Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Леонардо да Винчи рисовал губы Моны Лизы 12 лет

Еще   [X]

 0 

Роман с разведкой. Интернет-расследование (Смирнов Сергей)

В этой увлекательной книге история знаменитой операции советской контрразведки «Монастырь» рассказана через призму биографий её участников. Главный герой книги – потомок основателя казачьего Кубанского войска и он же московский плейбой 1930-х годов, его жена, тоже агент НКВД, будущий известный кинорежиссёр, Среди других персонажей советский «диверсант № 1», бывший главным руководителем операции «Монастырь», его сотрудники, один из которых после войны стал знаменитым сценаристом, а другой руководил московским союзом писателей, знаменитый поэт, ставший главой монархической организации «Престол» в Москве 1941 года, его супруга, приближённая последней русской императрицы и подруга Распутина. И многие, многие другие.

Год издания: 2014

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Роман с разведкой. Интернет-расследование» также читают:

Предпросмотр книги «Роман с разведкой. Интернет-расследование»

Роман с разведкой. Интернет-расследование

   В этой увлекательной книге история знаменитой операции советской контрразведки «Монастырь» рассказана через призму биографий её участников. Главный герой книги – потомок основателя казачьего Кубанского войска и он же московский плейбой 1930-х годов, его жена, тоже агент НКВД, будущий известный кинорежиссёр, Среди других персонажей советский «диверсант № 1», бывший главным руководителем операции «Монастырь», его сотрудники, один из которых после войны стал знаменитым сценаристом, а другой руководил московским союзом писателей, знаменитый поэт, ставший главой монархической организации «Престол» в Москве 1941 года, его супруга, приближённая последней русской императрицы и подруга Распутина. И многие, многие другие.


Сергей Смирнов Роман с разведкой. Интернет-расследование

   Сергею Скворцову, моему деду, ржеветянину, в 1942 году пропавшему без вести на ржевском направлении, посвящаю!

Пролог

Главный герой

   Снежинки таяли на лице, но покойно ждали тепла на пальто. Тенью прошла мысль: «на лице это пока, ненадолго». Он стоял куда привели, возле стены какого-то сарая. Когда подводили, заметил на ней свежие следы вырванных щеп. Не его первого расстреливали здесь. Перед ним, в шагах двадцати, кучкой теснились солдаты. Они приплясывали, стучали сапогами о сапоги и с надеждой поглядывали на его валенки. Каждый надеялся, что они достанутся ему. Им хотелось побыстрее вскинуть винтовку к плечу, покончить с этим русским и уйти в тесное тепло караулки. Измучившая их зима с её варварскими морозами все длилась и длилась. То один, то другой солдат бросал взгляд на стоявших в стороне офицеров, неизвестно чего ждавших в густеющих сумерках. Солдаты молчали, а офицеры иногда тихо бросали друг другу короткие реплики. Демьянов видел все это периферией зрения, но смотрел он выше, туда, где наливавшееся синевой небо упиралось в уцелевшие крыши и остовы домов Гжатска. Это было последнее, что ему было суждено видеть. Но что об этом думать – он уже переступил черту. Рубеж, от которого нет возврата. За этим рубежом, слава Богу, бессмысленно вымаливать жизнь у этих людей, пришедших сюда, чтобы убить его. Нужно было просто дождаться, и он терпеливо ждал. В отличие от солдат, ему, наверное, было тепло в его валенках, зимнем пальто и шапке с опущенными ушами. Только он не чувствовал ни тепла, ни холода, а они мерзли. На мгновение эта злорадная мысль если не утешила, то отвлекла его.
   Наконец, один из офицеров, козырнув остальным, заскрипел сапогами по снегу в его сторону. Солдаты стали торопливо строиться в шеренгу, но он, как будто и не заметив этого, направился к Александру. Демьянов досадливо подумал: «Ну что еще». Это был обер-лейтенант, один из тех, кто его допрашивал. Обер-лейтенант остановился в трех шагах от Александра, будто опасаясь безоружного у стены. Громко, как зачитывая приговор, офицер спросил, медленно расставляя русские слова:
   – Что вы еще хотите сообщить германскому командованию?
   Демьянов, все также глядя поверх, понял, что придется еще с минуту длить опостылевшую игру. Последняя, как он надеялся, реплика далась с трудом, язык не хотел его слушаться:
   – Все, что я мог, я уже рассказал. Больше мне добавить нечего.
   Помолчали. Было слышно, как мнётся снег под сапогами солдат. Обер-лейтенант вдруг улыбнулся и, уже вполголоса, сказал – теперь по-немецки:
   – Идемте, Демьянов. Господин полковник ждёт вас.
   Взмахом руки он отпустил солдат, которые, недоуменно переглянувшись, почти бегом устремились в караулку. Последний, по виду самый старший, на ходу оглянулся и с сожалением посмотрел на валенки Александра.
   Когда Демьянов в сопровождении обер-лейтенанта вошёл в уже знакомую по допросам комнату, из-за стола навстречу ему поднялся оберет. На его бесконечные вопросы, повторяемые вновь и вновь, он отвечал, лишённый сна, двое суток. Потом ему предложили в последний раз подумать о правдивости его показаний в соседней комнате, где он, рухнув на кровать, тут же уснул, измученный допросами. И откуда его увели к тому самому сараю. Полковник пожал ему руку и жестом радушного хозяина пригласил к хорошо сервированному столу. Видимо, все необходимое для комфортной жизни он возил с собой. Хрусталь, серебро, икра и балык. Его русский был почти безупречен:
   – Ну что, Александр Николаевич, закусим с морозца? А как вы насчёт коньячка? У меня отменный, французский. Выпьем за успех нашей совместной работы. Вы держались молодцом. И должны понять нас – только угроза смерти служит настоящей проверкой для человека, собравшегося играть в такую рискованную игру. Кстати, вам большой привет от генерала Улагая. Он чтит память вашего батюшки, хорошо помнит ваших родителей, родственников отца, да и вас самого припомнил.
   Демьянову удалось сделать вид, что он благодарно улыбается. И вдруг подумал: «А карты не врали».
   Операция «Монастырь» успешно началась.

О чем эта книга

   Эта книга – расследование, доставившее автору интеллектуальное наслаждение и заставившее его искренне сопереживать героям само собой образовавшейся истории. Плод восторга, вызванного необъятными возможностями Интернета. Работу, на которую еще десять – пятнадцать лет назад надо было бы затратить годы копания в библиотеках, я проделал за несколько месяцев, не отрываясь от своего ноутбука. Большинство архивных материалов, относящихся к этой истории, по-прежнему доступны только избранным, но зато практически все, появившееся в печати, можно найти в Сети. История операции «Монастырь», а речь пойдет именно о ней, привлекла меня не фабулой, а людьми, ее разыгравшими. Процесс осложнялся тем, что по фактам нам уже известным, нельзя полностью восстановить биографии большинства не только второстепенных, но даже некоторых главных героев. Однако даже если представить, что будет обнаружена и предана гласности вся возможная информация о них, лежащая сегодня в хранилищах документов или таящаяся в ненапечатанных еще мемуарах, разве это даст нам, живущим сегодня, право уверенно судить о мотивах поступков, чувствах и переживаниях этих людей? Ведь и те из них, кто писал сам о себе, не более чем интерпретаторы собственных, уже прожитых судеб. Причем, самые необъективные. Любая книга, даже самая документальная, полна фантазий.
   История операции «Монастырь» замечательна еще и тем, что ее предали гласности только в середине 90-х годов XX века, и она не имеет советской литературной и художественной традиции, ее современный, дробящийся образ – продукт нашего времени. Выйдя на свет, она сразу получила жизнь и развитие в только что опутавшей Россию Всемирной Паутине. О моих персонажах писали учёные и публицисты, историки и литературоведы, либералы и почвенники, коммунисты и антикоммунисты, ветераны КГБ и их разоблачители, люди высокообразованные и почти полуграмотные, талантливые и бездарные. Все эти писания стали казаться мне осколками никогда не бывшего целым зеркала, и эти осколки, при всей разности их величины и ценности, отражали какую-то часть или грань исторической правды. Или, по крайней мере, правды о самих авторах и о нас, живущих в России XXI века. Все, что нашёл в Интернете (научные публикации, газетные статьи, беллетристика, документы, фильмы об операции «Монастырь», снятые для телевидения, содержание сайтов, комментарии и обсуждения) я просеял через сито биографий героев этой книги. Оставшиеся в результате крупинки более или менее достоверных фактов и дали материалы для той мозаики, для того калейдоскопа, из которых она сложилась. Вот почему я выражаю благодарность всем моим нечаянным соавторам. То, что я их здесь не перечисляю, а также, как правило, не называю по именам в тексте, извиняет меня только по одной причине – это все-таки не исторический труд. А, по большому счету, все они тоже персонажи книги, пусть и анонимные. Как, впрочем, и я сам. Тем не менее я считаю необходимым дать прямо в тексте ссылки на использованные мной источники, чтобы любой читатель, обратившись к Интернету, мог составить свое представление как о моей добросовестности, так об их качестве.
   Когда я не получал ответы на свои вопросы в Интернете, понимал, что их ему бессмысленно задавать в силу закрытости информации или невозможности так сформулировать вопрос, чтобы получить адекватный ответ, я разрешал себе немного фантазии, прибегал к своим знаниям о той эпохе, собственным представлениям о ней. Чтобы меня не обвинили в подтасовке исторических фактов, а я старательно старался им следовать, я в таких случаях откровенно использовал приемы беллетристики.

Несостоявшийся герой

   Здесь, в «Альпийской крепости», жила тишина. Германия, корчилась в агонии, а здесь стояла весенняя горная прозрачная неподвижная тишина. Они прятали в заброшенных шахтах оружие и боеприпасы, минировали дороги и горные тропы, заставляли крестьян строить блиндажи и рыть окопы, но сами не верили в то, что все это им пригодится. Ими двигал, долг, инерция войны, страх перед возмездием, но только не вера. Вера умерла. Для кого с Гитлером, а для более умных – куда раньше. Высокие начальники меняли паспорта и биографии, готовились к бегству с чемоданами фальшивых, но надежных фунтов. Те, кто бежать не рассчитывал, постепенно привыкали к предстоящей неизбежности плена. И уже почти с радостью принимали мысль, что это будет не русский, а американский или английский плен.
   С внешним миром, с умирающим рейхом их теперь связывало только радио. Так они узнали о падении Берлина, о том, что западный и восточный фронты сомкнулись. Их вожди ещё переговаривались с Дёницем, пытались о чем-то торговаться с американцами, но Скорцени понимал, что для них всё кончено. Он хорошо потрудился для того, чтобы у него было благополучное послевоенное будущее. И еще неизвестно, за кем оно – за этими неудачниками или за ним. Предстояла новая рискованная игра, ставкой в которой была его жизнь и свобода, но разве он не привык к таким играм, разве они не стали его стихией, его способом жить? А пока у него было несколько дней, чтобы подготовиться к новой жизни. 8 мая Германия капитулировала. С небольшой группой офицеров и солдат Отто Скорцени укрылся в горах и стал ждать развязки. Было время подумать.
   За его спиной были террор и диверсии, казни немецких солдат и убийства мирных жителей. Я уверен, он не раскаивался. Это он доказал всей своим дальнейшим довольно длинным и благополучным существованием на планете Земля. Об этом он сам неоднократно говорил и писал. Можно не сомневаться, что он думал о другом: почему? Почему мы проиграли? Что предстоит сделать, чтобы не повторить ошибок в будущем? Он считал себя героем и мог назвать множество других немецких героев этой войны, павших и живых. Но они проиграли. Несмотря на все жертвы и подвиги. Он вспоминал своих солдат, чьи планеры разбились при освобождении Муссолини. Защитников Будапешта. Героев Арденн. Полковника Шернхорста, чьи люди прошли многомесячный страшный путь через всю Белоруссию и Литву по большевистским тылам в надежде выйти к своим. Они не сдались, они сражались до конца. Скорцени вспомнил их последнюю радиограмму, когда надежды уже не было: «Мы больше ничего не просим… только говорить с вами… только слышать вас». Он сам хотел полететь к Шернхорсту и лично возглавить операцию по спасению его группы, но фюрер запретил. Фюрер верил в него, знал ему цену. Где-то сейчас Шернхорст и его люди? Пали в бою? Всё ещё сражаются? Томятся в страшном большевистском плену? Чтобы ни было, они – истинные герои и память о них послужит возрождению Великой Германии. По крайней мере, он, Отто Скорцени, легенда СС, сделает все от него зависящее, чтобы эта память жила.
   А судилище, которое победители хотят затеять, он заранее презирает. Они хотят судить всех немцев, всех сражавшихся против них? Но в любые времена и при любых режимах долг солдата состоит в том, чтобы выполнять приказы командиров. Герой – кто его выполнил вопреки любым обстоятельствам. Предатель – кто давал присягу и нарушил её, не выполнив приказ. Так было и так будет. Он, Отто Скорцени, выполнял приказы фюрера и его ближайших соратников. И ему не в чем себя упрекнуть.
   В эти майские дни и ночи в Альпах так хорошо дышалось и ясно мыслилось.
   15 мая 1945 года Отто Скорцени сдался американцам.

Часть первая
Персонажи

Пашка

   Пашка понял, что полк разбит. Еще пару часов назад впереди, сквозь сплошной стук винтовочных выстрелов, уверенно пробивались молоточные очереди пулеметов, несколько раз бухнули полковые орудия. Теперь стрельба становилась все реже и ближе, и, что ещё страшнее, справа и слева. Обозные торопливо запрягали, разворачивали телеги с боеприпасами и имуществом, порядка не было, командиры метались и матерились, пытаясь установить строй отступления. Обоз укрыли в балке, и теперь она стала ловушкой: через узкую горловину разом могли вырваться не более двух повозок. А поверху уже неслись те, кому повезло, кто ушел конным и, надеясь на спасение, исступленно и почти весело кричал вниз, обозным: «Бегите! Бросайте все к едрене фене! Казаки окружают!» И исчезали в горячечно дрожащем воздухе полуденной степи. Пехоты, а Мелитопольский рабочий полк именовался стрелковым, было не видно, она не успевала добежать до обоза. По приближающейся и все более редкой стрельбе легко читалась её судьба. На выходе из балки возник затор, повозки смешались, обозные бросились распрягать лошадей, надеясь спастись верхами. За лошадей дрались, трещали выстрелы.
   Пашка прибился к полку всего неделю назад, после того, как ещё три дня шёл за ним от Мелитополя. Оголодав, он подкрался к обозной колонне, чтобы попросить хлебца, и был узнан рабочими с батиного завода, а потом, после нескольких затрещин за то, что сбежал из дома, приставлен в помощь к полевой кузнице. Теперь он метался вместе со всеми между телегами и бричками, пока вдруг не понял, что ни одного кузнеца в их кузнечном хозяйстве уже нет. Зато он увидел, как над балкой кружат всадники в чёрном, и встречают бегущих обозников кто пулей, кто саблей. Пашка забился под одну из телег, зарылся лицом в колкую и горькую полынь, живущую на дне балки, закрыл уши руками, только бы не слышать напрасные мольбы о милосердии, прерываемые матом, сухими выстрелами или чавкающими ударами сабель. За себя он почему-то не боялся. И не по малолетству. Просто не мог вообразить собственную смерть и всё.
   Из-под телеги, схватив за выгоревшие и давно нестриженые кудри, его выволок старый казак с сединой в бороде и «Георгием» на черкеске. Он поставил перед собой Пашку, вцепившегося в его руку в напрасной надежде вырваться, и оглядел далеко не воинский наряд мальчишки. Его «униформа» состояла из заправленных в сбитые сапоги, заплатанных на коленях штанов из чёртовой кожи и косоворотки в мелкий цветочек. Казак смачно выругался и, ткнув Пашку наконечником ножен в живот, велел идти впереди него. Когда они вскарабкались по склону, то оказались прямо перед группой казачьих офицеров. Они, видимо, давали роздых коням, остывали и сами, спешившись. Молодой генерал в черной черкеске, вокруг которого и собрались офицеры, говорил слегка возбуждённо с мягким южнорусским выговором:
   – В этой войне победит тот, кто наладит дисциплину. Вот возьмите этих сегодняшних бедолаг из Мелитополя. Если бы они не митинговали три дня, оставаться им в городе или присоединиться к остальным отступающим красным, да занялись хоть чуть-чуть военной подготовкой, может, и не стали бы сегодня такой лёгкой добычей для нас. Ведь по одиночке-то сражались отчаянно.
   Уловив паузу в словах командира, приведший Пашку казак неожиданно рыкнул:
   – Разрешите обратиться, Ваше Превосходительство!
   Тот снисходительно улыбнулся:
   – Ну и силен ты, Харченко, орать. Что, ценного пленного поймал? Вижу-вижу.
   Харченко потупился:
   – Сумнение у меня. Что с пацанёнком прикажите делать, Ваше Превосходительство?
   Генерал пристально посмотрел на Павла холодными серыми глазами, взгляда которых Пашка не выдержал, склонил голову, и обратился к одному из своих товарищей:
   – Что Вы скажите, господин есаул? Ведь ему лет двенадцать, не больше. И что, он уже законченный звереныш, враг? Или все-таки ребёнок? Что подсказывает вам опыт контрразведчика, господин Демьянов? Как поступить-то с ним? Как с этими?
   Ногайкой, которую он держал в руке, генерал описал круг, будто захватывая и окрестную степь, и балку, покрытые телами тех, кто ещё недавно были простыми мелитопольскими рабочими, а последнюю неделю – бойцами мелитопольского полка.
   Есаул, все эти минуты не проявлявший особого интереса к Пашкиной персоне, так как изучал какие-то документы, что подсовывал ему стоявший за спиной писарь, оторвался от них и бросил короткий взгляд на Пашку:
   – Примитивность большевистских идей как раз для самых неразвитых умов и привлекательна. Все по-детски: отнять и поделить. А что касается этого конкретного персонажа, то его надо как следует выдрать и отправить к мамке. Мать то у тебя есть?
   Пашка буркнул:
   – Есть.
   – А отец?
   – Умер три года как.
   – Тебе сколько?
   – Двенадцать.
   – А зовут как?
   – Павел Судоплатов.
   – А здесь почему оказался, Судоплатов Павел?
   Пашка взглянул на него, помолчал, а потом ответил, качнув головой, будто удивляясь такой непонятливости офицера:
   – Так все наши здесь. Рабочие с батиного завода. Пацаны с улицы, со двора. Я самый младший, вот меня и к обозным.
   Есаул посмотрел на Пашку долгим печальным взглядом. Через его продолговатое, со щеголеватыми тонкими усиками лицо с пугающим повторением пробегала то ли гримаса, то ли легкая судорога. Потом Павел узнал, что такими бывают последствия контузии. Будущему Павлу Анатольевичу Судоплатову, которому не раз в жизни приходилось не только выносить, но и исполнять приговоры, лицо этого первого его судии запомнилось на всю жизнь. Иногда даже снилось. Обращаясь к генералу, есаул повторил:
   – Еще раз говорю, Сергей Георгиевич: высечь для поправления разума и отправить к мамке в Мелитополь. Может быть, еще поможет.
   – И вздохнул как-то безнадёжно. Оказалось, провидчески. Не помогло.
   P.S. Я в курсе, что на самом деле Мелитопольский полк был разбит донскими казаками генерала Шкуро, а они черкесок не носили. Но уж больно сильным оказалось сугубо литературное искушение столкнуть едва народившиеся сюжетные линии. Вот я и решил, что пусть это будут кубанцы Сергея Георгиевича Улагая, под Мелитополем никогда не воевавшие, а есаул, решивший судьбу Пашки Судоплатова, явится дядей Александра Демьянова.

Государственный преступник

   12 сентября 1958 года в Москве, на улице Воровского, ныне снова Поварской, в здании Военной коллегии Верховного суда СССР, что совсем рядом с КЕБ, рассматривалось дело генерал-лейтенанта Павла Анатольевича Судоплатова по обвинению его в государственной измене. Председательствовал заместитель председателя Военной коллегии генерал-майор Александр Александрович Костромин, в качестве членов суда выступали полковник юстиции Романов и вице-адмирал Симонов. На дворе был «оттепельный» 58-й год, уже два года минуло с «разоблачения культа личности Сталина», отправились в отставку сподвижники бывшего вождя Булганин и Каганович, Маленков, Молотов и даже «примкнувший к ним» Шепилов, сотни тысяч невинно осужденных вышли из лагерей, миллионы были реабилитированы – в огромном множестве посмертно. Молодое поколение граждан Советского Союза, чьим голосом и душой были их сверстники, поэты и писатели, режиссеры и художники, наивно верило в «необратимость перемен» и «светлое будущее», «ленинские нормы законности». А в это время, в самом центре Москвы, после пяти лет пыток и издевательств, генерала Судоплатова судили все теми же, официально осуждёнными методами, в ускоренном порядке, в закрытом заседании, без прокурора и адвоката. На протесты обвиняемого и его требование предоставить защитника, что соответствовало новому, «оттепельному» законодательству, председатель суда в лучших традициях недавней эпохи заявил, что Верховный суд СССР как высшая судебная инстанция может, по согласованию с Президиумом Верховного совета СССР, устанавливать любую процедуру для слушания дел, представляющих особую важность для государства. А если он, Судоплатов, будет упорствовать, то дело рассмотрят и без него, заочно.
   Дело Судоплатова было последним в длинной череде расправ над Берией и его соратниками, последовавших после поражения Лаврентия Павловича в борьбе с бывшими коллегами по руководству страной. «Дела» шились по знакомым лекалам, главным обвинением была государственная измена, а самым распространенным приговором – расстрел. Реальные преступления, в огромных масштабах содеянные этими людьми, казалось, были столь чудовищны, что их вину не требовалось усугублять фальсификациями, но они продолжались. Для тех, кто победил, это был способ уберечь себя от аналогий. Весьма малодейственный, как показало будущее, способ. Голодая, симулируя сумасшествие, отрицая обвинения, Судоплатов растянул следствие над ним на годы. Хрущёв чувствовал себя все увереннее, политическая грызня 1953 года постепенно становилась историей, теряла актуальность, и в этом был шанс Судоплатова сохранить жизнь. Тем более что главное обвинение, предъявляемое Павлу Анатольевичу, ставило суд в весьма щекотливое положение. Оно состояло в том, что Судоплатов организовывал политические убийства по приказанию Берия и в его предательских интересах. Суд не интересовали ставшие знаменитыми десятилетия спустя довоенные «подвиги» подсудимого, а только убийства второй половины 40-х годов. Но еще на следствии Судоплатов признал, что «по личному приказу Сталина и его соратников» он в послевоенное время принял участие в организации четырех политических убийств на территории СССР. Самым громким из них было убийство в 1947 году в Закарпатье униатского епископа Теодора Ромжи, сопротивлявшегося присоединению униатской церкви к РПЦ. Неприятность для следствия и суда состояла в том, что это убийство, по утверждению Судоплатова, было совершено по инициативе и настоянию Никиты Хрущёва, тогдашнего руководителя компартии Украины, а теперь непримиримого борца с нарушениями социалистической законности. В деле не оказалось никаких доказательств, что Судоплатов выступал организатором каких-либо террористических акций в пользу Берия.
   Сам Судоплатов вспоминал: «Судьи были явно растеряны. Они получили подтверждение, что так называемые террористические акты на самом деле являлись боевыми операциями, проводившимися против злейших противников советской власти, по прямому приказу правительства». Из дела, кроме того, выяснилось, что давно мертвый Берия на допросах также отрицал, что его связывало с Судоплатовым что-либо, кроме сугубо официальных должностных отношений.
   Судоплатов понимал, что судили его не за мифическую государственную измену и даже не за близость к Берии, которой, по-видимому, действительно не было, а за то, что он знает о роли Хрущёва в преступлениях сталинской эпохи.
   И обстоятельствами убийства епископа Ромжи его познания не ограничивались. В результате, после короткого заседания, отвергнув законное требование подсудимого ознакомиться с его протоколом, суд удалился на совещание. Решение было скорым. В приговоре честно говорилось, что «суд основывает свой приговор на материалах, имеющихся в деле, но не рассмотренных в судебном заседании». Вердикт о пятнадцати годах тюрьмы обжалованию не подлежал. Всё-таки времена действительно изменились, и Судоплатову позволили остаться в живых.
   Эту версию суда над ним в своих мемуарах рассказал сам Павел Судоплатов. С тех пор её никто не опроверг, и нам ничего не остаётся, как принять её на веру.
   В тот же день Судоплатова доставили к Председателю КГБ Серову, в бывший кабинет Берии, у которого Серов когда-то служил заместителем. Серов пообещал, что Судоплатов останется жив и даже будет амнистирован, если вспомнит что-либо и сообщит ему о преступных приказах Маленкова и Молотова, но при этом не будет упоминать о роли «Никиты Сергеевича». Хотя Маленков и Молотов были сняты со всех постов, КГБ на всякий случай продолжал собирать на них компромат. Судоплатов ничего не вспомнил и ничего не забыл, а потому отсидел во Владимирской тюрьме все оставшиеся ему по приговору десять лет.

Начало славных дел

   Страна узнала об операции «Монастырь» в середине 1990-х годов, в первую очередь из мемуарных книг того самого Павла Анатольевича Судоплатова. Они размещены во многих электронных библиотеках. Например, здесь: lib. ru>POLITOLOG/SUDOPLATOW/specoperacii.txt;Lib.ru›…sudoplatov_pavel/raznye_dni…diplomatii…Во многом благодаря этим книгам Судоплатов сегодня воспринимается как одна из ключевых фигур советской разведки конца 30-х – начала 50-х годов XX века. После распада Советского Союза немногочисленные участники тех событий, дожившие до этого момента, посчитали себя свободными от данной когда-то присяги и заговорили публично. Судоплатов громче всех. Ведь он был единственным из высоких чинов советской разведки сталинской эпохи, оставшийся к тому времени в живых. Единственным уцелевшим свидетелем, говорившим, естественно, в свою пользу – как он её понимал. Историки сразу и часто справедливо принялись критиковать Судоплатова, в том числе и его версию операции «Монастырь», но эта критика затруднялась и затрудняется сегодня закрытостью архивов спецслужб.
   Биография Судоплатова, несомненно, достойна шпионских романов и приключенческих фильмов. Особенно, если будущим авторам потребуется герой с весьма противоречивой репутацией. Павел Судоплатов родился в 1907 году на Украине, в Мелитополе, в рабочей семье. Русский, он хорошо говорил на украинском языке, что сыграло важную роль в его шпионской карьере. Рано оставшийся без отца, он уже в 1919 году стал воспитанником одного из красных полков, быстро разбитого белыми, а в 1921 году, четырнадцати лет от роду, начал карьеру в «органах». Сначала письмоводителем, потому как успел окончить несколько школьных классов, и быстро научился печатать на «ундервуде» – печатной машинке. Потом – оперативным работником. В начале 30-х годов ряд украинских руководителей ОГПУ были переведены в Москву. Они брали с собой проверенные кадры. Так оказался в столице и Судоплатов. С 1933 года он служил в «иностранном отделе». Этот отдел отбирал нелегальную резидентуру ОГПУ-НКВД и руководил этими агентами. Сам Судоплатов ещё со времен службы на Украине специализировался на украинских националистах. С ними у него были и личные счеты: в бою с петлюровцами погиб его старший брат. В середине 30-х годов он был внедрен в ряды «самостийников» и несколько лет провел за границей на положении нелегала. Ему удалось войти в доверие к соратнику и наследнику Симона Петлюры, руководителю украинских националистов Евгену Коновальцу. По личному распоряжению Сталина Судоплатов, в мае 1938 года, в одном из ресторанов Роттердама убил Коновальца с помощью бомбы, вложенной в коробку конфет. Убийца смог скрыться. Сегодня Коновалец – «национальный герой» «свидомой» Западной Украины.
   Судоплатову удалось счастливо избежать гибели во время смены руководства НКВД после отстранения Ежова и назначения Берии, хотя некоторое время он и ожидал ареста. Наоборот, Сталин поручил ему ответственейшее задание – организацию убийства его самого ненавистного врага, Льва Троцкого. Теперь Судоплатову уже не нужно было самому подбрасывать бомбы или орудовать альпенштоком. На него возложили стратегическое руководство этой акцией из Москвы. Операция получила наименование «Утка». Непосредственно организацией убийства в Мексике занимался его заместитель и ближайший друг Наум Исаакович (Леонид Александрович) Эйтингон. Сначала им был организован провальный и хаотический налет на виллу Троцкого боевиков Давида Сикейроса – со стрельбой, но без жертв. Руководство этим террористическим актом не помешало последнему стать потом классиком монументальной живописи XX века. Эйтингон сумел внедрить в окружение Льва Давидовича его убийцу и будущего героя Советского Союза Рамона Меркадера.
   Убийство Троцкого в 1940 году выдвинуло Судоплатова на первые роли в разведывательной и контрразведывательной деятельности НКВД. В 1990-е годы Судоплатов утверждал, что они готовились и к выполнению другого задания – к убийству Гитлера. По его словам, у него были оперативные возможности для того, чтобы организовать эту акцию. На вопросы о том, кто планировался на роль или роли исполнителей, Судоплатов, а за ним и сын Берии Серго Берия утверждали, что убийство предстояло совершить знаменитой актрисе, звезде немецкого кино Ольге Чеховой, бывшей жене не менее знаменитого актера Михаила Чехова, племянника А.П. Чехова. Сама Ольга Чехова приходилась племянницей еще одной знаменитой актрисе – Ольге Книппер-Чеховой, жене писателя. Но приказа от Сталина на проведение этой операции Судоплатов так и не получил. Советский Союз и Германия подписали Пакт о ненападении.
   Итак, к началу нашей истории, в первые месяцы Великой Отечественной войны, Павел Судоплатов имел звание майора государственной безопасности (в начале августа он станет старшим майором, а это звание примерно соответствовало званию комдива в армии, то есть было уже генеральским чином). Судоплатов являлся заместителем начальника 1-го (Разведывательного) управления. 5 июля он возглавил Особую группу при наркоме внутренних дел. Одна из задач группы – организация партизанской борьбы и ведение радиоигр с немецкой разведкой. Уже в июле Берия дал ему и начальнику секретно-политического управления Горлине – кому поручение готовиться к возможному захвату немцами Москвы. Именно тогда рождается идея внушить противнику, что в Москве якобы существует подпольная монархическая организация, ждущая прихода германской армии. Через своих людей, внедренных в эту организацию, Судоплатов и его коллеги рассчитывали, в случае оккупации немцами Москвы, вести борьбу с их агентурой. Для того, чтобы реализовать идею, нужно было найти две ключевые фигуры. Во-первых, наивного монархиста, способного поверить в возможность деятельности такой организации в столице сорок первого года и искренне играть роль ее руководителя перед немецкой разведкой. Во-вторых, агента, готового вступить в смертельно рискованную игру с немцами, возглавив замаскированную под пронемецкую организацию подпольную группу. Надо отдать Судоплатову, Горлинскому и их подчиненным должное – они смогли быстро подобрать не только кандидатуру будущего основного агента, но и кандидата в главные заговорщики с качествами, столь редкими для Москвы того времени.

Секретный сотрудник

   Следователь, наконец, оторвался от тоненькой папочки, содержимое которой он молчаливо изучал, и прервал сбивчивое биение мысли Александра вопросом, заданным таким тоном, будто сидящего перед ним человека не привезли на Гороховую среди ночи, а он сам напросился на разговор, лишив его, следователя, законного сна:
   – Ну что, Александр Николаевич, а вас слушаю.
   – Извините, товарищ следователь, мне…
   Следователь, вооружившийся ручкой и придвинувший к себе протокол допроса, заполненный пока только анкетными данными задержанного, прервал его:
   – Гражданин следователь! Извините, гражданин следователь, но мне нечего вам сказать.
   Следователь позволил себе улыбнуться:
   – Все так вначале говорят, а потом разливаются соловьем. Итак, откуда у вас пистолет и для чего вы его собирались использовать?
   – У меня никогда не было пистолета.
   – Может быть от дяди остался, он ведь у Деникина служил, в контрразведке, должен заметить.
   И следователь многозначительно положил руку на папочку. Все мол, мы, про вас знаем.
   – У нас был обыск в Анапе, когда его арестовали. Всё что хотели и считали нужным, забрали. И, вообще, мне тогда девять лет было, я в тифе лежал.
   – Это ерунда. Может, плохо искали. Значит, утверждаете, что пистолетом вы обзавелись уже в Ленинграде?
   – Еще раз заявляю, что никакого пистолета у меня никогда не было.
   – Но его нашли у вас при обыске. Или, хотите сказать, что его вам сотрудники ОГПУ подбросили?! Хотите оклеветать «органы»?! Не выйдет, офицерский последыш!
   Последнюю фразу следователь, слишком полный для обтягивающей его гимнастерки, вдруг провизжал, дернул себя за воротник, словно ему стало нечем дышать в присутствии клеветника – «последыша», или он собирался вызвать его на бой, как в уличной драке, рванув рубаху на груди. В кабинете следователя, действительно, было жарко. По крайней мере, Александр чувствовал, как прилипла рубашка к вспотевшему телу. Следователь, так и не справившийся с пуговицами воротника, и, как будто, на этом успокоившись, продолжил прежним ровным тоном.
   – Ещё раз спрашиваю, что вы имеете показать по поводу пистолета, обнаруженного у вас при обыске в присутствии понятых, что зафиксировано в протоколе обыска?
   – Ничего.
   – Кто и с какой целью передал вам пистолет? В какую контрреволюционную организацию вы входите? Назовите известных вам членов. Кто должен был стать объектом планировавшегося террористического акта?
   Задав эти вопросы, и, не ожидая ответа, следователь вдруг встал во весь свой, оказавшийся недюжинным, рост, наклонился над столом, почти к лицу Демьянова, и неожиданно проорал:
   – Можете, конечно, и молчать. Тогда мы сами вам подберём. И организацию, и объект террора. А вы все равно, рано или поздно, но признаетесь. Только вот обратной дороги уже не будет. А вы молоды, прекрасно воспитаны, спасибо матушке вашей.
   Он сел так же резко, как вскочил, открыл папочку, так и лежавшую рядом с протоколом допроса, до сих пор ни пополнившимся ни строчкой, заглянул туда, и продолжил проникновенно, даже с некоторым восхищением в голосе:
   – Говорят, ваша мама была принята в лучших домах царского Петербурга? Блистала, так сказать, в свете? Вы ведь не хотите, чтобы она оказалась вашей соучастницей? Или я ошибаюсь, пистолет её, а соучастник – это вы?
   Александр почувствовал, как липкий страх, все эти минуты допроса медленно поднимавшийся от ослабевших ног все выше и выше, сковывая тело, ухватил его за горло.
   – Не трогайте маму. Мне в революцию семь лет было, я ничего не помню. А она мне ничего не рассказывала.
   – Ничего, ничего? Согласитесь, это уже само по себе подозрительно. Ну да ладно, оставим маму. По крайней мере, пока. Я повторяю: вы молоды, хорошо воспитаны, не наш брат пролетарий.
   Следователь самокритично вздохнул и ткнул пальцем в открытую папочку:
   – Вот тут некоторые пишут о вас: «обаятелен, легко сходится с людьми, владеет иностранными языками, имеет хорошее, но, увы, домашнее образование». Кстати, зачем вы пытались скрыть свое происхождение при попытке поступить в Политехнический институт? Нехорошо. А то, что к знаниям тянетесь, это прекрасно. Тут ведь сказано: путем самообразования получил обширные знания в области электротехники. Мосты что ли на расстоянии собираетесь взрывать? Шучу, шучу. А кто знает, может, когда-нибудь и придется. Кстати, о ваших антисоветских настроениях.
   Следователь вытащил из папочки еще один лист:
   – Вот тут написано: «призывал к свержению советской власти, в том числе с использованием террора». Хорошо знающий вас человек, приятель можно сказать, сигнализирует. Что можете на это ответить?
   – Клевета. Да, в гражданскую я был ребенком, но многого насмотрелся. Знаю, что такое междоусобие. И не хочу его повторения. И еще. Два года назад я был на Невском, у партклуба, когда выносили раненых. Это было ужасно.
   – Ну, допустим. А теперь скажите честно: вы любите Родину, вы патриот?
   Совсем сбитый с толку Александр позволил себе даже повысить голос:
   – Я! Да у меня отец за Родину погиб, моему предку и сейчас в Темрюке памятник стоит, маме в двадцатом сколько раз предлагали эмигрировать, а она отказалась!
   – Ну, эти ваши предки за царскую Россию воевали, а вот как вы к Советской России относитесь?
   – Россия – моя родина. И другой у меня нет. Как бы она не называлась.
   – А Вы понимаете, Саша, что неизбежна новая война? Что империалисты в любой момент могут на нас напасть? Вы на чьей стороне тогда будете, Саша? Советского Союза? Советской России? Или нет?
   То, что следователь, претендуя на какую-то интимность, назвал его домашним именем, еще больше смутило и сильно покоробило Александра. Он уже понял, что с ним играют и понимал, что это, в любом случае, недостойная игра. И он ответил. Куда ему было деваться. Подчеркнуто медленно, с легкими паузами между слов:
   – Я буду на стороне Советского Союза.
   Следователь помолчал, давая понять, что принял ответ.
   Потом встал, подошел к окну и раздвинул шторы. За зарешёченным окном рассеивался полумрак раннего питерского утра. Он повернулся к Александру, присев на подоконник:
   – А вы думаете, что сейчас эта война не идет? Рядовые граждане её, как правило, не замечают, но она в разгаре. За секреты государственные, за души людей. Вот скажите мне честно, как на духу: если завтра война, то кто может ударить нам в спину, от кого, в первую очередь, можно ожидать сотрудничества с врагом?
   – От тех, кто всё потерял в революцию.
   Александр чувствовал себя как на экзамене и ему, почему-то вдруг захотелось сдать его, иначе зачем все это, вся эта ночь?
   – Правильно! Нет, среди представителей бывших правящих классов много людей – искренних патриотов. Таких, как вы с мамой, например, но есть и другие. Причём опаснее всего те, кто на словах приняли советскую власть, пользуются ее благами, а, на самом деле, только затаились. А есть и другие, им нужно просто помочь. Это интеллигенция. Особенно творческая. Люди искусства живут чувствами, не всегда анализируют последствия своих слов и поступков. Их популярность притягивает, с ними дружат высокопоставленные люди, вокруг них самих кого только нет. Александр Николаевич, вы понимаете мою мысль?
   – Честно говоря, нет.
   – Не верю, вы же умный юноша. Мы зовём вас в союзники и помощники. Учитывая ваши личные качества, мы введём вас в круг творческой интеллигенции. Писатели, художники, актеры, деятели кино. Ваша задача будет состоять в том, чтобы чувствовать и точно передавать настроения этой среды, её надежды и чаянья. Это нужно, чтобы государство держало, так сказать, руку на пульсе и в своей политике учитывало её настрой. Ведь это наша, советская интеллигенция.
   – Доносчиком не буду.
   – Какие доносы, что вы. Для того, чтобы заниматься конкретными людьми, у нас есть профессионалы. А вы будете наблюдателем. Очень важным, но наблюдателем. Конечно, если вы вдруг схватите шпиона или террориста за руку, вы что, промолчите?
   – А зачем вся эта история с пистолетом?
   – Александр, не надо прикидываться ребёнком. Вам уже восемнадцать. Вне зависимости от того, как вы ответите на мое предложение, «дело» на вас уже есть.
   – Я могу подумать?
   – Да, вас отведут в камеру. Сколько у нас там времени? О, уже семь утра. Значит, так. Через двенадцать часов, в семь вечера, я вызову вас на допрос. И мой совет – не отказывайтесь. Мы подарим вам такую интересную жизнь, которой без нас у вас никогда не будет.
   В семь часов вечера Александр согласился сотрудничать с ОГПУ, о чем в его деле осталась соответствующая расписка, и тотчас был отпущен домой.

   Судоплатов пишет, что Александр Николаевич Демьянов, главное действующее лицо операции «Монастырь», живший тогда в Ленинграде, был в 1929 году арестован по доносу его друга Тернавского, а при аресте ему подбросили пистолет. Ещё до этого его изгнали из Политехнического института за попытку скрыть дворянское происхождение. Замечательна неизменность методов и методик. Однажды меня тоже пытались увлечь перспективами службы в КГБ. Времена были, конечно, другие, шла «перестройка». Меня не запугивали, а прельщали. Вербовщик, милейший человек, представлялся выпускником истфака ленинградского университета. Именно его слова с обещанием ввести в круги творческой интеллигенции я вложил в уста следователя, допрашивавшего Демьянова. Однако начальник моего искусителя, человек старой кэгэбэшной закалки, к которому меня привели для дальнейшей обработки, с порога спросил меня, каким оружием я владею и хорошо ли переношу жаркий климат. Я предпочел академическую карьеру.

   P.S. Среди авторов, писавших об операции «Монастырь», многие питали простительную для бывших сотрудников КГБ склонность к вымыслу. В данном случае в форме беллетристики. Один из них, постоянно, при этом, претендующий на информированность, предложил свою версию описанного мной допроса (смотри, например: militera.lib.ru research/sharapov epOl/index.html). При всей его информированности, он, тем не менее, остался в убеждении, что в 1929 году ленинградское ОГПУ располагалось на Литейном проспекте, тогда проспекте Володарского, дом 4, тогда как на самом деле в печально знаменитый «Большой дом» ленинградское отделение политической полиции Советского Союза переехало только после завершения его постройки в 1932 году. А до этого помещалось все по тому же адресу, улица Дзержинского, сейчас снова Гороховая, дом 2, где начиналась достославная история ВЧК еще в декабре 1917-го, воспринявшей это здание от полиции «старого режима». Правда, при царе в подвалах дома на Гороховой, хотя, наверняка, кого-то и били, но не расстреливали. Что касается текста, то считайте мой вариант попыткой соревнования. Или пародии.

Эта история только начинается

   Итак, Александр Николаевич Демьянов, оперативное имя «Гейне». Судоплатов, действительно, пишет о том, что он происходил из дворянской семьи. По его словам, прадед Демьянова, атаман Головатый, был одним из основателей кубанского казачьего войска, отец, офицер, погиб в 1915 году на фронте. Дядя, брат отца, в годы гражданской войны руководил контрразведкой белых на Кубани. Мать Александра, выпускница Бестужевских курсов, «признанная красавица в Санкт-Петербурге, пользовалась широкой известностью в аристократических кругах». Её лично знал генерал Сергей Георгиевич Улагай, в годы Второй мировой войны – один из руководителей казаков, перешедших на сторону Германии. Запомнил Судоплатов и то, что Александр Демьянов стал в 1927 году свидетелем террористического акта, совершенного боевиками РОВС (Российского общевоинского союза) в Ленинграде. Эта организация белой эмиграции и после окончания гражданской войны пыталась вести вооружённую борьбу с большевиками. В здании бывшего дома Елисеевых на углу Невского и набережной реки Мойки во время гражданской войны обитал ставший знаменитым «Дом искусств». Созданный заботами Горького он помог выжить многим русским писателям, поэтам и художникам. В период НЭПа большевики превратили этот памятник архитектуры в «Центральный партийный дом». Здесь террористы РОВСа забросали гранатами одно из заседаний. Тогда было ранено 35 человек, а боевикам удалось уйти в Финляндию. Руководитель этой группы В. Ларионов оставил воспоминания об этом акте (ru›forum/index.php?topic=161.0).
   После выхода воспоминаний Судоплатова история операции «Монастырь» стала популярной. О Судоплатове, о ней и её участниках были сняты телевизионные фильмы. Их можно посмотреть, например, по следующим адресам:
   http://www.youtube.com/watch?v=eUCFZh3Rpg8; http://fenixclub.com/index.php?showtopic=65016; http://my.mail.ru/video/mail/sma2706/6749/7155.
   html#video=/mail/sma2706/6749/7155;
   http://video.yandex.ru/#!/search?text=операциямонастырь&where=all&filmId=VYDxo1Q_ExI.
   here=all&filmId=VYDxolQ_ExI. Постоянно появляются новые книги и статьи, повествующие об этой операции. При минимуме известных фактов, история, в том числе и биография Демьянова, обрастала фантастическими подробностями. О нем писали, что он воспитывался за границей, а один из авторов, мной уже упомянутый бывший сотрудник КГБ, превратил его мать во фрейлину последней русской императрицы. Другой написал в газете «Труд», что она «окончила Бестужевские курсы в Смольном институте благородных девиц» (http://flb.ru/info/5018.html). Для читателей, не очень интересующихся историей женского образования в России, сообщу, что демократические Бестужевские курсы, фактически первое женское высшее учебное заведение в России, созданные в эпоху реформ Александра II, были полным антиподом придворного и аристократического Смольного института, а газете «Труд» хочется поставить на вид – нужно подбирать более образованных сотрудников.
   Как известно, в России кто что охраняет, тот тем и владеет. Вот почему все новое, что стало известно об операции «Монастырь» и ее участниках в XXI веке, опубликовано в статьях и книге «СМЕРШ. Гвардия Сталина», авторы которых трудятся в архиве ФСБ (4itaem.com›book/smersh_gvardiya_stalina-283179). В частности, они приводят цитаты из справки НКВД от 12 января 1942 года, составленной на агента «Гейне», он же Александр Демьянов. Из оной мы узнаём, что его мать, Бунакова Анна Михайловна, до революции преподавала в гимназии, а после неё была директором школы. То есть выпускницей Бестужевских курсов она вполне могла являться. О её отце, деде Александра, в справке почему-то вообще не упоминается, но зато говорится о дяде, Бунакове Александре Михайловиче, артиллеристе, офицере царской армии, до 1922 года служившем не где-нибудь, а в Кремлевской артиллерийской школе, а затем работавшем в ВСНХ, Высшем совете народного хозяйства, главном органе управления экономикой в 20-е годы. Судьба его типична для «военспецов» и «буржуазных специалистов». В справке говорится, что в 1926 году он был арестован ОГПУ как участник антисоветского заговора в военной промышленности и умер в тюрьме.
   Так из какой же семьи на самом деле происходил Александр Николаевич Демьянов? Первым из всех, писавших об операции «Монастырь», задавшись этим вопросом, я поступил просто: вышел за круг источников, привычных для специалистов по истории советской разведки.
   На хорошо информированном сайте «Центра генеалогических исследований» (http://rosgenea.ru/) действительно, есть сведения об Александре Бунакове – в 1909 году поручике артиллерийской бригады, а в 1912 году – выпускнике Михайловской артиллерийской академии. Но самое интересное, в справке НКВД утверждается, что Анна Михайловна происходила из княжеского рода. На сайте «Родовод» (ru.rodovid.org) можно узнать, что Бунаковы – старинный род князей Рюриковичей, но генеалогическое древо Бунаковых, приведённое на этом и других генеалогических сайтах в двух вариантах, не имеет ветвей далее середины XIX века. Причем указывается, что одной из двух ветвей Бунаковых Герольдия Правительствующего Сената отказала в признании древнего дворянства и, следовательно, княжеского достоинства. Представители второй, по-видимому, даже и не пытались его отстоять. Тем не менее, и сегодня многочисленные Бунаковы похваляются в социальных сетях своим княжеским происхождением (http://vk.com/club464788). Среди людей, носивших фамилию Бунаков в XIX веке, есть известный педагог и писатель Н.Ф. Бунаков, а также генерал-лейтенант Василий Александрович Бунаков, умерший в 1897 году. Интересно, что в последние годы жизни он был начальником Главного управления казачьих войск. Не он ли был дедом Анны Михайловны, и не сыграла ли его связь с казачеством какую-либо роль в судьбе его внучки? Мне об этом неизвестно. Так или иначе, если Александр Демьянов по матери и принадлежал к княжескому роду, то род этот захудал ещё до петровских времен и официально княжеским не именовался.
   Сведения, приведенные в справке об отце Александра и других родственниках по отцу, совпадают с информацией Судоплатова. Правда, о происхождении Демьяновых от кубанского атамана Антона Головатого, реального и очень известного на Кубани исторического лица, одного из руководителей переселения бывших запорожских казаков в русские владения, которому поставлен памятник в городе Темрюк, в ней нет ни слова. Ясно только, что Демьяновы принадлежали к кубанской казацкой старшине, выслужившей дворянство. Таким образом, никаких оснований относить семью родителей Александра Демьянова к аристократии нет, и вряд ли Анна Бунакова когда либо «пользовалась широкой известностью в аристократических кругах». Она к ним просто не принадлежала.
   Однако главный сюрприз, содержащийся в справке, состоит в другом. В ней приведена версия биографии Александра Демьянова, сильно отличающаяся от той, что запомнил Судоплатов. Согласно ей, Александр Николаевич Демьянов, 1910 года рождения, был уроженцем города Калуги. До 1914 года, то есть, по-видимому, до начала Первой мировой войны он проживал на границе с Ираном, в местечке Геоктепе. Возможно, его отец там служил. Отсюда что ли родилась версия, что он до 1914 года воспитывался за границей, тоже гуляющая по Интернету? После мытарств времён войн и революций, включающих пребывание в Анапе в доме деда по отцу, Демьянов, если верить справке, в 1921 году переехал в Москву, «где проживает по настоящее время». Именно с этого момента версия, изложенная в справке, и версия Судоплатова принципиально расходятся. Согласно справке, Демьянов имеет высшее образование по специальности «инженер-электрик, изобретатель», в 1932 году арестовывался ОГПУ «по подозрению в организации коллективной читки мемуаров Шаляпина, освобождается без последствий». Повод для ареста, конечно, куда более сюрреалистический, чем хранение пистолета, но почему Судоплатов-то об этом ничего не знает или не помнит? Завербован ОГПУ Демьянов был только в 1934 году. С 1933 года работал в системе кинематографии.
   Кстати: замечание Судоплатова о том, что мать Демьянова была знакома с генералом Улагаем, знаменитым командиром кубанской конницы белых, вполне правдоподобно. В 1915 году, когда есаул Николай Демьянов погиб на фронте, Сергей Георгиевич Улагай служил в том же чине и в тех же кубанских частях. Так что Демьянова-старшего он почти наверняка знал. А с его семьёй он мог познакомиться если не в довоенное время, то в годы Гражданской войны на Кубани, когда дядя Александра, тот самый контрразведчик, занимал достаточно видный пост в белой армии. Нужно только уточнить, что сегодня мы не располагаем сведениями о серьёзных связях между Улагаем и немцами в годы Второй мировой войны. Он был стар и болен, а потому и умер в 1944 г. Ему тогда было семьдесят лет. К тому же Улагай жил в Марселе, не входившем в начале 1942 г. в немецкую оккупационную зону. Но за справкой о семье Демьяновых к нему вполне могли обратиться через немецкую агентуру в среде русской эмиграции.
   Конечно, с точки зрения истории операции «Монастырь» противоречия в версиях биографии Демьянова особого значения не имеют. Из «бывших», завербован ОГПУ, работал «в системе кинематографии». В конце концов, сцену его вербовки можно усечь и изменить. Представим: на студии или в какой-нибудь компании Александр Демьянов познакомился с человеком, штатным сотрудником ОГПУ и тот, после долгих «ухаживаний» за ним, всё равно повёл с Александром примерно тот же диалог:
   Александр, вы любите Родину, вы патриот?
   – Я! Да у меня отец за Родину погиб!
   – Ну, ваш отец за царскую Россию воевал, а вот как вы к Советской России относитесь?
   – Россия – моя родина. И другой у меня нет. Как бы она не называлась.
   – А вы понимаете, Саша, что неизбежна новая война? Что империалисты в любой момент могут на нас напасть? Вы на чьей стороне тогда будете, Саша? Советского Союза? Советской России? Или нет?
   – Я буду на стороне Советского Союза.
   – А вы думаете, Александр, что сейчас эта война не идёт? Рядовые граждане ее, как правило, не замечают, но она в разгаре. За секреты государственные, за души людей. Вот скажите мне честно, как на духу: если завтра война, то кто может ударить нам в спину, от кого, в первую очередь, можно ожидать сотрудничества с врагом?
   – От тех, кто все потерял в революцию.
   – Правильно! Нет, среди представителей бывших правящих классов много людей – искренних патриотов. Таких, как вы, например. Причем самые опасные те, кто на словах приняли советскую власть, пользуются её благами, а, на самом деле, только затаились. А есть и другие, кому нужно просто помочь. Это интеллигенция. Особенно творческая. Люди искусства живут чувствами, не всегда анализируют последствия своих слов и поступков. Их популярность притягивает, с ними дружат высокопоставленные люди, вокруг них кого только нет. Александр Николаевич, вы понимаете мою мысль?
   – Честно говоря, нет.
   – Не верю, вы же умный юноша. Мы зовём вас в союзники и помощники. Учитывая ваши личные качества и то, что вы и так, работая на киностудии, уже многих знаете, мы введем вас в круг творческой интеллигенции. Писатели, художники, актеры, деятели кино. Ваша задача будет состоять в том, чтобы чувствовать и точно передавать настроения этой среды, её надежды и чаянья. Это нужно, чтобы государство держало, так сказать, руку на пульсе и в своей политике учитывало ее настрой. Ведь это наша, советская интеллигенция.
   – Доносчиком не буду.
   – Какие доносы, что вы. Для того чтобы заниматься конкретными людьми, у нас есть профессионалы. А вы будете наблюдателем. Очень важным, но наблюдателем. Конечно, если вы вдруг схватите шпиона или террориста за руку, вы что, промолчите?
   – Нет, не промолчу.
   – Ну, вот и славно.
   И далее всё в таком роде вплоть до подписания соответствующих документов. Но только мне кажется, что человека с таким происхождением и интересом к мемуарам Шаляпина трудно было завербовать на одной идейной почве. Был там какой-нибудь шантаж, наверняка был. Версия Судоплатова в этом смысле куда убедительнее. А может быть, я плохо думаю о Демьянове и сотрудниках ОГПУ? И он действительно стал агентом исключительно из патриотических побуждений? Если мы и узнаем когда-нибудь правду о его мотивах, то только после публикации его «личного дела». Да и то, вряд ли. Какая там может быть правда о них?
   Что ни говори, но для понимания ценности мемуаров Судоплатова как источника информации хотелось бы понять, откуда он взял свою версию биографии Демьянова. По прошествии столь многих лет перепутал его с другим агентом? Как достаточно большой начальник не вникал в такие детали, а потом причудливая старческая память подсказала эпизоды другой биографии? Ясно одно: нужно согласится со специалистами, что к воспоминаниям Павла Анатольевича следует относиться весьма критически и осторожно.

Муж и жена

   Как это бывает иногда в Москве, в счастливые вёсны, в последние дни апреля наступило лето. Лето почти в полный лист. И хотя Саша и Таня каждый день виделись на «Мосфильме», он продолжал назначать ей настоящие свидания. Вот как сегодня.
   – Еще раз огромное спасибо тебе, Сашенька, за то, что замолвил за меня словечко перед Михаилом Ильичом.
   – Да что ты! Я же тебе говорил: он после «Ленина в Октябре» замечательно к тебе относится и выполнил бы твою просьбу и без моих слов, сам поговорил бы с Мачеретом. Миша еще и каялся, что не подумал о тебе без моей подсказки. Он ведь уже пригласил тебя на «Ленина в 1918 году», значит, ценит твою работу. А пока он готовится, почему бы тебе не поработать с другим режиссером. Ну а как твое мнение об Александре Вениаминовиче? Не изменилось?
   – Ты знаешь, изменилось, и в лучшую сторону. Сценарий мне показался достаточно тривиальным, но вчера Мачарет при мне объяснял оператору свой замысел, очень страстно, и мне он показался очень убедительным. Александр Вениаминович говорил, что для него главное в будущем фильме – это атмосфера. Мол, мы постоянно говорим о бдительности, о том, что враг коварен и жесток, что он рядом, что им может оказаться твой друг, знакомый, родственник, но от повторения слова стираются. Мачерет хочет, чтобы посмотрев наш фильм, люди сильнее ощущали ценность окружающей жизни. Ценность наших достижений. Чтобы люди чувствовали – нам есть что терять. И почувствовали не через слова, а именно через атмосферу нашей жизни на экране. Ключевая фраза сценария для него, я уже её запомнила, так часто он её повторяет, звучит так: «В нашей стране при определённых обстоятельствах каждый человек героем может стать». Я не слишком красно говорю?
   – Нет, нет, что ты. Здорово, если у вас все получится. Мачерет прав – не все понимают, что происходит. А ты Таня, ты сама это понимаешь?
   Он произнес эти слова с такой нехарактерной для него страстью и серьёзностью, что Таня посмотрела на него с недоумением. Саша, такой лёгкий, веселый, любящий развлечения, иногда, как ей казалось, чуть-чуть поверхностный, никогда раньше не говорил с ней на такие темы. А он, смотрел ей в глаза каким-то новым для нее, твёрдым взглядом. Она ответила, немного растерявшись:
   – Конечно, понимаю.
   – Таня, я скажу тебе то, о чем давал обязательство никому не говорить. Но в нашей любви между нами не должно быть недомолвок, у меня не должно быть тайн от тебя. Таня, я сотрудничаю с НКВД.
   Она отвела глаза, он посмотрел на другую сторону аллеи. И продолжил:
   – Поверь, я не делаю ничего, что было бы недостойно интеллигентного человека. Впереди война, Таня. А врагов у нас достаточно. Больше я ничего не могу тебе сказать.
   Она смотрела на его удлинённый профиль, прямой нос. Ей вдруг страшно захотелось прикоснуться к его щегольским тоненьким усикам, придававшим строгому лицу нежную черту легкомыслия, а для неё – беззащитности. Погладить по гладко выбритой щеке. И она сделала это, а когда он повернулся к ней, закрыла ему рот ладонью:
   – Молчи. Я люблю тебя. Я знаю тебя. Я верю тебе.
   – Таня, ты выйдешь за меня замуж?
   – Конечно да, любимый!

   Однажды, много лет спустя, в минуту воспоминаний, она вдруг спросила его:
   – Тогда, в тридцать восьмом, когда ты попросил Ромма помочь мне с работой, ты специально устроил меня на «Ошибку инженера Кочина»? Чтобы я прониклась, да? Готовил к разговору?
   В ответ он только улыбнулся. Она обняла его за седую голову и прошептала:
   – Какой же ты хитрый у меня, Демьянов.

   Татьяна Борисовна Березанцева была женой Александра Демьянова до конца его дней. Она родилась в 1912 году, в семье московского врача Бориса Александровича Березанцева, в советское время – профессора, известного в Москве психоневролога. Он пользовал всю московскую элиту и был нарасхват, имел право вести частную практику. Еще бы – кремлёвским начальникам и их родственникам требовались в 30-е годы крепкие нервы, и не у всех они выдерживали даже до ареста. Девочка училась в балетном техникуме при Большом театре, но, видимо, особых данных к балету у неё не было, а тяга к искусству – присутствовала. Поэтому в 30-е годы она учится в нескольких театральных институтах, бросает один, поступает в другой. Одним словом, как и положено интеллигентной девушке из семьи со средствами, ищет себя. Она мечтает о профессии кинорежиссёра, работает ассистентом у многих известных режиссёров «Мосфильма»: Юлия Райзмана и Дмитрия Васильева, на трёх фильмах у Михаила Ромма, в 1938 году у Александра Мачерета на фильме «Ошибка инженера Кочина». Фильм был продуктом шпиономании 30-х годов, но выгодно отличается от других, подобных ему фильмов художественным качеством и убедительной демонстрацией светлой атмосферы Москвы того времени, что сделало его значимой частью сталинского киномифа. По утверждению Судоплатова, Александр Демьянов дружил с Михаилом Роммом. Через него, возможно, он и познакомился со своей будущей женой. В операции «Монастырь» она принимала участие как агент под оперативным именем «Борисова».
   Сцену объяснения Александра и Татьяны, а ведь она обязательно была, я представлял как фрагмент сценария какого-нибудь фильма конца 30-х годов. Той же «Ошибки инженера Кочина», например. Интересно, как оценили бы её Мачерет и его соавтор по сценарию Юрий Олеша? Признали бы неестественной и ходульной? А вдруг, наоборот, сочли бы вполне уместной и в своём фильме? Усмотрели в ней правду жизни, какой она должна быть? А может быть, Александр и Татьяна примерно так и объяснились тогда? И нашли этот разговор вполне нормальным для интеллигентных молодых людей того времени? Или, по крайней мере, для них самих? Я не возьму на себя смелость делать какие-либо выводы. Молодежь так быстро меняется. А времена и наши представления о них, еще быстрее.
   Если верить одному из телевизионных фильмов, рассказывающих о любовных коллизиях в жизни советских разведчиков того времени, реальные обстоятельства встречи Александра и Татьяны были ещё куда проще и грубее, чем я выдумал. Оказывается, НКВД проводил секретную операцию под названием «Любовь под контролем». Татьяна, давно уже сотрудничавшая с «органами» и пользовавшаяся их полным доверием, должна была в Липовой аллее парка Горького встретиться с новым сотрудником НКВД, чтобы затем вести наблюдение за действиями бывшего ленинградца. Для этого им было приказано вступить в романтические отношения. Видимо для того, чтобы Демьянов постоянно был под этим самым контролем. Но, к счастью для Демьянова и Березанцевой, «служебный роман» превратился в настоящее чувство, оставшееся с ними на всю жизнь. Татьяна влюбилась: ведь «Александр унаследовал от матери красоту», так как она само собой «в свое время слыла первой красавицей Петербурга». Зная биографию Демьянова не по рассказам Судоплатова, а по документам НКВД, начинаешь сомневаться и в телевизионной версии знакомства Александра и Татьяны. Но чему только не поверишь, зная о судьбах участников операции «Монастырь» и до 1941 года, и во время войны, и после ее окончания.

Лучшие люди НКВД

   Из имеющихся источников трудно понять, в чем состояла работа Демьянова на ОГПУ-НКВД до начала войны. А ведь это семь лет, а если верить Судоплатову, то и все двенадцать. На сайте Службы внешней разведки России, в статье, посвящённой операции «Монастырь» сказано, что к её началу Демьянов был разведчиком, проверенным «на многих делах». Об этих делах мы сегодня ничего не знаем. Судоплатов только намекает, что «речь шла о серьезных контрразведывательных операциях, когда ему приходилось контактировать с людьми, не думавшими скрывать свои антисоветские убеждения». Что скрывается за этой фразой, остаётся только догадываться. Что, контакты с антисоветчиками должны были укрепить советские убеждения Демьянова? И от кого они «не думали скрывать свои антисоветские убеждения»? От всех? Или доверились именно Демьянову? И какая здесь связь с контрразведкой? Пока на эти вопросы никаких ответов нет. И сама необходимость задавать их симпатий к Саше Демьянову довоенной поры не добавляет. И только строки из архивного документа, формулирующего для Демьянова задание на время пребывания у немцев во время войны, содержат информацию, приоткрывающую завесу над его деятельностью как агента НКВД, или сексота, секретного сотрудника в терминологии того времени: «Если немцы потребуют назвать некоторые фамилии из Ваших молодых друзей, которых Вы знаете как антисоветски настроенных, разрешается сообщить 2–3 фамилии из числа действительно антисоветски настроенных, которых Вы по нашему поручению разрабатывали и которые знают Вас как единомышленника». Какова была судьба этих «людей? И сколько же «антисоветски настроенных» он обрёк на гибель к тому времени? Или их для укрепления его легенды не трогали?
   По словам Судоплатова, «приятная внешность и благородные манеры позволили Демьянову легко войти в компанию киноактеров, писателей, драматургов и поэтов». При этом «он не использовался как мелкий осведомитель, в его задачу входило расширять круг знакомств среди иностранных дипломатов и журналистов – завсегдатаев ипподрома и театральных премьер. Он никогда не скрывал своего происхождения, и это было легко проверить в эмигрантских кругах… В канун войны Александр сообщил, что сотрудник торгового представительства Германии в Москве как бы вскользь упомянул несколько фамилий, близких к семье Демьянова до революции… Демьянов не проявил к словам немца никакого интереса: речь шла о явной попытке начать его вербовку, а в этих случаях не следовало показывать излишнюю заинтересованность». В тоже время Судоплатов рассказывает о предвоенной жизни Демьянова удивительные вещи. От предков – казаков ему передалась любовь к лошадям. НКВД смог устроить так, что в Манеже у него была своя лошадь. Судоплатов пишет: «Естественно, что это обстоятельство расширило его контакты с дипломатами». По его утверждению, «НКВД позволял элитной группе художественной интеллигенции и представителям бывшей аристократии вести светский образ жизни, ни в чем их не ограничивая, но часть этих людей была завербована, а за остальными велось тщательное наблюдение, чтобы использовать в будущем в случае надобности».
   Честно говоря, я не знаю никого из «бывшей аристократии», кроме Алексея Толстого, да и то потому, что он был «красный граф», хотя и не аристократ, да вот теперь Александра Демьянова, кому в предвоенные годы НКВД «позволял… вести светский образ жизни». Но если бы я был немецким шпионом, знающим реалии бытия в советской стране, и услышал, что у моего русского знакомого, простого инженера с «Мосфильма», в Манеже имеется своя лошадь, то я не только не пытался бы его вербовать, но напротив, обходил бы стороной и как можно дальше.
   За интеллигенцию и деятелей культуры в НКВД отвечал секретно-политический отдел, разросшийся потом до управления. Согласно Судоплатову, руководителем, непосредственно направлявшим деятельность Демьянова, был Виктор Николаевич Ильин, фигура по-своему весьма примечательная. Родился он в Москве, в 1904 году, в семье приказчика. Как и Судоплатов, стал красноармейцем в Гражданскую войну совсем мальчишкой. Был политруком, после увольнения из армии по слабости зрения работал там, куда посылала партия. В 1933 году его по партийной мобилизации направили трудиться в ОГПУ. Как пишет один из его современных поклонников, «Виктор Николаевич Ильин… вел в НКВД непримиримую борьбу с «внутренним врагом» в стране, от самостоятельно мыслящих учёных и писателей до учащейся молодежи», (http://fictionbook.ru/author/ vyacheslav_menshikov/rjev_stalingrad_skryityiyi_gambit_ marshala_stalina/). Нельзя не обратить внимания на замечательно точную характеристика советского внутреннего врага: ученые, писатели, учащаяся молодежь.
   В мемуарах Судоплатова об Ильине можно прочитать только хорошее. По его мнению, Ильин, с его «профессорской» внешностью и манерой говорить, идеально подходил для работы с интеллигенцией и творческими людьми. Правда, образованием, как и сам Судоплатов, ограничившийся начальной школой, Ильин не блистал. За плечами у него были два класса реального училища, да два года военно-политической школы. Только перед войной он заочно закончил Военно-политическую академию.
   Сменив Ежова, Берия, рассказывает Судоплатов, послал Ильина в Ростов и Орёл с проверкой возбуждённых там местным управлением НКВД «дел» по поводу якобы готовившихся троцкистских диверсий на железнодорожном транспорте. Он вернулся «потрясённый примитивностью ложных обвинений» и заявил, что дела были сфабрикованы. Арестованные по этим «делам» были освобождены, а Ильин получил награду и повышение. Благостная картина. Но надо понимать, что Ильин стал таким смелым только потому, что получил на это санкцию Берии. Сам Ильин был, несомненно, мужественным человеком, о чем речь впереди, но получи он такое задание в другой момент, подобные выводы погубили бы его. Настораживает и то, что обвинения потрясли его не только ложностью, но и примитивностью. Видимо, у него с их подготовкой получалось лучше.
   В одной из книг о руководящих сотрудниках НКВД, написанной квалифицированным специалистом по истории этой организации (niibaca.ru>…teplyakovoprichnikistalina. html), о начале карьеры Ильина в «органах» можно прочитать следующее: «Новый чекист показал себя способным работником и недолго входил в тонкости политического сыска. Оказавшись в штатах секретно-политического отдела (СПО), боровшегося с антисоветскими элементами, он начал делать стремительную карьеру. Умение из нескольких нелояльных к власти высказываний сделать политическую программу, подверстать (с помощью агентуры) к ней побольше «заговорщиков», зачастую даже не знакомых друг с другом, проконтролировать с помощью внутрикамерных агентов-«наседок», чтобы никто не отказался от выбитых показаний, – вот был класс чекистской работы Ильина… Есть свидетельство очевидца, как ежедневно утром на так называемой «планерке» начальник чекистского подразделения Ильин доводил до следователей схемы будущих показаний арестованных. По этим «лекалам» сотрудники составляли протоколы, которые потом давали подписывать арестованным». Сохранились и воспоминания об Ильине бывшего чекиста М.П. Шрейдера, добровольно ушедшего из НКВД в начале «Большого террора». Что, впрочем, не уберегло его от ареста в 1938-м. В 1936 году, пока Шрейдер был в отпуске, в Наркомате внутренних дел наркома Ягоду сменил нарком Ежов. Выйдя на работу, Шрейдер первым из знакомых сотрудников наркомата встретил Виктора Ильина. «На мой вопрос, – вспоминает Шрейдер, – что из себя представляет новый нарком, Виктор начал расхваливать его демократичность и простоту, рассказывая, что он ходит по кабинетам всех следователей, лично знакомясь с тем, как идет работа.
   – И у тебя был? – спросил я.
   – Конечно, был. Зашел, а у меня сидит подследственный. Спросил, признаётся ли, а когда я сказал, что нет, Николай Иванович как развернётся и бац его по физиономии… И разъяснил: «Вот как надо допрашивать!» – Последние слова он произнес с восторженным энтузиазмом. Обескураженный, с тяжелым чувством расстался я с ним. Ведь в течение стольких лет при Феликсе Эдмундовиче от всех чекистов строго требовали даже голоса на арестованного не повышать, не то чтобы ударить, а теперь «сталинский нарком» сам учит, как бить арестованных». (http://modernlib. ru/books/o_s_smislov/general_abakumov_palach_ili_zhertva/read/). Оставим на совести бывшего чекиста его оценки «социалистической законности» во времена Дзержинского, но его воспоминания только подтверждают тезис, что Ильин по-чекистски творчески подходил к своей работе с творческими людьми.
   Судя по всему, Ильин был тем человеком, кто предложил кандидатуру Александра Демьянова для использования в операции «Монастырь». В телевизионном фильме «Любовь под контролем» рассказывается никакими другими источниками не подтверждённая версия их знакомства. И ещё одна версия начала карьеры Демьянова в «органах». Якобы после убийства в Ленинграде руководителя местных коммунистов Кирова Демьянов был арестован в числе множества ленинградцев, которым сотрудники НКВД «шили» участие в заговоре с целью убийства ближайшего соратника Сталина. Ему грозил расстрел. Так как большинство арестованных в «кировском потоке», как прозвали эту волну арестов ленинградцы, составляли интеллигенты, в Ленинград для вербовки агентов из их числа прибыл Ильин. После долгих допросов или бесед в уже описанном мной стиле Ильин из огромного количества кандидатов выбрал именно Демьянова. А тот согласился купить себе жизнь и свободу ценой агентурной работы на НКВД. Его освободили, а вскоре устроили на работу в Москве, на «Мосфильме». Версия, исходя из того, что мы знаем о биографии Демьянова из официальных источников, весьма сомнительная, но методы работы Ильина она характеризует верно.
   После того, как Демьянов перешел под контроль ведомства Судоплатова, его прямым руководителем стал Михаил Борисович Маклярский, начальник отделения Особой группы, созданной НКВД в начале июля 1941 года.
   Когда читаешь материалы, связанные с операцией «Монастырь», то поражает, сколько людей с незаурядной судьбой оказались в нее вовлечены. Маклярский один из них. Родился он в Одессе в 1909 году в семье портного. В отличие от большинства своих коллег он мог похвастаться тем, что имел профильное образование – закончил юридический факультет Среднеазиатского университета в Ташкенте. В ОГПУ-НКВД пришел еще в 1927 году, после службы в пограничных войсках, и к началу войны имел уже большой опыт работы на разных должностях. В 1937 году его арестовали по обвинению в связи с троцкистами, но он вытащил счастливый билет – Маклярского освободили и восстановили на работе. В годы войны он – один из ближайших сотрудников Судоплатова, что, во многом, предопределило его судьбу в дальнейшем, о чем я еще расскажу. Именно Ильин и
   Маклярский стояли у истоков операции «Монастырь». Сын Михаила Маклярского Борис неоднократно встречался с Демьяновым. Уже в наши дни он в телевизионном интервью так охарактеризовал Александра Петровича: «Вот я с ним бывал много раз в одной комнате, но почти никогда не слышал его голоса. Он всегда улыбался. Саркастически так немножко. Всегда улыбался. Из него сделали заметную личность в полном смысле этого слова». «Заметную личность», которая почти всегда молчит. Так, по-видимому, и надо было жить в стране Советов.
   Наконец, заслуживает упоминания и еще один сотрудник Судоплатова, непосредственно работавший с Демьяновым. Этого человека звали Игорь Александрович Щорс, он был троюродным братом канонизированного советской пропагандой в ранге героя гражданской войны Николая Щорса. Игорь Щорс родился в 1915 году в городе Ново-Архангельское Кировоградской области. В 1940 г. он окончил Ленинградский горный институт, но горным инженером не стал, а был направлен в школу особого назначения НКВД, где готовили разведчиков. Видимо, имя погибшего еще в 1918 году троюродного брата было для него и защитной грамотой, и рекомендацией. После окончания этой школы он был направлен в ведомство Судоплатова, где уже в 1942 г. стал начальником отделения. Судя по фильму «Любовь под контролем», типична, оказывается, и история женитьбы Щорса. В случае захвата немцами Москвы он должен был остаться в городе, где был назначен одним из руководителей системы водоснабжения. Ему было дано задание пойти на службу к немцам, а потом по команде взорвать насосные станции, обеспечивающие Москву водой. Радиоуправляемые мины были для этого заложены заранее. Чтобы Щорс не бросался в глаза как оставшийся в Москве молодой холостяк и имел рядом с собой проверенного помощника, ему подобрали девушку, которая согласилась не только помогать неизвестному ей на момент согласия диверсанту, но и стать его женой. Взрывать, к счастью, ничего не понадобилось. Зато Игорь Щорс обрёл верную спутницу жизни. Удивительные всё-таки были люди. Необыкновенные. Точно сказано: «Гвозди бы делать из этих людей, крепче бы не было в мире гвоздей».
   В любом справочнике, или на любом сайте, посвящённом истории советской разведки, где говорится об операции «Монастырь», можно прочитать, что её основным организатором наряду с Судоплатовым был уже упоминавшийся Леонид Александрович Эйтингон. Наум Исаакович, а так на самом деле звали этого человека, был намного старше своего начальника. Он родился в 1899 году в типичном еврейском местечке Шклов Гомельской губернии. Его отец работал конторщиком бумажной фабрики, но сама семья Эйтингонов принадлежала к еврейской интеллигенции. Мальчик учился в Могилеве, в коммерческом училище. Его дед был присяжным поверенным, то есть адвокатом, а двоюродный брат Макс Эйтингон, рано уехавший из России, стал знаменитым психоаналитиком, одним из первых и наиболее преданных учеников Зигмунда Фрейда. Начинал Наум Эйтингон как левый эсер, потом перешел к большевикам. Давил «контру» в Белоруссии и на Украине. Его таланты были оценены самим основателем ВЧК Дзержинским. В начале 20-х годов Эйтингона вызвали в Москву для работы в центральном аппарате этой организации. Одновременно он учился в военной академии, но в ней, как известно, успел получить уроки грамоты и Василий Иванович Чапаев, что не сделало его сильно образованным человеком. Насколько обогатила академия Леонида Александровича, неизвестно, но в своем кругу он слыл интеллектуалом.
   На самом деле Наум Эйтингон был, конечно, типичным советским самоучкой, но со временем благодаря незаурядному уму и самообразованию стал одним из самых подготовленных для исполнения своих профессиональных обязанностей руководителей советской разведки. В ОГПУ он был зачислен в иностранный отдел и уже в 1925 году отправлен с ответственной миссией на Дальний Восток. Нельзя не заметить, что в иностранный отдел он пришел в разгар знаменитой чекистской операции «Трест». Вполне возможно, что когда возникла идея операции «Монастырь», Эйтингон рассказал Судоплатову какие-то подробности об этой провокации Дзержинского. Из Эйтингона получился высокопрофессиональный разведчик-нелегал, и не его вина, а его беда состоит в том, что практически все задания, выполняемые им за пределами СССР до начала Великой Отечественной войны, служили не интересам страны, а интересам Сталина и большевистской верхушки в целом. Так было в Китае, где советская агентура, раскалывая силы китайского сопротивления, только способствовала успеху японской экспансии, так было в Испании времен гражданской войны, где Эйтингон, будучи одним из самых влиятельных советских советников, сделал все, чтобы столкнуть испанских коммунистов с троцкистами и анархистами. Что во многом и предопределило поражение Испанской республики.
   Судоплатов и Эйтингон сошлись еще в 1933 году, когда Павел Анатольевич только начинал работу в центральном аппарате ОГПУ, а Эйтингон был его старшим товарищем. Потом Наум Эйтингон помог Судоплатову выбраться из Испании, куда он попал после убийства Коновальца. Павел Анатольевич, сам едва избежав ареста, спас своего товарища от гибели после возвращения Эйтингона из Испании в 1939 году, предложив его в качестве главного организатора убийства Троцкого. После этого то ли подвига, то ли преступления и Судоплатов, и Эйтингон получили у Сталина почти неограниченный кредит доверия. По крайней мере, его хватило, чтобы им обоим пережить Великую Отечественную, а Судоплатову дожить большим начальником до самой смерти вождя. Ведь он, в отличие от Эйтингона, не был евреем.
   Что касается операции «Монастырь», то, возможно, на первом этапе Эйтингон и принимал участие в её разработке и подготовке. Но осенью 1941 года Наум Эйтингон отправился в Турцию в качестве резидента советской разведки. Его главной задачей было не допустить вступления Турции в войну на стороне Германии. Но едва ли не главным способом решения этой задачи Сталин, с его уголовным мышлением, почему-то выбрал убийство посла Германии в Турецкой республике, бывшего вице-канцлера и министра иностранных дел Третьего Рейха фон Папена. Покушение на него, организованное в феврале 1942 года, провалилось, так как предназначенная фон Папену бомба взорвалась на улице в руках исполнителя, а германский посол отделался легким испугом. Это был провал. Советскому Союзу пришлось сдать турецким властям сотрудников посольства, готовивших, по сведению турок, это покушение. Их приговорили к большим срокам тюремного заключения, но, отпустили, как только чаша весов в войне склонилась на сторону СССР. Но это было потом. А в 1942 году оставшийся за кулисами Эйтингон вернулся домой и, несмотря на недовольство Сталина турецкой неудачей, 20 августа был снова назначен заместителем Судоплатова. К тому времени операция «Монастырь» уже шла по накатанным рельсам, проложенным без него. Всю вторую половину Великой Отечественной войны главной задачей Эйтингона была организация силами НКВД партизанской и диверсионной деятельности. Видимо, только в силу этих своих обязанностей он принимал активное участие в новой фазе операции «Монастырь», получившей наименование «Березино», когда действия подобного рода стали её важной составляющей.

Поэт, ученый, «старик»

   Внимательное чтение мемуаров Судоплатова показывает, что память ему, действительно, часто изменяла. Так он пишет, что «для придания достоверности операции» в ней был задействован скульптор Сидоров, чья квартира в Москве использовалась для конспиративных связей». На самом деле речь идёт об Алексее Алексеевиче Сидорове, профессоре МГУ, искусствоведе, специалисте по истории книги и книжного рисунка. И использовался он не «втёмную», как убеждённый монархист, о чем можно подумать исходя из слов Судоплатова, а как опытный, с 1928 года, агент ОГПУ-НКВД.
   Сначала Сидоров мало заинтересовал меня. Но теперь он кажется мне фигурой, весьма типичной для судеб людей, вовлечённых в операцию «Монастырь», да и, вообще, для той части интеллигенции, которая служила советской власти и за совесть, и за страх. Замысловатые и трагические сюжеты биографий этих интеллигентов созданы самой жизнью. Для того, чтобы написать о них книги, трогающие душу, не нужно ничего придумывать. Сам Сидоров смог сочетать в своей жизни высокую науку, утончённейший вкус и работу на НКВД в качестве секретного агента или, что, наверное, точнее и печальнее, тайного осведомителя.
   Как и в случае с Демьяновым, чтобы отойти от колеи, накатанной историками разведки, которым, как правило, при рассказе о тех или иных участниках операции «Монастырь» хватает анкетных данных спецслужб, я решил поподробнее познакомиться с биографией Сидорова.
   Его отец Алексей Михайлович был разночинец. Он всего в жизни добился сам, закончил юридический факультет Московского университета, служил судьёй. На свою беду за три года до революции он получил личное дворянство, генеральский чин действительно статского советника и назначение в Харьковский окружной суд. Его мать Анастасия Николаевна была из рода князей Кавкасидзе, выехавших в Россию из Грузии ещё при Анне Иоанновне. Вся жизнь Алексея Сидорова прошла в Москве. Поступив в Московский университет, на историко-филологический факультет, он посчитал себя поэтом, участвовал в поэтических сборниках, писал критические статьи, стал своим в литературном мире Москвы, знал всех, сколь-либо значимых литераторов того времени. При подготовке к занятию профессорской кафедры его руководителем был Иван Цветаев, отец поэтессы Марины Цветаевой и основатель московского Музея Изящных искусств, ныне Музея имени Пушкина. Цветаев пригласил его на работу, и в 1911 году Алексей Сидоров стал первым в истории этого музея экскурсоводом. После окончания университета Сидоров остался в нем работать преподавателем. По мнению его племянницы В.С. Сидоровой,
   Бобринской по мужу, «Алексей Алексеевич принял советскую власть, хотя и без энтузиазма, но с пониманием того, что бороться против неё бессмысленно. Кое в чем новая власть даже импонировала ему, так как дала возможность провести новые идеи в оценке искусства, выдвинуться среди старой профессуры университета». Активность Сидорова был замечена наркомом просвещения Анатолием Луначарским, он привлёк его к работе в наркомате. Одним словом, у большевиков он был на хорошем счету.
   В 1919 году при отступлении красных из Харькова был взят в заложники отец Сидорова. Несмотря на все хлопоты Алексея, а за его отца вступился даже один из лидеров большевистской партии Каменев, он был расстрелян. Много десятилетий спустя В.С. Бобринская решилась спросить Алексея Алексеевича о том, с каким чувством он продолжал работать в советских учреждениях после этого расстрела? Тот ответил: «Я никогда не простил революции смерти отца». Даже в этом ответе он был осторожен, обвинив в гибели отца революцию, а не советскую власть.
   А советская власть сжимала свои крепкие руки на горле интеллигенции постепенно, год за годом. В годы НЭПа еще иногда можно было глотнуть свежего воздуха. В 1925 году Сидоров с друзьями гостил у Максимилиана Волошина в Крыму, в Коктебеле. Знакомы они были еще с начала 1910-х годов. О том, как жилось Сидорову в Советской России в то время, что чувствовал он, вспоминая прошлое, свидетельствуют его сохранившиеся в архиве стихи, посвящённые Волошину:
«Поймешь ли ты, что значит нам былое,
Забывшим имя и предавшим отчество».

   (utoronto.ca>tsq/18/neshumoval8.shtml) То ли снисхождения просил он у сохранившего внутреннюю и бытовую независимость Волошина, то ли понимания. А семейные беды продолжали преследовать Алексея Сидорова. После расстрела отца ушел в белую армию и исчез навсегда его младший брат, Игорь. Другой брат, Сергей, в 1921 году стал священником. Его арестовывали, ссылали. НКВД было что предъявить Алексею Алексеевичу. И в 28-м году, его принудили сделать выбор, за который пусть его осуждают те, кто прошел через подобное и устоял. Я не берусь. Его брат Сергей, испытав лагеря, и в 30-е продолжавший служить нелегальные службы, был в очередной раз арестован в 1937 году. Его расстреляли. Семья сохранила замечательные по духовной силе «Записки» Сергея Сидорова», в наши дни опубликованные. Пространное предисловие к ним, где много говорится и об Алексее Сидорове, написала уже упоминавшаяся мной дочь Сергея Сидорова, В.С. Бобринская (http://krotov.info/history/20/1920/sidorov_03.htm). Вера Сергеевна унаследовала стойкость духа своего отца. Ее мужем стал Николай Николаевич Бобринский, потомок внебрачного сына Екатерины Великой и Григория Орлова. Потомкам русской аристократии в Советской России жилось несладко. Н.Н. Бобринский работал геологом, много писал о своих предках, в 90-е годы активно публиковался. Сегодня граф и графиня Бобринские нашли упокоение на семейном кладбище в родовом имении Бобринских в Богородицке, что под Тулой. Что касается Алексея Алексеевича, то Вера Сергеевна писала о нем так: «Он смог полностью уйти в свою науку, оторвавшись от бушевавшей вокруг него советской жизни. Он понимал, что окружают его ложь и насилие и совершенно закрылся в кругу семьи и немногих друзей». Так, по крайней мере, считала его племянница. Как мало иногда о нас знают даже самые ближайшие родственники.
   В 1941-м году Сидорову исполнилось пятьдесят лет, в своей области он был известным ученым, имел широкие связи в кругах московской интеллигенции, как бывшего дворянина, у которого от рук большевиков погибли отец и братья, его не чурались и те, кто жил воспоминаниями о дореволюционном прошлом. Доверия к нему прибавляло и то, что в начале 30-х годов, когда он уже давно числился в агентурных списках, ему не удалось избежать шельмования за «буржуазный» характер его научных трудов». (http://www.compuart.m/article.aspx?id=17999&iid=832). Сидоров извлёк урок и стал в научной работе избегать тем, каким-либо образом связанных с современностью. В НКВД Сидорову присвоили оперативное имя «Старый». Чем он завоевал доверие «органов» к июлю 1941 года, я не знаю и даже, честно говоря, страшусь узнать. К операции «Монастырь» его привлекли, судя по всему, как человека с определённым именем, способного придать дополнительный вес планируемой комбинации. Нужен он был и как осведомитель, связанный с теми людьми в Москве, а их были, конечно, единицы, которых несмотря на монархические взгляды НКВД на всякий случай держал на свободе. Теперь этот случай настал. Была завербована, и привлечена к операции под оперативным псевдонимом «Мир» и жена Сидорова.
   Итак, агенты НКВД Демьянов – «Гейне», Березанцева – «Борисова», Сидоров – «Старый» и Сидорова – «Мир», должны были составить ядро тайной, ждущей прихода немцев в Москву монархической организации, получившей от НКВД наименование «Престол». На роль номинального вождя этой организации-фантома чекисты выбрали хорошо известного Сидорову – «Старому» человека. Тем боле надо полагать, что от Сидорова в НКВД и поступала основная информация о взглядах и намерениях этого человека, так как они находились в дружеских отношениях или, по крайней мере, Сидоров поддерживал с ним более или менее постоянную связь. Звали его Борис Александрович Садовской.

«Уволенный в отпуск труп»

«И долго буду я для многих ненавистен
Тем, что растерзанных знамен не опускал,
Что в век бесчисленных и лживых полуистин
Единой истины искал».

«Но всюду и всегда: на чердаке ль забытый
Или на городской бушующей тропе,
Не скроет идол мой улыбки ядовитой
И не поклонится толпе».

   Жизненная стратегия Садовского принципиально отличалась от той, что исповедовал Сидоров. Садовской в силу трагических обстоятельств был вынужден жить в СССР, а Сидоров стал советским человеком. А это, смею уверить молодое поколение, большая разница. И тем не менее на протяжении десятилетий их связывали какие-то прочные нити, о природе которых можно только догадываться.
   Они знали друг друга с дореволюционных времен. Так, в конце 1912 года Садовской приглашал Сидорова к сотрудничеству в «Русской молве», где он какое-то время редакторствовал. Но, как заметила одна из современных исследователей литературной деятельности Сидорова, Садовской был «чуть ли не единственным литератор, вызывавший как печатные, так и оставшиеся в рукописи нападки Сидорова». Чем он ему досадил? Особенностями поведения, отличиями стихов и прозы? Определённостью враждебных будущему «Старому» убеждений? Ученики Сидорова вспоминали, что говоря о временах своей молодости, маститый, как когда-то говаривали, ученый любил иронизировать: «В ту пору, когда я был поэтом…» В зрелом возрасте он к своим поэтическим опытам всерьез не относился. Вспоминая свое едва закончившееся поэтическое ученичество, Алексей Сидоров писал в одном из неопубликованных стихотворений, относящихся к тому же 1912 году:
«Мы сообщали старшим опыт свой,
Что равных нет Волошина спондеям,
Что скверно ямбом пишет Садовской».

   Однако Садовской был снисходителен к юному коллеге, что в принципе, особенно в молодости, было для него совсем не характерно. Что-то привлекало его в задиристом тогда молодом человеке. Но что-то влекло и Сидорова к нему. Не те ли качества, которыми он потом потаённо восхищался в Волошине?
   Надо полагать, что после того, как уже при советской власти Садовской снова поселился в Москве, Сидоров возобновил с ним знакомство, в том числе и в интересах НКВД. А Садовской не забыл о задиристости и самостоятельности суждений молодого Сидорова. О тех его качествах, которые к тому времени, увы, исчезли по мере общения последнего с жизнью вообще и с советской властью в особенности.
   Нужно заметить, что с Садовским у Судоплатова тоже вышла путаница. Наряду со «скульптором Сидоровым» он называет «поэта Садовского» в числе лиц, привлечённых к операции «для придания достоверности». По мнению Судоплатова Садовской, как и Сидоров, учились в Германии и поэтому «были известны немецким спецслужбам». На самом деле Садовский, или, как он предпочитал называть себя, Садовской, в отличие от Сидорова, не только в Германии, но и вообще за пределами России никогда не был. А вот в организации «Престол», что запамятовал Судоплатов, ему была уготована роль не рядового члена, а «руководителя» или, точнее, малопочтенная функция подсадной утки.
   Методика создания подобного рода организаций была отработана советскими спецслужбами еще с 20-х годов, со времен операции «Трест» и ей подобных. Если не рассуждать о благой цели защиты социалистических завоеваний, которая сегодня может вдохновить только неисправимого коммуниста, и характеризовать только средства, то в основе всех этих операций лежала провокация (http://www.loveread. ec/read_book.php?id=20114&p=52). Старая добрая провокация, отработанная еще царской «охранкой». Неслучайно существует версия, подхваченная даже официальным сайтом Службы внешней разведки России (http://svr.gov.ru/smi/2005/vpkurjer20050831.htm), согласно которой идею «Треста» Дзержинскому подсказал бывший шеф корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел Российской империи, то есть его заместитель в терминологии того времени, Владимир Джунковский, которого руководитель ВЧК якобы сделал своим советником. Правда автор недавно вышедшей биографии Джунковского (http://anadun.livejournal.com/855.html), изучившая его дело в архиве ФСБ, не нашла никаких подтверждений тому, что он каким-либо образом сотрудничал с чекистами. Так или иначе, но схема провокации была такова: создавалась мифическая организация, в неё для прикрытия вовлекались люди антисоветских убеждений, искренне верившие в то, что они участвуют в реальном деле. Это придавало легенде особую жизненность, а за их спинами агенты ВЧК-ОГПУ завлекали в Россию эмигрантов и иностранных шпионов. Так попался в руке чекистов знаменитый террорист и писатель Борис Савинков, а в рамках операции «Трест» они заманили в СССР и уничтожили англичанина Сиднея Рейли, за которым охотились со времен гражданской войны. Для организации перехода финляндской границы чекисты использовали связи резидента руководителя РОВС Кутепова в Финляндии. Этим резидентом был Николай Бунаков, в прошлом морской офицер. Был ли он родственником Александра Демьянова, я не знаю. Но уж, воистину, бывают странные сближенья…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →