вещи состоят из материи, а материя вызывает силы и может быть подвергнута воздействию сил. Процессы совершаются путем взаимодействия материи и силы. Каждый процесс является и следствием, и причиной других процессов.
   Ignorant: Значит, наука изменила мировоззрение людей. Характерная для Просвещения вера в прогресс была основана и на успехах в овладении силами природы. таким образом, научные законы дают человеку власть над природой.
   Doctor: Звучит весьма пафосно. Будем скромнее. Скажем так, они отобрали эту власть у чуда и случая. Во-первых, уже в XVIII веке стала очевидной связь науки с практикой, ее общественная полезность. Во-вторых, критика, которую в XVII веке философы и ученые направляли главным образом против схоластики, теперь обращена против метафизики. Согласно убеждению просветителей, нужно уничтожить метафизику, пришедшую в XVI–XVII веках на смену средневековой схоластике. В-третьих, вместо апелляции к чуду и случаю для объяснения событий и явлений окружающего мира стала привычной апелляция к научному разуму, опирающемуся на опыт и свободному не только от религиозных предрассудков, но и от метафизических сверхопытных «гипотез».
   Ignorant: Да, мы уже говорили об этом. Специфику науки составляет опора на эксперимент, поставляющий и проверяющий результаты, и аналитический подход к исследованию действительности.
   Doctor: Совершенно верно. наука со времен Аристотеля стремилась к установлению состава и структуры каждого объекта исследования. Это означало, что объект следовало расчленить на какие-то элементы, представить его в виде совокупности каких-то частей. Ключевым словом теоретической деятельности стало слово «анализ», т. е. расчленение, разделение на части, представление объекта познания в виде конструкции из элементов.
   Ignorant: Однако чтобы сделать объект познаваемым, необходимо установить еще и причины его существования именно в виде такой конструкции.
   Doctor: Конечно. С течением времени анализ стал математическим и воплотился в строгие формулы классической физики. небесная механика объясняла движение небесных тел вполне определенными причинами – наличием силы тяготения и начальной скорости, предсказывала будущее (затмения, вообще взаимное расположение всех тел солнечной системы) и даже (что увенчало ее торжество в середине XIX века) открыла, как выражались в то время, «на кончике пера» (т. е. теоретически) новую планету – нептун.
   Пьер Лаплас: Представим себе, коллеги, разумное существо, которое в каждый данный момент знало бы все движущие силы природы и имело бы полную картину состояния, в котором природа находится, тогда оно могло бы – если бы его ум был в состоянии достаточно проанализировать эти данные – выразить одним уравнением как движение самых больших тел мира, так и движение мельчайших атомов. ничто не осталось бы для него неизвестным, и оно могло бы обозреть одним взглядом как будущее, так и прошлое[20].
   Готфрид Лейбниц: К сожалению (а может и к счастью), человек не может быть таким сверхразумным существом. Поэтому все доступные ему истины можно разделить на два вида: «истины разума» и «истины факта». К первым относятся знания, полученные с помощью одних лишь понятий разума, без обращения к опыту, например закон тождества и противоречия, аксиомы математики. напротив, «истины факта» мы получаем опытным, эмпирическим путем; к ним относится большая часть наших представлений о мире[21]. Ignorant: Например, когда мы говорим, что лед холоден, а огонь горяч, что металлы при нагревании плавятся, что железо притягивается магнитом и т. д., наши утверждения имеют характер констатаций факта.

   Пьер Симон Лаплас (1749–1827)

   Готфрид Лейбниц: Конечно. Вот только причины многих фактов нам далеко не всегда известны с достоверностью. Поэтому «истины разума» всегда имеют необходимый и всеобщий характер, тогда как «истины факта» – лишь вероятностный.
   Михаил Ломоносов: Такое логическое единство «истин разума» является, на мой взгляд, следствием единства природы и существования немногих фундаментальных законов, лежащих в основе всего целостного многообразия явлений. Я всю жизнь мечтал построить всю «натуральную философию» на основе главной объединяющей идеи, в частности, на основе идеи о «коловратном (вращательном) движении частиц». Эта идея дает более масштабное представление об атомно-молекулярном строении материи, о законе сохранения вещества и силы (или движения), на основе которых можно дать объяснение частным теориям, например теории теплоты.
   Роберт Бойль: Не вижу необходимости в этом, ведь многие тепловые явления прекрасно объясняет моя теория теплорода, в основе которой лежит представление о некой огненной (или, как вариант, холодообразующей) материи, посредством которой распространяется и передается тепло, а также огонь.
   Михаил Ломоносов: Однако теория теплорода не может дать единого объяснения таким качественно разным явлениям теплоты, как расширение тел по мере нагрева, увеличения веса при обжиге или фокусировки солнечных лучей линзой.
   Роберт Бойль: Но ведь второй из приведенных вами случаев наглядно показывает, что масса нагретого предмета увеличивается вследствие того, что материальный теплород проникает в поры тел и остается там.
   Михаил Ломоносов: Но как вы тогда объясните, почему при охлаждении тела теплород остается, а сила тепла теряется?
   Роберт Бойль: Что же вы предлагаете?
   Михаил Ломоносов: Я предлагаю вовсе обходиться без понятия теплорода.

   Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765)

   Роберт Бойль: Как вы это докажете?
   Михаил Ломоносов: Итак, достаточное основание теплоты заключается: во-первых, в движении какой-то материи, так как при прекращении движения уменьшается и теплота, а движение не может произойти без материи; во-вторых, во внутреннем движении материи, так как оно недоступно чувствам; в-третьих, во внутреннем движении собственной материи тел, т. е. не посторонней; и в-четвертых, во вращательном движении частиц собственной материи тел, так как существуют весьма горячие тела без двух других видов движения (внутреннего поступательного и колебательного), например, раскаленный камень покоится (нет поступательного движения) и не плавится (нет колебательного движения частиц). таким образом, мы доказали a priori и подтвердили a posteriori, что причиною теплоты является внутреннее вращательное движение связанной материи[22].

   Критерии научности
   1. Доказательность (логика + эксперимент).
   2. Обоснованность (соответствие принципам и аксиомам науки).
   3. Последовательность (соответствие определенному методу).
   4. Непротиворечивость (нет нарушений основных логических законов).
   5. Проверяемость (набор экспериментальных средств проверки).
   6. Воспроизводимость (практическое использование).
   7. Объяснительная сила (глубина и полнота проникновения в окружающий мир).

V. Чем опасна техника?

   Doctor: Кстати, развитие техники явилось естественным следствием классической науки и, по сути, завершило начатый ею процесс эмансипации и отчуждения человека от природы.
   Ignorant: А благодаря чему это стало возможно?
   Doctor: Например, Декарт отождествил «протяженность» как геометрический образ пространства и «реальное пространство», т. е. свел последнее к первому. Всю природу, «помещенную в пространство», теперь можно рассматривать как «res extens» («протяженную вещь»). Именно это редуцирование природы к «протяженной вещи», которая может быть математически обсчитана и представлена, было той предпосылкой и базой, которые сделали метафизически возможным машинную технику и с нею – новый технический и виртуальный мир. Физика нового времени не потому экспериментальна, что применяет аппаратуру, а аппаратура применяется потому, что физика с самого начала относится к природе так, как будто та представляет собой наперед исчисляемое взаимодействие сил.
   Мартин Хайдеггер: Современная техника раскрывается в требовании, обращенном к природе, – поставлять энергию! Различие между традиционной и современной техникой мы можем, например, увидеть в различии между старым деревянным мостом через Рейн и гидроэлектростанцией на Рейне. Раньше мост был приспособлен к течению реки, теперь же Рейн «встроен» в электростанцию, т. е. он поставщик давления воды. Все технические вещи – это «постав», т. е. наличное состояние, воспринимаемое через свое функционирование. В эпоху «постава» человек либо бездумно приводит в движение технику, либо беспомощно восстает против нее, не ищет способа проникнуть в ее сущность[23].


   Ignorant: Чем же, по-вашему, опасна техника?
   Мартин Хайдеггер: Техника опасна тем, что искажает и подменяет сущность самого человека. Когда человек редуцирует себя до поставщика «наличного состояния», он и сам воспринимается в качестве последнего. Получается, что хотя человек постоянно встречается с плодами своей деятельности, он нигде в действительности не встречается со своей сущностью.
   Ignorant: Я не совсем вас понимаю… По-вашему, техника угрожает человеческому существованию?
   Мартин Хайдеггер: Нет. Опасность техники заключается не в уничтожении существования человека, а в преобразовании его сущности. а то, что угрожает человеку в его сущности, есть его ошибочное убеждение, будто путем высвобождения сил природы, а также управления ими человек может сделать себя счастливым.
   Эдмунд Гуссерль: Вместе с ростом и постоянным совершенствованием власти познания над Вселенной человек обретает все большее, бесконечно растущее господство над окружающим его практическим миром. Оно включает и господство над реальной средой, окружающей человечество, и власть над самим собой и над другими людьми, и все возрастающую власть над своей судьбой, и достижение максимально полного, рационально мыслимого для людей «счастья». Все, что лежит в горизонте этого рационализма, предстает его следствиями, которые ему очевидны. Итак, человек действительно уподобляется Богу. аналогично тому, как математик говорит о бесконечно удаленной точке, прямой и т. д., можно сказать: «Бог – это человек, перенесенный в бесконечную даль»[24].

   Мартин Хайдеггер (1889–1976)

   Вернер Гейзенберг: Поэтому технический прогресс приводит также к возрастанию роли свободы и ответственности человека в современном мире. Вот послушайте одну хасидскую притчу. Жил старый раввин, священник, который был известен своей мудростью и к которому люди шли за советом. Пришел к нему один человек в отчаянии от всех происходивших вокруг него изменений и стал жаловаться на все то зло, которое происходит по причине так называемого технического прогресса. «Разве имеет цену весь технический хлам, – сказал он, – когда думают о действительной ценности жизни?» Раввин ответил: «Все в мире может способствовать нашему знанию: Не только то, что создал Бог, но и все то, что сделал человек». «Чему мы можем научиться у железной дороги?» – спросил в сомнении пришедший. «тому, что из-за одного мгновения можно упустить все». «а у телеграфа?» «тому, что за каждое слово надо отвечать». «У телефона?» «тому, что там слышат то, что мы здесь говорим». Пришедший понял, что думал раввин, и пошел своей дорогой[25].
   Ignorant: Итак, док, давай подведем итог нашему разговору. Какие же этапы прошла наука в своем становлении?
   Doctor: Во-первых, этап «протонауки» как хранительницы наличных знаний и ретрансляции их в смене поколений. Во-вторых, этап «преднауки», на котором научный поиск входит в круг задач ученых, но не составляет еще непременного атрибута научной деятельности. И третий этап – собственно наука в классическом понимании, когда научный поиск становится атрибутом науки как вполне сформировавшегося и самостоятельного способа познания, области культуры и социального института. Для современной науки научный поиск окончательно определяется как способ ее бытия, составляет ее сущность и смысл[26].
   Вернер Гейзенберг: Таким образом, уже в XIX веке естествознание было заключено в строгие рамки, которые определяли не только облик естествознания, но и общие взгляды людей. Эти рамки во многом определялись основополагающими понятиями классической физики, такими как пространство, время, материя и причинность. Понятие реальности относилось к вещам или процессам, которые мы воспринимаем нашими чувствами или которые могут наблюдаться с помощью усовершенствованных приборов, представленных техникой. Материя являлась первичной реальностью. Прогресс науки проявлялся в завоевании материального мира. Польза была знаменем времени.
   Doctor: Возникновение этой стадии в развитии науки потребовало возникновения философии науки как своеобразной рефлексии по поводу существования науки, ее успехов и неудач, достижений и провалов, гениальных открытий и парадоксальных заблуждений.
   Владимир Соловьев: Позвольте и мне сказать несколько слов в качестве обобщения. на мой взгляд, существенные признаки науки как таковой, или свойства научности, сводятся к двум условиям: 1) наибольшей проверенности и доказательности со стороны содержания и 2) наибольшей систематичности со стороны формы. но оба эти условия ставят науку в неизбежную связь с философией как такой областью, в которой, во-первых, окончательно проверяются понятия и принципы, безотчетно предлагаемые различными науками, и во-вторых, сводятся к всеобъемлющему единству все частные обобщения этих наук[27].
   Ignorant: А что же представляет собой философия науки?
   Doctor: Об этом наш следующий разговор.

Глава 1 «Философский Глаз» для науки

   Диалоги
   1.1. Что такое «закон природы» и можно ли ему не подчиняться?
   1.2. Что такое «научный факт» и стоит ли ему верить?
   1.3. Есть ли в науке «ненаучные» высказывания?
   1.4. Что такое «научные революции» и как они происходят?
   1.5. Чем Эйнштейн отличается от амебы?
   1.6. Почему никто не смог опровергнуть Галилея?
   1.7. Существуют ли «научные методы» или в науке «все дозволено»?
   1.8. Чему учит наука: «бегу на месте» или «бегу по кругу»?

   Действующие лица
   Ignorant
   Doctor
   Огюст Конт – французский философ XIX в.
   Джон Стюарт Милль – английский философ XIX в.
   Уильям Уэвелл – английский философ, теолог XIX в.
   Анри Пуанкаре – французский математик, физик, астроном, философ XIX–XX вв.
   Курт Хюбнер – современный немецкий философ.
   Эрнст Мах – немецкий физик, философ XIX–XX в.
   Андре Лаланд – французский философ XIX–XX вв.
   Пьер Морис Мари Дюгем – французский физик, математик, философ XIX–XX вв.
   Моррис Рафаэль Коэн – американский философ, юрист XX в.
   Эрнест Нагель – американский философ, логик XX в.
   Мориц Шлик – немецко-австрийский философ XX в.
   Рудольф Карнап – австрийский философ, логик ХХ в.
   Бертран Рассел – английский математик, логик, философ ХХ в.
   Томас Сэмюэл Кун – американский физик, историк, философ ХХ в.
   Хилари Уайтхолл Патнем – современный американский философ.
   Пол Фейерабенд – американский философ ХХ в.
   Карл Раймунд Поппер – английский философ, логик, социолог ХХ в.
   Марио Бунге – современный аргентинский философ, физик.
   Ян Хакинг – современный канадский философ.
   Огастес де Морган – шотландский математик, логик XIX в.
   Имре Лакатос – английский философ XX в.
   Галилео Галилей – итальянский математик, физик, астроном XVI–XVII вв.
   Вильгельм Виндельбанд – немецкий философ XIX–XX вв.
   Генрих Риккерт – немецкий философ XIX–XX вв.
   Вильгельм Дильтей – немецкий философ XIX в.
   Фридрих Эрнст Даниэль Шлейермахер – немецкий философ XVIII–XIX вв.
   Ханс-Георг Гадамер – немецкий философ ХХ в.
   Карл Густав Гемпель – немецкий и американский философ XX в.
   Уильям Дрей – современный канадский философ.
   Гертруда Элизабет Маргарет Энском – английский философ XX в.

1.1. Что такое «закон природы» и можно ли ему не подчиняться?

   Doctor: Это осмысление ведет свое начало с философской традиции позитивизма. Основателем позитивизма считается французский философ Огюст Конт, который в своем главном труде «Курс позитивной философии» (1830–1842) попытался дать решение вопроса о развитии, структуре и функциях знания в обществе.
   Огюст Конт: В основу своей теории я положил закон трех стадий развития знания. Этот закон описывает не только духовное развитие человечества, но и каждой отдельной науки, а также отдельного человека. Итак, 1) в теологическом, или фиктивном, состоянии человек объясняет явления мира воздействием сверхъестественных существ; 2) метафизическая, или абстрактная, стадия есть, в сущности, замаскированная теология, только сверхъестественные существа здесь заменены абстрактными (пустыми) сущностями; 3) на научной, или позитивной, стадии поиски последних причин прекращаются, и познавательный интерес обращается к реальным фактам. Его основа – наблюдение, исходя из которого можно познать всеобщие закономерности. на последней стадии человеческий дух достигает своей высшей ступени, но в некоторых областях еще может застрять на прежних стадиях[28].


   Ignorant: Объясните, пожалуйста, значение слова «позитивный», которое, как я понял, является ключевым в вашей концепции.
   Огюст Конт: Для меня «позитивное» означает: фактическое и полезное, что подразумевает и преодоление разрыва между теорией и практикой; достоверное в отличие от неразрешимых метафизических проблем; точное; конструктивное; наконец, относительное в отличие от претензий метафизики на абсолютное. В соответствии с этим в рамках науки можно установить иерархию с математикой во главе, за которой следуют астрономия, физика, химия, биология и социология. По этой шкале можно определить степень желаемой позитивности, а также последовательность, в которой науки строятся друг на друге. При этом степень сложности процессов, которыми они занимаются, возрастает сверху вниз.
   Ignorant: А почему социология (наука об обществе) замыкает этот ряд?
   Огюст Конт: Дело в том, что социология еще не достигла состояния позитивной науки. Поэтому она должна быть построена в этом духе, чтобы появилась возможность улучшить социальные стандарты жизни на основе более точных прогнозов общественного развития.
   Ignorant: Означает ли, что для позитивной стадии развития науки необходимо пересмотреть и переработать все прежние научные понятия и методы исследования?
   Джон Милль: Думаю, что да. Как известно, экспериментальные методы призваны выполнять двойственную функцию. Во-первых, они являются методами открытия причинно-следственных связей. Используя данные методы, можно обнаружить порядок, по которому организованы факты.
   Ignorant: А каким-либо другим, чисто умозрительным способом нельзя обнаружить этот порядок?
   Джон Милль: Если бы с помощью методов наблюдения и эксперимента никогда не было бы сделано никаких открытий, то тогда вообще не было бы сделано никаких открытий, ибо всякое открытие осуществляется с помощью процесса, сводимого к одному из этих двух методов[29]. Во-вторых, экспериментальные методы также обладают демонстративной функцией.
   Ignorant: Что это значит?

   Джон Стюарт Милль (1806–1873)

   Джон Милль: Эти методы обеспечивают правила и модели аргументации, представляют собой тесты для любой научной процедуры. только заключения, получаемые при исследовании реальных положений дел, могут быть абсолютно достоверными. Возьмем, например, понятие «закон природы». Законами природы мы называем некоторые регулярности, единообразия, подмеченные при исследовании единичных фактов. Законы являются результатом обобщения такого рода фактов и служат для их объяснения и предсказания. Однако сами законы знанием не являются.
   Ignorant: Что вы хотите этим сказать?
   Джон Милль: Например, мы знаем, что открытие эллиптической орбиты Марса Кеплером состояло в совокупности фактов астрономических наблюдений, которые при надлежащем внимании сами выстраивались в эллиптическую орбиту. Иначе говоря, законы природы не только базируются на наблюдении фактов, но и сами по себе являются фактами. Рост науки состоит в накоплении фактов и имеет, таким образом, кумулятивный, накопительный характер.
   Ignorant: Получается, что есть только знание о единичных, конкретных фактах или такое, которое получено с помощью индуктивных умозаключений.
   Джон Милль: Правильно. Однако и само индуктивное умозаключение есть всегда, в конце концов, умозаключение от частного к частному[30]. таким образом, развитие научного знания есть, по сути, последовательное накопление знаний о единичных, частных фактах.
   Doctor: Однако согласитесь, что общие утверждения, получаемые в результате индукции, играют полезную роль в науке.
   Джон Милль: Вне всякого сомнения, но только эта роль является чисто инструментальной: общие утверждения помогают сохранить знание о множестве конкретных фактов. В науке вывод непременно должен пройти через промежуточную стадию общего предложения, так как науке эти выводы нужны в качестве памятных записей. таким образом, общие утверждения в науке – это просто узелок, завязанный на память[31].
   Doctor: Однако не будем забывать и дедукцию, имеющую огромное значение для науки.
   Джон Милль: Однако позитивная наука должна добиваться синтеза индукции и дедукции. Поэтому наиболее продуктивным является гипотетико-дедуктивный метод.
   Ignorant: А что это за метод?
   Джон Милль: Сейчас я покажу его в действии. Итак, мы начинаем с какого-нибудь предположения (хотя бы и ложного) для того, чтобы посмотреть, какие следствия будут из него вытекать; а наблюдая то, насколько эти следствия отличаются от действительных явлений, мы узнаем, какие поправки надо сделать в нашем предположении. Затем в эту грубую гипотезу вносим грубые же поправки, и процесс повторяем снова; сравнение выводимых из исправленной гипотезы следствий с наблюденными фактами дает указание для дальнейшего исправления и т. д., пока дедуцируемые результаты не будут в конце концов поставлены в согласие с фактами.
   Уильям Уэвелл: Хочу заметить, что даже если в истории развития науки идет процесс накопления фактов, формирование теории нельзя рассматривать как дело вторичное. на мой взгляд, научный прогресс возможен только в развитии теории, а факты играют лишь вспомогательную роль.

   Уильям Уэвелл (1794–1866)

   Doctor: Как вы можете это обосновать?
   Уильям Уэвелл: Очень просто. Возьмем, например, астрономию. По сути, в ее развитии скрыты две разные по характеру теории: а) изображение видимых объектов Вселенной и их движений (формальная теория), и б) определение причин и законов движения (физическая теория). Формальная сторона выражает отношение пространства и времени, а физическая – силы и материи. Развитие теории начинается всегда с формальной стороны, по формальным основаниям (таким, скажем, как упрощение, совершенствование, повышение уровня последовательности) и может происходить без обнаружения новых фактов. но для завершения теории требуется развить и ее физическую сторону.
   Doctor: В чем, в таком случае, заключается развитие науки?
   Уильям Уэвелл: Я считаю, что развитие науки состоит по своей сути в развитии идей. Познание вообще есть приложение четко понимаемых идей к ясным и определенным фактам. Идеи – это отношения связи вещей и явлений, и одновременно с этим они – законы нашего мышления, они есть то, что придает истинность (а не просто правдоподобность) нашим мыслям. Это – идеи пространства, времени, числа, сходства, различия, причины, необходимости и т. д. вплоть до идей гелиоцентризма либо геоцентризма и т. п.
   Феномен – явление, данное нам в опыте чувственного познания.
   Doctor: В таком случае, прогресс науки можно усмотреть в совпадении идеи и факта.
   Уильям Уэвелл: Совершенно верно. Соединение идей и фактов образует понятия, которые конкретизируют идею, модифицируют ее, делают пригодной для истолкования и иллюстрации фактом (понятия круга, квадрата, числа, скорости, силы ускорения и т. д.). Развитие науки и состоит в формировании научных понятий или теорий, через посредство которых развиваются идеи.
   Doctor: Но ведь бывает, что такое совпадение оказывается невозможным, и тогда новая теория опровергает предыдущую.
   Уильям Уэвелл: Это только так кажется. на самом деле старая теория входит в новую той долей истины, которая в ней была. Прежние истины не изгоняются, но форма, которой была выражена истина в старой теории, может весьма существенно измениться. новая теория всякий раз – это новое обобщение, более широкое, чем оно было в старой теории[32].
   Анри Пуанкаре: Действительно, хотя прогресс науки подвергает опасности самые устойчивые принципы – даже те, которые рассматриваются как фундаментальные, однако ничто не доказывает, что их не удастся сохранить… в преобразованном виде. Движение науки можно сравнить не с перестройкой города, где старые здания немилосердно разрушаются, но с непрерывной эволюцией зоологических видов, которые беспрестанно развиваются и в конце концов становятся неузнаваемыми для простого глаза, но в которых опытный глаз всегда откроет следы предшествовавшей работы прошлых веков[33].
   Джон Милль: Все-таки единство позитивной науки заключается в ее индуктивном методе, а история научного познания представляет собой не что иное, как историю освоения наукой этого метода.
   Уильям Уэвелл: Мне же видится в истории науки история развертывания в познании фундаментальных идей. только так возможна сама философия науки как своего рода метанаука, одновременно объясняющая ход мировой истории науки и обеспечивающая методологические основания текущего научного познания.
   Джон Милль: Но ведь вы не будете отрицать, что сенсорный опыт является семантически исчерпывающей основой познавательного процесса. то есть научный факт – это всегда феномен, т. е. нечто чувственно-постигаемое.
   Уильям Уэвелл: Я не согласен с этим. Факт и феномен – это не одно и то же. Феномен – то, что может быть наблюдаемо. а факты – это не только феномены, но и все то, что существует, но недоступно прямой констатации[34].
   Курт Хюбнер: Чтобы положить конец спору, считаю, что нужно прояснить следующий принципиальный вопрос: можно ли считать правила, которые принципиально участвуют в измерениях, в определениях констант и оснований естественных законов, чем-то таким, что впоследствии может быть представлено как эмпирический факт, поскольку применение этих правил неизменно приводит к одним и тем же результатам, хотя сами правила не зависят друг от друга? И, следовательно, можем ли мы заключать об эмпирической истинности сделанных нами допущений, исходя из совпадения результатов?
   Ignorant: Конечно. а как же иначе?
   Курт Хюбнер: Хорошо. Придадим моему выводу более точную форму: пусть применение независимых друг от друга правил P1, P2…., Pn дает одну и ту же систему результатов R; следовательно, P1, P2….,Pn суть эмпирические истины. Однако такой вывод ничем не обоснован.
   Ignorant: Это почему же?
   Курт Хюбнер: Потому что система R не дана сама по себе, а получается в каждом конкретном случае посредством правил. Единственное, что мы вправе утверждать, так это то, что и от меченное совпадение является лишь результатом применения правил. таким образом, мы можем сказать только, что правила, применение которых приводит к совпадению результатов, вероятно, выбраны потому, что они обеспечивают простоту физических теорий – и ничего больше. Признать этот немудреный факт мешает только то, что нам трудно выбраться из плена метафизики, в соответствии с которой физические предложения так или иначе должны описывать реальность, существующую саму по себе.
   Ignorant: Что же из этого следует?
   Курт Хюбнер: Отсюда следует, что ни базисные предложения, ни естественные законы не выражают непосредственные факты в каком бы то ни было смысле; в их установлении участвуют решения, принимаемые субъектом исследования[35].

1.2. Что такое «научный факт» и стоит ли ему верить?


   Эрнст Мах (1838–1916)

   Эрнст Мах: Полностью согласен с вами, коллега. Ведь мир в своей основе состоит из элементов, которые представляют собой соединение физического и психического. Поэтому в отношении физического мира и человеческого сознания эти элементы нейтральны: они не включаются полностью ни в первый, ни во второе. Эти элементы однородны, равнозначимы, среди них нет более важных, более фундаментальных или существенных, нет деления на «первичные» и «вторичные» качества, res cogito и res extens. на мой взгляд, такого рода представление о нейтральных элементах мира преодолевает крайности материализма и идеализма и разрешает противоречия между этими направлениями в философии.
   Андре Лаланд: Согласен с вами, коллега. Материю необходимо рассматривать как функцию, отношение или закон, а не как чувственно ощутимый предмет. Все доступные нашим органам чувств тела представляют собой частные значения этой общей формулы. Они не состоят из этой общей материальной основы (субстрата) физически, подобно тому как вода состоит из водорода и кислорода, но порождаются ею как круг порождается своим определением. Материя есть абстракция[36].
   Doctor: Какие же выводы можно сделать, исходя из этого представления?
   Абстрактный – продукт чистого мышления, данный в понятиях в противоположность конкретному, т. е. тому, что дано в чувствах.
   Пьер Дюгем (1861–1916)

   Эрнст Мах: Следствием такого видения мира, при котором в нем усматривают лишь однородные элементы и функциональные связи между ними, является дескриптивизм в теории познания, при котором все функции познания, в том числе и научного, сводятся к описанию. Описания же сводятся к определению численных величин одних признаков на основании численных величин других признаков при помощи привычных численных операций. Это и есть идеал научного знания. Описание есть построение фактов в мыслях. наша мысль составляет для нас почти полное возмещение факта, и мы можем в ней найти все свойства этого последнего.
   Пьер Дюгем: Совершенно верно. Как правило, теоретический факт – это группа математических данных, которыми конкретный факт заменяется в рассуждениях и вычислениях. теоретический факт – перевод на математический язык практического факта. Еще Лейбниц говорил, что трансформация идеи в понятие возможна только путем замещения содержания формой, т. е. через математизацию.
   Doctor: В таком случае, следуя вашей логике, и научные законы оказываются не более чем описаниями.
   Эрнст Мах: Так и есть. Великие общие законы физики для любых систем масс, электрических, магнитных систем и т. д. ничем существенным не отличаются от описаний. точно так же можно истолковать и научную теорию. Быстрота, с которой расширяются наши познания благодаря теории, придает ей некоторое количественное преимущество перед простым наблюдением, тогда как качественно между ними никакой существенной разницы нет ни в отношении происхождения, ни в отношении конечного результата. Причем теория оказывается худшим видом описания, ибо она дальше всего отстоит от объекта. Однако мы вынуждены пользоваться теориями, поскольку они в сокращенном и сжатом виде аккумулируют в себе огромные множества отдельных описаний, которые трудно было бы запомнить и воспроизвести. В использовании теорий проявляется принцип экономии мышления[37].
   Ignorant: Но ведь теории являются выражением ключевых идей, которые господствуют в той или иной научной области.
   Эрнст Мах: Видите ли, мои идеи непосредственно доступны только мне, как идеи моего соседа непосредственно известны только ему. Идеи всецело принадлежат к области психической[38].
   Андре Лаланд: Вы правы, идея – не объект, взятый сам по себе, а еще и некоторая операция ума, в итоге которой мы приходим к ее открытию. Это акт очень определенный и точный, и в то же время не поддающийся никаким усилиям вообразить его в материализованной форме. Вот в этом в основном и заложен двойственный характер всякой идеи. С идеей возникает не образ вещи как таковой, а воспоминание формы мыслительного акта, составляющего как бы рамки для образа, которые я однажды уже заполнял и могу вновь заполнить. таким образом, общая идея – не просто символ, а схема действия нашего ума. Всякая наука сопоставляет и комбинирует общие идеи, фиксируемые в символической форме.
   Ignorant: Но ведь эти идеи можно передать, усвоить, использовать.
   Эрнст Мах: Конечно, но передать их можно лишь в материализованной форме – словами, знаками, жестами и пр. например, в науке среди всего множества идей значение имеют лишь идеи, служащие руководящим началом при расширении наших познаний посредством экспериментальных исследований[39].
   Doctor: Но ведь это предполагает выход за пределы личного опыта. Прогресс в исследовании может быть достигнут только при взаимном содействии людей, при социальном объединении их, при взаимном обмене сведениями при помощи языка и письма.
   Эрнст Мах: Согласен с вами, поэтому и утверждаю, что дело научного познания не дело индивида, а научного сообщества, по отношению к которому отдельно взятый ученый, хотя и автономен, но не суверенен. Поэтому, хотя идея возникает в голове отдельно взятого ученого, она является его вкладом в исследование, не им начатое и не им, вероятно, предстоящее быть завершенным. В эвристическом отношении такая идея выступает как прообраз будущего опыта, более или менее соответствующий или не соответствующий имеющемуся. Кроме опытности, для исследователя требуется сильно развитая фантазия, которая по необходимости должна заполнять пробелы в опытной основе для понимания мира и удовлетворять потребности в таком понимании[40].
Тезис Дюгема-Куайна
   Научное положение получает свое значение в контексте всей научной теории и не может быть проверено и опровергнуто изолированной от всего состава теории. Если какой-нибудь эксперимент оказывается в противоречии с какими-нибудь выводами из теории, то это нам показывает, правда, что теория нуждается в исправлении, но это нам не показывает еще, что именно в ней нуждается в исправлении. Дело прозорливости ученого найти недостаток, которым страдает вся система.
   Пьер Дюгем: В любой науке, например в физике, можно установить принципы, обеспечивающие целостность ее системы. Во-первых, это одинаковые ощущения и мнения; это свидетельствует, что теории упорядочивают явления в соответствии с определенной онтологией. Следует верить в некую аналогию между теорией и действительностью, ибо в противном случае пришлось бы признать, что физика – не более чем игра с тенями. Во-вторых, эта конституирующая мир науки вера в онтологический порядок лежит в основе неизменных правил, фундаментальных принципов, формулируемых теорией науки, которые красной нитью проходят сквозь всю историю науки. Эти правила обеспечивают расширение, углубляющееся единство и универсальность физики. таким образом, далекий и, быть может, недостижимый идеал естествознания заключается в возможности выведения явления из теории, с небольшим количеством как известных, так и еще неизвестных аксиом[41].
   Моррис Коэн: Согласен с вами. например, мы можем различить два набора идей, которые использовал Галилей при изучении движения тел. Первый набор (являющийся наибольшим) состоял из его убеждений в области математики, физики и философии, которые определили его выбор предметов и их релевантных свойств. Второй набор состоял из специальных гипотез, которые он разработал для того, чтобы открыть отношения, существующие между релевантными факторами.
   Эрнест Нагель: Первый набор представлял относительно стабильную совокупность верований и предубеждений. Вполне вероятно, что Галилей не отказался бы от них, даже если бы ни одна из двух его гипотез не получила бы экспериментального подтверждения. Второй набор, учитывая уровень научного развития времен Галилея, представлял собой неустойчивую совокупность предположений и верований и вполне возможно, что Галилей с легкостью отказался бы от своих крайне простых уравнений относительно скорости, времени, расстояния и ускорения в пользу каких-либо более сложных, если бы того потребовали результаты проведенных им экспериментов[42].

1.3. Есть ли в науке «ненаучные» высказывания?

   Ignorant: Что ты имеешь в виду?
   Doctor: Возникновение неопозитивизма связано с поворотом философии к языку, к его смыслам и логическим структурам. В частности, представители Венского кружка выдвинули положение о том, что все высказывания делятся на три основных категории: 1) логико-математические (аналитические); 2) эмпирические (синтетические); 3) метафизические (научно неосмысленные). Философия должна проанализировать высказывания, имеющие хождение в науке. на основе этого анализа изъять из науки все научно неосмысленные высказывания, обеспечить построение идеальных логических моделей осмысленного научного рассуждения.
   Ignorant: Но как можно определить, являются те или иные высказывания научными или ненаучными? Каков критерий научности?
   Мориц Шлик: Этим критерием является принцип верификации высказываний. Согласно этому принципу только те высказывания имеют научный смысл, которые допускают в конечном счете сведение их к высказываниям, фиксирующим непосредственный чувственный опыт индивида, к атомарным (протокольным) высказываниям.

   Мориц Шлик (1882–1936)

   Джон Милль: Однако иногда даже очень большого количества верифицирующих примеров оказывается недостаточно для четкого установления некоторого обобщения (например, того, что все вороны являются черными), тогда как в иных случаях даже нескольких примеров достаточно, чтобы мы согласились с обобщением (например, установления того, что определенный вид грибов является ядовитым).
   Ignorant: Почему же в одних случаях отдельный пример является достаточным, а в других – бессчетного числа совпадающих примеров без наличия или даже предположения какого-либо исключения недостаточно для установления общего суждения?
   Научная гипотеза – предположительное суждение о закономерной (или причинной) связи явлений.
   Моррис Коэн: Видимо, так уж повелось, что человечество изобрело общие понятия одних классов объектов, но не для других. так, у нас есть общее понятие для вещей, являющихся золотыми, но не для вещей, являющихся синими. Почему это так? Потому что «золото» представляет постоянную конъюнкцию (совокупность) различимых свойств, но «синяя вещь» такой конъюнкции не представляет.
   Ignorant: Следовательно, когда мы обнаруживаем, что некоторый объект подпадает под определение термина «золото», у нас появляется уверенность, что он обладает и некоторыми другими хорошо известными качествами. но когда мы знаем только то, что объект является синим, мы не можем сказать, какими еще свойствами он обладает.
   Эрнест Нагель: Правильно. Хотя мы никогда не можем быть полностью уверенными в том, что рассматриваемый верифицирующий пример является подходящим образцом для всех возможных ситуаций, в некоторых случаях вероятность того, что он является именно таковым, очень велика. К таким случаям относятся те, в которых исследуемая предметная область является однородной в определенных релевантных отношениях. Однако в подобных случаях нет необходимости много раз повторять эксперимент, согласующийся с обобщением, поскольку если верифицирующий пример является репрезентативным для всех возможных примеров, то одного такого примера вполне достаточно. Два примера, не отличающихся друг от друга этим репрезентативным свойством, рассматриваются как один пример[43].
   Моррис Коэн: Таким образом, обсуждение вероятностного вывода с неизбежностью становится связанным с обсуждением природы научных гипотез. Важность гипотез для науки определяется той степенью, в которой они предполагают возможность организованного выведения из них следствий, применимых в качественно различных областях. Гипотеза, доступная для прямого опровержения или верификации, является в достаточной степени полезной как ориентир для анализа проблемы, изначально породившей исследование. Однако такая гипотеза не способствует организации широкого поля исследований.
   Ignorant: Можете привести пример?
   Моррис Коэн: Если ты положил не на то место ключи, то ты можешь сформулировать гипотезу, согласно которой они находятся в костюме, который ты надевал накануне. Данная гипотеза может быть верифицирована или опровергнута непосредственным образом при осмотре указанного костюма. Однако она совершенно непродуктивна для последующего поиска. Законы Ньютона, с другой стороны, представляют гипотезы, которые не могут быть проверены непосредственным образом. Однако они в высшей степени релевантны для унификации и направления наших исследований в самых разных областях.
   Эрнест Нагель: Несмотря на разрыв, разделяющий законы и наблюдаемые факты, законы Ньютона являются крайне вероятными в силу высокой частоты вероятности, с которой примеры из числа их возможных следствий подтверждаются в наблюдаемых явлениях. При этом различные специальные теоремы системы Ньютона, применяемые в разных областях, поддерживают друг друга. Подобно широко расставленным ножкам треножника ни одна теорема не может устоять сама по себе, однако, будучи частями системы, они не только поддерживают саму систему, но и помогают друг другу[44].
Программа Венского кружка
   1. Всякое знание – это знание о том, что дано человеку в чувственном восприятии. Вне чувственных восприятий нет никакой реальности, во всяком случае, ученые ничего не могут сказать о ней. Таким образом, всякое знание может относиться только к чувственным восприятиям.
   2. То, что дано в чувственном восприятии, мы можем знать с абсолютной достоверностью. Структура предложений должна совпадать со структурой факта. Истинное предложение является истинным не только потому, что оно верно описывает некоторое положение дел, но и потому, что в своей структуре «показывает» структуру этого положения дел. Атомарные (протокольные) предложения выражают чувственные восприятия субъекта, истинность которых для субъекта является несомненной.
   3. Все функции знания сводятся к описанию чувственных данных. Если мир представляет собой комбинацию чувственных данных и знание может относиться только к чувственным данным, то оно сводится лишь к фиксации этих данных. Следовательно, нужно отказаться от объяснения и предсказания в науке. Остается только описание явлений, поиски ответов на вопрос «как?», а не «почему?».
   Ignorant: а нельзя ли объяснить это поподробнее?
   Мориц Шлик: Пожалуйста. Допустим, что мы должны осуществить верификацию какого-либо реального утверждения U. Из U можно вывести новое утверждение U1, обращаясь к помощи иного суждения U’, которое выбрано так, что U и U’ вместе служат посылками силлогизма, выводами из которого является именно U1. Из U1 можно, обращаясь, в свою очередь, к суждению U’’, вывести следующее суждение U2. Из U2, а также нового U’’’ мы получаем U3 и т. д., пока не приходим к суждению Un, которое обладает формой более или менее такого вида: «в том-то и том-то месте, в то-то и то-то время, в тех-то и тех-то условиях можно наблюдать и пережить то-то и то-то». Идем на указанное место, так чтобы оказаться там в указанное время, реализуем указанные условия и описываем, т. е. обозначаем полученные при этом наблюдения или переживания некоторым суждением W (суждение наблюдения). Если W тождественно Un, то это означает верификацию Un, а тем самым и первоначального U. Из сказанного видно, что предпоследнее звено в цепи актов процесса верификации состоит из фиксации в предложении (W) чувственно воспринимаемого результата наблюдения или эксперимента (F). Последнее же звено заключается в сравнении двух предложений (W и Un) с целью установить, тождественны ли они. В целом верификация состоит из операций четырех родов: дедуктивное выведение (Un из U), фиксация опыта (F) в предложении (W), сравнение предложений (W и Un) и установление результата верификации (U объявляется либо истинным, либо ложным)[45].


   Doctor: Лингвистический анализ представляет собой своего рода логическое равенство, в левой части которого стоит анализируемое выражение, а в правой – результат анализа, т. е. то, что позволяет считать анализ состоявшимся. Это своего рода «перевод» с метаязыка на предметный язык. например, логически некорректно говорить «время одномерно, а пространство трехмерно». Здесь нет равенства, не уравнены логико-синтаксического отношения между словами.
   Ignorant: Как же следует говорить?
   Doctor: Следует говорить: «обозначение времени состоит из одной координаты, а пространства – из трех».

   Логико-синтаксический перевод метаязыка на предметный язык науки

   Мориц Шлик: Прежде всего требуется в соответствии с логическими и лингвистическими правилами употребления терминов определить тот контекст, в котором он может быть осмыслен. так, для вашего термина «пространство» существует три контекста – математический, физический и психологический, в которых этот термин может иметь смысл. В математике ему принадлежит смысл термина в аналитическом суждении, в физике – смысл определяется эмпирическими законами движения тел, которые, в свою очередь, верифицированы. Что же касается психологического смысла – верификация здесь весьма затруднительна[46].
   Doctor: Итак, мы видим, что познание с точки зрения неопозитивизма: во-первых, это обозначение ощущений субъекта при помощи знаков; во-вторых, это упорядочивание знаков и их значений в логических конструкциях; в-третьих, это проверка истинности значений элементов логических конструкций; и в-четвертых, это изменение конструкций в случае обнаружения логических противоречий или их невозможности предсказать будущие ощущения.

   Рудольф Карнап (1891–1970)

   Рудольф Карнап: Как уже говорилось, предложения осмысленны тогда, когда их содержание можно проверить эмпирически или можно указать, каким образом это сделать. Значение предложения совпадает с тем, как мы устанавливаем его истинность или ложность; и предложение имеет значение только тогда, когда такое установление возможно. Все дело в том, что многие предложения только имитируют предметную соотнесенность, которой не обладают: они как будто относятся к объектам, а на самом деле – к словам[47]. Все зависит от вопросов исследователя.
   Ignorant: От каких вопросов?
   Рудольф Карнап: Например, вопросы бывают «внутренними» и «внешними». Вопросы остаются осмысленными, пока они являются «внутренними», то есть задаются внутри определенного языкового каркаса. Если же мы пытаемся их сформулировать в абсолютном смысле, то есть пытаемся выйти за пределы того языка, который делает возможным обсуждение данных вопросов, то статус таких «внешних» вопросов становится проблематичным.
   Ignorant: Вы можете привести пример такого вопроса?
   Рудольф Карнап: Пожалуйста: «Я знаю, что слон в шахматах ходит по диагонали, но действительно ли слон ходит таким образом?»
   Ignorant:?!
   Рудольф Карнап: Видишь, попытка задать «внешний» вопрос является самопротиворечивой; задавая такой вопрос, мы должны и принимать, и не принимать определенное понятие, т. е. как бы находиться и внутри, и снаружи определенного языкового каркаса. Поэтому, чтобы избежать противоречия, «внешние» вопросы должны рассматриваться не как вопросы о том, что реально существует, а как вопросы о прагматических основаниях, позволяющих нам выбрать определенный теоретический язык[48].
   Бертран Рассел: Таким образом, истина рассматривается как совпадение высказываний с непосредственным опытом человека. Однако в современной науке «непосредственного» очень мало, все обосновывается посредством разветвленных цепей рассуждений. Это то, что можно назвать молекулярными высказываниями. Как молекулы состоят из атомов, так и молекулярные высказывания состоят из атомарных высказываний, которые могут быть напрямую сопоставлены с подтверждающим или опровергающим опытом[49].
   Doctor: Действительно, в науке различают теоретический язык и язык наблюдений. Язык наблюдений по самому своему определению верифицируем. Сложнее обстоит дело с теоретическим языком науки, на котором формулируются гипотезы, идеальные модели и теории, непосредственно не верифицируемые. В основе этого языка лежит математика (и ее наиболее абстрактное формализированное ядро – математическая логика), которая не только входит в теоретический язык, но и представляет образец, идеальную модель построения любой научной теории.

   Бертран Рассел (1872–1970)

   Ignorant: Однако у меня возникло сомнение: все ли научные высказывания можно свести к данному способу верификации? С одной стороны, утверждается, что любое понятие науки, в том числе и теоретическое, должно быть верифицируемо; с другой стороны, возникает проблема того, как верифицировать теоретические построения, если их явно нельзя редуцировать к протокольным предложениям наблюдения.
   Doctor: Твои сомнения вполне оправданны, ибо, как выяснилось в дальнейшем, многие научные высказывания невозможно верифицировать подобным образом. логический позитивизм встал перед дилеммой: либо исключить эти высказывания из науки, либо дать новое истолкование принципа верификации. но тут возникла новая проблема, связанная с тем, что сам принцип верификации невозможно верифицировать, следовательно, его тоже нужно отнести к метафизическим (научно неосмысленным) высказываниям. Кроме того, современная наука в своем развитии не может опираться исключительно на опыт, например, конструктивное, творческое мышление может не содержать никаких эмпирических данных.
   Ignorant: Что же делать?

1.4. Что такое «научные революции» и как они происходят?

   Doctor: Преодолевая этот кризис, критический рационализм (или постпозитивизм), сделал предметом изучения не научные высказывания, а науку как целостную, динамичную, развивающуюся систему. научное знание является целостным по своей природе. Его нельзя разбить на отдельные высказывания или на независимые друг от друга уровни: уровень наблюдения (эмпирический) и уровень теории (теоретический). любое эмпирическое высказывание обусловлено какой-то теорией. наука как целостное явление требует к себе разносторонних подходов: культурно-исторического, методологического, науковедческого, психологического, логического и т. д. В научной методологии можно выделить «контекст открытия» и «контекст оправдания».
   Ignorant: Что это значит?
   Doctor: Смотри. Если, например, нас интересуют следующие вопросы: Кто сделал открытие? Когда? Было ли это счастливой догадкой, идеей, украденной у соперника, или вознаграждением за двадцатилетний упорный труд? Кто оплачивал исследование? Какая религиозная или социальная среда способствовала или препятствовала этой разработке? Все эти вопросы возникают в контексте открытия.
   Ignorant: Понятно.
   Doctor: Теперь рассмотрим конечный интеллектуальный продукт: гипотезу, теорию или мнение. Разумна ли она, подтверждена ли фактами, подкреплена ли экспериментом, прошла ли строгую проверку? Это вопросы о подтверждении или непротиворечивости. Философы заботятся о подтверждении, логике, причине, непротиворечивости, методологии. Это «контекст оправдания». Предметом логико-методологического анализа знания может быть только «контекст оправдания», в то время как «контекст открытия» может выступать только в качестве предмета психологии, истории или социологии науки.
   Томас Кун: Как уже говорилось, нужно всегда иметь в виду, что научное познание осуществляется не учеными-одиночками, а сообществом ученых-профессионалов, действующих по неписаным правилам, которые регулируют их взаимоотношения друг с другом и обществом в целом.
   Ignorant: А что это за правила?
   Doctor: Например, таким правилом является запрет обращаться к властям или широким массам, чтобы они выступили в качестве арбитров для разрешения научных споров. таким арбитром может быть только компетентная профессиональная группа.
   Томас Кун: Так вот, теория до тех пор остается принятой научным сообществом, пока не подвергается сомнению основная парадигма (т. е. установка, стиль и образ мыслей, которые дают научному сообществу модель постановки проблем и их решения) научного исследования в данной области.

   Томас Сэмюэл Кун (1922–1996)

   Парадигмы имеют как познавательную, так и нормативную функцию. Они дают ученым основные принципы их познавательной деятельности и формы реализации этих принципов.
   Ignorant: Как формируются в науке эти парадигмы?
   Томас Кун: Например, знаменитые классические труды ученых: «Физика» Аристотеля, «Альмагест» Птолемея, «Начала» и «Оптика» Ньютона, «Электричество» Франклина, «Химия» Лавуазье, «Геология» Лайеля и многие другие, долгое время неявно определяли правомерность проблем и методов исследования каждой области науки для последующих поколений ученых.
   Ignorant: Почему так происходило?
   Томас Кун: Это было возможно благодаря двум существенным особенностям этих трудов. Их создание было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований. В то же время они были достаточно открытыми, чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида.
   Ignorant: То есть это и есть парадигма?
   Томас Кун: Да. Достижения, обладающие двумя этими характеристиками, я и называю «парадигмами», термином, тесно связанным с понятием «нормальной науки». Вводя этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической практики научных исследований – примеры, которые включают закон, теорию, их практическое применение и необходимое оборудование, – все в совокупности дают нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования. Ученые, научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандарты научной практики. Эта общность установок и видимая согласованность, которую они обеспечивают, представляют собой предпосылки для нормальной науки, то есть для генезиса и преемственности в традиции того или иного направления исследования[50]. Примерами подобных парадигмальных теорий являются физика Аристотеля, геоцентрическая система мира Клавдия Птолемея, механика и оптика Ньютона, кисло родная теория Лавуазье, электродинамика Максвелла, теория относительности Эйнштейна, теория строения атома Бора и т. д.
   Doctor: Это напоминает складывание пазлов. Это занятие характеризуется тем, что для него существует гарантированное решение, которое может быть получено некоторым предписанным путем. Пытаясь сложить картинку, вы знаете, что такая картинка существует. При этом вы не имеете права изобретать собственную картинку или же складывать пазлы как вам захочется, хотя бы в результате и получались более интересные, с вашей точки зрения, изображения. Вам необходимо сложить пазлы вполне определенным образом и в результате получить предписанное изображение.
   Томас Кун: Точно такой же характер носят проблемы нормальной науки. Парадигма гарантирует, что их решение существует, и она же задает допустимые методы и средства отыскания этих решений.
   Doctor: То есть вы считаете, что парадигма идет впереди научного исследования и полностью определяют его?
   Томас Кун: Да.
   Doctor: Вы можете это обосновать?
   Томас Кун: Смотрите, первая причина этого состоит в чрезвычайной трудности обнаружения правил, которыми руководствуются ученые в рамках отдельных традиций нормального исследования. Вторая причина, в отношении которой первая в действительности является следствием, коренится в природе научного образования. Ученые никогда не заучивают понятия, законы и теории абстрактно и не считают это самоцелью. Вместо этого все эти интеллектуальные средства познания с самого начала сливаются в некотором ранее сложившемся исторически и в процессе обучения единстве, которое позволяет обнаружить их в процессе их применения. новую теорию всегда объявляют вместе с ее применениями к некоторому конкретному разряду природных явлений. В противном случае она не могла бы даже претендовать на признание. После того как это признание завоевано, данные или другие приложения теории сопровождают ее в учебниках, по которым новое поколение исследователей будет осваивать свою профессию.
   Doctor: Действительно. Данный процесс обучения путем теоретических или практических работ сопровождает весь ход приобщения к профессии ученого. По мере того как студент проходит путь от первого курса до докторской диссертации и дальше, проблемы, предлагаемые ему, становятся все более сложными и неповторимыми. но они по-прежнему в значительной степени моделируются предыдущими достижениями, так же как и проблемы, обычно занимающие его в течение последующей самостоятельной научной деятельности.
   Томас Кун: Однако указанные последствия научного образования имеют оборотную сторону, которая служит основанием для третьей причины первенства парадигм. нормальная наука может развиваться без правил лишь до тех пор, пока соответствующее научное сообщество принимает без сомнения уже достигнутые решения некоторых частных проблем. Правила, следовательно, должны постепенно приобретать принципиальное значение, а характерное равнодушие к ним должно исчезать всякий раз, когда утрачивается уверенность в парадигмах или моделях.
   Ignorant: а как это происходило в истории науки?
   Томас Кун: Как правило, для допарадигмального периода характерны частые и серьезные споры о правомерности методов, проблем и стандартных решений, хотя они служат скорее размежеванию школ, чем достижению согласия. Кроме того, споры, подобные этим, не утихают навсегда с появлением парадигмы. Почти несущественные в течение периода нормальной науки, они регулярно вспыхивают вновь непосредственно в процессе назревания и развертывания научных революций, то есть в такие периоды, когда парадигмы первыми принимают бой и становятся объектом преобразований.
   Doctor: Действительно, переход от ньютоновской к квантовой механике вызвал много споров как вокруг природы, так и вокруг стандартов физики, причем некоторые из этих споров все еще продолжаются. а еще раньше восприятие механики Галилея и Ньютона вызвало особенно знаменитую серию споров с аристотелианцами, картезианцами и последователями Лейбница о стандартах, правомерных в науке.
   Томас Кун: Так вот когда ученые спорят о том, были ли решены фундаментальные проблемы в их области, поиски правил приобретают такое значение, которого эти правила обычно не имели. Однако пока парадигмы остаются в силе, они могут функционировать без всякой рационализации[51].
   Ignorant: а как же тогда будут взаимодействовать между собой научные теории, если у них разные парадигмы?
   Томас Кун: Так как научная теория – это образование, подчиненное парадигме, то теории, существующие в рамках различных парадигм, несопоставимы. При смене парадигм невозможно осуществить преемственность теорий. Ведь парадигмы – это дисциплинарные матрицы. Они принуждают (дисциплинируют) ученых и состоят из упорядоченных элементов (понятийный аппарат, общая методология, система ценностей, типичные примеры).
   Ignorant: Тем не менее в истории науки парадигмы сменяют друг друга.
   Томас Кун: Конечно, однако это представляет собой целую научную революцию.
   Ignorant: И как это происходит?
   Томас Кун: Итак, научные теории проходят в своем развитии различные фазы: 1) в допарадигматический период у исследователей нет консенсуса относительно сути их предмета, а потому исследование слабо ориентировано на одну цель; 2) в зрелый («нормальный») период какой-нибудь школе удается решающий прорыв. Образцом оказывается одна парадигма, за которой следуют другие; 3) однако неизбежно появляются аномалии, которые невозможно разрешить с помощью господствующей парадигмы. Постепенно накапливаясь, они приводят к кризису. Этот кризис имеет содержательную (методологическую) и эмоционально-волевую (утрата доверия) стороны. После этого происходит научная революция, и место старой парадигмы занимает новая.
Эксперимент с «неправильными» игральными картами
   В большей или меньшей степени (соответственно силе потрясения от непредвиденных результатов) всем открытиям новых видов явлений присущи общие характеристики. Эти характери стики включают: предварительное осознание аномалии, постепенное или мгновенное ее признание – как опытное, так и понятийное, и последующее изменение парадигмальных категорий и процедур, которое часто встречает сопротивление. В психологическом эксперименте Дж. Брунер и Л. Постмен просили испытуемых распознать за короткое и фиксированное время серию игральных карт. Большинство карт были стандартными, но некоторые были изменены, например красная шестерка пик и черная четверка червей. Каждый экспериментальный цикл состоял в том, что испытуемому показывали одну за другой целую серию карт, причем время показа карт постепенно возрастало. После каждого сеанса испытуемый должен был сказать, что он видел, а цикл продолжался до тех пор, пока испытуемый дважды не определял полностью правильно всю серию показываемых карт.
   С нормальными картами распознавание обычно протекало гладко, но измененные карты почти всегда без заметного колебания или затруднения отождествлялись с нормальными. Черная четверка червей, например, могла быть опознана как четверка пик либо как четверка червей. Без какого-либо особого затруднения испытуемый мгновенно приспосабливался к одной из концептуальных категорий, подготовленных предшествующим опытом. Нельзя даже с уверенностью сказать, что испытуемые видели нечто отличное от того, что они идентифицировали. При последующем увеличении экспозиции измененных карт испытуемые начинали колебаться и обнаруживали осознание аномалии. Например, видя красную шестерку пик, некоторые говорили: «Это – шестерка пик, но здесь что-то не так – черное имеет красное изображение». Дальнейшее увеличение экспозиции вызывало еще большее сомнение и замешательство до тех пор, пока в конце концов, иногда совершенно внезапно, большинство испытуемых начинало производить идентификацию правильно. Однако оказалось, что некоторое количество испытуемых так и не смогло произвести надлежащую корректировку своих категорий. Даже после увеличения времени показа в сорок раз против средней продолжительности экспозиции, необходимой для распознания нормальной карты, более чем 10 процентов аномальных карт не было опознано ими правильно, причем испытуемые, которым не удавалось выполнить задание, часто испытывали горькую досаду. Один из них воскликнул: «Я не могу определить ни одной масти. Она даже не похожа на карту. Я не знаю, какой масти она сейчас: пиковая или червовая. Я не уверен сейчас, как выглядят пики. Боже мой!»[52]


   Томас Кун: На мой взгляд, эти психологические эксперименты дают удивительно простую и убедительную схему процесса научного открытия. В науке, как и в эксперименте с игральными картами, открытие всегда сопровождается трудностями, встречает сопротивление, утверждается вопреки основным принципам, на которых основано ожидание. Сначала воспринимается только ожидаемое и обычное даже при обстоятельствах, при которых позднее все-таки обнаруживается аномалия. Однако дальнейшее ознакомление приводит к осознанию некоторых погрешностей или к нахождению связи между результатом и тем, что из предшествующего привело к ошибке. такое осознание аномалии открывает период, когда концептуальные категории подгоняются до тех пор, пока полученная аномалия не становится ожидаемым результатом. В этом пункте процесс открытия заканчивается.
   Ignorant: То есть вы хотите сказать, что нормальная наука, не стремясь непосредственно к новым открытиям и намереваясь вначале даже подавить их, может быть тем не менее эффективным инструментом, порождающим эти открытия?
   Томас Кун: Совершенно верно. В развитии любой науки первая общепринятая парадигма обычно считается вполне приемлемой для большинства наблюдений и экспериментов, доступных специалистам в данной области. Поэтому дальнейшее развитие обычно требует создания тщательно разработанной техники. такая профессионализация ведет, с одной стороны, к сильному ограничению поля зрения ученого и к упорному сопротивлению всяким изменениям в парадигме. наука становится все более строгой. С другой стороны, внутри тех областей, на которые парадигма направляет усилия группы, нормальная наука ведет к накоплению подробной информации и к уточнению соответствия между наблюдением и теорией, которого невозможно было бы достигнуть как-то иначе.
   Ignorant: То есть без специальной техники, которая создается главным образом для ожидаемых явлений, открытия новых фактов не происходит.
   Томас Кун: Более того, даже когда такая техника существует, первооткрывателем оказывается тот, кто, точно зная, чего он ожидает, способен распознать то, что отклоняется от ожидаемого результата. аномалия появляется только на фоне парадигмы. Чем более точна и развита парадигма, тем более чувствительным индикатором она выступает для обнаружения аномалии, что тем самым приводит к изменению в парадигме. В нормальной модели открытия даже сопротивление изменению приносит пользу.
   Ignorant: Означает ли это, что столкнувшись с аномалией, исследователь, как и поэт, в состоянии придумать множество догадок по этому поводу?
   Томас Кун: Отчасти да, но, как правило, его заинтересует лишь та, которую можно выразить на языке математики. но этого мало. Математический аппарат оформления догадки должен иметь решения. К нему должна быть применима эмпирическая или семантическая интерпретация, прямая или косвенная. Выводимые решения должны быть доступны опытной проверке с помощью тех методик и средств, которые имеются в науке в наличии. новое знание, таким образом, многими оковами привязано к старому знанию – кроме того единственного отношения, в котором оно является новым. но именно в обнаружении, что же является в новом знании действительно новым, и состоит открытие. Открытие делает старые и новые парадигмы несоизмеримыми.
Тезис несоизмеримости теорий Куна-Фейерабенда
   Каждая новая фундаментальная теория объясняет тот же эмпирический материал, исходя из различных онтологических оснований, следовательно, разрабатывает принципиально иной понятийный аппарат. Несоизмеримы проблемы и темы, так как не совпадают области исследования сравниваемых теорий.
   Несоизмеримы смыслы и значения терминов одних и тех же наблюдаемых объектов. А если несоизмеримы теории, значит – несоизмеримы научные факты, лежащие в основе теорий. Несоизмеримы стили рассуждений ученых разных школ и теорий. Воззрения ученых по фундаментальным проблемам часто расходятся между собой столь же сильно, как идеологии, лежащие в основе разных культур[53].
   Хилари Патнем: На мой взгляд, этот тезис несоизмеримости опровергает сам себя.
   Ignorant: Почему?
   Хилари Патнем: Если бы тезис о несоизмеримости был истинным, то мы вообще были бы не в состоянии переводить с других языков, и было бы бессмысленно, например, сообщать нам, что Галилей имел в своем распоряжении понятия, несоизмеримые с нашими, и после этого описывать их.
   Томас Кун: Тезис о несоизмеримости – это тезис о том, что термины, используемые в другой культуре, скажем термин «температура», в том виде, как он использовался учеными XVII века, не может обладать эквивалентными значениями или эквивалентной референцией с терминами и выражениями, которые имеются в нашем распоряжении. Ученые с различными парадигмами живут в «различных мирах». например, слово «электрон» в том виде, как оно употреблялось приблизительно в 1900 году, относится к объекту совершенно другого мира, нежели объект, к которому сейчас относится это слово.
   Пол Фейерабенд: Более того, тезис несоизмеримости применим не только к терминам (теоретическому языку), но и к «языку наблюдений». Поэтому обычный естественный язык можно тоже рассматривать как своего рода теорию, правда, ложную.
   Хилари Патнем: Сразу же возникает возражение: если этот тезис был бы действительно верен, мы совсем не могли бы переводить с других языков, даже с нашего собственного языка в его прошлых модификациях. а если мы совсем не можем интерпретировать шумы организмов, то мы не имеем основания рассматривать их (организмы) как мыслящие, говорящие и даже как личности. Короче, если ФейерабендКун в его установке на несоизмеримость) были бы правы, то представители других культур, включая ученых XVII века, могли бы входить в наши теоретические контексты только как животные, обнаруживающие в качестве реакций на стимулы шумы, курьезно походящие на английский и итальянские языки[54].

1.5. Чем Эйнштейн отличается от амебы?

   Ignorant: Как оно происходит?
   Карл Поппер: Посредством постановки и решения научных проблем.
   Ignorant: А что такое «научная проблема»?

   Карл Рамунд Поппер (1902–1994)

   Doctor: Под научной проблемой понимается теоретический или практический вопрос, который требует для своего решения предварительного изучения. Проблему может составить неудовлетворенность какой-либо практической потребности для социума, либо обнаружение чего-то отсутствующего в реестрах известного, либо отсутствие ответа на теоретический вопрос, наличие внутреннего противоречия в теории, зияющий пробел в знаниях и т. д. Иначе говоря, проблема может иметь практический или концептуальный характер, происходить на уровне эмпирии или теории, касаться позитивного знания или его обоснования и т. д. но при всех вариациях она приобретает значимый характер для науки только тогда, когда происходит в сфере какой-то уже зарекомендовавшей себя темы исследований, или, по крайней мере, для этого требуется специальное обоснование, доказывающее связь проблемы с установившейся темой[55].
   Карл Поппер: Это можно показать следующей схемой: П1 – ВТ – УО – П2. Проблема (П1) разрешается временной теорией (ВТ). Последняя в ходе дискуссии или экспериментальной проверки подвергается устранению ошибок (УО), во время которой возникает следующая проблема (П2). но и эта проблема еще не окончательная. Поиск ее решения изменяет и вытесняет иной и эту проблему.
   Doctor: Так, например, в научном поиске, связанном с радиоактивностью, начальная проблема была связана флюоресценцией солей радия, переросла в проблему выявления природы обнаруженного излучения, породила проблему сложной структуры атома и т. д.
   Карл Поппер: Вот видите. Развертывание проблемной ситуации при всем разнообразии возникающих частных проблем обладает единством и непрерывностью своего существования при всех претерпеваемых ею метаморфозах. Соответственно всякое знание есть знание гипотетическое, все теории суть гипотезы. Истинная теория недостижима, просто теории становятся все более «истиноподобными»[56].
   Doctor: Получается, что способность производить научное знание является результатом своего рода естественного отбора.
   Карл Поппер: Конечно. Эта способность тесно связана с эволюцией человеческого языка. Эволюция же научного языка представляет собой эволюцию в направлении построения все более лучших теорий.
   Ignorant: Мне это очень напоминает естественный отбор путем устранения неприспособленных живых организмов.
   Doctor: Действительно. С этой точки зрения пробные решения можно рассматривать как мутации, а выбор гипотез для дальнейшего исследования – как результат контроля, подобный естественному отбору.
   Карл Поппер: Согласен с вами, коллега. Между живым организмом и мыслящим человеком, например амебой и Эйнштейном, существует определенное сходство, состоящее в том, что все организмы – «решатели» проблем. Однако главное отличие между ними заключается в том, что амеба не сознает процесс устранения ошибок – и поэтому погибает вместе с их устранением. В противоположность амебе Эйнштейн устраняет свои прежние гипотезы, выраженные с помощью языка и находящиеся вне организма, путем строгой их критики. Поэтому вместо него самого устраняются гипотезы, оказавшиеся ошибочными.
   Ignorant: Выходит, что ученому (Эйнштейну) позволяет идти дальше амебы владение специфическим человеческим языком?
   Карл Поппер: Конечно, ведь знания о мире возникают не непосредственно через органы чувств, информация не вливается в нас как в бадью из окружающей среды. Мы сами исследуем окружающую среду и активно «высасываем» из нее информацию, как пищу.
   Ignorant: Какое следствие можно сделать из этого утверждения применительно к науке?
   Карл Поппер: Такое, что было бы неправильно предполагать, что экспериментатор занимается своим делом для того, чтобы внести ясность в задачу теоретика или, может быть, чтобы обеспечить теоретика базой для индуктивных обобщений. наоборот, теоретик должен задолго до него осуществить свою работу или, по крайней мере, ее важнейшую часть: он должен так четко, как это только возможно, сформулировать свой вопрос. таким образом, именно он указывает экспериментатору путь. теория доминирует над экспериментальной работой от начального планирования и до ее полного завершения в лаборатории[57].
   Марио Бунге: Полностью согласен с вами. теории не являются фотографиями, они не имеют сходства со своими референтами, а представляют собой символические конструкции, которые в каждую эпоху создаются с помощью имеющихся в наличии понятий. научные теории – отнюдь не результат индуктивного синтеза. Они суть творения, несомненно, подлежащие эмпирической проверке, но не становящиеся от этого чем-то менее творческим[58].
   Карл Поппер: Главную беду позитивизма я вижу в его номиналистическом эмпиризме, сводившем любую проблему к вопросу о смыслах терминов и верификации. Главная же проблема в науке – проблема истины, и потому никогда не следует спорить о словах или ввязываться в вопросы терминологии. надо всегда держаться в стороне от обсуждения понятий. то, что нас на самом деле интересует – это теории и то, как они выдерживают критическое обсуждение, а наше критическое обсуждение направляется нашей заинтересованностью в истине[59].
   Doctor: Получается, что именно теория является той единицей научного знания, которую мы можем оценить на ее истинность?
   Карл Поппер: Только теория. Иные положения науки, в том числе и так называемые «протокольные суждения», могут быть истинны постольку, поскольку они интерпретируются в контексте истинной теории.
   Ignorant: Например…
   Карл Поппер: Вот пример. Утверждение «Событие А одновременно с событием В», истинное в рамках ньютоновской механики, может оказаться ложным в контексте теории относительности. Следовательно, всякое эмпирическое понятие всегда несет в себе печать определенного теоретического объяснения, и потому верификация не дает методологу науки ничего, любая научная теория должна оцениваться не по одному, а по нескольким критериям, таким как соответствие теории фактам, внутренняя согласованность, согласованность теории с предшествующими и сопутствующими знаниями, предсказательная мощь теории и ее практическая приложимость. При этом допустимо, чтобы какие-то из этих критериев не выполнялись.
   Ignorant: Какой же новый метод верификации научного знания вы можете предложить?
   Карл Поппер: Иногда в науке целесообразнее отказаться от верификации в пользу фальсификации. В той степени, в которой научное высказывание говорит о реальности, оно должно быть фальсифицируемо, а в той степени, в которой оно не фальсифицируемо, оно не говорит о реальности.
   Doctor: Поясните, пожалуйста, свою мысль.
   Карл Поппер: Глядите, традиционное представление о науке таково: сначала наблюдаем, что происходит в мире, потом замечаем регулярные, повторяющиеся события и на основе этого индуктивно выводим закономерности. Однако первая логическая проблема состоит в том, что из того, что в прошлом все подчинялось одному правилу, вовсе не следует, что в будущем это тоже должно быть так.
   Ignorant: Но ведь есть новые наблюдения, которые подтверждают (верифицируют) закономерность.
   Карл Поппер: Но тут возникает вторая логическая проблема – очередное подтверждение ни в коем случае не делает теорию более вероятной с логической точки зрения, а только с психологической.
   Ignorant: В таком случае теорию принципиально невозможно доказать (верифицировать).
   Карл Поппер: В том то и дело, потому что ее можно лишь опровергнуть (фальсифицировать).
   Ignorant: Почему?
   Карл Поппер: Потому что никогда не станет возможным при помощи наблюдений окончательно доказать какое-то общее утверждение, однако одно-единственое наблюдение может опровергнуть общее утверждение. например, «все лебеди белые» – невозможно индуктивно доказать, но один единственный факт «черного лебедя» легко опровергает это утверждение. Дело в том, что невозможно выводить закон из какого бы то ни было числа случаев. Индуктивный вывод не принудителен с логической точки зрения. а вот дедуктивный метод отлично работает в случае modus tollens.
Верификация или фальсификация?
   Перед нами четыре карточки, на каждой из которых с одной стороны нарисованы буквы или «А», или «Б», а с другой – число или «2», или «5».
   Задание: установите самый быстрый способ истинности следующей гипотезы: «Карточки с гласными буквами на одной стороне имеют четное число на другой стороне». Какие карточки нужно перевернуть для того, чтобы установить истинность этой гипотезы?
   Рудольф Карнап: Однако критерием хорошей науки в отличие от бессмыслицы являются правильно построенные рассуждения. необходимо проводить различение в терминах языка. научный дискурс, в отличие от метафизических рассуждений, должен быть осмыслен, а осмысленные предложения должны быть верифицируемы, иначе они ничего не говорят о мире.
   Карл Поппер: Нет, коллега, верификация идет по неправильному пути, поскольку достаточно общие научные теории никогда не могут быть верифицированы. Их границы слишком широки для этого. Однако они могут быть проверены, и, возможно, будет установлена их ложность. Предложение научно, если оно фальсифицируемо.
   Ad hoc (лат.) – к этому, для данного случая, для этой цели.
   Рудольф Карнап: Научное обоснование должно быть направлено «снизу – вверх»: делай наблюдения и смотри, как они подтверждают или верифицируют более общее утверждение.
   Карл Поппер: Нет же, правильное научное обоснование должно быть направлено «сверху – вниз»: сначала сформируй теоретическое утверждение, а затем выводи следствия и проверяй их на истинность.
   Рудольф Карнап: Но ведь наука является индуктивной по своей природе. Исходно это обозначает, что исследователь должен делать точные наблюдения, проводить аккуратные эксперименты, честно записывать результаты, затем делать обобщения и проводить аналогии, постепенно вырабатывая гипотезы и теории, все время разрабатывая новые понятия для того, чтобы осмысливать и организовывать факты. Если теории выдерживают последующие проверки, значит – они содержат некоторые знания о мире. Мы даже можем прийти к основополагающим законам природы.
   Карл Поппер: Для меня отвратительна сама идея исходных принципов. Есть только одна логика – дедуктивная. Я полностью согласен с Дэвидом Юмом, который еще в 1739 году выдвинул тезис о том, что наше стремление к обобщению опыта является лишь психологической склонностью. такая склонность не может служить основанием для индуктивного обобщения, так же как склонность молодого человека не доверять своему отцу не является основанием доверять кому-то больше, а кому-то меньше. Рациональность науки не имеет ничего общего с тем, как хорошо наш опыт поддерживает наши гипотезы. Рациональность – суть метода, а метод заключается в выдвижении гипотез и их опровержении.
   Рудольф Карнап: Зачем искать сложности там, где все просто. Образуем далеко идущие предположения о мире, выведем из них некоторые наблюдаемые следствия. Проверим, истинны ли они. Если да, проведем другие проверки. Если нет, пересмотрим предположения или, еще лучше, придумаем новые. Мы можем сказать, что гипотеза, прошедшая множество проверок, является подкрепленной, и это значит, что она хорошо поддерживается эмпирической очевидностью.
   Карл Поппер: Вовсе нет, это означает лишь, что эта гипотеза удержалась на плаву в бурном море критических проверок. Ведь сторонникам верификации так и не удалось создать более или менее жизнеспособной теории подтверждения.
   Рудольф Карнап: Тем не менее концепции значения и теория языка важны для философии науки.
   Карл Поппер: Эти концепции занимаются безжизненными, схоластическими проблемами.
   Рудольф Карнап: любые знания должны иметь основания.
   Карл Поппер: Никаких оснований нет, все наше знание подвержено ошибкам.
   Ignorant: Стоп. Хватит спорить. Если вы как ученые и философы заняты исследованием одной области знания, значит, по каким-то главным вопросам ваши взгляды должны совпадать!
   Ян Хакинг: Так и есть. И совпадений на самом деле немало. И Карнап и Поппер думали, что существует довольно четкое различие между наблюдением и теорией. Оба считали, что рост знания в общем кумулятивен (т. е. носит накопительный характер). Поппер придавал большое значение опровержениям, но считал, что наука развивается эволюционно и стремится к истинной теории универсума. Оба философа считали, что у науки довольно строгая дедуктивная структура. Оба считали, что научная терминология является или должна быть достаточно строгой. Оба верили в единство науки. Это означает, что все науки должны применять одни и те же методы, так что гуманитарные науки должны иметь ту же методологию, что и физика[60].
   Пол Фейерабенд: Вот именно, куда ни посмотришь, какой пример ни возьмешь, видишь только одно: принципы критического рационализма (относиться к фальсификациям серьезно; требовать роста содержания, избегать гипотез ad hoc; «быть честным», что бы это ни означало, и т. п.) и, соответственно, принципы логического эмпиризма (быть точным; основывать наши теории на измерениях; избегать неопределенных и неустойчивых идей и т. п.) дают неадекватное понимание прошлого развития науки и создают препятствия для ее развития в будущем.

   Пол Фейерабенд (1924–1994)

   Ignorant: Почему вы так считаете?
   Пол Фейерабенд: Они дают неадекватное понимание науки потому, что наука является гораздо более «расплывчатой» и «иррациональной», чем ее методологические изображения. И они служат препятствием для ее развития, поскольку попытка сделать науку более «рациональной» и более точной уничтожает ее.
   Ignorant: Почему уничтожает?
   Пол Фейерабенд: Потому что то, что в сравнении с такими законами представляется как «расплывчатость», «хаотичность» или «оппортунизм», играло очень важную роль в разработке тех самых теорий, которые сегодня считаются существенными частями нашего познания природы. Эти «отклонения» и «ошибки» являются предпосылками прогресса. Они позволяют выжить в сложном и трудном мире, в котором мы обитаем; они позволяют нам оставаться свободными и счастливыми деятелями. Без «хаоса» нет познания. Без частого отказа от разума нет прогресса.
   Курт Хюбнер: Согласен с вами. например, Иоганн Кеплер, постигая закономерности орбитального движения Земли и Марса, поступал «с точностью до наоборот» по теории Поппера, когда использовал результаты ранее фальсифицированных теорий для построения других теорий и затем оценивал последние с помощью первых. Кроме того, в то время отсутствие каких-либо явлений, указывающих на вращение Земли, рассматривалось как фальсификация всякой формы гелиоцентризма. Чтобы обойти эту фальсификацию, Кеплер пытался делать то, что решительно запрещает методология Поппера, а именно: спасти свою теорию с помощью гипотез ad hoc – и кроме того, с помощью гипотез, не менее проблематичных, чем его астродинамика. Следуй он предписаниям Поппера, ему пришлось бы отказаться от своей теории «раз и навсегда»[61].
   Ignorant: К какому же выводу мы тогда придем?
   Пол Фейерабенд: К самому простому и естественному – что даже в науке разум не может и не должен быть всевластным и должен подчас оттесняться или устраняться в пользу других побуждений. нет ни одного правила, сохраняющего свое значение при всех обстоятельствах, и ни одного побуждения, к которому можно апеллировать всегда[62].
   Моррис Коэн: Приведу один любопытный пример. Древние вавилоняне имели множество ложных идей относительно волшебных свойств числа 7. Однако в силу своего убеждения о том, что количество видимых небесных тел, вращающихся вокруг неподвижных звезд, должно было равняться семи, они стали пристально всматриваться в небо и обнаружили редко доступную невооруженному глазу планету Меркурий.
   Огастес де Морган: Правильно использованные ложные гипотезы породили в науке больше полезных следствий, чем просто ненаправленное наблюдение[63].
   Эрнест Нагель: Всегда предпочтительной является более простая из двух гипотез. В качестве примера рассмотрим гелиоцентрическую теорию Коперника, описывающую видимое движение солнца, луны и планет. Геоцентрическая теория Птолемея была сформулирована для тех же целей. Обе теории позволяют нам объяснять движение данных небесных тел, и в XVI веке ни одна из них не давала предсказаний, отличных от предсказаний другой, за исключением объяснения фаз Венеры.
   Моррис Коэн: Более того, теория Птолемея имела преимущество, заключавшееся в том, что она не расходилась со свидетельствами чувственных данных: люди «видели», как Солнце вставало на востоке и заходило на западе. С точки зрения «здравого смысла» гелиоцентрическая система явилась крайне изощренным объяснением. тем не менее Коперник и многие его современники нашли, что гелиоцентрическая теория является «более простой», чем древняя система Птолемея, и поэтому предпочли именно ее.
   Ignorant: В чем же заключается суть этой «простоты»?
   Эрнест Нагель: Термин «простой» часто путают с термином «знакомый». люди, не имеющие соответствующей подготовки по физике и математике, без сомнения, посчитают, что геоцентрическая теория проще гелиоцентрической, поскольку для того чтобы принять последнюю, нам нужно пересмотреть наши привычные истолкования природы того, что мы видим собственными глазами.
   Моррис Коэн: В этом смысле теория о том, что земля является плоской, проще, чем теория о том, что она круглая, поскольку неподготовленному человеку сложнее представить себе, что антиподы на противоположной стороне шара ходят вниз головой и не падают. Однако «простота», понимаемая таким образом, не может способствовать правильному выбору гипотезы из двух конкурирующих альтернатив. Что проще для одного, необязательно проще для другого. При таком понимании простоты абсурдно было бы утверждать, что теория относительности Эйнштейна является более простой, чем физика Ньютона.
   Ignorant: Так что же все-таки в науке понимается под термином «простота»?
   Эрнест Нагель: Хотя каждая из двух гипотез может упорядочивать рассматриваемую область, может случиться так, что в одной теории отношения между различными фактами, присутствующими в предметной области, устанавливаются посредством систематического выведения специальных допущений, сформулированных ad hoc и не соединенных систематическим образом. таким образом, первая теория оказывается проще второй.
   Моррис Коэн: Простота, понимаемая в этом смысле, означает простоту системы. Гипотезе, являющейся простой в этом смысле, присущ общий характер. таким образом, одна теория считается более простой или более общей, чем другая, если первая, в отличие от второй, способна продемонстрировать исследуемые ею связи в виде отдельных примеров отношений, рассматривающихся в ней в качестве основополагающих.
   Эрнест Нагель: Гелиоцентрическая теория, особенно в том виде, в котором она была разработана Ньютоном, систематически является более простой, чем теория Птолемея. В терминах основополагающих идей гелиоцентрической системы мы можем объяснять смену дня и ночи, смену времен года, солнечные и лунные затмения, фазы луны и внутренних планет, поведение гироскопа, приплюснутость земного шара у полюсов, предварение равноденствий, а также много других событий. астрономия, построенная на теории Птолемея, также объясняет все эти явления, однако для объяснения некоторых из них приходится вводить специальные допущения, которые систематическим образом не связаны с типом отношения, рассматриваемым в качестве основополагающего[64].

1.6. Почему никто не смог опровергнуть Галилея?

   Имре Лакатос: А как вы думаете, почему так происходит?
   Doctor: Потому что мы не можем безраздельно доверять фактам, ведь сами факты, как мы выяснили ранее, – это во многом результат нашего описания, интерпретации в свете той или иной теории. Мы знаем, что для научного мышления характерно противопоставление «явления», т. е. того, что мы непосредственно наблюдаем в нашем обычном опыте, и «сущности» вещей, т. е. таких процессов, которые очень сложно, а иногда и невозможно прямо наблюдать, но от которых зависит то, что дано в нашем опыте.
   Ignorant: Что это значит?
   Doctor: Представь себе, что ты сел в поезд. Как только поезд двинулся, все предметы за его окном пришли в движение. ты однако понимаешь, что в действительности движутся не предметы за окном, а твой поезд. Ибо ты знаешь, что все, что находится за окном, довольно прочно прикреплено к земле и не может двигаться. Значит, видимость движения этих предметов связана с движением поезда.
   Ignorant: Между прочим, если бы предметы за окном могли двигаться так же свободно и в таком же ритме, как мой поезд, я не смог бы определить, что именно пришло в движение: То, что за окном, или я вместе с поездом.
   Doctor: Совершенно верно. О чем это говорит?
   Ignorant: Если я правильно понял, то в данном случае «явление» для меня – это движение предметов за окном поезда, а реальная «суть» дела – движение самого поезда. Для того чтобы перейти от «явления» к «сути», достаточно выйти из вагона, встать на платформу и наблюдать за движением состава.
   Doctor: Но вот более сложный случай. Каждый из нас ежедневно наблюдает движение Солнца и каждую ночь видит движение звезд по небосклону. В результате индуктивных обобщений ученые-астрономы составили траектории этих движений для разных месяцев года и для разных широт земной поверхности. Эти траектории для многих звезд оказались довольно запутанными. но вот Коперник высказал мысль о том, что движение небесных светил оказывается гораздо более понятным, простым и предсказуемым в том случае, если мы предположим, что не Солнце движется по небу (как нам кажется в нашем опыте), а Земля вращается вокруг Солнца. Если мы представим себя находящимися на Солнце, то мы увидим, что наша планета Земля движется по небосклону.

   Система Коперника

   Система Птоломея

   Ignorant: Но мы ведь не можем попасть на Солнце и наблюдать оттуда Землю.
   Doctor: Конечно, но мысленно, в воображении представить себе это мы можем. В случае с поездом мы видим движение предметов за окном, когда мы находимся в движущемся поезде, и движение поезда, когда мы стоим на платформе. По аналогии мы можем представить себя находящимися на Солнце и наблюдающими движение Земли.
   Ignorant: Получается, что движение Солнца и звезд по небу оказывается «явлением» или даже «видимостью», а вращение Земли вокруг Солнца «сутью» дела.
   Doctor: Но вот еще более сложный случай. Представим себе физическое тело, на которое не действует никакая внешняя сила и движению которого среда совершенно не оказывает сопротивления.
   Ignorant: Но такая ситуация невозможна, потому что всегда существует какая-то среда, и, если она существует, она обязательно будет оказывать сопротивление движению.
   Doctor: Ты совершенно прав. Однако попробуем представить себе то, что невозможно в обычном опыте. Ведь в нашем опыте невозможно также и попасть на Солнце и наблюдать оттуда движение Земли. но как только мы сумели представить себе эту ситуацию, мы смогли разобраться в сложных и запутанных движениях небесных светил, которые невозможно было понять до тех пор, пока мы исходили из того, что движется не Земля, а Солнце. Поэтому попытаемся все же вообразить то, что невозможно в нашем обычном опыте, и выяснить, как будет вести себя тело в этой странной ситуации.
   Ignorant: В таком случае мы очень легко придем к выводу, что в подобных условиях движущееся тело будет двигаться бесконечно, так как ничто не тормозит его движения. тело будет двигаться также прямолинейно, так как для того, чтобы оно изменило свою траекторию, на него должно подействовать нечто извне – внешняя сила или среда. тело будет двигаться равномерно, так как если на него ничто не воздействует, у нас нет оснований предполагать, что его скорость вдруг начнет самопроизвольно меняться.
   Doctor: Но это и означает действие закона инерции, т. е. первого закона классической механики. Мы можем предполагать, что этот закон формулирует «суть» механического движения, скрытую за «явлениями». Если мы знаем эту «суть», мы сможем понять и разнообразные явления. Рассмотрим этот закон в качестве примера. Мы помним, что согласно этому закону всякое тело, на которое не действует внешняя ему сила, находится в состоянии покоя или равномерного прямолинейного и бесконечного движения. но разве можно прийти к формулировке этого закона на основании индуктивного обобщения данных опыта?
   Ignorant: Действительно, где это мы видели, чтобы тело само по себе, без всякого внешнего воздействия двигалось, тем более прямолинейно, равномерно и бесконечно? Если уж индуктивно обобщать то, что мы действительно наблюдаем в опыте, мы, скорее, должны прийти к совершенно другому утверждению: всякое тело движется только до тех пор, пока на него воздействует внешняя ему сила. Как только это воздействие прекращается, прекращается и движение. Что касается траектории движения этого тела, то она может быть какой угодно, но только не прямолинейной.
   Doctor: Примерно так рассуждал ученый и философ древности Аристотель, когда он формулировал основные законы своей теории механического движения. Законы механики в понимании Аристотеля как раз и являются индуктивными обобщениями данных опыта. Эти законы, как мы видим, противоречат законам классической механики Ньютона.
   Ignorant: Но тогда возникает вопрос: а в каком же отношении к опыту находятся законы ньютоновской механики? Откуда мы вообще взяли, что именно придуманная нами необычная ситуация, а не какая-нибудь иная, выражает «суть» механических процессов? Можно ли как-нибудь соотнести эту придуманную нами ситуацию с опытом?
   Doctor: Конечно, можно. Именно это соотнесение является одним из важных способов обоснования «идеализированных» законов науки. такое соотнесение происходит в эксперименте.
   Ignorant: а что такое эксперимент, и чем он отличается от обычного опыта?
   Doctor: В обычном опыте мы наблюдаем то, что происходит вокруг. В эксперименте мы создаем такие ситуации, которые не могут возникнуть помимо нас, нашей деятельности.
   Ignorant: Получается, что обычный опыт как бы просто дан нам. Что же касается эксперимента, то это такой вид опыта, в создании которого мы активно участвуем.
   Doctor: Правильно. Из сформулированного нами закона инерции, полученного с помощью «идеализированного» представления, следует, что чем меньше внешняя среда будет оказывать сопротивление движению тела, тем в большей степени наблюдаемое движение этого тела будет обнаруживать данный закон непосредственно, зримым образом. но ведь мы можем создать такие условия!
   Ignorant: Как?
   Doctor: Для этого нужно, во-первых, уменьшить сопротивление воздуха (или другой среды) движению тела. Мы можем, например, поместить наше тело в такой сосуд, из которого выкачан воздух или придумать что-нибудь другое, например, проводить наш эксперимент в условиях большой разреженности воздуха (скажем, высоко в горах). Во-вторых, нужно обязательно уменьшить действие сил трения между нашим телом и поверхностью, по которой оно движется. Для этого нужно лучше отполировать и поверхность, по которой движется тело, и поверхность самого тела. Для того чтобы площадь соприкосновения тела с поверхностью движения была как можно меньше (чем меньше эта площадь, тем меньше силы трения), мы в качестве тела можем использовать хорошо отполированный шарик. Если мы в таких условиях воздействуем на наше тело, мы видим, что оно движется прямолинейно, равномерно и довольно долго.
   Ignorant: Но рано или поздно оно все-таки остановится, потому что мы никогда не можем добиться в реальном эксперименте такого положения, когда движению тела не оказывалось бы никакого сопротивления (и значит, на него не действовали бы никакие силы, помимо той, которую мы сами прилагаем). Всегда будут существовать силы трения.
   Doctor: Однако на основании того, что мы опытно фиксируем в эксперименте, мы можем предположить, что чем меньше будут силы трения, тем больше наблюдаемое нами движение будет соответствовать тому, что утверждается в законе инерции. Если силы трения будут уменьшаться до бесконечно малого размера, путь, пройденный телом, будет увеличиваться до бесконечно большого.
   Ignorant: Получается, что в эксперименте мы можем контролировать разные факторы, производящие те или иные изменения.
   Doctor: Конечно. В эксперименте мы сами воздействуем на некоторые факторы и наблюдаем, к каким результатам приводит то или иное наше воздействие. Мы можем точно фиксировать с помощью разных приспособлений соотношение между величиной того или иного воздействия и величиной результата и на этом основании формулировать законы. При этом экспериментальное обобщение отличается от простого индуктивного.
   Ignorant: В чем это отличие?
   Doctor: В случае эксперимента мы не просто наблюдаем, что одно событие происходит после другого, мы не просто фиксируем то, что повторяется, и отбрасываем то, что не повторяется. Мы реально, материально выделяем некоторые факторы, создаем такие условия, когда внешнее воздействие на эти факторы практически незначительно и сами воздействуем на некоторые из них. В этом случае результаты нашего воздействия будут выражать существование необходимой, причинной и всеобщей связи. Ясно, что в отличие от индукции экспериментальное фиксирование закона не требует большого количества повторений опыта[65].
   Имре Лакатос: Все это ясно, но тогда получается, что нет никакой естественной (психологической) демаркации между предложениями наблюдения и теоретическими предложениями, так как нет и не может быть ощущений, не нагруженных ожиданиями.
   Ignorant: Но позвольте, Галилей же все-таки наблюдал горы на луне и пятна на Солнце, и именно эти наблюдения опровергли прежнюю теорию, согласно которой небесные тела должны быть непорочно чистыми сферами.
   Галилео Галилей: Хочу заметить, что для того чтобы отыскать решение какой-либо определенной задачи, требуется гораздо большее усилие гения, чем для того, чтобы решить какую-либо неопределенную задачу.
   Ignorant: Это почему же?
   Галилео Галилей: Дело в том, что в случае решения неопределенной задачи велика роль случая, тогда как при решении конкретной задачи все зависит от работы разумного и способного сознания. так, мы достоверно знаем, что датчанин, изобретший телескоп, был простым оптиком, который случайно расположил в некотором порядке линзы, случайно посмотрел сквозь две из них, одна из которых была выпуклой, а другая – впалой, держа их на определенном расстоянии от глаза. Он обратил внимание на неожиданный результат и тем самым создал телескоп. Я же, с другой стороны, просто, будучи осведомленным о полученном результате, открыл этот прибор уже не по воле случая, а вследствие чистого размышления.

   Имре Лакатос (1922–1974)

   Ignorant: Как это произошло?
   Галилео Галилей: Порядок моего рассуждения был следующим. Производимый прибором эффект вызван стеклом или несколькими стеклами. Одним стеклом этот эффект быть вызван не может, так как стекло должно быть выпуклым, или впалым, или плоским. Плоское стекло ни увеличивает, ни уменьшает видимые объекты; впалое их уменьшает, а выпуклое увеличивает, впалое и выпуклое вместе показывают объекты размытыми и нечеткими. Размышляя над возможной комбинацией двух стекол, я заключил, что такой эффект не мог быть вызван сочетанием плоского стекла с выпуклым или впалым; так у меня остались только два последних вида стекол. Проведя ряд экспериментов, я понял, что нужно было сделать для получения искомого эффекта. таким образом, я пришел к своему открытию, хотя в процессе приближения к нему у меня не было знания о том, что искомое заключение было истинным[66].
   Имре Лакатос: Однако не будем забывать, что «наблюдения» Галилея не соответствовали критериям, по которым «наблюдаемым» считается только то, что видят невооруженным глазом. Возможности галилеевых наблюдений зависели от возможностей его телескопа, а следовательно, и от оптической теории, на основании которой этот телескоп был изготовлен, что вызывало сомнения у многих современников Галилея.
   Ignorant: Однако, опираясь на эти наблюдения, Галилей убедительно доказал…
   Имре Лакатос: Стоп, погодите… Кажется, еще Юм обосновал, что можно только выводить одни предложения из других, но нельзя их вывести из фактов. Попытаться доказывать предложения, ссылаясь на показания чувств, все равно, что доказывать свою правоту, стуча кулаком по столу. никакое фактуальное предложение не может быть доказательно обосновано экспериментом, следовательно, мы не можем доказательно обосновывать теории.
   Ignorant: Но ведь мы можем их доказательно опровергнуть!
   Имре Лакатос: К сожалению (а может, для кое-кого и к счастью) мы и опровергнуть их не можем, потому что наиболее признанные научные теории характеризуются тем, что не запрещают никаких наблюдаемых состояний, следовательно, опровергающая способность результатов эксперимента становится ничтожно мала.
   Ignorant: Что это значит?
   Моррис Коэн: Допустим, р, верифицируемое суждение, следует из теории Т1, но не из теории Т2. тогда можно осуществить несущественную модификацию в Т2, не влияющую на ее основные контуры, так, чтобы р имплицировалось новой версией Т2 так же, как оно имплицируется и Т1. В таком случае обе теории будут логически содержать необходимые и достаточные условия для р, хотя при этом они также могут содержать и многое другое. таким образом, верифицикация р не вынудит нас отказаться от Т2 если мы, внеся в нее несущественные изменения, сможем использовать ее дальше для научных целей[67].
   Ignorant: Я не понимаю! Объясните это на каком-нибудь примере.
   Имре Лакатос: Например, некий физик до-эйнштейновской эпохи, пользуясь ньютоновской механикой и законом всемирного тяготения (N) при некоторых данных условиях, вычисляет траекторию только что открытой малой планеты Р. но планета не желает двигаться по вычисленному пути, ее траектория отклоняется. Что делает наш физик?
   Ignorant: Может быть, он заключает, что поскольку такое отклонение не предусмотрено теорией Ньютона, а с упрямым фактом ничего поделать нельзя, то, стало быть, теория N опровергнута?
   Имре Лакатос: Ничуть не бывало. Вместо этого наш физик выдвигает предположение, что должна существовать пока не известная планета Р1, тяготение которой возмущает траекторию Р. Он садится за расчеты, вычисляет массу, орбиту и прочие характеристики гипотетической планеты, а затем просит астронома-наблюдателя проверить его гипотезу. но планета Р1 слишком мала, ее не удается разглядеть даже в самые мощные из существующих телескопов. тогда астроном-наблюдатель требует построить более мощный телескоп, без которого успешное наблюдение невозможно. Через три года новый телескоп готов. Если бы ранее неизвестная планета Р1 была открыта, ученые на весь мир раструбили бы о новом триумфе ньютонианской теории. но ничего подобного не произошло.
   Ignorant: Что же наш физик? Отверг ли он ньютоновскую теорию вместе со своей гипотезой о причине отклонения планеты от вычисленной траектории?
   Имре Лакатос: Отнюдь! Вместо этого он уверяет, что планета Р1 скрыта от нас облаком космической пыли. Он вычисляет координаты и параметры этого облака и просит денег на постройку искусственного спутника Земли, наблюдениями с которого можно было бы проверить его вычисления. Предположим, что установленные на спутнике приборы (возможно, самые новейшие, основанные на еще мало проверенной теории) зарегистрировали бы существование гипотетического облака. Разумеется, это было бы величайшим достижением ньютоновской науки. но облака не найдено.
   Ignorant: Отбросил ли хотя бы теперь наш ученый теорию Ньютона вместе со своими гипотезами о планете-возмутительнице и облаке, превращающем ее в планету-невидимку?
   Имре Лакатос: Ничего подобного. теперь он уверяет, что существует некое магнитное поле в этом районе Вселенной, из-за которого приборы спутника не могут обнаружить пылевое облако. И вот построен новый спутник с другими приборами. Если бы теперь магнитное поле было обнаружено, ньютонианцы праздновали бы головокружительную победу. И снова – увы!
   Ignorant: Может быть, теперь уже можно считать ньютоновскую теорию опровергнутой?
   Имре Лакатос: Как бы не так. тотчас выдвигается новая, еще более остроумная гипотеза, объясняющая очередную неудачу, либо… либо вся эта история погребается в пыльных томах периодики и уже больше никем не вспоминается[68].
   Эрнест Нагель: Разрешите и мне привести характерный пример. Рассмотрим две гипотезы: H1, согласно которой свет состоит из очень маленьких частиц, двигающихся с огромной скоростью, и H2, согласно которой свет является формой волнового движения. Обе гипотезы объясняют определенный класс событий Е, например прямолинейное распространение света, отражение света, преломление света. При этом гипотеза H1 имплицирует суждение p1 о том, что скорость света в воде больше скорости света в воздухе; гипотеза H2 имплицирует суждение p2 о том, что скорость света в воде меньше скорости света в воздухе. Суждения p1 и p2 не могут одновременно быть истинными. Кажется, что данная ситуация представляет идеальный момент для проведения решающего эксперимента. Если p2 будет подтверждено экспериментом, то p1 будет отброшено, и тогда мы сможем обоснованно утверждать, что гипотеза H1 не может быть истинной.
   Моррис Коэн: К 1850 году экспериментальные методы в физической оптике были существенно усовершенствованы, и Жану Фуко удалось показать, что свет движется в воздухе быстрее, чем в воде. Согласно доктрине решающих экспериментов, от корпускулярной гипотезы следовало отказаться раз и навсегда.
   Эрнест Нагель: К сожалению, не все так просто: современная физика возродила корпускулярную гипотезу Ньютона, с тем чтобы объяснить определенные оптические эффекты.
   Ignorant: Я так и не понял как, это возможно? В чем недостаток, казалось бы, непогрешимой логики доктрины решающих экспериментов?
   Эрнест Нагель: Ответ прост, однако требует того, чтобы мы еще раз обратили внимание на тесную связь, существующую между наблюдением и теорией. Для того чтобы вывести суждение p1 из H1, а также для того, чтобы можно было провести эксперимент Фуко, необходимо сделать много других допущений К относительно природы света и тех инструментов, которые мы используем для измерения его скорости. Следовательно, во время эксперимента проверяется не только гипотеза H1, но и H1 и К вместе. таким образом, логика в основе теории решающего эксперимента такова: если H1 и К, то p1, но p1 ложно, следовательно, либо H1 ложно, либо ложно К (частично или целиком). Если же у нас хорошие основания для того, чтобы считать, что К не является ложным, то тогда в результате эксперимента отбрасывается H1. но, несмотря на это, в эксперименте на самом деле проверяются H1 и К вместе. Если обнаружится, что в интересах согласованности нашего знания необходимо пересмотреть допущения, содержащиеся в К, то тогда решающий эксперимент следует переинтерпретировать, и в таком случае он не будет указывать на необходимость отбросить H1.
   Моррис Коэн: Таким образом, каждый эксперимент проверяет не изолированную гипотезу, а весь корпус релевантного знания, имеющего логическое отношение к гипотезе. Если утверждается, что эксперимент опровергает изолированную гипотезу, то это только потому, что все остальные сделанные считаются хорошо обоснованными. Однако данное мнение может оказаться ложным.
   Эрнест Нагель: Данное обстоятельство достаточно важно, и его следует проиллюстрировать еще на одном примере. Допустим, что мы хотим узнать, является ли наше «пространство» евклидовым, т. е. узнать, равна ли сумма углов физического треугольника двум прямым углам. В качестве вершин такого треугольника мы выбираем три неподвижные звезды, а в качестве сторон треугольника – пути, по которым проходит луч, соединяющий две вершины. Проведя ряд измерений, мы можем высчитать величину углов данного треугольника и получить таким образом сумму углов. Допустим, что сумма углов меньше двух прямых.
   Ignorant: Должны ли мы заключить, что евклидова геометрия ложна?
   Эрнест Нагель: Совсем нет! У нас есть, по крайней мере, три другие альтернативы.
   Ignorant: Какие?
   Эрнест Нагель: Во-первых, мы можем объяснить расхождение между теоретическими и «наблюдаемыми» значениями суммы углов, предположив ошибку при измерении. Во-вторых, мы можем заключить, что евклидова геометрия не является физически истинной. В-третьих, мы можем заключить, что «линии», соединяющие вершины треугольника друг с другом, а также с нашими измерительными приборами, на самом деле не являются прямыми. Иными словами, мы можем предположить, что евклидова геометрия является физически истинной, однако свет не движется по прямой линии в звездном пространстве.
   Моррис Коэн: Если мы примем вторую альтернативу, то сделаем это на основе предположения о том, что свет распространяется прямолинейно. Данное предположение, хоть и подтверждается большим количеством оснований, тем не менее, все равно не является несомненным. Если мы примем третью альтернативу, то сделаем это, поскольку у нас будут независимые основания для отрицания прямолинейного распространения света или же поскольку отрицание прямолинейного распространения света привнесет в корпус нашего физического знания большую согласованность или систематичность.
   Эрнест Нагель: Поэтому нам следует заключить, что решающие эксперименты являются таковыми в отношении той или иной гипотезы, если имеется относительно стабильный набор предположений, от которых мы не желаем отказываться. Однако в силу уже описанных причин никогда нельзя дать гарантии, что на определенном этапе от некоторых из этих допущений придется отказаться[69].

1.7. Существуют ли «научные методы» или в науке «все дозволено»?

   Doctor: Что вы хотите этим сказать?
   Doctor: Но в таком случае это приводит и к отрицанию значительной части современной науки.
   Пол Фейерабенд: Не вижу в этом ничего крамольного, скажу больше: единственным принципом, не препятствующим прогрессу, которому должна следовать наука, является принцип «все дозволено»?
   Ignorant: Как это «все дозволено»? а как же научные методы?
   Пол Фейерабенд: Идея метода, содержащего жесткие, неизменные и абсолютно обязательные принципы научной деятельности, не столь хороша, как кажется на первый взгляд. Кроме того, история науки показывает, что не существует правила, которое в то или иное время не было бы нарушено.
   Ignorant: Но может быть, это происходило случайно?
   Пол Фейерабенд: Нет, такие нарушения не случайны и не являются результатом недостаточного знания или невнимательности, которых можно было бы избежать. напротив, я считаю, что они необходимы для прогресса науки.
   Doctor: Действительно, история науки показывает, что такие события и достижения, как изобретение атомизма в античности, коперниканская революция, развитие современного атомизма (кинетическая теория, теория дисперсии, стереохимия, квантовая теория), постепенное построение волновой теории света, оказались возможными лишь потому, что некоторые мыслители либо сознательно решили разорвать путы «очевидных» методологический правил, либо непроизвольно нарушали их.
   Ignorant: Я все-таки не могу согласиться с вами. Метод в науке или в какой-либо другой деятельности человека очень важен. Сначала у нас всегда должна быть идея или проблема, а затем мы уже действуем.
   Пол Фейерабенд: Однако, например, маленькие дети, активно познающие мир, действуют совершенно иначе. Первоначальная игровая активность является существенной предпосылкой заключительного акта понимания. Создание некоторой вещи и полное понимание правильной идеи этой вещи являются, как правило, частями единого процесса и не могут быть отделены одна от другой без остановки этого процесса. Сам же процесс не направляется и не может направляться четко заданной программой, так как содержит в себе условия реализации всех возможных программ. Скорее, этот процесс направляется некоторым неопределенным побуждением, некоторой «страстью». Эта страсть дает начало специфическому поведению, которое, в свою очередь, создает обстоятельства и идеи, необходимые для анализа и объяснения самого процесса, представления его в качестве «рационального».
   Ignorant: Я не совсем понимаю, что вы хотите этим сказать.
   Пол Фейерабенд: Только то, что идея жесткого метода или жесткой теории рациональности покоится на слишком наивном представлении о человеке и его социальном окружении. Если иметь в виду обширный исторический материал и не стремиться «очистить» его в угоду своей интеллектуальной безопасности, то выясняется, что существует лишь один принцип, который можно защищать при всех обстоятельствах и на всех этапах человеческого развития, – все дозволено[71].
   Ignorant: Но как же этот принцип можно использовать в науке?
   Пол Фейерабенд: Можно развивать науку, действуя контриндуктивно.
   Ignorant: Что это значит?
   Пол Фейерабенд: Дело в том, что свидетельство, способное опровергнуть некоторую теорию, часто может быть получено только с помощью альтернативы, несовместимой с данной теорией. некоторые наиболее важные формальные свойства теории также обнаруживаются благодаря контрасту, а не анализу. Поэтому ученый, желающий максимально увеличить эмпирическое содержание своих концепций и как можно более глубоко уяснить их, должен вводить другие концепции, то есть применять плюралистическую методологию.
   Ignorant: Все-таки хоть какой-то метод, но должен быть…
   Пол Фейерабенд: Познание, понимаемое таким образом, не есть ряд непротиворечивых теорий, приближающихся к некоторой идеальной концепции. Оно не является постепенным приближением к истине, а скорее представляет собой увеличивающийся океан взаимно несовместимых (быть может, даже несоизмеримых) альтернатив, в котором каждая отдельная теория, сказка или миф являются частями одной совокупности, побуждающими друг друга к более тщательной разработке.
   Doctor: Вы считаете, что благодаря этому процессу конкуренции все эти альтернативы вносят свой вклад в развитие нашего сознания?
   Пол Фейерабенд: Вне всякого сомнения. научное познание постепенно обрастает различными привычками, в высшей степени сомнительными допущениями, формирующими наше видение мира. Обычно мы даже не осознаем их влияния до тех пор, пока не столкнемся с совершенно иной космологией: предрассудки обнаруживаются благодаря контрасту, а не анализу.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →