Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Аппорт – сущ., нечто, вдруг появляющееся из ниоткуда, антоним чего-то вдруг исчезающего.

Еще   [X]

 0 

Страна дураков (Стукало Сергей)

Сборник юмористических рассказов «Страна дураков» - это подборка прозаических произведений с динамичным сюжетом и необычной, интригующей тематикой. Многие рассказы снабжены серьезным справочным материалом в виде исторических, технических и научных заметок, справок, ссылок на первоисточники. Все это подаётся в увлекательной манере, написано в популярной форме доступным, легким языком. Кроме того, сами сюжеты рассказов, благодаря экзотической тематике, несут солидную познавательную составляющую для любознательного читателя.

Год издания: 0000

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Страна дураков» также читают:

Предпросмотр книги «Страна дураков»

Страна дураков

   Сборник юмористических рассказов «Страна дураков» - это подборка прозаических произведений с динамичным сюжетом и необычной, интригующей тематикой. Многие рассказы снабжены серьезным справочным материалом в виде исторических, технических и научных заметок, справок, ссылок на первоисточники. Все это подаётся в увлекательной манере, написано в популярной форме доступным, легким языком. Кроме того, сами сюжеты рассказов, благодаря экзотической тематике, несут солидную познавательную составляющую для любознательного читателя.


Страна дураков Сергей Стукало

Ворона

   Она была сентиментальной и привязчивой и легко привыкала к сложившимся жизненным обстоятельствам. Именно поэтому, найдя однажды спокойное и нешумное место, прожила на нём более двух десятков лет. Спокойное место называлось длинно и торжественно: «Ордена Ленина, Краснознамённая Военная академия связи имени Семёна Михайловича Буденного».
   Не баран чихнул.

   Эстетка – это ворона. Именно Дама – умная, элегантная, в черном атласном с металлическим отливом платье. Это вам не трудяга-ворон в сером с подпалинами комбинезоне.
   Звали ворону Азой. Правда получила она это имя не от своих воронов-родителей, а во время истории, которую мы, уважаемый читатель, собираемся Вам поведать.
   Даже по вороньим меркам ворона эта была большой оригиналкой и модницей. И, конечно же, любительницей и коллекционершей совершенно бесполезных для других птиц предметов: осколков зеркал, цветных стёклышек, звонких монет, ярких фантиков и пустых кулёчков от импортных чипсов. Они, эти кулёчки, первое время пахли так умопомрачительно вкусно, что ворона, отдыхая в гнезде, неизменно засовывала в один из них свой клюв – и, оставив снаружи бдительно открытый чёрный глаз, надолго замирала, отключившись от забот и мыслей. Она вдыхала душистый запах чипсов и мечтала о счастье.

   Счастья у вороны никогда не было.
   Она и замуж-то вышла как-то спонтанно. Непродуманно и несолидно.
   Весна в тот год была необычайно ранняя. Стоявшие до того голыми деревья как-то разом оделись в дымку свежих светло-зелёных листочков, а взбесившееся солнце жарило так, что парили ещё непросохшие лужи, и таявший на крышах снег восторженно исходил бриллиантовой капелью.
   Вороньи свадьбы совпали с кошачьими. Днём коты мирно щурились на солнце, а по вечерам – орали на манер самураев и вступали в поединки. Так вовремя разбросанная ими там и здесь шерсть сделала аврально отремонтированные вороньи гнёзда удивительно уютными. В этот раз они попахивали кошатиной, но вороны – птицы умные и на такие предрассудки не велись.
   Пора было заводить воронят. И тут подвернулся он – красивый, галантный и беззаботно весёлый. У него был удивительно нежный тембр голоса.
   – Карррсавица!!! – говорил он и для убедительности переступал с лапки на лапку.
   Вороне казалось, что он вальсирует.
   Когда однажды её нежданный кавалер, ненадолго отлучившись, принёс и размочил в луже корочку сдобной булки, а затем положил её прямо перед ней – ворона поняла, что потеряла голову.
   Свадьбу сыграли тут же. Сразу же, как только она съела подаренное угощение и почистила клюв.

   Когда ворона уже вторую неделю сидела на трёх серо-зеленых яйцах и чувствовала, как в них, набирая силу, зреет новая жизнь – её любвеобильный супруг сделал то же самое для кокетливой пустышки из гнезда на тополе за забором. И размоченную корочку, и серо-зелёные яйца.
   – «Он, наверное, решил жить „на два гнезда“ … – грустно, но без злобы подумала ворона.
   Коварного двоеженца в лично построенное гнездо она больше не пустила.
   Драться с соседкой за столь никчемного супруга ворона не стала. Она лишь наскоро слетала за забор, к злополучному тополю. Посмотреть на соперницу.
   Ничего особенного в разлучнице не было. Совершенно молоденькая ворона, как-то косо и совершенно неумело сидя на яйцах, смотрела на неё перепугано и виновато.
   – Курррва! И дурра!!! И кавалеррр твой – дурррак! – коротко подытожила ворона и улетела назад, к ненадолго оставленной кладке.
   Она разочаровалась в мужчинах.

   Потом случилось многое. Брошенная семьёй выпускников одичавшая сиамская кошка сожрала её вылупившихся птенцов – двух девочек и мальчика. А потом почти прощённый бывший муж улетел на продовольственную разведку к открывшемуся на другом конце города хлебокомбинату, да так назад и не вернулся.
   Оставшуюся жизнь ворона решила посвятить себе, а для этого жить со вкусом и в своё удовольствие.
   Замуж она больше не пошла.
* * *
   Продуктов на помойке возле академического общежития всегда было более чем достаточно. Лет сорок назад, когда тылы академии отгородили основательным бетонным забором, стае пришлось выдержать целую битву за этот неиссякаемый источник пропитания. Прилетевшие от самого залива наглые чайки посчитали, что раз между вороньими гнездовьями и мусорными контейнерами возник забор, то теперь и они могут предъявить права на это „хлебное“ место.
   Ставшие историй боевые действия были позади, с тех пор чайки вели себя вполне сносно. После завершения птичьей войны вопрос пропитания у академических ворон на повестке дня больше не стоял, и время для досуга и всевозможных увлечений оставалось более чем достаточно. Не зря, именно по этой причине, вся птичья округа считала их самыми умными.
   Жить как ни в чём ни бывало в разорённом кошкой гнезде ворона не смогла. Она устроила в нём личный музей. Для себя же построила новое жилище – двумя ветками ниже.
   По вечерам, засыпая, спрятав клюв под левое крыло, она косила оставшимся снаружи правым глазом вверх, контролируя видневшееся на фоне закатного неба своё первое, плотно забитое сокровищами, жилище.

   Раз в две недели ворона устраивала в своей сокровищнице ревизию.
   Потерявшие прежний блеск и не имевшие особой истории экземпляры она, скрепя сердце, раскладывала на плоском навершии бетонного забора. Просто так выбрасывать или раздавать свои драгоценности не позволял инстинкт – могли посчитать идиоткой.
   Коллекция и её ценность в глазах самой вороны росли каждый месяц. У неё было все мыслимые и немыслимые сокровища. Даже серёжка с красным камушком, обручальное колечко, а также две чайные ложки и командирские часы. После того, как она, ловко расстегнув ремешок, сняла их с руки мертвецки пьяного капитана – они ещё двое суток тикали, веселя и радуя свою новую хозяйку.
   Часики, несомненно, приходились дальними родственниками местным воробьям. Во всяком случае „чикали“ они точно так же, как чирикали эти непоседы. Только гораздо тише.
   На второй день часики умерли: то ли от голода, то ли затосковав по старому владельцу.
   Ворона попробовала их потрясти – чтобы проснулись. Но, как оказалось, они умерли навсегда.
   Два дня ворона принюхивалась к умершим часикам.
   А вдруг протухнут?
   Но потом успокоилась. В конце концов, остальные сокровища вовсе не тикали, но ничего такого с ними не случалось.

   Со временем в музейном гнезде остались только солидные, действительно ценные вещи из блестящего нетускнеющего металла. С так нравившимися ей фантиками ворона распростилась окончательно. Разочаровалась.
   Яркие пахучие кулёчки из-под чипсов она теперь приносила только в жилое гнездо. И то – ненадолго.
   Когда запах из кулёчка выветривался, ворона тут же его безжалостно выбрасывала. Нет, не под своим деревом, возле гнезда. Тут, в этом вопросе, она была аккуратисткой. Она относила испортившийся кулёчек к мусорному контейнеру и оставляла его там, среди прочего, никому не нужного хлама.

   Ещё вороне нравились кокарды. Всегда. Очень нравились. Но, к её досаде, в её коллекции – ни одной кокарды не было. И не удивительно. Огромную тяжёлую фуражку, да ещё с чьей-то, явно не согласной с таким самоуправством головы было не унести. А каким образом можно умудриться выковырять это чудо из приглянувшегося головного убора, не снимая его с головы офицера – ворона никак не могла сообразить. Не убивать же служивого из-за какой-то кокарды?!
   У врановых долгий век и острый аналитический ум. Эти обстоятельства научили ворону не торопиться. И вот настал звёздный час! Вороний Бог услышал её молитвы! В состав формы одежды офицеров ввели пилотки!

   – „Это совсем другое дело!“ – подумала ворона и стала выбирать подходящую кокарду. Абы какую жестянку ей не хотелось. Ей нужна была КОКАРДА! То есть – предмет с историей. Нужен был раррритет! (вороне очень нравилось это слово – в нём было столько приятных для вороньего слуха букв „Р-р-р-р“!)
   – Рар-р-ритет! – кричала она с ветки облюбованного ею дуба на проходящих по асфальтовой дорожке офицеров.
   Офицеры не отзывались.
   Некоторые из них всё же поднимали головы, но на контакт не шли. Они смотрели на неё тусклым рыбьим взглядом, а это, конечно же, было совсем не то. Рыбу, и всё с нею связанное – ворона не любила. Она даже всегда уступала следившим за вороньей помойкой крикливым и прожорливым чайкам лично найденные в контейнере селёдочные головы.
* * *
   В этот день у вороны были предчувствия: клюв немилосердно чесался, и так и тянуло перелететь на нижнюю ветку – туда, где проходила узкая асфальтовая дорожка, по которой слушатели спрямляли путь из академии к общежитию и обратно.
   Майора в тёмно-зеленой пилотке, шедшего среди нескольких своих товарищей и со смехом что-то им рассказывавшего, она отметила сразу. Ей понравились и он сам, и его кокарда. Что-то в них было. Такое.
   Дело оставалось за малым. За кокардой.
   Дождавшись, когда офицеры подойдут поближе, ворона перелетела на самую нижнюю ветку и, не мешкая, заявила о своих правах:
   – КарррКарррда!!! – потребовала она и, наклонив голову влево, уставилась на отмеченного ею майора правым, „волшебным“ глазом.
   Она знала, что вот так, в профиль – и именно справа – она неотразима.
   Интуиция ворону не подвела: майор немедленно остановился, поднял голову и, увидав её, умницу и красавицу, спросил на-человечьем:
   – Чего тебе, красавица?
   – КарррКарррда!!! КарррКарррда! – обрадовано зачастила ворона.
   – Каррр? – довольно похоже, но на каком-то непонятном наречии каркнул майор.
   Его товарищи рассмеялись, а ничего не понявшая ворона на всякий случай переспросила:
   – Каррр-рр-р?
   – Карр-хр-хр!!! – опять совершенно нечленораздельно ответил майор.
   Его попытки говорить на-вороньем выглядели совершенно бестолковыми, но то, что он шёл на контакт – обнадёживало.
   – КарррКарррда! КарррКарррда! – ещё раз попыталась вразумить владельца заветного сокровища ворона.
   – Карррсавица! – вдруг совершенно чётко произнёс майор. – Карррсавица!
   Это было чудо! Он говорил на-вороньем! Ворона от изумления даже опрокинулась и не удержалась на ветке. Спохватившись, уже в воздухе, она расправила крылья и, шумно выражая свой восторг, виртуозно описала безупречный круг над самыми головами офицеров.
   – К-Уррра! К-Уррррра!!! – радовалась она. – Офицерррры!!!
   – Саня! – заметил один из майоров владельцу кокарды. – Ты, наверное, её своим передразниванием оскорбил нечаянно. Смотри, как разошлась!
   Понимавшая по-человечьи ворона говорить на этом сложном для птичьего произношения языке совершенно не умела, и поэтому не нашлась, как ей поддержать такого галантного майора. Пару секунд подумав, она лишь укоризненно заметила его ничего не понявшему товарищу:
   – Дурррак! – а про себя подумала: – „И кокарррда у тебя, дурррака – дрррянь!!!“

   С обеда майор возвращался один.
   – КарррКарррда? – напомнила ему ворона.
   Тот вскинул голову, улыбнулся и, коротко козырнув настырной птице, прошёл мимо.
   – Каррраул! – всполошилась ворона. – Каррамба! Кррругом крррах!!!

   Майор удалялся, не оглядываясь. Он только нехотя махнул ей рукой.
   И тогда ворона решилась. Она быстро прикинула расстояние до майора и сорвалась с ветки. Чтобы не спугнуть добычу, наша добытчица только едва расправила крылья и совершенно не махала ими. Как филин на охоте. Скорость вблизи от майора ворона успела набрать более чем крейсерскую, и поэтому, когда она, выпустив вперёд лапы и притормозив парочкой взмахов широко раскинутых крыльев, схватила находившуюся на голове майора пилотку, то немного промахнулась. Захват получился не совсем удачным. Да что там – „не совсем“?!.. Совсем неудачным!
   Оказавшаяся неожиданно тяжёлой пилотка сначала потянула её вниз, а затем и вовсе выскользнула, неприятно царапнув кокардой по подушечке среднего пальца на правой лапке.
   После того, как пилотка выпала, ворона, обескураженная и растерявшаяся, ещё метра четыре пролетела в прежнем направлении. По-инерции. Притормозив, она уселась на краю пешеходной дорожки и незамедлительно развернулась в сторону оброненной пилотки. За это время подвижный, как ртуть, майор уже успел оказаться возле своего головного убора. Он наклонился, крепко схватил пилотку правой рукой, и они встретились с вороной взглядами.
   – Каррркой ударрр! – с досадой заметила она.
   – Что, подруга, не удалось? – улыбнулся майор и, немного подумав, добавил на-вороньем: – КарррКаррда, карррсавица?
   – КарррКаррда! – потеряно подтвердила ворона.
   – Завтра, утром! – пообещал майор и снова улыбнулся. – Прямо сейчас не могу. Я – командир. Пример для всех прочих. Мне форму одежды – никак нельзя нарушать. Игра у нас такая. По правилам.

   В обещанную майором кокарду ворона поверила сразу же. А от его улыбки ей вдруг стало хорошо и спокойно на её вороньей душе. Ей уже давно хотелось кому-нибудь верить. Она подпрыгнула, словно аплодируя, захлопала крыльями, взмыла свечой вверх и вскоре оказалась на ветке ближайшего к месту событий дерева.
   – Смотррри, командиррр! – на всякий случай предупредила она, сложив крылья и устроившись поудобнее. – КарррКаррда! Утррром!!! Игррра! По-пррравилам!

   Вечером, засыпая, ворона думала о майоре.
   – „А он – очень даже ничего“, – решила она.

   В будние дни, за исключением понедельника, в который проводился академический развод, слушатели появлялись на территории академии не раньше 8.30. Но, береженого бог бережет, и ворона, опасаясь проглядеть своего благодетеля, заняла место на излюбленной ветке загодя – в 7.00. До 8.00, когда наряд ВОХРа пришёл открывать КПП, она вся изнервничалась и даже успела продрогнуть.
   – Барррдак! Быстрррее, старрричьё! – пристыдила она копавшегося с ключами ВОХРовца и ещё несколько раз громко каркнула. Просто так. То ли разминая голос, то ли тренируя местное эхо.

   Обещавший кокарду майор появился в 8.30. Он целеустремленно, не оглядываясь по сторонам, пересёк КПП и двинулся в направлении тыльного входа в здание академии.
   – КарррКарррда! – напомнила о себе и своей просьбе ворона.
   – А, красавица! – обрадовался ей майор. – Слазь! Вот тебе обещанное сокровище!
   Он сунул руку в карман куртки, присел на корточки и уже так, сидя, разжал извлеченную из кармана ладонь. На ней, поблёскивая в лучах утреннего солнца, лежала кокарда.
   Что-то в ней было не то.
   Ворона слетела с дерева и, аккуратно спланировав, села напротив майора. Сделав пару осторожных шагов, она остановилась в полутора метрах от него. Ближе не пустил инстинкт. Вытянув шею, она ещё раз сравнила две кокарды: лежавшую на ладони майора и пребывавшую на его пилотке. Результат сравнения ей не понравился, и она отрицательно помотала головой. Затем нахохлилась, явно не зная, что ей предпринять в этой ситуации.
   Видя, что птица никак ни на что не решится – майор осторожно протянул руку с кокардой вперёд и вниз. Когда она коснулась асфальта, он повернул ладонь, и кокарда скатилась на дорожку.
   Убрав руки за спину, майор неподвижно замер, всем своим видом демонстрируя личную незаинтересованность в дальнейших событиях.

   Делать было нечего.
   Осторожно, приставными шагами, ворона приблизилась к оставленной им кокарде и, по устоявшейся привычке, внимательно оценила её никогда не ошибающимся правым глазом.
   Кокарда на пилотке была лучше!
   Определившись, ворона подхватила клювом предложенную ей „подделку“ и высоко подбросила её вверх. Кокарда, несколько раз кувыркнувшись в воздухе, приглушенно звякнула и упала невдалеке от её левой лапки. Сдерживая раздражение, ворона щелкнула клювом, в два прыжка настигла упрямую железку, и… описав широкую дугу, та улетела далеко в сторону и беззвучно упала на холмик перезимовавшей прелой листвы.
   – КарррКарррда! – с обидой и угрозой напомнила майору о его обещании начавшая выходить из себя птица.
   – Успокойся, глупая! – наконец понял её майор. – Держи, раз уж ты такая упрямая!
   Он снял с головы пилотку и начал отворачивать её край, пытаясь добраться до разогнутых в стороны металлических усиков кокарды.
   – Упрррямая! – подтвердила ворона, переступая лапками и мотая головой.

   Извлеченную из головного убора кокарду майор из рук не выпустил. Он протянул её на раскрытой ладони вперёд и замер.
   – Упрррямая! – напомнила ему ещё раз ворона и, на всякий случай, распушила веером хвост.
   – Я тоже упрямый! – не сдался майор. – Или берёшь свою цацку из руки, или – гуляй, красавица, без кокарды!
   – Грррабят! – пожаловалась растерявшаяся от такого напора его крылатая собеседница.
   – Не дури! Бери, раз разрешаю! – так и не сжалился майор.
   – Пррропаду! – предупредила ворона и всё же решилась: – Беррру!
   Она боком, часто переступая лапками, постоянно останавливаясь и оценивая обстановку, двинулась к руке офицера.
   Тот продолжал сидеть, совершенно расслаблено и безучастно.
   Приблизившись, пребывавшая в полнейшем смятении птица некоторое время стояла возле самой его ладони, прислушиваясь к собственным ощущениям и к своей интуиции.
   Интуиция молчала, а из ощущений – преобладало крайне редкое для неё всепоглощающее спокойствие. От руки майора вкусно пахло яичницей, и для вороны это стало последним решающим доводом.

   Немного присев, она осторожно потянулась к лежащей на ладони кокарде. Ей показалось, что прошла целая вечность до того момента, как её клюв судорожно щелкнул, и в нём оказалось вожделенное сокровище.
   Ворона отпрыгнула – раз и ещё – и взмыла в воздух.
   Тем временем майор подобрал лежащую на листве кокарду, укрепил её на пилотке и этой же пилоткою весело помахал наблюдавшей за ним птице.
   – Пррриходи! – неожиданно для себя самой крикнула ворона.
   – Завтра! И корочку принесу! – ответил ей майор.

   Утром следующего дня, когда майор вместе со своими друзьями шел на занятия, с заблаговременно занятого вороной наблюдательного пункта раздалось радостное:
   – Карррмандиррр!!! Корррочка!
   – Пррривет, карррсавица! – поздоровался с нею майор на-вороньем, а его товарищи рассмеялись.
   – Саша! – заметил один из них. – По-моему, это та самая ворона, которая тогда тебя ругала! Умная птица! Теперь не отстанет! Я читал – у них совершенно феноменальная память! Не дразнил бы ты её – вдруг в глаз клюнет? Как потом девушкам подмигивать будешь?
   – Не клюнет! – ответил майор и подмигнул вороне вполне целым и здоровым глазом, а затем достал из кармана пшеничный сухарик и добавил на-вороньем: – Корррочка, карррсавица!
   Ворона незамедлительно сорвалась с ветки и уже через пару мгновений пыталась поудобнее устроиться на плече у майора. Её лапки соскальзывали с пристёгнутого к куртке погона, и птице пришлось сначала пошире развести пальчики, а затем с силой вонзить их в шаткую опору.
   Майор поморщился, привыкая, и протянул вороне обещанную корочку. Та ловко перехватила угощение, но, к окончательному изумлению и без того оторопевших спутников майора, осталась сидеть у него на плече.
   – Тихо, мужики! – сквозь сжатые зубы предупредил их майор и осторожно двинулся в сторону учебного корпуса.
   Чуть приотставшие товарищи могли наблюдать достойную удивления картину: на плече их мерно шагавшего товарища, подобно ловчей птице на облучке седла средневекового охотника, сидела ворона. Сырного цвета сухарь, крепко зажатый в её клюве, и сама слегка пружинящая лапами птица – мерно покачивались в такт с шагами офицера.
   У входа в академию майор с сожалением остановился.
   – У тебя имя есть, красавица? – спросил он ворону.
   На известный со времён дедушки Крылова приём ворона не купилась. Немного подумав, она только нахохлилась, распустила веером хвост и немного присела, ещё крепче вцепившись в выскальзывающий из захвата погон.
   – Аза! – вдруг сказал майор. – Я буду звать тебя Азой!.. Понятно?
   Ворона выпрямилась и наклонила голову набок, явно вслушиваясь в звучание произнесённого имени.
   – Аза! – повторил майор. – Ты теперь – Аза!.. Ну? Давай, лети! А то у меня занятия! Пора!

   Словно почувствовав, что их разговор окончен, обретшая человеческое имя птица сорвалась с плеча майора и, не выпуская из клюва корочки, быстрыми взмахами устремилась в сторону своего гнездовья.
   – Что это было? – спросили майора его пришедшие в себя сослуживцы.
   – Что-что?.. – улыбнулся им майор. – Я теперь вороний поп. Красивым птицам имена, как видите, раздаю, пшеничной корочкой причащая! – и, немного помедлив, добавил: – Знаете, мужики, я Павлова – того, который академик и физиолог – с детства терпеть не мог. „Животные – неразумны! Инстинкты, рефлексы…“ – старческим надтреснутым голосом произнёс он. – Дурак этот Павлов, хотя и академик!

   В последующие дни, по утрам, ворона Аза неизменно встречала майора и „каталась“ на его плече до тыльной двери старого учебного корпуса. Получив в конце поездки ставший ритуальным сухарик, она бережно несла его в жилое гнездо и с наслаждением съедала. Ей почему-то казалось, что у этих сухариков совершенно необыкновенный, не похожий ни на что другое, какой-то домашний запах и вкус.
   Месяц спустя, обнаружив, что, в течение рабочего дня, майор всё же иногда появляется на территории академии, Аза стала сопровождать его и днём.
   Иногда она просто перелетала с одного дерева на другое, сопровождая своего нового друга вдоль пути его следования. Иногда – с гордым и независимым видом – ехала у него на плече. Её совершенно не смущал тот факт, что корочку в неурочное время она не получала. Аза знала, что корочки и прочая вкуснятина живут у людей в домах, и попадают в мусорные контейнеры только в исключительных случаях. Когда провинятся. К примеру – зачерствеют, или ненароком подцепят горькую чёрно-зелёную плесень.
   Её майор был хорошим хозяином. Он строго следил за своими корочками, и они у него никогда ничем таким неприятным не болели.

   Азе нравились их с майором отношения. К немалой радости его товарищей она даже научилась произносить своё имя:
   – Кхаззза! – отрывисто и хрипло „пугала“ она слишком близко подходивших к нему офицеров, заявляя о неприкосновенности своих прав на его дружбу.

   Как-то незаметно для себя самого майор привык ежемесячно менять истрёпанный птичьими лапками правый погон. Борясь с вытянутыми из куртки вороньими коготками зацепками, он стал носить с собой маленькие маникюрные ножнички.
   Наступило лето.
   Майор отправил свою семью на Украину. К тёще. Шла подготовка к сдаче сессии, и он стал просиживать в академии допоздна.
   Аза даже заскучала без их, уже ставших привычными, ежедневных встреч и без неспешных прогулок на таком уютном плече.
* * *
   Социализм – это учёт и контроль. А тёща – это гремучая смесь народного контроля и таможенного терминала в одном флаконе.
   Тёща приехала к майору на третий, после отъезда семьи, день. Ранним утром. Она открыла дверь его комнаты изъятым у жены ключом и притаилась в засаде.

   Придя в общежитие с соскучившейся птицей на плече, майор обнаружил в своей комнате совершенно досадное и абсолютно необъяснимое присутствие пожилой потной женщины.
   – Привет, зятёк! – сказала пожилая потная женщина. – Не рад?
   Судя по перекосившейся физиономии обозванного „зятьком“ майора, тот был не рад. Ворона сразу же почувствовала его изменившееся настроение и нахохлилась.
   – А это что за страхолюдина на тебе сидит? – скривилась ответно тёща и, безо всякой логики, перешла к главному: – Ты, кстати, не хочешь „налить“ маме?.. За встречу?
   Тёща любила выпить.

   – Здравствуйте, Вера Тихоновна, – предельно исчерпывающе ответил майор на все её вопросы и проблемы, переобулся в тапки и двинулся к холодильнику.
   – Кхаззза! – всё же представилась тёще ворона. Она была воспитанной птицей и понимала, что в гостях надо вести себя прилично.
   Не обращая внимания на тёщу, майор прошёл к холодильнику, открыл его и достал тарелку с нарезанным кубиками сыром.
   – Здесь будешь обедать, или домой понесёшь? – спросил он Азу.
   – Ты что? Собрался эту погань кормить? – возмутилась тёща. – Возишься со всякой пернатой швалью, а у самого гости до сих пор не кормлены и не поены!
   – Грррубо! – заметила ей ворона и, покосившись на сыр, решила: – Беррру!!!
   – Вы, Вера Тихоновна, своей несдержанностью мне всех друзей распугаете! – отметил майор и, не торопясь, принялся скреплять кусочки сыра разломанной пополам спичкой.
   Обиженная в лучших чувствах тёща сняла с ноги тапок и двинулась в его направлении, но Аза, уловив её движение, мгновенно развернулась на плече у майора и, на манер разъяренной кошки, зашипела на потенциальную обидчицу своего благодетеля.
   Тёща выронила тапок и завизжала.

   Когда майор открыл ведущую на отсутствующий балкончик дверь и выпустил наружу птицу, крепко зажавшую в своём клюве сыр – негодование его тёщи уже превысило критическую массу „Урана-235“.
   – Говоришь, друзей твоих пугаю? – зловеще и размеренно начала она, но тут же, поддавшись собственному темпераменту, сбилась на истеричную скороговорку: – Друзья – это у кого можно денег занять! А ты – сам голодранец, и друзья у тебя такие же!!!
   С переменным успехом милая беседа майора и тёщи длилась довольно долго. Вера Тихоновна иссякла только глубоко за полночь.
* * *
   Год спустя майора распределили в далёкий город на юге России.
   После его отъезда на вершине одного из деревьев возле офицерского общежития можно было заметить неподвижно сидящую птицу. Проходили дни, но скорбящая фигурка вороны чуть ли не каждый день подолгу маячила на ветке одного и того же тополя, будто на посту.
   Потом, поздней осенью, наступили небывало сильные морозы. На территории академии несколько насквозь промёрзших деревьев, не выдержав, лопнули по всей длине. Среди них был и дуб с двумя вороньими гнёздами. К весне его повело под собственным весом и, в один из ветреных дней, он, надломившись у комля – рухнул.
   Рассыпавшиеся из одного из гнёзд монетки и бусинки быстро подобрали окрестные мальчишки. Их любопытство и всеведение – никогда и нигде не признают никаких границ и заборов.
   Кокарды среди рассыпавшихся сокровищ не было.

   07.03.2006 г.
Справка к рассказу. Ворон и птицы семейства врановых.
   Путник, будь осторожен, если ты, открывши глаза и глядя в небо, видишь над своей головой стаи ворон в спиралевидном парении, постарайся отвлечься от постороннего и вспомнить что-нибудь из завещаний Заратустры, либо „Отче наш“, либо „Шма Исраэль“, и, подогнув колени к животу, ляг на бок – за тобой прилетели посланцы из-за реки Лета!

   В двенадцатый месяц потопа, раздраивши люки, что были прорублены над головой, Ной выпустил ворона, вернулся тот ворон – сидеть должен Ной.
   Семейство врановых (Corvidae) насчитывает 26 родов и 106 видов и входит в отряд воробьиных. Треть всех врановых включена в род ворон (Corvus). Вороны и сороки являются не слишком дальними родственниками синиц, соловьев, жаворонков и других певчих птиц.
   Врановые – крупные темноокрашенные птицы с большим мощным конусообразным клювом и крепкими ногами. Наиболее крупных птиц принято называть вороном. Более мелкие и с более слабым клювом птицы именуются вороной: чёрная, серая и др. Самые мелкие птицы рода ворон – галки. Длина врановых колеблется от 18 до 70 см, а масса тела от 50 г до 1,5 кг.
   В семейство врановых входят: ворон (Corvus corax), серая ворона (Corvus cornix), клушицы (Pyrrhocorax), сороки (Pica). Среди них много птиц соечьего склада. К врановым принадлежат также кедровки (Nucifraga), пустынные сойки (Podocey), голубые сороки (Cyanopica), кукши (Cractes infaustus), галка (Curvus monedula), сойка (Garrulus glandarius), кедровка (Nucifraga caryocatactes), голубая дальневосточная сорока (Cyanopica cyana), саксаульная сойка (Podoces panderi). К вороновым относятся и перелетные грачи (Corvus frugilegus), хотя на юге они – оседлая птица. Пользы большинство врановых приносят несравненно больше, чем вреда. В некоторых районах Англии, истребив в грачей, получили стойкие неурожаи.
   Врановые – умные и осторожные птицы. Для птиц этой группы характерны пластичность и жизнестойкость. Они хорошо приспосабливаются к изменениям среды обитания и условиям, создаваемым человеком. Врагов у ворона, кроме человека, мало. Из птиц для него опасен разве что филин. Врановые благоденствуют в крупных городах, где их количество не только не уменьшается, но иногда и возрастает. В неволе ворон доживал до 69 лет.
   Вороны живут парами, гнездятся в уединенных местах или на очень высоких деревьях. Большинству врановых свойственна всеядность. Они питаются вредными насекомыми и слизняками, мелкими грызунами: мышами, кротами, рыбой, мелкими млекопитающими, а также мелкими молодыми птицами и их яйцами и птенцами. Не брезгают падалью, активно очищают землю от пищевых отходов и всякого рода отбросов. Охотно едят зрелые ягоды, вишни, другие плоды и семена. Во многих местностях врановых старательно истребляют, не зная, что они приносят пользу уничтожением многих вредных животных. Однако вороны, подвергающиеся на протяжении нескольких десятилетий тотальному истреблению, продолжает процветать.
   Ворон умело и успешно ловит мелких грызунов, высматривая их с воздуха или карауля возле норок. Он без труда расправляется с раненным или ослабевшим зайцем. Смело нападает на крупную серую крысу, в состоянии справиться даже с водяной крысой. В приморских районах вороны иногда летают за кормом за 20–25 км от гнезда на морское побережье, где им легче отыскать корм. Они умеют сбрасывать со скал большие раковины и морских ежей для того, чтобы те разбились. При рыбных промыслах различные виды врановых выполняют роль санитаров. Перья врановых употреблялись ранее для черчения и письма.
   Большинство птенцов врановых хорошо переносят неволю и привязываются к людям. Осиротевшего вороненка легко приручить. Его можно выпускать на волю, он возвращается и спешит навстречу хозяину, выпрашивая корм. Некоторые из них выучиваются говорить и могут произносить отдельные слова или даже целые фразы. Между тем, прирученные вороны остаются вороватыми и мстительными. Их было бы приятно содержать, будь они менее крикливы и назойливы.
   Половозрелым ворон становится в двухлетнем возрасте. Найдя себе пару, он не разлучается с ней многие годы. Дружные пары воронов даже зимой держатся вместе. Старые гнезда служат им при благоприятных условиях много лет подряд. Своё гнездо ворон устраивает на старых толстых деревьях высоко над землей. Это не очень большие постройки из сухих веток – до 60 см в диаметре. Внутри гнездо устилается толстым слоем шерсти или пакли. Гнездиться ворон начинает очень рано. Если не считать „ненормальных“ клестов, приспособившихся выводить птенцов среди зимы, то ворон первым из птиц приступает к брачным ритуалам. Самка ворона откладывает 4–5 яиц и по очереди с самцом насиживает их в продолжение трех недель. Для яиц многих врановых характерен голубовато-зеленоватый окрас с серо-зелеными и темно-бурыми пятнами. При холодной погоде самка вынуждена крепко сидеть на гнезде, а самец приносит пищу и кормит ее. Через 18 дней из яиц начнут вылупляться почти голые, покрытые лишь редким сероватым пухом птенцы. Только что вылупившийся воронёнок весит всего 15–22 г. У птенцов – яркие малиновые рты. Птенцы поначалу слепы и прозревают только на пятый день по вылуплении из яйца.
   В мистических традициях народов Крайнего Юга ворону приписывались сверхъестественные способности так называемого двойного зрения. И действительно – ворон различает до девяноста оттенков одного только белого цвета. Показательно, например, то, что с высоты своего полёта он легко замечает совершенно белое яйцо на свежем снегу.
   Ворон может предсказывать погоду. Перед ненастьем он долго и хрипло каркает. Если среди зимы ворона вдруг заберётся в старое гнездо, то, скорее всего, скоро наступит оттепель. В морозы вороны летают высоко и многие из них перемещаются в города и посёлки. Туда, где легче добывать корм.
   Раньше ворон и вороньи яйца употребляли в пищу. Судя по старым книгам, литовцы, например, отлавливали на Куршской косе во время перелёта огромное количество ворон, коптили, ели и похваливали. Вороны – хорошие бойцы, на этом основан один из способов ловли ворон, когда в качестве приманки-раздражителя садят в клетку хищную птицу канюка или сову. Вороны залезают к ним, чтобы подраться, и попадаются.
   Женщины Египта славились своим искусством изготавливать всевозможные лаки, притирания, краски и пудры, которые по своему составу близки к современным. Пожилые женщины для избавления от седины смазывали волосы смесью жира чёрных быков и вороньих яиц, а для улучшения роста волос использовали жир льва, тигра, носорога. Чтобы расширить зрачки и придать блеск глазам, египтянки капали в них сок из растения „сонная одурь“, затем получившее название белладонны. Глаза египетские женщины обводили по контуру широкой тёмной линией, намеренно придавая им удивительное сходство с глазами врановых.

   В справке использованы материалы статей натуралистов и орнитологов Ю. Кречетова, В.М. Гудкова, Э. Брандта и „Российской Охотничьей Газеты“ от 04.08.1999 г.

Марсианин с бластером

   Бурная венгерская весна плавно переходила в лето, и окружавшие бетонный забор гарнизона виноградники уже радовали глаз полновесными виноградными гроздьями. Несмотря на вполне товарный вид, были они ещё совсем зелёными и жутко кислыми. Но, страдавшие от недостатка витаминов солдаты рассуждали просто: "Лучше понос, чем авитаминоз!" и будущий урожай местного винного кооператива был в прилегающих к гарнизону окрестностях изрядно прорежен. Неудивительно, что ещё одним признаком наступающего лета было повальное расстройство солдатских желудков, превратившее гарнизонный туалет в некое подобие гигантского чана с зеленоватой пузырящейся брагой.
   Амбре "гарнизонки" отпугивало всех, даже изнеженных европейских мух.

   Тёплым солнечным вечером у штабного крыльца стояли два Серёги.
   Лейтенант и старший лейтенант.
   Один сдавал дежурство по части, другой принимал. Формальная сторона процедуры была уже улажена, оставалось дождаться прибытия гарнизонного караула со спецобъекта, расписаться в "Книге приёма и сдачи дежурств" и сходить на доклад к начальнику гарнизона. Сдававший наряд старлей Серёга Ячменёв докуривал сигаретку "Гуцульских" и, щурясь от её едкого дыма, лениво рассуждал о достоинствах светлого венгерского пива. Судя по всему, содержание предстоящего вечера было для него вопросом решённым. Некурящий лейтенант Серёга стоял с наветренной стороны и слушал своего товарища вполуха, и не то чтобы из вежливости – светлое пиво он и сам уважал – просто не было смысла размякать. Ему предстояли сутки не самого лёгкого дежурства.
   У КПП, в десятке метров от штабного крыльца – за сплошными металлическими воротами – раздался требовательный автомобильный сигнал. При его звуке переминавшийся с ноги на ногу солдатик из состава привратного наряда встрепенулся, вытянул худенькую шею, дёрнулся сначала в одну сторону, затем в другую, но, видимо припомнив установленный "Особыми обязанностями" алгоритм, выжидательно уставился на сидевшего за витринным стеклом дежурки прапорщика. Уловив его разрешающий кивок, шустро побежал на кривых ножках исконного степняка к воротам. Сдвинув массивный засов, он уцепился обеими руками за приваренный к створке поручень и с натугой потянул громыхающее полотнище в сторону.
   В освободившийся просвет, рокоча троящим двигателем, въехал кургузый ГАЗ-66.
   – Тьфу, чёрт! – в сердцах сплюнул старлей Ячменёв. – Зампотыл, и опять на бровях.
   Менее рослому лейтенанту старший машины виден не был. Очень уж бликовали на солнце лобовые стекла 66-го, да и сидящий за баранкой водитель загораживал обзор. Но сомневаться в сказанном лейтенант не стал – трезвым зампотыла он видел считанные разы: и то в самом начале службы, чуть более года назад, когда он, молодой выпускник училища, приехал в Венгрию одним поездом со свежим выпускником академии майором Осинкиным.
   Как связист майор оказался полнейшей бездарью.
   Проскочив за неполных два месяца три подразумевавшие академический "поплавок" связных должности, Осинкин был, наконец, определён в зампотылы. Тут он показал себя достаточно сметливым и расторопным, и на этом его "карьерные" метания закончились.
   Заместитель командира части по тылу – должность для "приобщённых к сферам", поэтому, вскоре, в довесок к прямым служебным обязанностям, Осинкин стал выполнять всевозможные приватные поручения комбата. С различными мадьярскими организациями и просто с частными лицами он общался с неподдельным энтузиазмом и нескрываемым удовольствием. Контачил, не жалея ни своих сил, ни здоровья.
   Сказанное относится к тому, что на работе венгры ведут себя как немцы, но по части оформления сделок – как русские. Не дурак выпить, майор Осинкин вполне закономерно стал жертвой этой занимательной черты мадьярского национального характера. Говоря проще – спился. Окончательно опуститься ему не позволял лишь спортивный задел, полученный в двух военных вузах, да начальник штаба батальона – капитан Панов, не упускавший случая выдрать старшего по званию коллегу. Должность у Панова была рангом повыше, что и позволяло ему довольно лихо удовлетворять собственные властные амбиции за счет пьянчужки-майора.
   Как только, въехавший в ворота ГАЗ остановился, правая дверца его кабины отворилась. Секунд десять спустя из неё выпал полубесчувственный, скрючившийся в позе эмбриона зампотыл. Ему так и не удалось перенести заплетающиеся ноги через бортик, что и привело к столь неординарному способу перемещения в пространстве.
   Чувствительное приземление и сам полёт взбодрили Осинкина. Он резво вскочил на ноги, и, после нескольких довольно рискованных па, утвердился перед лейтенантами. Те взирали на его головокружительные маневры с уважительным восхищением.
   В этот момент в окружавшем место событий пространстве материализовался раскормленный начальник столовой. Типичный работник продслужбы – он был румян, ядрён, ленив, нечист на руку и подобострастен со старшим начальством. Преданно таращась на Осинкина плутовскими маслянисто-карими глазами, он подал ему утерянную во время удара о землю фуражку. Зампотыл было шарахнулся, но, сфокусировав взгляд, опознал непосредственного подчиненного, а затем и собственный головной убор. Опознав последний, он выхватил его из рук прапорщика, не отряхивая, водрузил на голову и, почувствовав себя при исполнении, казенно-деревянным голосом поставил задачу:
   – Э-э-э, прпрщик… – фамилию своего подчинённого майору вспомнить не удалось. Досадуя, он чуть было не матюгнулся, но сдержался и заменил нецензурные слова неопределенным эканьем. – Э-э-э… Мшину – э-э-э… рзгрузить и заправить, вдилу – э-э-э… нах… э-э-э … ужин и в кзарму!.. Впросы?"
   У прапорщика "впросов" не было.
   По-женски вскидывая мощный зад, он проворно оббежал приехавшую машину и лихо влетел в её кабину. 66-й стрельнул сизым выхлопом щедро разбавленного соляркой бензина и укатил в сторону продсклада.

   Зампотыл облегченно вздохнул. Ещё один день его службы закончился. Осталась сущая формальность – сдать дежурному по части табельное оружие.
   Не удивляйтесь. Пьяный зампотыл был вооружён на вполне законном основании.
   Осинкина, по извечной рациональности военных людей, учитывая ежедневный характер свершаемых им вояжей, частенько использовали в качестве курьера. Отправляясь в очередной вояж по складам, он получал запечатанный сургучом пакет с кипой отчётов, донесений и прочих армейских бумаг, отправляемых в различные службы Штаба Группы войск. Секретный характер части этой переписки требовал наличия у курьера оружия.
   Но Осинкин, всё чаще испытывавший провалы памяти из-за чрезмерных возлияний, вполне обоснованно опасался, что однажды потеряет пистолет. Неудивительно, что благополучное ежевечернее завершение сдачи оружия очень поднимало ему настроение.
   Подойдя к сменяющимся дежурным, он переместил кобуру на живот, отстегнул от проушины пистолетной рукоятки карабин "противоугонного" ремешка и, расстегнув скрипнувший новенькой кожей клапан, выудил закопченный свежей пороховой гарью "Макаров".
   – Опять развлекал мадьяр стрельбой по опорожнённым бутылкам "Палинки", – синхронно, но совершенно независимо друг от друга подумал каждый из Серёг.
   Стороннему читателю поясним – зампотыл никогда не чистил свой пистолет, что только прибавляло к нему неприязни со стороны дежурных по части, вынужденных делать это за разгильдяя в майорских погонах.
   – Серёги, примите пистоль! – заявил майор и, выписав стволом кривую восьмерку, упёр его дульный срез в живот лейтенанта.
   Безалаберность Осинкина сомнений не вызывала. В патроннике вполне мог остаться досланный патрон, да и предохранитель "Макарова" был снят. Лейтенант, не делая резких движений, перехватил ствол левой рукой и аккуратно переместил его в область между собой и старшим лейтенантом. Стараясь чтобы голос звучал как можно спокойнее, он сообщил Осинкину, что тот не совсем чтобы прав, вручая пистолет ещё не принявшему дежурство лицу.
   Зампотыл моментально упёр нечищеный ствол в живот старлея.
   – Серёги, примите пистоль! – повторил он с интонациями надёжно заевшей виниловой пластинки.
   Старлей Серёга Ячменёв вздохнул, перехватил ствол и повторил только что произведенные лейтенантом манипуляции. С совершенно непреклонным выражением лица он вежливо, но более чем ультимативно заявил:
   – Товарищ майор, а придите… с вашим пистолем… после сдачи наряда. У меня, знаете ли, расход оружия уже произведён, рапорт написан, исправлений комбат не любит, а переписывать пять листов из-за вашего пистоля – в лом.
   Закрепляя сказанное рефлекторным действием, он развёл руками и, с разворота, не прицеливаясь, сплюнул на зеленевший за спиной газон. Лейтенант, надо полагать из солидарности, сплюнул туда же. Зампотыл, проследив за полётом слюны, как-то сразу скис. Он обречёно вздохнул, не глядя сунул чумазый "Макаров" в кобуру и с крайне недовольным видом направился в сторону гарнизонного туалета.
   – Куда это он? – недоуменно поинтересовался лейтенант. – Там же… это…
   – Наркоз! – наставительно вскинул указательный палец старлей. – Анестезия хрюкательного аппарата посредством ударной дозы "Палинки"
   Оба весело рассмеялись.
   Тем временем зампотыл дошёл до туалета.
   Боевая концентрация режущих глаза испарений не пустила его дальше самого первого, расположенного напротив входа, посадочного места. Входной двери у гарнизонного туалета отродясь не было, но из-за отсутствия окон и резкого перепада освещения, видно было немногое. Смутно угадывалось лишь бледное пятно лица зампотыла, усевшегося, подобно горному орлу, на свою любимую скалу.
   Интересного в этом зрелище ничего напрочь не было. Заскучавшие Серёги отвернулись, и чуть было не вернулись к теоретизированию о достоинствах светлого пива, но в этот момент со стороны гарнизонного отхожего места раздался слабый вскрик.
   – Провалился, что ли? – предположил один из Серёг.
   Оба заинтересованно повернули головы к туалету.
   – Нет, пока ещё в штопоре, – заметил второй.
   В проеме двери "гарнизонки" виднелся судорожно машущий руками зампотыл. Его голова весёлым мячиком скакала от самого пола до уровня нормального зампотыловского роста.
   – Трепыхается, – разочарованно подытожил Ячменёв.
   – Мелкая личность, – поддакнул второй Серёга. – Погибнуть и то достойно не может.
   Между тем зампотыл ненадолго замер, а затем, словно ненавидящий форменные почтальонские штаны цепной пес из американского мультика, всхлипывая и рыча, выскочил из гарнизонного туалета на окаймлявшую плац асфальтовую дорожку. Несколько секунд он метался в самом её начале, но, вскоре, определившись с направлением, каким-то дёрганым скачущим шагом устремился к Серёгам. Более чем странная походка, однако же, была походкой, пусть и предельно возбуждённого, но уже вполне трезвого человека.
   Преодолев разделявшее их расстояние, зампотыл остановился, коротко, подобно командиру артиллерийского орудия, взмахнул рукой и нервным, срывающимся фальцетом спросил:
   – Ну что?!! Доигрались, уроды?!
   Опешившие Серёги, ожидая разъяснения ситуации, безмолвствовали.
   – Кто теперь пистолет доставать будет? – продолжил Осинкин.
   После секундной паузы лейтенанты заржали. Они припомнили, что зампотыл так и не застегнул кобуру. Очевидно, давление на клапан, который в штанах, было так велико, что бедолага забыл про клапан, который на кобуре. Судя по всему, поза наседки так перекосила пояс офицерского ремня, что висевшая на нём кобура наклонилась, и пистолет воронёной рыбкой выскользнул в ближайший доступный водоём.
   – Отвечать все будем, – заявил зампотыл. – Вы – лица при исполнении, пистолет не приняли, так что вот так. Принимайте меры!
   Отсмеявшись и вытерши слезы, Серёги уставились друг на друга.
   Первым нашёлся лейтенант:
   – Меры принимаю! Серёга, дежурство не будет принято, пока пистолет майора Осинкина не будет возвращен в сейф, в пирамиду, на свое место. Принимай меры!
   Старлей Ячменёв, представив себе последствия огласки событий такого, случившегося на излёте его дежурства ЧП, впал в ступор.
   – А если, багром пошуровать? – предложил Осинкин, так и не дождавшись вразумительной реакции на свои слова.
   – Хотите его вообще больше никогда не найти? – заметил лейтенант. – Вдавите в стенки или в дно, в размякшую от этой дряни глину, и ку-ку.
   – Тогда, может, не будем пока никому докладывать, а я завтра "луноход" организую? – выдал ещё одно предложение Осинкин.
   Вариант с ассенизаторской машиной обоих Серёг тоже не устроил. Был он весьма спорным, да и разделять ответственность в такой, во всех смыслах дурно пахнущей ситуации никто из них не захотел.
   – Что же делать? – совсем скис зампотыл.
   – Что делать, что делать… – раздражённо уставился на него лейтенант. – Лезть в яму и доставать пистоль руками!
   – Я не полезу! – в ужасе отшатнулся Осинкин.
   – Ага, – усмехнулся Ячменёв, – его тебе Пушкин достанет. Ему не привыкать к чёрной работе. Лезь в яму, Дантес херов, а мы, чтобы никто не увидал, подстрахуем.
   – Там воняет, – заметил Осинкин и брезгливо наморщил нос.
   – Вот и срал бы, как все нормальные дембеля, в кустах! – впал в нешуточное раздражение старлей. – А то, футы-нуты, часы бибикнули и Золушка хрустальный башмачок потеряла… Кстати, кто будет спасённую туфельку подмывать да надраивать?
   – Заглохни, принц, – оборвал тёзку лейтенант. – Сначала надо трижды невод забросить, рыбку златую выловить, а уж потом пальцы гнуть и о своих желаниях и претензиях распинаться! Кстати, товарищ майор, а у вас деньги есть?
   – Есть… Есть!!! – обрадовано возопил майор. – Сколько нужно? Я тут, у мадьяр… Сейчас…
   И он достал из внутреннего кармана внушительную пачку пятисотфоринтовых купюр.
   – Хватит и одной, – отрезал лейтенант и, улыбнувшись своему тезке, предложил: – Серёга! У тебя в телефонно-телеграфном центре вроде бы есть куча долговязых и вполне готовых к подвигу бойцов? Хрен ли тебе не свистнуть одного сюда? За валюту на амбразуру? – он старался не участвовать в сомнительных авантюрах и, тем более, не впрягать в них своих подчинённых.
   – У тебя в радиоцентре тоже народа хватает, – насторожился Ячменёв. Будучи авантюристом чистейших кровей, он тоже предпочитал сам выбирать момент, когда ввязываться в так разнообразящие военную жизнь приключения, а когда оные игнорировать.
   – Как знаешь, – пожал плечами лейтенант. – В конце концов, дежурный не я, а ты. Мы вообще можем не парить голову, а прямо сейчас обо всём доложить комбату. И по уставу получится, и отмучаешься мгновенно…
   Ячменёв ничего в ответ не сказал. После короткой паузы он развернулся и взбежал по ступенькам штаба.
   – Алё! – раздался его голос из-за витринного стекла дежурки. – Дневальный? Дежурный по части говорит! Богомолова ко мне! Срочно! По-тревоге!!!
   – Товарищ майор! – картинно застыв на верхней ступени крыльца с прижатой к околышу фуражки ладонью, доложил он. – Металлоискатель по вашему приказанию вызван!
   – Придурок! – с явным облегчением выругался Осинкин.
   Минут через пять перед дежурным по части стоял, прижимая лопатообразную ладонь к виску, долговязый худой солдат. В своей зелёной цвета бутылочного стекла форме он и в самом деле был похож на меланхоличного поджарого богомола.
   "Богомолов?" – лейтенант иронично хмыкнул и мысленно отметил, что фамилия у воина скорее не церковного, а вполне натуралистично-дарвинского происхождения.
   Закончив доклад, солдат выжидательно замер.
   Пауза затягивалась.
   Инициативу на себя взял лейтенант.
   – Вот что, воин… Заработать хочешь?
   Опешивший солдат прикусил губу и окинул недоверчивым взглядом всех трёх офицеров. Офицеры в глаза не смотрели, но физиономии у них были на удивление серьёзными. Предположение о непонятном розыгрыше начало стремительно улетучиваться из тормозных отделов солдатского мозга. В глазах воина прытким бесом заплясал алчный огонёк.
   – Что надо делать? – мгновенно осипшим голосом спросил он.

   Валюта…
   За валюту почти каждый служивший в группе войск солдат был готов продать душу дьяволу, мать и сестру – в публичный дом, а родину – первому встречному австрийскому туристу. Получали солдаты по сто пятнадцать форинтов в месяц, а дефицитные в Союзе джинсы стоили в местном Военторге не меньше пятисот. Накопить заветную сумму не получалось – крепнущий организм вчерашнего ребёнка требовал не только каши с тушёнкой, но и конфет с мороженым. Поэтому когда такой же высокий, как и солдат, Серёга Ячменёв жестом фокусника извлек из воздуха изъятую у зампотыла пятисосотфоринтовую радужную бумажку и помахал ею перед самым носом воина, тот, поймав её взглядом, сначала побледнел, затем пошёл красными пятнами и покрылся частой испариной.
   – Хочешь цацу? – спросил старлей Ячменёв и иронично сощурился.
   Солдат попробовал было ответить, но голосовые связки отказали, и он просто кивнул.
   – Надо достать пистолет товарища майора, – продолжил старлей.
   Богомолов мгновенно обернулся к Осинкину, но самоустранившийся из общего разговора зампотыл ничего пояснять не стал, он лишь молча рассматривал ближайший тополь, изредка ковыряя в асфальте носком хромового сапога одному ему видимые камешки. Никто не хотел озвучивать место потери "Макарова", и окончательно запутавшийся солдат, за неимением других альтернатив, снова обернулся к лейтенантам. Те ситуации не прояснили: они лишь с рассеянным интересом рассматривали рассевшихся на верхушке тополя воробьёв.
   "Оно!" – понял Богомолов, сорвался с места и закружил вокруг тополя. Он сделал один круг, затем второй, третий… На излёте каждого круга заходящее вечернее солнце било ему в глаза, и защитнику родины казалось, что в контрастном переплетении тёмных ветвей блеснул пистолет. Он замирал, слегка смещал голову, разочарованно вздыхал и продолжал своё кружение. Охваченного предвкушением скорого и лёгкого заработка солдата не смущала абсурдность сложившейся в его воображении картинки: ему привиделось, как офицеры по очереди подбрасывают в воздух свои пистолеты, ловят их, и, после неловкого броска, пистолет зампотыла повисает на ветке.
   Первым вышел из общего транса лейтенант.
   – Не туда смотришь, Богомолов! – начал он.
   – Не бери выше, бери глыбже! – решительно продолжил Ячменёв.
   – Тут такое дело… – подхватил лейтенант.
   – Товарищ майор только что какали… – уже вовсю улыбался Ячменёв.
   – И наступило всеобщее разоружение! – закончил повествование лейтенант Серёга.

   В обстановке Богомолов сориентировался на удивление быстро. Он уныло повернул голову в сторону гарнизонного туалета, спустя пару секунд – в сторону вожделенной бумажки, и тяжело вздохнул:
   – В очко не полезу!
   – Хрен тебе тогда, а не денег! – подвел черту старлей. Он аккуратно обернул здоровенную красочную купюру вокруг большого пальца правой руки, свернул внушительную фигу, и сунул получившуюся конструкцию под нос солдату.
   Вида приблизившейся бумажки Богомолов не вынес.
   – Может палкой попробовать? – жалобно предложил он.
   – Думаешь, ты здесь самый умный? – вступил в разговор в полном смысле просравший собственный пистолет зампотыл.
   – А я чё? Я – ничё, – пожал плечами наёмный спаситель. – Просто, если кто узнает – задразнят. И вообще…
   Сказанное вслух имеет свойство становиться материальной силой. Энтузиазм, словно воздух из плохо завязанного воздушного шарика, стал улетучиваться с физиономии солдата. Необходимо было срочно спасать положение, и в разговор снова вступил лейтенант.
   – Короче так, – обращаясь сразу ко всем, решительно начал он. – Пистолет, товарищ майор, ваш. Вам и спускать воина в туалет. Поможете потом выбраться, отведёте на стоянку транспортных машин, за туалет, и помоете из шланга. А мы тут обеспечим отсутствие лишних глаз. Серёга отправит роты на ужин, кстати, уже вот-вот время, да присмотрит, чтобы никто не болтался по плацу. А я прикрою со стороны штаба. Если что, придержу комбата или начальника штаба дурными вопросами.
   Осинкин страдальчески скривился, вздохнул, пожал плечами, но всё же кивнул, соглашаясь.
   Богомолов был не столь покладист. На его лице отразилась усиленная работа мысли. Процесс для воина был явно непривычным, и, наверное, поэтому растерянное выражение его взгляда сменилось на хмуро-раздражённое.
   – Все равно не полезу! – заявил он. – Там мне, наверное, по грудь. А чем пистолет доставать?
   Лейтенант отреагировал мгновенно:
   – Придётся нырять!
   – Нырять?! – возмутился Богомолов. – Не буду нырять!
   – Будешь! – спокойно, как о давно решённом, заметил лейтенант. – Серёга! Ты, по-моему, говорил, что на прошлой неделе у химиков Л–1 выменял? Для рыбалки? А с этим воином у тебя один размер! Как мысль?
   Для непосвящённых: Л–1 – это такой костюм из прорезиненной ткани, в котором военные люди, не дай бог случись война, преодолевают зараженные всякой гадостью участки местности. Это дальнейшее развитие ОЗК (общевойскового защитного комплекта), но в Л–1 резиновые сапоги отдельным предметом экипировки не являются, а плавно переходят во влагогазонепроницаемые штаны-комбинезон с лямками через плечи. В комплект Л–1 входит такая же прорезиненная куртка с капюшоном и с приваренными к её рукавам перчатками. Одетый в сие чудо военной химической мысли военнослужащий чем-то отдалённо напоминает водолаза, а, при наличии противогаза попричудливее – инопланетянина.
   Мысль о таком использовании его имущества Серёге Ячменёву не понравилась.
   – Его же потом не отмоешь! – скривился он.
   – Отмоем! – воспрял зампотыл. – А нет, я тебе два достану! Новеньких! С ноля!
   Внимательно следивший за беседой солдат сразу смекнул, что в предлагаемом лейтенантом варианте он не только не запачкается, но и, если что, вполне успешно сохранит инкогнито.
   – С химкостюмом нырять согласен! – поспешно вставил он.
   – Не "Сы", а "Вы", – поправил его язвительный лейтенант.
* * *
   Спустя полчаса облачённый в резину солдат нервно переминался с ноги на ногу, слушая последние наставления лейтенанта. Даже без надетого противогаза вид у него был довольно таки инопланетный, а обтянутая матово блестящей резиной сутулая спина и вовсе придавала поразительное сходство с богомолом.
   – Спустишься, коробку противогаза держи над головой, – инструктировал лейтенант. – А то облепишь подсумок жижей и дышать не сможешь. Нащупаешь ногой пистолет, подашь знак майору Осинкину. Потом передашь ему подсумок с противогазом, чтобы он его подержал над поверхностью, и приседай. Рыбкой нырять не надо. Не на пляже. Потом на ноги хрен встанешь. Скользко. Всё понял?
   Боец старательно кивал и тоскливо косился в сторону гарнизонного туалета.
   Тем временем на плацу началось построение на ужин. Не желавший попадаться на глаза сослуживцам Богомолов спешно спрятался за угол штаба, а ещё не сдавший дежурство Ячменёв зычно скомандовал:
   – Внимание, старшинам рот! Ужин уже накрыт! Личный состав на плацу не задерживать! Опоздавшим устрою строевую подготовку! – и, вполголоса, специально для Осинкина, добавил. – Как зайдут последние – вперёд! На всё про всё – полчаса! Больше мне их за столами не удержать!
   Старавшиеся переорать друг друга роты спешно двинулись в направлении к столовой. Пять различных одновременно исполняемых строевых песен причудливо переплетённым эхом рокотало над плацем. Истошно орущие проголодавшиеся солдаты не очень старались держать шаг и равнение, но перемещались довольно быстро, и скоро последний, подгоняемый Ячменёвым, воин скрылся за дверями столовой.
   Осинкин и боец Богомолов тут же рысью протрусили к гарнизонному туалету. Спустя пару минут Богомолов был опущен в яму, и приободрившийся зампотыл помахал Серегам, что всё в порядке. Он развернулся к зловонному проёму и с воодушевлением принялся наблюдать, как топчется его спаситель, стараясь ногами нащупать оброненный пистолет.
   Тем временем на штабное крыльцо вышел капитан Панов. Судя по надутым бровям и насупленным щекам (а выглядело это именно так) – начальник штаба был не в духе.
   – Что, товарищи офицеры? Дурака валяем? – зловеще поинтересовался он и машинально проследил за их взглядами.
   При виде майора Осинкина ноздри начальника штаба хищно затрепетали.
   Что мог делать в столь дурно пахнущем заведении зампотыл, да ещё склонив лицо над посадочным местом?
   Сомнений не было! Зампотыл опять фатально пьян, и его нещадно рвёт!
   Казалось, даже солнце несколько померкло на фоне мгновенно вскипевшего начальственного гнева.
   – Майор Осинкин!!! Ко мне! – раздался над плацем резкий, словно удар хлыста, голос Панова.
   Осинкина будто током ударило. Он нехотя, как-то по-крабьи, бочком, материализовался из дверного проема и замер, стараясь не смотреть в сторону Панова.
   К начальнику штаба Осинкину явно не хотелось.
   На Руси всегда и во всём виноваты дураки и дороги, но, когда поблизости нет ни тех, ни других – источником неприятностей считается промежность. И зампотыл нашёл таки выход! Красноречиво мыча и непрерывно тыча раскрытой ладонью в область собственной промежности, он скрылся за углом туалета.
   Повторно окликать Осинкина Панов не стал. Видимо счёл это ниже своего достоинства. Он повернулся к сменяющимся дежурным и принялся расспрашивать старлея Ячменёва о выполнении какого-то мелкого, отданного ещё утром поручения.
   Между тем на противоположенном конце плаца, в одноэтажном здании гарнизонной медсанчасти, открылась оббитая искусственной кожей дверь. Из неё, мелко семеня ножками и суетливо оглядываясь по сторонам, выскочил начальник медслужбы – старший прапорщик Гаврица. Рабочий день военного медика закончился, и он, не преминув опрокинуть ставшую привычной мерную стопку неразбавленного медицинского спирта, пребывал в самом благодушном настроении.
   Но спирт оказывал на тучный организм старшего прапорщика самое неожиданное воздействие. С одной стороны – поднимал настроение, с другой – ввергал в состояние свирепого молниеносного поноса.
   Катастрофа надвигалась, и старший прапорщик, судорожно сжав половинки объемистого зада, частыми мелкими шажками понёсся через плац в сторону гарнизонного туалета. Длинные ресницы его по коровьи выразительных карих глаз хлопали на ходу растерянно и тревожно, рослое крупное тело подрагивало многочисленными жировыми складками. Комплекцией прапорщик напоминал помесь популярного тогда греческого соловья Демиса Русоса с находящейся на сносях гигантской сарделькой. Кличка "Дюймовочка", уже давно кочевавшая за Гаврицей по гарнизонам и весям, судя по всему, была дана ему в насмешку.

   О последовавших за этим событиях интереснее всех рассказывал боец Богомолов:
   – Нащупал я, значит, ногой пистолет, – меланхолично вещал он очередной группе хихикающих слушателей, – ну и показываю, значит, зампотылу, что всё путём. Отдал ему подсумок, и нырь в эту гадость! Выныриваю, значит. Ни хрена не видно. Протёр перчаткой стекла на противогазе, вижу – что-то солнца многовато. Зампотыл его загораживал. Ну, думаю, раз есть солнце, значит, нет зампотыла! Наверное, пошёл кого-то отгонять. Смотрю, а подсумок валяется на дерьме и медленно тонет. Подхватил его левой рукой, в правой-то – пистолет. Стою себе, весь в дерьме. Стою и думаю: "Раз пистолет у меня, значит, зампотыл меня не бросит!" А тут, значит, солнце опять пропало. Совсем темно стало. Я думал – зампотыл вернулся. Протёр очки ещё раз, смотрю… и глазам не верю! Прямо надо мной – здоровенная жопа! Голая! И, значит, начинает эта голая жопа срать!.. Так обидно стало! И так весь в дерьме. А тут ещё и на голову серут! Ну, я и ткнул её два раза пистолетом!

   Дальнейший рассказ ведется от имени старшего прапорщика Гаврицы. Манера разговаривать у военного медика полностью соответствовала манере ходить. Он часто-часто сыпал словами и, зачастую, не закончив одно слово, уже торопился вытолкнуть из себя следующее. Понять прапорщика было затруднительно, но слушать увлекательно.
   – Выпил я вечером, как водится, стопочку, – вещал Гаврица. – Чувствую: клапан прижало. Ну, я бегом в туалет. Сел. Только с духом собрался – чувствую во что-то жопой упёрся. Сначала подумал, что солдаты не только виноградом весь туалет загадили, но ещё и лозу притащили и в очко сбросили. Почему-то подумалось, что это я в лозу упираюсь. Обернулся убрать. А то процессу мешает. Короче, оглядываюсь, а там… мама родная! Марсианин с бластером! Страшный!

   Как раз в это время на плацу начали выстраиваться поужинавшие роты.
   На раздавшийся из гарнизонного туалета визг отреагировали все. И в самом деле, трудно было не заметить пронзительные звуки, тембр и экспрессия которых вызывали скорбные ассоциации с садистски забиваемой на мясо хрюшкой. Вскоре визг резко оборвался и из дверей туалета появился старший прапорщик Гаврица.
   Вид у него был ещё тот.
   Помните так часто прикрепляемого к дверям туалетов писающего пластикового мальчика?
   Ниже пояса прапорщик был первобытно гол. Его широченные штаны путались у самых щиколоток. Свисавшая из-под рубахи мощная жировая складка всё же не скрывала по детски мелкого мужского достоинства военного медика.
   – Помогите! Помогите! – отчаянно завопил увидевший людей Дюймовочка. – Там! Там!!! Там…
   При этих словах он достиг края плаца, зацепился спутанными ногами за бетонный бордюр и тяжелой баллистической ракетой взмыл в воздух.
   Последние слова он выпалил уже в полёте:
   – Там – МАРСИАНИН С БЛАСТЕРОМ!!! – торжествующе закончил он и студенистой массой врезался в разлинованный белыми полосами асфальт.

   Все заворожёно замерли. Очевидная незавершённость действа намертво приковала внимание зрителей к пытавшемуся отползти от гарнизонного туалета свежеобгадившемуся полуголому прапорщику.
   – Допился, явная "белка"! – брезгливо скривился Панов. Он не любил алкоголиков.

   После этих его слов из-за угла туалета выглянул зампотыл Осинкин. Он, было, замер, но затем всё же сделал несколько шагов и в нерешительности остановился вблизи от всё ещё находящегося в горизонтальном положении гарнизонного эскулапа.

   Появившегося из туалета Богомолова первым заметил Дюймовочка.
   – А-а-а! – снова заверещал он и попытался заползти за зампотыла. – Вот он! Марсианин! А-а-а!
   Высадившийся в гарнизонный туалет инопланетянин широкими хлюпающими шагами приближался к Осинкину и Гаврице.
   – Господи! Что это за хрень завелась в туалете? – поразился Панов.

   Между тем Богомолов приблизился к Осинкину вплотную, снял с головы противогаз, прокашлялся, сплюнул под ноги и в наступившей тишине протянул зампотылу его загаженное оружие.
   На! – раздраженно и громко сказал он. – В следующий раз сам полезешь!

   Взысканий герои этой истории не получили.
   Расспрашивавшее о ней начальство смеялось до слёз, и было на удивление милостиво.
   Больше всех последствиями случившегося был недоволен боец Богомолов. Насмерть прилипшая кличка "Марсианин с бластером" преследовала его до самой демобилизации.

   31.07.2002 г., исправленный вариант – 31.12.2007 г.

   P.S.: Описанный в рассказе случай имел место быть то ли в последнюю майскую декаду, то ли в первых числах июня 1983 года. Более точную дату автор не помнит. Со всей определенностью можно утверждать лишь то, что день был субботний и описанный в рассказе лейтенант с утра был выходным. За первый год офицерской службы это был его третий или четвёртый выходной.
   Проснувшись в шесть утра, лейтенант переоделся в «гражданку» и первым же пригородным автобусом убыл в Будапешт. Обойдя торговавшие русскими книгами магазины и оставив в них добрую половину своей месячной получки, он вернулся в Этьек.
   До развода гарнизонного наряда оставалось полтора часа…
   Среди трёх десятков приобретённых лейтенантом книг была и та, за которой он «охотился» более полутора лет – «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» Владимира Войновича. Лейтенант знал, что Войнович уже полтора года как лишён советского гражданства, и скоро вряд ли у кого будет возможность приобрести что-либо из творений автора очень известной тогда песни «На пыльных тропинках забытых планет – останутся наши следы…»
   Наскоро перекусив, лейтенант переоделся в форму и, прихватив с собой томик Войновича, отправился заступать дежурным по части. Вряд ли он был оригинален: коротать наряд с книгой – было нормальной практикой для многих его сослуживцев.
   Но в это дежурство лейтенанту было не до чтения…

   24 года спустя, 19-е ноября 2007 года
   Здравствуйте, Владимир Николаевич!
   Первую Вашу книгу (о Чонкине – давно за ней «охотился») я купил в Венгрии. В 1983 году, примерно через полгода после кончины Брежнева. Я тогда служил в гвардейской бригаде связи, первым командиром которой был отец Владимира Высоцкого – полковник Семён Высоцкий – и не знал, что мы с Вами оба душанбинцы и что покойный Брежнев за год до своей кончины лишил Вас, автора этой книги, гражданства. Узнал я об этом лишь полгода спустя. Слушал на учениях какой-то «голос» и там это дело мельком проскользнуло. Нехорошо думать о покойниках плохо, но тогда мне пришло в голову, что надо быть идиотом, чтобы лишить гражданства человека, который заставил улыбаться целую страну. Когда улыбается целая страна – с этим бесполезно бороться, надо улыбаться вместе со всеми. А, будучи героем Советского Союза и многочисленных анекдотов, и вовсе бесполезно сердиться на автора веселой книги только из-за того, что тебе самому Бог не дал чувства юмора.
   Потом, много лет спустя, будучи кандидатом наук, подполковником, военным пенсионером, работая в частной фирме разработчиком электроники, я и сам стал писать рассказы. Поначалу размещал их в Интернете, потом их стали публиковать и на бумаге. По прихоти судьбы моя первая бумажная публикация состоялась в Германии, в журнале «Переселенец», и Вы, как мне сказали, имели к этому событию самое непосредственное отношение. В том рассказе была описана история, которая случилось в тот самый день, когда я вернулся с купленным «Солдатом Чонкиным» и заступал в наряд дежурным по части.
   Если бы я описал эту историю тогда и каким-то чудом опубликовал – то, подозреваю, меня бы как минимум пропесочили по партийной линии, назвав клеветником на Вооруженные Силы. Был бы польщен, если бы в этом усмотрели и «тлетворное влияние» Войновича.
   Но тогда я просто сидел ночью за пультом дежурного и пытался читать Вашу книгу, но каждые полчаса мне звонили дежурные самых различных управлений и частей Южной группы войск: «Что там у вас такого стряслось, что половина Группы войск смеётся, а вторая (мы) хочет это услышать и посмеяться тоже?» Прочитать тогда Вашу книгу мне так и не удалось – до самого утра рассказывал о случившемся у нас казусе. К утру рассказ был отшлифован до мелочей и оформился практически к тому виду, в котором и был многократно повторён за более чем 20-летнюю службу, а после неё перенесен на бумагу и, в конце концов, неоднократно напечатан. Сначала, как я уже писал, в «Переселенце».
   Потом мои рассказы публиковали в сборниках Александра Покровского (автора «Расстрелять», «72 метра» и других замечательных книг), в этом году (случайно) вышло две моих отдельных книги (обе с этим рассказом), даже получил (думаю, тоже случайно) одну из литературных премий (сейчас их в РФ-ии – как у барбоски блох).

   Но я, Владимир Николаевич, не об этом.
   Просто захотелось поздравить Вас с прошедшим Вашим юбилеем и поделиться историей об этих приятных для меня совпадениях и пересечениях с Вами и Вашим творчеством.
   Было очень приятно узнать, что мы с Вами земляки, душанбинцы.
   Прочитал, что в 95-м Вы увлеклись живописью, в том числе – портретной. К сожалению, не смог посмотреть Ваши работы – система защиты выбрасывает с соответствующей странички, так как она у Вас заражена каким-то вирусом (надеюсь, что это ненадолго). Странное совпадение, но когда-то (до военной службы) я тоже занимался портретной живописью, даже умудрился (тоже случайно) окончить Республиканское художественное училище (ещё в Душанбе).
   Ещё одно приятное совпадение во всей этой истории: мой отец – родом из Запорожья (тоже Вам не чужой город).
   Думаю, что причина этих совпадений в том, что мир – тесен.
   Горжусь, что у меня есть такой земляк как Вы и спасибо Вам за Ваши книги.
   Недавно приобрёл новое трёхтомное издание «Солдата Чонкина». Надеюсь, что у меня будет возможность познакомиться с Вами лично и получить автограф от автора этих книг.

   Желаю Вам крепкого здоровья и успеха во всех Ваших делах и увлечениях.
   С теплом и уважением, Ваш земляк…

Носки
(Потерянный-III)

   Заносив очередную пару до хруста, он брезгливо снимал их; далеко отставив руку, осторожно нюхал заметно уплотнившийся воздух; скорбно вздыхал, и быстрым движением забрасывал обнюханное зловоние под койку.
   Соседи по комнате офицерского общежития безуспешно взывали к Витиной совести, поминая при этом гигиену и Витину маму.
   Витя был непоколебим.
   Попытки насильственной экспроприации пресекал предельно решительно, туманно намекая на запланированную в конце недели Генеральную Стирку. Но в объявленный день только разводил руками и заступал в наряд начальником караула.
   Террикон под кроватью рос.

   – Потерянный! – периодически развлекался Серых. – Я твою кучу на помойку вынес!
   И Витя замирал с выражением непереносимой потери на лице.
   Серых не выдерживал, с досадой махал рукой.
   – Да на месте твоя куча! – и Витя радостно и благодарно улыбался в ответ.
   Когда у Вити не случалось свежих носок, а Военторг был закрыт – террикон выгребался в проход между кроватями.
   Витя брезгливо, двумя пальцами, выуживал приглянувшиеся, чудом сохранившие изначальную форму, экземпляры и с отвращением обнюхивал.
   Получившая одобрение пара одевалась на Витины ноги и донашивалась до бесповоротного состояния.

   В конце сентября Вите дали отпуск.
   Он протер мокрой тряпкой три огромных чемодана и стал собираться.
   Когда, среди прочих вещей, в каждый чемодан было уложено по три, разрешенных к провозу через границу, бутылки ликера, Серёги забеспокоились.
   – А Генеральная Стирка, а носки? – спросили они.
   – Потом! После отпуска! Не успеваю! – лаконично ответствовал Витя.
   Серёги возмутились.
   – Ты, фрукт! Собирай свою кучу, и вези её в Союз! – огласил ультиматум один из них.
   – И, правда! Он отдыхать будет, а мы тут эту погань нюхай! – поддержал второй.
   – Опять же перед товарищами положено проставиться! За благополучный отпуск, – продолжил Серых.
   – Бабло кончилось! Потом! – хмуро ответил Витя.
   – Ах ты ж, хорёк! – с досадой заметил Серых.
   – Конкретный хорь! – заметил второй Серёга и вышел из комнаты.
   Через пару минут он вернулся озабоченный и взмыленный.
   – Потерянный, тебя комбат на инструктаж вызывает! По поводу отпуска! – с трудом переводя дыхание, выдал он.
   – А форма одежды какая? – спросил одетый в спортивный костюм Витя, и отконвоировал с трудом закрытый чемодан поближе к выходу.
   – Какая может быть форма одежды, когда вызывает комбат? – мрачно заметил Серых, – Военная, в сапогах и в сбруе…
   – Доложить, зачем прибыл, не забудь! Так, мол, и так, представляюсь по случаю убытия в очередной отпуск, – отдышавшись, добавил второй Серёга.

   Витя, чертыхаясь, принялся переодеваться. Через пару минут, застегивая на ходу портупею, он пулей вылетел из общежития.
   – В самом деле, вызывает? – лениво поинтересовался Серых.
   – Нужен он комбату… – отозвался второй. – Пусть прогуляется! Опять же комбат во вверенном гарнизоне готов каждый столб проинструктировать… Оформит в лучшем виде!
   – А мы тем временем… – продолжил Серых.
   – Отправим носочки Витиной маме! – весело закончил второй Серёга.
   Они дружно вскочили и принялись расстегивать стоявшие у двери чемоданы.
   Носочный террикон из-под Витиной кровати выгребли с помощью швабры. В чемоданы он явно не помещался.
   Решение нашел менее скованный условностями Серых.
   – Кто сказал, что Витя не поставил товарищам, уезжая в отпуск? – лукаво заметил он, изымая ликеры.
   – Таможня добро не даёт! – поддержал товарища второй Серёга и вынул бутылки из второго чемодана.
   Вскоре освободившееся пространство во всех трех чемоданах было туго набито Витиными носками.
   – Легковато получается, – подёргав с трудом закрывшийся чемодан за ручку заметил Серых.
   – Сейчас! – второй Серёга выскочил за дверь и вскоре вернулся со стопкой кирпичей.
   – Старый зампотыл собирался ремонт делать, да на махинациях влетел на досрочную замену в Союз. А кирпичи остались… Негоже им без дела пропадать!
   – И то верно, – поддержал идею Серых и принялся укутывать первый кирпич Витиными носками.
   Чемоданы закрылись с трудом. Лейтенанты с размаху садились на их крышки и синхронно щёлкали замками.
   Изъятые бутылки спрятали под Витину кровать.
   Когда Витя вернулся и стал из-за спинки кровати доставать гладильную доску, то ногой задел за что-то твёрдое. Твёрдое стеклянно звякнуло и выкатилось из-под кровати.
   – Что это? – спросил он.
   – Сюрприз! – ответили Сереги.
   – Давно бы так! – одобрил Витя. – А то выставляйся, выставляйся! Вы радоваться должны, раз я уезжаю… А у кого радость, тот и выпивку ставит! Я правильно рассуждаю?
   – Правильно, Витя, правильно! Ты даже не подозреваешь, как ты прав! Давай, разливай!
   – А чё только одну купили? – спросил разомлевший Витя час спустя.
   – Сюрприз номер два! – голосом циркового конферансье объявил Серых и вытащил из-под Витиной койки вторую бутылку.
   – Сюрприз номер шесть! – кричал Витя в три часа ночи, нашаривая под кроватью очередную бутылку.
   – Ты это… Того… – дружно отказались Серёги. – Мы – пас! Это ты в отпуске, а нам уже через четыре часа на службу…
   – А сюрпризы что, все кончились? – спросил следующим вечером проспавшийся за день Витя.
   – Хватай чемоданы, чудо! Автобус до Келети отходит через полчаса, – ответствовали ему Серёги (Келети – южный вокзал в Будапеште, на который принимались поезда из Советского Союза – прим. автора).
   Витю проводили.
   До автобуса.
   Общими усилиями с трудом забросили в автобусное чрево неподъемные чемоданы.
   – Кирпичами загрузился, что ли… – недовольно заметил сидевший за рулем автобуса сержант-сверхсрочник.

   Когда поезд доехал до чопской таможни, оказалось, что Витины приключения только начинаются.
   – Что везём? – спросил Витю в два часа ночи хмурый таможенник.
   – Как обычно… – неопределённо ответил сонный Витя и зачем-то отвёл глаза.
   Он всегда чувствовал себя неуютно в присутствии смотревших ему в глаза людей. Вите мерещилось, что он снова не выучил школьное, или, что гораздо хуже, училищное задание.
   Таможенник вяло заинтересовался и предложил Вите открыть на выбор один из чемоданов.
   – К примеру, вон тот! – и ткнул пальцем в направлении верхней полки.
   Витя полез. Схватился. Натужился. Дернул. И вместе с чемоданом свалился на сидевшую на нижней полке симпатичную женщину.
   Женщина зашипела от боли, но стерпела.
   – Открывайте! – поторопил таможенник.
   Женщина подвинулась. Витя взгромоздил чемодан на освободившее место и открыл…
   Никому мало не показалось.
   Намотанные на волглые кирпичи носки, оказавшись в душной жаркой атмосфере закупоренного чемодана, взопрели. Источаемый ими дух пропитал все находившиеся в чемодане вещи. Пропитал самоё себя, и настоялся до боевой концентрации.
   Дух вырвался из чемоданного плена как Мохаммед Али на ринг. И нокаутировал. Всех.
   Таможенник перекосился лицом и схватился за горло.
   Женщина, судорожно зажимая нос, чуть не сшибла его, пробкой вылетая из купе.
   Второй Витин сосед, пожилой прапорщик, не суетился.
   – Ну, ты, брат, и скунс! – только и сказал он, выходя из купе.
   Таможенник хлебнул в коридоре свежего воздуха, и в нем проснулся профессионал.
   – Что Вы там прячете? В носках? – спросил он Витю, на секунду нырнув в покинутое остальными пассажирами купе.
   – Не знаю! – честно ответил Витя.
   – Покажите… – отреагировал таможенник, уже начиная смутно о чем-то догадываться. – Давайте, давайте, товарищ лейтенант! Разворачивайте!

   Когда из носочных листьев красной кочерыжкой появился кирпич, Вите стало совсем плохо. Он присел возле раскрытого чемодана на освобожденную убежавшей дамой полку и, положив кирпич на колени, неподвижно застыл.
   Таможенник же вполне пришел в себя и снова был невозмутим.
   – Доставайте остальные! – потребовал он и громко позвал трудившихся в этом же вагоне своих коллег и пограничников.
   Второй и третий кирпичи Витя доставал уже под бдительным наблюдением всей таможенной бригады. Бригада, начиная входить во вкус, с трудом сдерживала хохот.
   – Открывайте второй чемодан! – продолжал "зверствовать" таможенник.
   – Занятно-занятно… А что у нас в третьем? – сквозь сдерживаемый смех спросил он.
   Когда на купейном столике лежало девять кирпичей, гроза контрабандистов вогнал Витю в окончательный ступор, добив ситуацию простым до абсурдности вопросом.
   – А что у нас в кирпичах? – спросил он.
   Коварству этого вопроса поразились даже видавшие виды ветераны таможенной бригады.
   Витя же и вовсе не нашелся что ответить. На что ночной истязатель, к вящему веселью коллег, попросил его на выход. В здание таможни. На рентген. С кирпичами.
   Когда придерживающий подбородком стопку кирпичей Витя, с трудом переставляя ноги, выходил из вагона, его провожали все! Размазывая счастливые слезы, рыдала, заходясь приступами смеха, не только таможенная бригада – рыдали все пассажиры злосчастного вагона.
   На пути к таможне крылатая слава обогнала Витю. Высыпавшая в коридор ночная смена Чопской таможни откровенно веселилась, расступаясь перед натужно пересекавшим служебный коридор Витей.
   – Поаккуратней надо! – сделал замечание таможенник и недовольно покосился на сваленные Витей у входа в рентгеновский кабинет кирпичи.
   – Я за специалистом, ждите здесь! – и он оставил Витю наедине с продолжающими любопытствовать сотрудниками таможни.

   Минут через десять томительного ожидания появился специалист.
   Он отпер дверь, и вскоре все кирпичи просветили. Естественно, что ничего запрещённого к ввозу в СССР в них не обнаружилось.
   – Можете быть свободны, – сказал таможенник. – Поезд отправляется через пятнадцать минут, так что поторопитесь!
   – А кирпичи? Нам этого добра не надо! – повысил он голос в ответ на попытку Вити улизнуть налегке.
   Чертыхаясь, Витя уложил кирпичи в стопку и уже привычным рывком оторвал их от пола.
   Бросить опостылевший груз в ближайшую канаву вблизи выхода из здания таможни ему не разрешили. Человек десять таможенников, старательно сохраняя на лицах выражение казённой требовательности, проводили Витю до самого вагона.
   У подножки вагона Витю поджидал очередной сюрприз.
   – Не пущу! – сказал проводник. – Провоз строительных материалов в пассажирском вагоне запрещён!
   – Пускай уж! А то сейчас весь состав тормознём! За засорение территории таможенного терминала! – вступились за Витю таможенники.
   Проводник нехотя посторонился.

   Спустя полчаса, сразу после пересечения санитарной зоны, Витя заперся в туалете мерно постукивающего колёсами вагона. Стиснув зубы, он по одному выбрасывал ненавистные кирпичи в темень оконного проёма.
   Выбросив очередной снаряд, Витя замирал и чутко прислушивался.
   Убедившись, что метание прошло без последствий, он вздыхал и наклонялся за следующим кирпичом.

   20.05.2004 г.

За попытку угона

   В офицерском кафе работало два кондиционера. С августовским ашхабадским зноем они явно не справлялись, и всё же, благодаря этим рожденным в соседнем Азербайджане ящикоподобным близнецам, кафе было самым прохладным местом в артполку. Но не только и не столько прохлада привлекала офицеров-артиллеристов. Причина популярности заведения была в другом – местный Военторг бесперебойно обеспечивал свои торговые точки довольно приличным красноводским пивом. На фоне местного мутновато-кислого пойла с невзрачной этикеткой на русском и туркменском языках, которое и язык-то не поворачивался называть пивом, красноводский продукт выглядел божественным нектаром.
   Основной наплыв посетителей наблюдался к вечеру, когда в кафе заходили охладиться и отметить окончание ещё одного дня службы утомлённые здешним солнцем "боги войны" (артиллеристов, в традиционной русской военной Табели о рангах называют "Богами войны"). В дневное же время было трудно застать момент, когда, неторопливо попивая пивко, за столиками находилось бы больше трёх-четырёх офицеров. Служба… – она к такому расслаблению не располагает.
   Вот и сейчас в кафе было всего три посетителя – смакующие красноводское светлое офицеры были в равных званиях. Если бы главным героем повествования не был только один из них, то у автора был бы соблазн назвать этот рассказ "Три капитана".
   За ближним от стойки столиком сидел начальник связи артполка капитан Игорь Денисов со своим, проездом оказавшимся в Ашхабаде, давним другом. В углу, в тени пыльных штор, под пыльным фикусом допивал уже вторую бутылку красноводского светлого пыльный капитан, имя и фамилия которого, за древностью владельца, были почти забыты большинством из сослуживцев. Называли его просто и незатейливо – Петровичем. Пожилой капитан настолько сросся с полученным от собственного отчества прозвищем, что большинству его коллег и в голову не приходило, что у этого ветерана военной службы может быть имя, тем более фамилия. Услышав его фамилию по телефону или встретив её в денежной ведомости, они не сразу понимали о ком, собственно, идет речь.
   Петрович – он и есть Петрович.
   И в самом деле – какая может быть фамилия у детали пейзажа?

   Однако у проезжего капитана Петрович определенный интерес вызвал. Дородная буфетчица скрылась в подсобке, а потому бабы, как естественный объект интереса, из и без того скудного местного списка развлечений выпали. Среди достойных внимания явлений остались красноводское светлое и Петрович. Ещё то чудо природы. Даже в богом забытом САВО (Среднеазиатском Военном Округе) не каждый день встретишь столь потрепанного службой офицера.
   Сказать, что Петрович был худ и морщинист – слишком мягко сказать. Он был буквально высушен свирепым азиатским солнцем. Когда Петрович скупым изящным движением пустынного варана подносил к губам кружку с пивом, казалось, что оно начинает чудесным образом испаряться, ещё до того, как его губы касались прохладной пены.
   Петрович казался символом армейской жажды САВО.
   Рубашка с короткими рукавами на этом ветеране-артиллеристе выцвела до естественного желтоватого цвета тканевой основы. Погоны были настолько чумазы и измяты, что казалось, будто их во время пустынного перехода усердно жевал оголодавший верблюд. Рассыпанные по складкам погон звёздочки соответствовали капитанскому званию более чем условно – скорее изображали смесь затейливых акробатических этюдов и иллюстрацию к понятию броуновского движения из школьного учебника физики. Разношенные коричневые туфли Петровича скорее напоминали банные шлепки, а форменные брюки, просрочившие все мыслимые сроки носки, напрочь утратили способность иметь наглаженные стрелки, зато приобрели цвет и текстуру кожуры увядших клубней прошлогоднего картофеля.

   – Что это за чудо? – спросил приезжий капитан.
   – Это? – рассеяно переспросил Денисов, – Это Петрович. У него по молодости случилось взыскание от Начальника Генерального Штаба. Вот и застрял в капитанах. Навеки.
   – От какого начальника штаба? – не сразу врубился приезжий.
   – Начальника Генерального Штаба Вооруженных Сил СССР, – будничным голосом разъяснил Денисов.

   Оба сосредоточенно замолчали. Надо сказать, что военный человек может быть наказан любым вышестоящим прямым начальником. И, чем он, этот начальник, выше, тем менее реально последующее снятие полученного взыскания. Дисциплинарный устав гласит, что снять взыскание может либо наложившее его лицо, либо другой прямой начальник, стоящий по отношению к наложившему взыскание выше по служебной лестнице. Добавим, что без снятия взыскания дальнейший служебный рост офицера невозможен.
   В наших Вооружённых Силах выше Начальника Генерального Штаба только Министр Обороны. Для простого капитана и его начальников ступеней на десять вверх – это абсолютно недосягаемый уровень. Никто и никогда не рискнёт привлекать внимание столь вышестоящих особ, ходатайствуя за ничтожного капитана. Не рискнёт вовсе ни в силу его ничтожности – чувство самосохранения не позволит никому даже помыслить об этом. Разве что Петрович не насовершает чего настолько значимого, что будет достоин звание Героя Советского Союза. Не менее.

   – Где это его угораздило? – не сразу осмыслил сказанное приезжий капитан.
   – На целине. Кстати, если угостишь Петровича пивком, он тебе сам всё расскажет. Ещё та история…

   Пару минут спустя Петрович уже сидел за одним столиком с молодыми капитанами, с удовольствием дегустируя неожиданное угощение. Дегустировал и рассказывал.
   – Был я молодой и зелёный. Свежеиспечённый капитан, вроде вас, – вещал он.
   – Послали меня по разнарядке на целину. В Казахстан. В один из колхозов. На уборку урожая. На два месяца. Назначили командовать выделенной от нашей дивизии сводной авторотой.

   Через две недели на одном из наших ЗИЛов стуканул двигатель. Отправили его на ближайшую МТС в немецкий колхоз для ремонта. Кинули жребий – присматривать за водилой выпало мне.
   Три дня немцы перебирали нам движок, а мы с водилой по вдовушкам самогон пили.
   На четвертый день будят – машина и обед готовы.
   Целинным-то колхозникам главное что? Главное, чтобы военные помогли урожай убрать. Вырастить-то они вырастят. Научились. А вот возить это добро своих машин не хватает. Поэтому они без всяких споров не только свои, но и наши машины ремонтировали. Тем более что с хорошими мастерами у немцев никогда проблем не было.
   Пообедали мы, значит, и сели на отремонтированный ЗИЛок. Убывать в расположение. Нам с собой ещё, как водится, дали бутыль самогона, каравай домашнего хлеба, а к нему шмат сала и несколько головок чеснока. Мы и поехали.
   В степи оно как? Сориентировались по солнцу и компасу, вычислили направление на полевой стан и поехали. Степь она гладкая, как стол. Куда не поедь – везде ровно. Где едешь – там и дорога.
   Короче, едем мы, едем. Полдороги проехали. Смотрим: впереди, прямо по курсу, с неба такая круглая дура на здоровенном оранжевом парашюте опускается. Мы – по тормозам.
   Долетела она почти до земли и, только коснулась верёвкой поверхности (у неё внизу то ли трос, то ли верёвка какая-то болталась), как пыхнет огнём. Типа ракет со всех сторон этой дуры. Пыхнула и шмяк на землю. Метрах в пятидесяти от нас. Аж по земле удар пошёл.
   Шмякнулась, парашют отцепился и на нас его ветром понесло. Короче, залепило нам этим парашютом всю кабину – еле вылезли.
   – Что, – говорю водиле, – пошли космонавтам вылезти поможем? – и, на всякий случай, уточнил. – Не помнишь, кто там сейчас летает?
   Я то помнил, что эти летуны, после своих полётов и невесомости, пешком ходить разучиваются. А вот водила, кто там у нас летает, так и не вспомнил. То, что там кто-то на сей момент был, я и без него знал, а он – даже этого не помнил. Никакой памяти у молодёжи!!!
   Во, думаю, конфуз! Встретить первым космонавтов, а как их там по фамилиям – ни сном, ни духом. Неудобняк…
   Добежали мы, значит, до этой круглой дуры, оббежали кругом. А люков-то и нет! Во всяком случае, таких, в которые человек пролезет.
   Стоим, как идиоты. Потом я смекнул, что это спутник. Он, хоть и повыше нас был, но для человеков внутри явно маловат. Да и кроме номера на корпусе только две пятиугольные таблички с гербом Союза. Никаких там надписей, – типа "Союз", "Салют" или там "Прогресс". Фуфло, короче.

   От обиды советский человек в Петровиче и в водиле временно отошёл в сторонку. Пока он там перекуривал, на первый план выполз российский мужик с его практической сметкой.
   Для разминки Петрович и водила в темпе, пока не приехали владельцы спутника, поделили жутко дефицитный по тем временам парашютный шёлк. Водиле досталась четверть, а Петрович, как старший по званию и по возрасту, взял себе остальную часть яркой парашютной ткани.
   – Я тебе говорю, – степенно вещал он водиле, – куртки из него получаются красивые и непромокаемые. Здоровская вещь, этот парашютный шелк. Для космоса всяко фуфла не сунут. Самый наилучший подберут. Ответственность, да и денег на это дело, сам знаешь, не жалеют. Но, смотри, языком не болтай.
   – Не маленький, понимаю, – обиделся водила.

   Слегка запыхавшиеся, они сели на бампер ЗИЛка перекурить. Их взгляды, покружив некоторое время по сторонам (а не летит ли вертолет за найденным ими спутником?), медленно остановились на стропах, только что отрезанных ими же от парашютного полотнища. Не сговариваясь, Петрович и водила бросили недокуренные папироски и вскочили.
   Через пять минут космические стропы были поделены и спрятаны.
   В ходе продолженного перекура в капитана и солдата вернулся ненадолго отлучившийся "советский гражданин и патриот":
   – Товарищ капитан, они там что, ошизели? – вдруг вспылил водила. – Не едут и не едут. Никакой ответственности!!! А вдруг тут уже какие шпионы, или там мародеры орудуют?
   – Да, уж… Непорядок! – согласился капитан.
   – Скоро стемнеет, – продолжил водитель. – Что делать будем?
   – Ну… Мы с тобой государственное имущество бросить никак не можем. Потому как и сами – люди государственные, – ответил ему Петрович.
   – Это что же, нам с вами теперь без ужина, может даже всю ночь, тут загибаться? Из-за каких-то байконуровских раззвездяев? Они там спутники теряют, а мы крайние?!
   Петрович осторожно скосил один глаз на свой, забурчавший при упоминании об ужине, живот и прислушался. Живот не унимался. Другой глаз Петровича повело в сторону ЗИЛка, в кабине которого лежало аккуратно упакованное сало. При мысли о душистом сале, о вкусе целинного хлеба домашней выпечки, о чесноке и самогоне Петрович чуть не растерял остатки самообладания. Но… пить офицеру с рядовым составом… Одно дело сделать вид, что не чуешь запаха, совсем другое – разливать собственной рукой…
   – Ночевать по-всякому не будем, – сглотнув слюну, решил Петрович. – Подцепим эту дуру стропами за фаркоп, и потащим на полевой стан. Благо недалеко осталось. А там пусть начальство думает! У него голова большая!!!

   Распаковав спрятанные сокровища, капитан и солдат, скрепя сердце, выделили по восемь строп на государственные нужды.
   Военные корреспонденты и прочая пресса при этом отсутствовали, и написать о самопожертвовании наших героев, их бескорыстии и беззаветной преданности государственным интересам, вкупе с правильным осознанием своего патриотического долга было некому. Не было рядом и велеречивых политработников, а потому некому было сопровождать натужное движение военного ЗИЛка чтением утверждённых специально для такого случая патриотических лозунгов, а также озвучивать степь включением записей патриотических песен.
   Впрочем, последний пробел, в меру своих скромных сил, капитан и солдат восполнили. Трясясь в прокуренной кабине ЗИЛка, они с каким то веселым отчаянием мычали себе под нос. Оба. Водила без слов выводил "Союз нерушимый республик свободных, сплотила навеки великая Русь…". Более начитанный капитан мычал, словно племенной бык вослед уводимым на вечернюю дойку коровам: "Наверх вы, товарищи, все по местам – последний парад наступает. Врагу не сдается наш гордый "Варяг", пощады никто не желает…"
   И солдату и капитану казалось, что они поют одно и то же. Впрочем, тотальное отсутствие слуха, а также явная схожесть мелодий могли сыграть с ними и не такую шутку.
* * *
   На полевом стане ужинали.
   В лагере не было видно ни одного человека.
   Столовой военным целинникам служила огромная палатка. Во время войны или крупных учений такие палатки используют для развертывания полевых санпропускников с умопомрачительной пропускной способностью. Неудивительно, что палатка вмещала весь наличный состав полевого стана. За отдельными столиками на увесистых армейских табуретах сидели ожидавшие ужин офицеры. За тремя длинными столами, на расположенных по бокам узких лавках, расположились военные водители. Стоявшие у раздаточных столов повара и трое дневальных, воюя с прилипающими половниками, раскладывали по тарелкам исходящую паром свежеприготовленную гороховую кашу.

   Въехавший в лагерь автомобиль, волочивший за собой напоминавший сферическую цистерну, никто не встречал. ЗИЛок медленно прокатился между палатками и остановился у металлической эстакады.
   Появившиеся из кабины Петрович и водила синхронно хлопнули дверями, и, задумчиво покручивая отсиженными задами, не торопясь, кряхтя и потягиваясь, вдоль разных бортов приблизились к своей находке.
   Взор Петровича остановился на боковине спутника, на той её части, где в лучах закатного солнца благородно отсвечивала пятиугольная табличка с рельефно выпирающим из неё гербом Советского Союза.
   Такую же табличку с противоположенной стороны рассматривал водила. Перестав ковыряться в носу, он выглянул из-за спутника и, обнаружив уже не первое за сегодняшний день совпадение интересов, безо всякой на то команды кинулся в кабину.
   – Я сейчас! – крикнул он на ходу. – У меня и ключ подходящий есть!

   Группа сопровождения ЦУПа (Центра управления полётами) предполагаемую точку приземления сверхсекретного разведывательного спутника вычислила ещё до подачи команды на включение его двигателей. Если быть совсем точными, то точка приземления фигурировала в расчетах ЦУПа в качестве исходных данных. Задавшись этой точкой, орбитальщики определили необходимое время и точку схода с орбиты, а также продолжительность работы двигателей, которые, при штатной работе всех систем, должны были столкнуть спутник на пологую траекторию снижения, кончавшуюся в заданной точке целинной казахской земли.
   Процедура встречи спутников уже давно стала привычной рутиной и, как всякая рутина, со временем была сведена её исполнителями к рациональному минимуму действий.
   Орбитальщики определяли точку посадки. Группа слежения – по сигналам маяка садящегося спутника – подтверждала штатность производимой посадки, а, после приземления спутника, определяла треугольник ошибок с вероятными координатами приземлившегося аппарата.
   Получив координаты района поиска, вертолетчики поднимали в воздух тяжёлую транспортную машину, летели к означенному району, цепляли спутник тросами, а затем в темпе везли на спецплощадку. На этом процедура встречи считалась законченной. Дежурные службы делали в своих журналах соответствующие отметки и успешно забывали обо всём произошедшем, переключившись на другие животрепещущие дела.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →