Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Нос растет в течении всей жизни человека.

Еще   [X]

 0 

Нихт капитулирен! (Алек Сэй)

В ноябре 1938 года в Германии объявляется странный молодой человек. Утверждает, что из будущего. Неподобающая эпохе одежда, удивительные предметы в карманах – только благодаря этому он оказался не в психбольнице, а в гестапо. А чуть позже его персоной заинтересовались и высшие лица рейха.

Год издания: 2010

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Нихт капитулирен!» также читают:

Предпросмотр книги «Нихт капитулирен!»

Нихт капитулирен!

   В ноябре 1938 года в Германии объявляется странный молодой человек. Утверждает, что из будущего. Неподобающая эпохе одежда, удивительные предметы в карманах – только благодаря этому он оказался не в психбольнице, а в гестапо. А чуть позже его персоной заинтересовались и высшие лица рейха.
   Познания молодого человека весьма скудны – как технические, так и исторические. Но все же кое-что полезное из них извлечь удастся. А затем и применить. К тому же его слова заронят зерна сомнения в головы германских вождей. Так История сделает совсем незаметный шажок в сторону. И этого хватит. Далее сработает принцип домино – одно событие станет подталкивать другое.
   Вторая Мировая война все-таки начнется. Но все будет происходить не так, как нам известно из учебников. Другие военные союзы, сражения, победители. В результате мир станет иным. И молодому человеку из будущего тоже придется искать свое место в новом мире…


Алек Сэй Нихт капитулирен!

   Автор приносит свою искреннюю благодарность за помощь в работе:
   Конторовскому Владимиру
   Шейко Максиму
   Вилкат Артуру
   Марченко Ростиславу
   Селину Дмитрию
   Авраменко Александру
   Артемову Славе
   Таляка Яне
   Левицкому Антону
   Валидуда Александру
   Логинову Анатолию
   Лернер Марии
   Спесивцеву Анатолию
   а также всем остальным, кто помогал, советовал и критиковал, не жалея как доводов, так и эпитетов в мой адрес.
   Kapitulieren wird Deutschland niemals, niemals, jetzt nicht und in drei Jahren auch nicht. Hitlerrede am 8.11.1939 Burgerbraukeller, Munchen

Часть I. Жар чужими руками

Эрих Рёдер, гросс-адмирал
Маршал Фош о Версальском мире

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

08 ноября 1938 г., около полудня
   Рейхсканцлер и фюрер германской нации, Адольф Гитлер, порывисто поднялся со своего места и принялся энергично прохаживаться вдоль стола, за которым сидело несколько самых могущественных людей Третьего Рейха: Генрих Гиммлер, Рейнхард Гейдрих, Вильгельм Фрик, Йозеф Геббельс, Вильгельм Канарис, Генрих Мюллер, Рудольф Гесс, Вильгельм Кейтель, Вальтер фон Браухич и Герман Геринг. Гитлер мерил шагами свой кабинет около минуты, наконец подошел к окну, резким раздраженным движением отдернул портьеру и невидящим взглядом уставился на улицу.
   – Если это шутка, то не смешная, – процедил он и вдруг развернулся, уперся полным ярости взглядом в шефа СД и заорал: – Я не позволю вам делать из себя идиота, Гейдрих! Слышите?! Ни вам, ни кому-то другому!!!
   – Это не шутка, мой фюрер, – Рейнхард Тристан Гейдрих выпрямился во весь свой немалый рост и спокойно встретил бешеный взгляд Гитлера. – Я могу это доказать.
   Канарис поглядывал на группенфюрера с едва прикрытым злорадством, остальные (быть может, за исключением Геббельса и Гесса) косились на его бывшего сослуживца[1] с некоторым недоумением, гадая, какую игру он затеял, что настолько рискует. Рискует, выставляя себя дураком, рассказывая фантастические бредни фюреру, навлекает на себя его гнев – для чего? Какие доказательства своего смехотворного убеждения измыслил этот изощренный и неординарный, что признавали даже враги, ум? Зачем срывать совещание о «народной мести» за Рата?[2]
   Глядя в спокойные, с хищным прищуром голубые глаза группенфюрера, на его вытянутое индифферентное лицо, отмечая всю ту уверенность, которой дышала, казалось, долговязая фигура Гейдриха, Гитлер тоже начал успокаиваться.
   – Вот как? – рейхсканцлер криво усмехнулся и проследовал к своему месту. – Интересно было бы узнать, каким образом вы намерены это сделать, партайгеноссе.
   Последнее слово он произнес чуть ли не с издевкой.
   По тонким губам шефа СД скользнула мимолетная улыбка – он словно предвкушал эффект.
   – Рейнхард, что это? – хохотнул вольготно развалившийся в своем кресле главком Люфтваффе, разглядывая серебристую плоскую коробочку, которую Гейдрих извлек из своего портфеля и положил на стол. – Пудреница? Не знал, что ты используешь косметику.
   На лицах собравшихся появились усмешки.
   – Нет, Герман. Это… Патефон.
   – Размером с ладонь? Маловат. – Геринг не выглядел заинтересованным. Более того, он не выглядел заинтересованным демонстративно. – Да и пластинку поставить некуда.
   Гейдрих прикоснулся к поверхности коробочки, и из нее полилась… Полилось… Музыкой это назвать можно было лишь весьма условно – скорее уж грохотом в кузнечном цехе под аккомпанемент циркулярной пилы. Гитлер скривился, как от зубной боли.
   – Что это такое? – рявкнул он.
   – Музыка, мой фюрер, – шеф СД (да и, заодно, зипо[3]) пожал плечами. Из коробочки, под непрекращающуюся какофонию, раздался грубый, лишенный мелодичности, но мужественный голос солиста про… Ну, наверное все же пропевший «Du… Du hast…», и Гейдрих добавил: – Музыка и песня.
   Вновь дотронувшись до коробочки своими длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами, Гейдрих заставил прекратиться эти чудовищные звуки.
   – Предлагаю послушать что-то более приятное, мой фюрер, – руку с «адской машинки», как ее про себя окрестили все присутствующие, Рейнхард не убирал. – Радио, например. Сейчас как раз должны передавать оперу Вагнера…
   – Это еще и радио?! – проняло даже Геринга, моментально представившего перспективу использования таких «патефонов» в авиации. Да и в остальных частях Вермахта и Кригсмарине тоже. – Как далеко действует? Можно использовать как передатчик? Как скоро можно наладить выпуск и какие мощности экономики[4] для этого требуются?
   – Нет, это просто радиоприемник, совмещенный с проигрывателем музыки, – ответил Гейдрих, и, выждав секунду, специально, чтобы полюбоваться вытянувшимися от разочарования физиономиями товарищей по партии, выложил на стол что-то совсем уж маленькое и плоское, черного цвета. – Рация – вот.
   – Этого быть не может! – возмутился фон Браухич. – Где это видано, чтоб радиостанция была такой крохотной? На каких частотах она работает?
   – Выясняем! – сказал, как отрезал, Гейдрих. – Информация поступила ко мне всего за час до совещания, нашего гостя я приказал пока… Оставить в покое. Дать придти в себя. В конце концов, он немец…
   – Вы это проверили? – перебил его Гесс. – А если это агент мирового еврейства и плутократии?
   – Проверили первым делом, партайгеноссе. Истинный ариец, без следов хоть какой-то примеси любой другой крови. Медики дали заключение с абсолютной уверенностью. Да я его сам видел – хоть сейчас на плакат.
   – Так… – Адольф Гитлер вновь поднялся из кресла, хотя уже не так порывисто, и опять начал мерить шагами свой кабинет. – Переоценить значение этого события невозможно. Невозможно переоценить и последствия утечки информации. Канарис, пошлите проверенного человека на допросы гостя и введите в курс дела Рёдера. Гиммлер, подключайте людей из «Аненербе».[5] Всех кто контактировал с этим… Как его, кстати, зовут?
   – Карл, – Гейдрих покосился на министра пропаганды и образования. – Карл-Вильгельм Геббельс, семнадцать лет.
   Йозеф Пауль Геббельс поперхнулся и покраснел как рак.
   – Успокойтесь, партайгеноссе, он утверждает, что вы не родственники.

Берлин, тюрьма Шпандау

08 ноября 1938 г., около двух часов дня
   Ойген фон Рок, доверенное лицо Рейнхарда Гейдриха, поморщился и покосился на коллегу из Абвера.
   – Не являетесь рейхсминистру ни родственником, ни свойственником, ни сводной родней? – спросил Ансельм Борг, фрегаттенкапитан, откомандированный на это дело от ведомства Канариса.
   – Нет, герр офицер, – устало ответил тот. – Геббельсов у нас, как в России Ivanovih.
   – А у вас откуда такая информация? Про Россию? – мягко поинтересовался фон Рок.
   – Да из Интернета же! – парень попытался вскочить, но прикованные к столешнице запястья не позволили ему распрямиться, и он упал обратно на табурет. – От сетевых приятелей! Ну поймите же, Бога ради, я – из будущего. Там всё – ВСЁ!!! – иначе.
   – Учитывая то, что вы подошли к ближайшему полицейскому и сдались – не всё, – ответил Борг. – То, что вы потребовали направить вас к ближайшему контрразведчику… Да, это говорит в вашу пользу, герр Геббельс. Но, скажите откровенно, что бы вы сделали на нашем месте? Поверили бы в то, что вы – путешественник во времени?
   Карл Геббельс, ни с какого бока не родственник, простой школьник семнадцати лет от роду задумался… И ответил:
   – Никак нет. Я бы на вашем месте… – голос мальчишки пресекся, он тяжело сглотнул, но… Но выпрямился, глядя в глаза Боргу, глянул гордо… Независимо… И сдавленным голосом продолжил: – На вашем месте я бы расстрелял и забыл.
   И тут же заплакал. Согнулся в реве.
   – Вы-ы-ы-ы… Не имеете права… Я немец…
   Карл плохо знал историю. Кому сейчас нужна история?! Нужны маркетинг, экономика, математика, химия, физика… А история? Но он хоть как-то слушал преподавателей в школе, и из лекций по эпохе нацизма вынес твердую уверенность – чистокровного немца в 1938-м году просто так расстрелять было нельзя. Блажен, кто верует…
   – Никто не собирается вас расстреливать, юноша, – раздался голос от двери. Голос… Профессорский, иначе не назвать. – Вы теперь достояние Рейха. Будь у нас Святой Грааль, вы б сравнялись по ценности с ним.
   Представитель Абвера покосился в сторону бесшумно открывшейся двери, а затем на коллегу из СД. Фон Рок пожал плечами.
   Сев напротив рыдающего парня, незнакомец грустно улыбнулся, выложил на стол портсигар и спросил:
   – Курите?
   – Не-ет, это вредно… – юный Геббельс нашел в себе силы ответить. – Повесите, да? Лучше…
   Парень захлебнулся слезами.
   – Лучше расстреляйте, это не так страшно.
   – Да почему мы вас должны вешать? – развеселился гость. – Вы же еще ничего такого не сделали.
   Ответа он и не ждал, поэтому продолжил:
   – Кстати, меня зовут Карл Мария Вилигут, бригаденфюрер. Тезки, можно сказать, геноссе. Господа, что ж вы запугали молодого человека до такого состояния? Он нас неизвестно за кого принимает. За чудовищ каких-то просто.
   Юноша склонился к прикованным рукам, вытер слезы и смог наконец разглядеть вошедшего, который как раз сейчас пытался поудобнее пристроиться на стуле. Это оказался уже далеко не молодой мужчина, с редкими волосами, зачесанными назад и обильно сдобренными сединой. Щеточка усов под мясистым носом-картофелиной тоже была, что называется, «соль с перцем». Впрочем, несмотря на явную старость и некоторую полноту, в нем чувствовалась стать и выправка боевого офицера, кем собственно он и был.
   – Известно, за кого вас все принимают, – Карл шмыгнул носом. – За военных преступников.
   Все три офицера ошарашено уставились на него.
   – Извольте объясниться, knaube,[6] – процедил Борг. – Такие слова могут вам дорого стоить.
   – Куда уж дороже? – мальчишка снова наклонился и вытер глаза. – Двадцать миллионов одних только немцев в землю закопали. И остальных примерно вдвое больше.
   – Двадцать мил… – у Вилигута пресеклось дыхание. – Это с кем же мы так воевали?
   – Со всеми, – буркнул Карл. – Кроме итальянцев и японцев.
   – Что, и с русскими тоже? – изумился фон Рок. – У нас же с ними общих границ нет.
   – Это пока нет. А первого сентября следующего года мы нападем на Польшу…

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, 8

08 ноября 1938 г., около половины шестого вечера
   – При всем моем уважении, группенфюрер, Мартин учиться в военном учебном заведении, у них есть соответствующая дисциплина. А этот мальчик… – штурмгауптфюрер пожал плечами. – Удивительно то, что он знает настолько много о проигранной войне. Таково свойство человека – гордится победами и стараться забыть о поражениях. Государство же состоит из людей. Многие ли сейчас помнят в Рейхе про… Ну, скажем, про Гроссегерсдорф?
   Шеф СД хмыкнул.
   – Это было все же поболе лет назад, штурмгауптфюрер. Впрочем, вероятно, вы правы. Да и много ли можно узнать за полуторачасовой допрос? Ну, а каковы ваши личные впечатления об объекте, фон Рок?
   – Скорее положительные. Он довольно умен, физически хорошо развит, честен. Смел.
   – Даже так? Смел? Поясните, с чего вы это взяли? – потребовал Гейдрих.
   – Назвать военными преступниками людей, которые вправе поставить его к стенке без всякого суда – он это, заметьте, отлично осознавал – или глупость, или смелость. Глупым он не кажется.
   – Хорошо, – группенфюрер кивнул. – Что-то еще?
   – Пожалуй, да. Этот Карл, как бы поточнее выразиться, слишком иной. Те ценности, те моральные устои, на которых он воспитывался, непомерно чужды не только Рейху, но и Англии, Франции, США и СССР вместе взятым, – фон Рок вздохнул. – Тяжело ему будет, когда придет время стать обычным гражданином Рейха.
   – Ба, вы становитесь сентиментальным, штурмгауптфюрер? – Гейдрих усмехнулся. – Пускай об этом голова болит у «Аненербе». Недели не пройдет, как они наложат на него свои лапы.

Берлин, улица Тирпиц-Уфер, 72-76

08 ноября 1938 г., около шести вечера
   Ансельм Борг ухмыльнулся, представив лицо руководителя СС после получения такой новости.
   – Ну-с, что еще удалось выяснить? – шеф Абвера продолжил быстро просматривать протокол допроса Карла Геббельса. – Прямо какой-то набор из незнания и склероза, честное слово. Так, в следующем году мы разделим Польшу с Советами, а перед этим окончательно оккупируем Чехословакию? Ну, для меня это не новость… Хм, страны Бенилюкса это понятно, не пробивать же линию Мажино лбом, а в Норвегии и Дании мы что забыли? Франция… За месяц или чуть больше? Резво, резво… О! «С англичанами мы воевали на море и в воздухе, и еще – в северной Африке, но победить не смогли. А 22 июня 1941-го года, рано утром, Германия напала на Советский Союз. Зимой этого же года наши войска вышли к Москве, но взять ее не смогли. Потом, кажется в 1942-м, была катастрофа под Сталинградом, и 8 мая 1945-го Берлин был взят, а Германия капитулировала. Англичане и американцы, высадившиеся в Нормандии в 1944-м, кажется, месяц не помню, оккупировали западную, а русские – восточную Германию». Чертовски подробно!
   – Ну, господин адмирал, мальчик ведь и не планировал стать историком, – пожал плечами фрегаттенкапитан Борг.
   – Да, я видел, – Канарис невесело усмехнулся. – Единственное что радует – и в той Германии молодежь совсем не прочь связать свою судьбу с флотом. Пускай и торговым.

Берлин, Унтер ден Линден, 6

08 ноября 1938 г., около семи вечера
   На филологическом факультете Университета Фридриха Вильгельма III – одного из старейших университетов Германии, было тихо. Разбежались уже по домам неугомонные студенты, разошлись закончившие рабочий день аспиранты и преподаватели. Погас свет в аудиториях и кабинетах, коридорах и хранилищах, и лишь в одной из лабораторий, где преподаватели от Аненербе работали со старинными текстами, сейчас находился пожилой мужчина, напряженно вглядывающийся в лежащий перед ним черный продолговатый брусок, размером меньше ладони.
   «И почему во времена моей юности не было синематографа? Особенно такого? – Вилигут задумчиво наблюдал за тем, что происходило на маленьком экране «рации». Из динамиков прибора раздавались страстные стоны и вскрики: «Да! Ахххх… Это фантастика!»
   Действительно ведь, фантастика, – невесело усмехнулся про себя человек, носящий прозвище «Распутин Гитлера». – Тут ночей не спишь, изучаешь старинные манускрипты, рунические тексты расшифровываешь, экспедиции во все концы света посылаешь – только бы в тайны грядущего проникнуть. А оно, грядущее это, берет, и сваливается тебе прямо на голову, в образе молодого и симпатичного парня, эталона нордической расы просто. Немецкий его, правда, довольно своеобразен: поди пойми, что плеер, это патефон, а байк – банальный велосипед. Однако, ничто не стоит на месте, любой язык меняется. А то, что в сторону английского меняется, так в наших руках теперь все это исправить».
   Утешив себя подобным образом, Вилигут вновь поглядел на изображение.
   «Довели Рейх до непотребства. Вместо солдат парады устраивают гомосексуалисты, молодежь, вместо учебы смотрит такие вот, с позволения, фильмы. Нет, я не ханжа, все это естественно и в человеческой природе, но где тут сюжет? Принято в будущем откровенные сцены так показывать – сколько угодно. Даже полезно где-то. Но ведь составлять из одних только таких сцен целый фильм, это значит его полностью обесценить. Синематограф, это искусство, все же».
   Старый эзотерик еще не знал, что благодаря Голливуду, кино уже давно перешло из разряда предметов духовного плана, в разряд товаров потребления.
   «Какое бесстыдство, какой порок, – думал Вилигут, глядя, как муж с сантехником одновременно пользуют жену первого. – Непременно надобно будет сегодня заглянуть в бордель».

Берлин, тюрьма Шпандау

09 ноября 1938 г., четверть одиннадцатого утра
   – Вы готовы продолжить, герр Геббельс? – спросил фон Рок, просматривая свои пометки.
   – А у меня есть варианты? – хмыкнул Карл.
   – Думаю, что нет, – сухо ответил штурмгауптфюрер. – Приступим, пожалуй. Бригаденфюрер, вы, кажется, хотели быть первым? Прошу.
   – Благодарю, – Вилигут взглянул на листок с перечнем вопросов, которые намеревался задать. Нет, он и так помнил их все наизусть, склероз еще не вцепился костлявыми пальцами в его мозг, но перестраховаться он считал не лишним. – Расскажите нам еще раз, юноша, только на этот раз подробно, как и при каких обстоятельствах вы перенеслись к нам из ноября 2006-го года.
   – Да не изобретал я машину времени, не ищите, – страдальчески закатил глаза Карл.
   – Мы и не сомневаемся, собственно, что имело место перемещение в силу неких природных сил. Теперь наша задача выяснить, каким именно стечением обстоятельств и природных законов активируется открытие межвременного портала.
   Геббельс уставился на Вилигута совершенно ошалелым взглядом.
   – Чего? – он помотал головой. – Можно теперь то же самое, только по-немецки?
   Борг и фон Рок с трудом сдержали усмешки.
   – Я говорю, – поморщился бригаденфюрер, – что если мы узнаем, почему вы попали к нам, то сможем отправить вас обратно.
   – Класс! – парень аж подпрыгнул на стуле. – А когда? Не, у вас тут прикольно, но скучно – ни инета, ни телека, ни музыки нормальной – одно радио, где гоняют всякое старье. Прошлым вечером я вам сочинение про историю писал, а сегодня-то чем заняться?
   – Найдем, – буркнул себе под нос Борг. Музыка будущего ему не понравилась, а когда он узнал, что половина композиторов – евреи, мысли Гиммлера стали ему как никогда близки. Исполнители, в большинстве своем, тоже не выдерживали никакой критики. Чтобы будущие германские дети пели песни (если это можно так назвать) негров – да никогда в жизни!
   – Не отвлекайтесь, молодой человек, – попросил Вилигут Карла. – Как сможем, так и отправим. Рассказывайте.
   – А, ну да… – юноша слегка смутился. – Родители моей девушки, Эльзы, они русские. Ну, в смысле, они немцы, но приехали из России. И седьмого ноября они уехали к своим друзьям, тоже русским… В смысле, немцам… Отмечать какой-то русский праздник. С ночевкой.
   – Вчера вы утверждали, что коммунизм в России пал, – подал голос молчаливый эсэсовец.
   – Так и было, – кивнул Карл. – В 1991-м году президент Eltzin поднял народное восстание в Москве и сверг коммунистов. Их даже запретить хотели, я читал, но потом решили, что раз демократия, пусть и коммунисты будут тоже.
   – И на виду, – пробормотал фон Рок.
   – Почему ваши будущие тесть и теща поехали отмечать седьмое ноября? Они коммунисты? – оберштурмфюрер впился в Геббельса пристальным взглядом.
   – Тесть и те… – молодой человек поперхнулся. – Мы не заглядывали так далеко, герр… Простите, не знаю как вас зовут.
   – Вертер Франк, гестапо. Отвечайте на вопрос.
   – Нет, они не коммунисты, – нахмурился Карл.
   – Тогда почему они отмечают коммунистический праздник? Они призывали вас или ваших знакомых установить коммунистический строй в Германии? Заводили с вами разговоры о преимуществах марксизма? Отзывались положительно о СССР и его строе? Вы видели у них в гостях подозрительных людей или литературу марксистского толка?
   От явной бредовости прозвучавших вопросов у гостя из будущего глаза полезли на лоб.
   – Вы что, с ума сошли, герр Франк? Нафига им надо было такое говорить? И какой, черт возьми, «коммунистический»?
   – Седьмого ноября русские отмечают годовщину своей революции, – усмехнулся фон Рок. – Франк, вы хотите отправиться в будущее арестовывать их за подрывную деятельность? Похвально, похвально. Поделитесь методом перемещения?
   Оберштурмфюрер еще пару секунд сверлил взглядом Геббельса, потом откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.
   – У меня пока нет вопросов, – небрежно бросил он.
   – День революции… – пробормотал Карл. – То-то мне эта дата что-то напоминала. Наверное это, как выражался герр Киш… ну, отец Эльзы… toska po rodnim berezkam. Это переводится как…
   – Мы знаем, как это переводится, юноша, – мягко прервал его Вилигут. – Продолжайте рассказ, пожалуйста.
   – Тогда пускай он, – Геббельс ткнул пальцем в сторону Франка, – не перебивает.
   – Не будет, – пообещал бригаденфюрер.
   – Ну вот, родители уехали, а Эльза осталась дома. Она мне позвонила и пригласила… – юноша покраснел. – Переночевать.
   – А говорите, что не заглядывали в будущее ваших отношений, – отечески улыбнулся Вилигут.
   Ему, родившемуся еще в Австро-Венгрии и долгое время бывшему офицером «лоскутной монархии», и нынешние-то, образца 1938-го года нравы, казались излишне фривольными. Привыкнув мерить все моральными рамками ушедшей эпохи, он ничуть не сомневался в серьезности намерений Карла в отношении девушки. – Впрочем, продолжайте.
   У парня даже уши побагровели.
   – Отец отпустил. Он у меня вообще прогрессивный, рэп любит, – буркнул Карл. – Я и пошел. Чего б не пойти, когда девчонка тебя сама зовет? Вот. Переночевал…
   Геббельс заерзал, а покрасневшим уже казался даже затылок. В отличие от Эльзы, у него это был первый раз.
   – Ну… Родители Эльзы должны были вернуться часам к десяти утра, но вдруг бы приехали раньше? Да и домой перед занятиями заскочить надо было. Я ушел пораньше, в шесть или четверть седьмого. Темно еще было.
   Берг и фон Рок понимающе переглянулись. Подобных историй, когда с разгневанным отцом встречаться совершенно не охота, у обоих в памяти было предостаточно.
   – Я не очень далеко живу, но решил срезать – там небольшой такой переулок есть. Мне еще странным в нем свет показался. Серый такой, как на черно-белой фотке все. Выхожу из переулка, а на улице солнце и дома такие… Старинные. Я через переулок назад – а там парад мужиков с факелами. И тоже солнце. И дома другие, не как у нас. И флаг на балконе висит со свастикой. Я сначала думал, что с ума сошел. Потом вспомнил «Назад в будущее»…
   – А это что? – поинтересовался Вилигут.
   – Это кино такое, старое уже, но прикольное. Там один ученый из автомобиля машину времени сделал, а его друг, молодой, типа меня, то на Дикий Запад попадал на ней, то в будущее. Ну, рульный фильм, жалко что еще не сняли – вам бы понравилось. Только это фантастика, на самом деле такого не было.
   – Поня-а-атно, – протянул Вилигут. – А что было потом?
   – А что – потом? – пожал плечами Карл. – Дома у меня больше нет, документов нет, на улице холодно, а если я кому скажу, что из будущего, то попаду в дурку. Ну, я всякие фильмы смотрел, про попавших в прошлое в том числе… Это тоже фантастика, герр Вилигут, я уже понял, что вы спросить хотели. Вот… Думаю – кто может поверить, что я не псих? Разведка или контрразведка. Там же знают, какая техника есть, а какой нет, верно? А у меня мобила и MP3-плеер с собой. Еще в Техническом университете могли поверить, но кто бы стал слушать яйцеголовых? Я у первого же постового спросил, как мне в любую из этих служб пройти, и он проводил меня туда, куда дойти было ближе. Вот и все, собственно. Только прохожие на меня как-то странно косились.
   – Одеты вы были несколько не по моде, – пояснил Ойген фон Рок, который лучше всех присутствующих знал, что было дальше. Еще бы, дежурным тем утром был он, и его изумление при виде демонстрируемых ему технических новинок в виде карманного патефона и не менее карманной кинокамеры, совмещенной с телевизором (а юноша сначала продемонстрировал их действие, и только потом огорошил новостью о дате своего рождения), еще было свежо в памяти.
   – И никаких странных ощущений в момент перехода во времени вы не заметили? – продолжил гнуть свою линию Вилигут. – Тошноты, головокружения, еще чего-то?
   – Да я и сам переход не заметил, – пожал плечами Карл. – В том переулке неба почти не видно – он узкий, а дома между которыми он проходит – высокие. Просто вдруг все какое-то серое стало, размытое, как на старой фотографии.
   – Подробнее. Когда стало?
   – Да как только я в него вошел.
   Помучив мальчика вопросами еще несколько минут, Карл Мария Вилигут вздохнул.
   – По моему ведомству пока вопросов нет. Скоро будут готовы данные по исследованиям места выхода – там уже работает наша группа. Тогда, может быть, вопросы возникнут.
   – Очень хорошо, – кивнул фон Рок, и взглядом спросил у Борга: «Ты или я?»
   Фрегаттенкапитан так же, глазами, показал на Цузе, который всю беседу просидел как на иголках, но стоически молчал – он, мол.
   – Герр Геббельс, вы нам рассказывали про эти ваши… «Компы» и «ноуты». Расскажите пожалуйста герру инженеру про их возможности и, что знаете, про устройство.
   – Хорошо, – покладисто согласился молодой человек, повернулся к Цузе и вдруг попросил: – А вы не могли бы повернуться в профиль и одеть очки?
   Молодой и перспективный инженер, всего три года назад окончивший Берлинскую высшую техническую школу в Шарлотенбурге и, по совершенно непонятным для него причинам вдруг включенный в секретную комиссию по изучению пришельца из будущего (еще бы, два из этих трех лет он занимался «прожектерством», созданием «думающей» машины), такой просьбе подивился, но исполнил.
   – Ага, спасибо. Еще голову наклоните немного вперед, герр Цузе. Охренеть! Я ж вас знаю! Вы первый в мире комп создали! Я его в Техническом музее видал – здоровенный! Два шкафа и стол как для бильярда, а рядом ваша фотка висит! А комп назывался… Назывался… Z3. Да, точно.
   – А в каком году я его создал? – спросил огорошенный пионер «компо-ноутостроения», который пока еще собрал и запатентовал только вычислительное устройство Z1, несколько более скромных размеров.
   – А я не помню. Но до сорок пятого года – точно. Его наши во время войны использовали.
   – А вы, Ойген, говорили, что я тащу в это дело незнамо кого, и что этот гражданский специалист… Как вы его назвали, не помните? – шепнул Борг фон Року.
   – Ошибался, – неохотно признал эсдэшник.

Берлин, тюрьма Шпандау

09 ноября 1938 г., час дня
   В допросе было решено устроить перерыв, и сейчас все отправлялись обедать – Карл в свою камеру, где ему за последующий час предстояло не только принять пищу, но и набросать различные схемы сетевых соединений «компов», а офицеры в ближайшую ресторацию.
   – Бросьте, Вертер! – отмахнулся Борг. – Ну, ухаживал мальчик за дочкой фольксдойчей, так что с того? А за герра инженера я ручаюсь. Он работал над доводкой Не.111, так что с режимом секретности знаком. Кстати, герр Цузе, пока не забыл. Сегодня вечером заприте двери покрепче и никуда не выходите. В Берлине ожидаются… События, так что побудьте дома. Во избежание.
   – Серьезные события? – поинтересовался инженер, огорошенный вывалившейся на него сегодня информацией.
   – В меру, – поджал губы фрегаттенкапитан.
   До начала Хрустальной ночи оставалось всего несколько часов – история шла по наезженной колее. Пока еще.

Берлин, ОКВ

09 ноября 1938 г., ближе к полуночи
   События, творящиеся в настоящее время в Берлине, мало интересовали Кейтеля – если фюрер считает, что евреи мешают жить берлинским гражданам, то это его, фюрера, дело, а он себе такой ерундой голову забивать не собирался. Нет, безусловно, войска берлинского гарнизона были приведены в повышенную готовность, однако вмешаться они должны были лишь в том случае, если ситуация выйдет из-под контроля Гиммлера. А вот в некомпетентность рейхсфюрера СС шеф ОКВ[8] не верил. Впрочем, в пришельцев из будущего, прошлого или, положим, с Марса, он тоже не верил. До недавнего времени.
   – Канарис, вам, как выражается наш потомок, зачет.
   Йодль, Канарис, Томас и Рейнеке, руководители всех четырех департаментов Аппарата Верховного командования Вермахта с удивлением уставились на Кейтеля.
   – Конечно, – добавил шеф ОКВ, – этот Цузе неприлично молод, но что делать, если он сейчас единственный человек в мире, способный хоть в какой-то степени воспроизвести технологию будущего?
   – У истоков которой он же и стоит, – кивнул адмирал. – Или стоял? Проклятье, даже и не знаю, в каком времени стоит это произносить.
   – По Цузе, кстати, у меня есть ряд предложений, – произнес Томас.
   Дождавшись поощрительного взгляда Кейтеля, начальник службы экономики обороны и вооружения продолжил.
   – Необходимо создать лабораторию компьютеростроения под его руководством и обеспечить ее необходимым финансированием. Возможно даже – первоочередным. Этот момент еще требует изучения. Если генерал-фельдмаршал не возражает…
   – Поддерживает, – благосклонно кивнул Кейтель.
   – …То это я возьму на себя. С учетом особой важности и секретности его исследований, считаю необходимым имитировать гибель Цузе.
   – Его, и всей семьи, – поправил Томаса Канарис. – В сегодняшней неразберихе это будет сделать особенно просто. План уже разработан, группа моих сотрудников готова приступить к его исполнению немедленно.
   – Дать какие-то статьи в газетах? – поинтересовался Рейнеке. – О том, что он лжеученый, или наоборот, о том, что германская наука понесла невосполнимую утрату, научный мир скорбит и так далее?
   – Это лишнее, – не поддержал инициативу главы департамента общих вопросов шеф Абвера. – Его исследования малоизвестны. Достаточно небольшой заметки о смерти изобретателя, а также о том, что его изобретение восстановлению не подлежит. Заметка для «Берлинер тагеблат» уже подготовлена. Полицейские протоколы осмотра места происшествия – тоже.
   – Хорошо, – согласился Кейтель. – Томас, оформите его завтра в свою службу по высшему допуску и организовывайте лабораторию. Канарис…
   Генерал-фельдмаршал подвинул к шефу Абвера телефонный аппарат.
   – Действуйте.

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

10 ноября 1938 г., девять тридцать утра
   – Генрих, вот не надо, а? – поморщился фон Браухич. – Если полиция не справляется с беспорядками, которые устраивает СС, то это твои проблемы. В конце концов, ты в обоих ведомствах главный.
   – Прекратить цапаться! – приказал Гитлер. – Гиммлер, продолжайте.
   – Слушаюсь, мой фюрер. Волнения удалось организовать по всей Германии. Уничтожено полностью двести шестьдесят семь синагог и восемьсот пятнадцать еврейских магазинов, – никакими записями во время доклада рейхсфюрер не пользовался, докладывая по памяти. – Более тридцати евреев, точное число уточняем, убито. Арестовано и сейчас готовится к отправке в концлагеря порядка двадцати тысяч евреев.
   – А так же погиб сотрудник Абвера, занимавшийся «объектом К», и вся его семья, – мрачно заметил Канарис. – Какие-то мерзавцы воспользовались беспорядками для того, чтобы ограбить честного немца. Нет, мой фюрер, мы проверили – к деятельности враждебных разведок это не относится.
   – Неприятный инцидент, – нахмурился Гитлер. – Впрочем, он умер за величие германского народа, как настоящий солдат. Представьте его к посмертной награде. Дайте Борману[10] данные на него, пускай напишет родственникам соболезнование от моего имени. Гиммлер, у вас все?
   – Да, мой фюрер.
   – Очень хорошо, партайгеноссе. Теперь по объекту… Карлу Геббельсу. Устройте мне, кстати, с ним личную встречу. Интересно. Я внимательнейшим образом ознакомился с вашими докладными записками. Канарис, какова вероятность того, что код «Энигмы» действительно расшифруют? Мальчик, помнится, даже истерику закатил, когда ему предложили натурализацию через Киль?
   Вильгельм Канарис поднялся и ответил:
   – По поводу «Энигмы» я готов ответить фюреру лишь без посторонних.
   Адольф Гитлер почти минуту рассматривал шефа Абвера, после чего произнес:
   – Хорошо, герр вице-адмирал… Мы обсудим это. Рёдер!
   – Да, мой фюрер!
   Пожилой командующий флотом, джентльмен до мозга костей, лично приложивший много сил к тому, чтобы в Германии о человеке с хорошими манерами начали говорить «словно флотский», старался не показать, насколько он шокирован участием высших лиц государства в ночном погроме, и сосредоточился на своих обязанностях.
   – Вы все еще поддерживаете представленный вами план развития флота с учетом возможной войны с Англией?
   – Я не готов ответить немедленно, мой фюрер, – признал гросс-адмирал. – Планы войны с Англией флотом просто не рассматривались, равно как и с США. Впрочем, с учетом озвученного нам опыта Перл-Харбор, авианосцы необходимы, так что и «Граф Цепеллин», и недавно заложенный «Z2» полагаю нужным достроить в кратчайшие сроки. Легкие крейсера нам бы не помешали, но, я полагаю, мы сможем вооружить достаточное количество вспомогательных крейсеров для ведения рейдерской войны. А вот программу постройки линкоров полагаю своевременным свернуть и начать строительство U-ботов.
   – Обоснуйте, гросс-адмирал.
   – Начнем с гибели не спущенного пока «Бисмарка», мой фюрер. – Рёдер вздохнул. – Увы, «объект К» и военно-морскую историю знает плохо, но хоть лучше всей остальной. Он готовился поступать в навигационную.
   – Читал-читал, – отмахнулся рейхсканцлер. – Размен «Бисмарка» на «Худ», это явно не то, что нас может устроить. Скажите, вы считаете ненужным достраивать «Бисмарк» и «Тирпиц»?
   – «Бисмарк» почти достроен, пригодится, – пожал плечами командующий ОКМ.[11] – «Шарнхорст» тоже практически готов, в январе введем в строй, «Гнезенау» – не позднее мая. А насчет «Тирпица» нужно заключение аналитиков и штабные игры. Верить этому… Как он это называет? Ламеру – опасно, да и через полгода мы планировали спустить «Тирпиц» на воду. Класс «Дойчланд» слишком дорог, да и бронирование на этих обрез-линкорах явно недостаточное. Даже если б у нас было пять «Бисмарков» – этого все равно мало, чтобы соревноваться с британским надводным флотом. Ко всему прочему, французские крейсера класса «Сюфрен» своим появлением свели ценность «Дойчландов» почти на нет, не говоря уже о том, что лягушатники могут поставить на поток класс «Альжери». Это если говорить о Франции. Серия «Адмирал Хиппер» кажется мне не слишком удачной, это, в конце концов, тоже дитя версальских и вашингтонских ограничений, но все же лучше, чем ничего. Три корабля этого класса уже спущены на воду и один в ближайшее время будет полностью готов. «Блюхер» и «Принц Ойген» полагаю необходимым ввести в строй, а «Зейдлиц» и «Лютцов» продать СССР. Лучше, конечно, Англии – пусть они с неудачными силовыми установками мучаются, но они же не возьмут.
   – Риббентроп?
   – По сходной цене можно попробовать продать в Латинскую Америку, мой фюрер. – министр иностранных дел на мгновенье задумался. – Возможно, по одному кораблю возьмут Швеция и Финляндия, хотя насчет президента Рюти я сильно сомневаюсь, да и где он будет его достраивать – в Хельсинки, что ли? Идеально было бы продать Японии, она больше не считает себя ограниченной Вашингтонским военно-морским договором.
   – Изучите вопрос, Иоахим. Я надеюсь на вас. А вы, Рёдер, что вы предлагаете в плане развития флота?
   – По большому счету, есть два варианта. Если мы решим строить только подводные лодки и средние боевые корабли, то в кратчайшие сроки сможем создать флот, который станет серьезной угрозой океанской торговле Англии, главному источнику жизни этой островной империи. Конечно, подобный флот будет иметь ограниченное применение, поскольку он не сможет вступить в сражение с более сильными британскими боевыми кораблями. Создание же флота, способного бросить вызов британскому флоту в открытом море, потребует гораздо большего времени. Серьезный флот будет иметь гораздо больший вес, как в военном, так и в политическом плане. Но все то время, пока мы будем создавать столь мощный флот, мы будем иметь на плаву только слабые и несбалансированные морские силы. Они мало что смогут противопоставить врагу, если война разразится в ближайшие годы. Конечно, есть еще вариант строить понемногу и надводные суда, и U-боты, но тогда мы будем одинаково слабы и над поверхностью моря, и под ней. Я полагаю, нужна тщательная проработка наших планов.
   – Очень хорошо, предоставьте мне их до конца года. Канарис, не забудьте, необходимо также устранить этого француза, генерала де Голля.
   – Он пока еще полковник.
   – Тем более! Кейтель, что у вас?
   – Данные странные, но укладываются в определения аналитиков, – фельдмаршал потер висок. – Единственное что, Абвер не смог предоставить нам данные по разработке русского танка «Т-34». Предполагаю, что начнутся в ближайшее время. Основной машиной Германии будет тестируемая сейчас машина «Pz-IV», не раз модернизируемая, и штурмовые орудия Stug III и Stug IV. Про стрелковое оружие не знает ничего.
   – Поясните, в чем модернизируемая? – попросил фон Браухич.
   – В броне и калибре. К его времени сто миллиметров – не предел танковой брони.
   – Доннерветтер! – схватился за голову Геринг. – Опять танковую промышленность перенацеливать!

Берлин, Унтер ден Линден, 6

10 ноября 1938 г., около полудня
   «В бордель, что ли сходить?» – фон Рок со вздохом подавил недостойную истинного арийца мысль, поставил воспроизведение на паузу и подтянул себе кипу бумаг, с расшифровкой всего увиденного на экране. Разбирая корявые рисунки Карла и выполненные профессиональным художником из «культурного отдела» эскизы, он постарался хотя бы для себя выстроить более-менее понятное описание вновь увиденного. Прелести домохозяйки его не удивили – в конце концов, он до женитьбы успел славно погулять.
   «Так, прикреплённая к стене коробка с дверцей на длинной стороне и двумя круглыми ручками справа – «микроволновка», средство для быстрого приготовления и разогрева продуктов. Принцип действия не ясен. Внутрь ставится холодная еда в стеклянной (почему стеклянной – надо выяснить отдельно) посуде, одной ручкой выставляется уровень мощности «микроволн», второй – время работы микроволновки. Стекло на дверце забрано мелкой сеткой. Важно?» – Ойген подчеркнул «важно» двумя чертами и, отложив записи в сторону, взял с верха кипы следующие листы бумаги, сцепленные большой нержавеющей скрепкой.
   «Шкаф в углу кухни, с двумя открывающимися навстречу друг другу дверцами, петли которых закреплены на боковых стенках – холодильник. Со слов свидетеля (ох уж эти бюрократические тонкости!) марки «Электролюкс», произведено в Швеции. Чертёж внутренних отсеков прилагается».
   Штурмгауптфюрер сделал пометку, предписывавшую послать запрос о фирме-производителе и ее последних разработках, и перешел к следующему рисунку. «Изогнутая трубка, выступающая из столешницы, с ручкой на правой стороне – кухонный смеситель. Применяется для регулировки напора и температуры воды одной рукояткой. Схема регулирования прилагается. Ну, с освоением данного устройства у промышленности рейха проблем не будет».
   Фон Рок принялся за следующий лист.
   «Балконная дверь. Выполнена из белого материала, называемого свидетелем «пластик», химический состав и изобретатель неизвестны. Свидетель характеризует материал как непрочный, но сверхлегкий. Стекло двойное, особой конструкции, названное свидетелем «стеклопакет». Рисунок со слов свидетеля прилагается».
   Ойген вздохнул. Работы был воз и маленькая тележка.

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

10 ноября 1938 г., пятнадцать часов
   – Мой сотрудник не погиб этой ночью, мой фюрер. Его знания столь велики, как и его возможности, что мы сочли необходимым убрать его из… Общения с окружающими. Причем так, что даже высшее командование Рейха не будет об этом знать. Слишком многим известно про «объект К». Вот документы, относительно этого сотрудника.
   Адольф Гитлер внимательно изучил предоставленную информацию, и вновь воззрился на Канариса.
   – Вы уверены?
   – Еще вчера я был уверен, что Аненербе – это полная ерунда. А сегодня я не уверен уже ни в чем, – вице-адмирал развел руками. – Мы все видали даже этот его… Калькулятор в «мобиле». Мы читали его показания о межконтинентальных ракетах, которые наводятся компами. Если Цузе… Это фамилия того сотрудника… Сможет хоть на десять процентов ускорить наше развитие в этой области… Мой фюрер, последствия будут непредсказуемыми, но положительными.
   – Хорошо, – Гитлер вновь задумчиво покопался в бумагах. – Этот юноша утверждает, что «Энигму» расшифровали благодаря тому, что потопленный U-бот обследовали американские подводники.
   – Прошу прощения, фюрер, я уже проконсультировался с нашим Геббельсом. Он так смеялся…
   – Поясните, Канарис, – сухо произнес рейхсканцлер.
   – Мой фюрер, даже этот мальчик знает, что в войне с нами победили русские, а выиграли – американцы. Загребли жар чужими руками, как и в прошлый раз. Он ссылается на фильм, который видел. Американский. Но мы-то точно знаем, что подводного флота у американцев, почти нет, а с британским мы и сейчас уже на равных. Так что американские субмарины, как в фильме, не смогут ждать нас и уж заманивать – точно. Бой подлодок – это бой сонаров и выдержки капитанов. Рейхсминистр уверен – это пропаганда. Попытка приписать всю славу себе.
   – Даже так?
   – Советы же пали. Представьте себе, мой фюрер. Завтра мы, совместно… Да хоть с Люксембургом, атакуем линию Мажино. И прорывают ее люксембуржцы. Разве мы будем снимать фильм про них?

Берлин, Вильгельмштрассе, 77 (личные апартаменты фюрера)

10 ноября 1938 г., около десяти вечера
   – Ты себя совсем не щадишь, – ласковые руки Евы Паулы фон Браун нежно обвились вокруг шеи любимого мужчины, а губы, зарывшись в густые жесткие волосы, достигли макушки и запечатлели на ней поцелуй. Книга была забыта. – Столько работаешь. Это из-за сегодняшней ночи? Ты так мучаешься последние пару дней… Разве можно работать столько?
   – Милая, теперь мне предстоит работать вдвое больше, – Гитлер невесело усмехнулся. – Перспектива быть самым страшным тираном истории…
   – Не смей! – Ева еще крепче сжала мужа руками. – Никогда не смей так говорить! Ты – великий человек, ты приведешь Германию к процветанию. Ты… Ты больше чем Бисмарк и Фридрих вместе взятые!
   Ева Браун заглянула Адольфу в глаза, изящным движением покинув кресло, и твердо произнесла:
   – Что бы ни случилось, я всегда буду верить в тебя. В твой гений. В твою любовь… Нет, не только ко мне! Ее я не смогла бы подвергнуть сомнениям и под пытками! В твою любовь к Германии!
   – Ах, Ева… – Гитлер потянулся к любимой женщине, ладонь его скользнула по ее щеке. – Если бы ты только представляла, как мне дорога твоя вера. Без тебя я бы был ничем…
   Он перехватил ее руку и страстно припал губами к кончикам пальцев.
   Чего бы не говорили про Гитлера потомки, мужчиной он был страстным и куртуазным.
   – Моя маленькая нимфа,[12] – Адольф припал губами к запястью Евы. – Патшерль…
   Ночь была жаркой. Не в смысле климата.

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

11 ноября 1938 г., одиннадцать утра
   Карла везли в автомобиле с занавешенными окнами, так что он понятия не имел, куда прибыл. Конечно, роскошные внутренние убранства здания наводили на мысль о том, что место совсем непростое, да и референт был чем-то смутно знаком, но такого… Нет, этой встречи он не ожидал. Четверо конвоиров, которым строго (при нем) было приказано с ним не разговаривать и все попытки разговоров с его стороны пресекать, провели его по длинным коридорам, роскошным, украшенными скульптурами лестницам, через приемную, и просто оставили в кабинете какого-то, судя по обстановке, высокопоставленного чиновника. Одного. Не приковали, не связали, просто аккуратно посадили на стул с высокой спинкой, и вышли.
   Ждать пришлось около десяти минут – целую вечность для его истерзанного предчувствием концлагерей или казни сознания. А когда дверь в кабинет, не та, в которую вошел он, а другая, для хозяина, ведущая куда-то внутрь, отворилась…
   – Хайль Гитлер! – какая внутренняя пружина его подбросила, и заставила вскинуть руку в нацистском приветствии? Гены прадедов, один из которых сложил голову под Сталинградом, а еще один – остался гнить под жарким солнцем Северной Африки? Патриотизм, присущий любому из народов, о чем их противники имеют свойство забывать? Страх и узнавание? Кто знает, если этого не знал и он сам.
   Адольф Гитлер – кто еще мог войти в его кабинет без стука? – улыбнулся.
   – Присаживайтесь, герр Геббельс. Присаживайтесь, – произнес он, проходя к своему месту во главе стола. – Я же уже знаю, что вы меня не любите. Трудно любить человека, которого объявили Антихристом, а?
   – Прошу простить, канц… Рейхсканцлер, но трудно любить человека, который привел страну к полувековому унижению, – Карл сел, но с Гитлера глаз не сводил.
   У Гитлера, в ответ на его фразу, дернулась щека.
   – Я человек, – резко ответил он. – Значит и я мог допускать ошибки, которые теперь намерен исправлять. Вы хотите обвинить меня в человечности моей натуры? Вы бы, на моем месте, смогли поступать лучше?
   – Я?! – Вы, коль беретесь судить, – фюрер с трудом сдерживал себя, что мог бы понять любой, его знавший. Но Карл-Вильгельм Геббельс знал Гитлера только по лекциям в школе.
   – Я знаю то, чему меня учили, и то что читал сам, – юноша вспыхнул. – А читал я, что умри вы в следующем году, то вошли бы в историю Германии как величайший ее правитель. Круче Бисмарка!
   Гитлер о близкой перспективе смерти всерьез никогда не задумывался (особенно после ночи, которую ему подарила Ева), так что эта фраза на миг заставила его смешаться. Чтобы в разговоре, покуда он собирается с мыслями, не возникло паузы, он задал неважный, но уточняющий вопрос.
   – Круче, видимо, это более велик. Но Бисмарка? Неужели мои действия потомки оценили столь высоко?
   Карл пожал плечами.
   – Конечно. Именно вы подняли страну из того пепла, в который она превратилась после Первой Мировой. Но вы же и ввергли ее в гораздо большие беды. И только последнее – официальная история.
   Гитлер долго молчал. Очень долго.
   – Смелый юноша, – наконец произнес он. – Впрочем… Обоснованно смелый. Скажите, Карл, а как вы видите свое будущее?
   – А? – выпучил глаза Геббельс.
   Гитлер поглядел на него с совершенно непередаваемым выражением не то иронии, не то долготерпения.
   – Ваши знания по истории, которые могут быть полезны Рейху – ничтожны. Так?
   – Да… Рейхсканцлер, – Карл вынужден был кивнуть, ведь это было правдой.
   – Ваши знания по технике еще ничтожнее. Вы знаете как ею пользоваться, и все. Так?
   – Да… – с каждой секундой Геббельс чувствовал себя все более ничтожным тараканом.
   – За месяц мы получим все, что вы знаете. Меньше, – Адольф махнул рукой. – Что дальше?
   – Газенваген? – Карл вздрогнул от догадки.
   – Что за идиоты учили вас истории?! – вскочил с места фюрер и грохнул по столу кулаком. – Я что – палач своей расы? Убийца своего народа?! Кем меня выставили в ваши дни?! Может я и родню всю живьём сожрал?!
   – К-к-казнили… – пролепетал юноша.
   – ЧТООООО?!! – Гитлер рванул воротничок. Он все еще помнил – как живую – Ангелу Раубаль, двоюродную сестру и любовницу.
   – Говорили, что у вас есть еврейские предки, и чтоб это скрыть… – пролепетал Карл.
   – СВОЛОЧИ!!! ПЕДЕРАСТЫ!!! НЕГОДЯИ!!! ПОДОНКИ!!!
   Фюрер рухнул в кресло, откуда успел вскочить незадолго до этого, и вдруг, совершенно спокойным голосом, спросил:
   – И многие в это верят?
   – Да кто хочет верить – верят. А остальным просто пофиг. Давно это было, господин рейхсканцлер.
   Адольф Гитлер помолчал.
   – И все же? Как вы видите свое будущее?
   – А я не пророк, чтоб его видеть, – набрался наглости Геббельс. – Да и не мне решать.
   Фюрер опять помолчал.
   – Знаете, герр Геббельс, я бы хотел видеть вас в рядах офицеров СС, – наконец произнес он. – Вы истинный ариец, вы не бесталанны, но… Но для этого нужно много учиться.
   – Расстреливать не буду, – мрачно отозвался Карл.
   – И не надо. Есть другой вариант. Вы же собирались идти по стопам старшего брата, если мне правильно доложили?
   – Была такая идея, – Геббельс не успевал следить за мыслью фюрера, и ему это сильно не нравилось. – Он уже старший помощник на круизном лайнере. В смысле – будет. В мое время.
   – Так, – Гитлер хитро улыбнулся, – что вы скажете, если НСДАП направит вас на учебу в Кригсмарине? Если удастся возвратить вас в ваше время, полученные во время учебы познания будут весьма полезны при поступлении, не так ли?
   Карл онемел.
   – Ну же, герр Геббельс, – рейхсканцлер продолжал улыбаться. – Что скажете?
   Карл-Вильгельм Геббельс заставил себя подняться и произнес:
   – Мой фюрер, я патриот своей страны и счастлив буду служить Германии при… Любой власти. Но… Доводили ли до вас мои показания про «Энигму»? К 1943-му я буду покойником, в надводном или подводном флоте служи.
   – Довели, – улыбка не сходила с губ фюрера. – А вы не подумали, что герр… Как его?.. Цузе может усовершенствовать «Энигму» своими методами, а в… «Компах» кроме него никто… Как вы это называете?
   – Не шарит, – мрачно ответил Карл. – Не думал.
   Адольф Гитлер поднялся, показывая, что аудиенция закончена.
   – Привыкайте думать. Через две недели – столько я дал нашим специалистам – вы отправитесь в Киль. Вам гипнотически внушат, что у вас амнезия. А если что-то потребуется, гипнотически же и спросят.
   – Но…
   – Зачем? Подумайте.
   Карл замолк, едва не упал обратно в кресло, но удержался за счет рук на столешнице, и опустил глаза.
   – Понимаю, герр канц… Рейхсканцлер.

Гамбург, порт, борт судна «Швабенланд»

01 декабря 1938 г., около девяти утра.
   Бывалый полярник в своей жизни повидал всякого – и красочные переливы северного сияния, и сверкающие в арктическом солнце, ярком, но не согревающем, айсберги, похожие на огромные сахарные головы, и обжигающие серые валы штормов Ледовитого океана, и даже Северный полюс он видел неоднократно. А вот того, чтобы секретные приказы привозили на грузовике, да еще загруженном, видеть ему еще не доводилось.
   Нет, ничего такого уж экстраординарного в доставке оборудования, пусть и секретного, на экспедиционное судно, не было. Ничего странного не было и в том, что к оному оборудованию прилагался приказ или инструкция. Странным было отсутствие вооруженного сопровождения у такого груза, а еще более странным – звание водителя. Что, интересно, могли прислать на «Швабеланд» такого, что баранку вынужден крутить аж целый штурмбанфюрер?
   – Вам известно содержимое пакета, герр?.. – поинтересовался Ритшер у курьера.
   Эта история с экспедицией в Антарктиду с каждым днем пахла все более и более мерзко, и теперь, за какие-то две недели до ее начала, новые сюрпризы были нужны капитану, как собаке пятая нога.
   – Ран. Отто Ран, – изволил представиться штурмбанфюрер. – В общих чертах – да.
   Альфред кивнул, принял к сведению, мол, и распечатал, наконец, конверт.
   – Занятные вещи пишет рейхсфюрер, надо сказать, – произнес он, ознакомившись с содержимым пакета. – Хотел бы я разделять его уверенность в существовании этих «горячих подземных рек» и «геотермальных оазисов» – слово-то какое, а? Ладно, подгоняйте эти ваши «противолодочные градусники» на разгрузку, а я пока распоряжусь подготовить вам кубрик. За вещами куда посылать?
   – Да, собственно, никуда, – белозубо улыбнулся Ран. – Я еще после Испании чемоданы не успел разобрать, они в машине.
   – Да? – Ритшер скептически оглядел зимнюю униформу эсэсовца. – Тогда дам вам пару советов, если позволите. Во-первых, хорошенько отдохните эти последние перед отплытием дни. А во-вторых, советую озаботиться приобретением очень теплой одежды. В Антарктиде, знаете ли, несколько прохладнее, чем в Испании. Порт мы покидаем семнадцатого числа, отставших и опоздавших не ждем.

Киль, Военно-морское училище

15 декабря 1938 г., четыре часа дня
   Молодой человек тяжело вздохнул. В конце концов, не каждый день можно встретить парня его возраста с полной потерей памяти.
   – Я про свою жизнь ничего не помню, – пояснил Геббельс. – А знания и навыки у меня остались. Просто я не знаю, что на самом деле знаю.
   Объяснение было путанное, но лучшего предоставить молодой человек не смог.
   – Это как? – не понял Отто.
   – Ну, как тебе объяснить… Вот ты теорему Пифагора знаешь?
   – Конечно! – Вермаут утвердительно тряхнул белобрысой головой.
   – А я, покуда не попросили ее доказать, понятия не имел, слышал я про нее хоть раз, или нет. Меня ж сюда не за красивые глаза взяли, и не потому, что я сын какой-нибудь партийной шишки. Я, чтоб ты знал, последние полторы недели, как только из госпиталя выписался, сдавал все зачеты и экзамены за первый семестр. Чтобы мой однофамилец, который рейхсминистр, мог похвастать перед всем миром, как НСДАП о немецкой молодежи заботится. – Карл кивнул на свежий номер «Фёлькишер беобахтер», где одна из заметок, в частности, была посвящена ему.
   Легализация пришельца из будущего была поручена конторе Гейдриха, а уж тот за дело взялся с фантазией, размахом и артистизмом, свято веря в утверждение: «Если хочешь что-то надежно спрятать, положи это на видном месте, да еще и пальцем туда ткни».
   После того, как гипнотизеры и прочие мистики из Аненербе (по запросам соответствующих служб, конечно) выкачали из парня все, что он помнил, и даже то, что забыл, а затем заблокировали его воспоминания, Карл был доставлен в военно-морской госпиталь Везермюнде эсминцем Третьей флотилии, «Антон Шмидт» (Z-22), якобы подобравшем молодого человека после крушения данцигского сейнера. Причем, находящегося под наркозом парня самым натуральным образом макнули в ледяную воду и с полминуты там продержали.
   На следующий день в «Фёлькишер беобахтер» появилась короткая заметка под названием «Моряки Третьей флотилии эсминцев спасли данцигского рыбака». Командующий флотилией, фрегаттен-капитан Ганс-Йоахим Гадов, от комментирования ситуации отказался (хотя, скорее всего, его мнением журналист даже и не поинтересовался), зато по поводу мужества парней из Кригсмарине и выносливости истинного арийца сладкоголосым соловьем пропел сам Геббельс. Собственно, большая часть статьи была чистейшей воды пропагандой, где из короткого, в три строчки сообщения о том, что юноша, чье имя пока установить не удалось, но точно немец, пробултыхался в ледяных волнах около часа и отделался банальной простудой, кратко, но последовательно делался вывод о том, что фюрер велик, Рейх вечен, а править на земле должны представители нордической расы.
   Далее история развивалась все интереснее и интереснее. Через пару дней, со ссылкой на высокий полицейский чин, пожелавший остаться неизвестным (и так, чтоб было понятно – Гиммлер, больше некому), «Фёлькишер беобахтер» узнал не только имя, но и краткую биографию «чудесно спасенного», причем была биография такова, что писавший оную эсдэшник наверняка сам обливался горючими слезами, когда ее сочинял.
   Как Карл выяснил из газеты, был он круглым сиротой. Мать его умерла родами, отец же, полицейский и Старый Борец,[14] погиб в начале этого года при исполнении служебного долга, и убийцы его по сей день не были наказаны. О том, кем эти самые убийцы являются и что именно они не поделили с мифическим отцом Карла, прямо не говорилось, но намек на мировое еврейство и международную плутократию, сведших счеты с честным национал-социалистом, читался даже не между строк.
   Но и это был еще не конец фамильной трагедии семейства Геббельсов! Оказывается, после Версаля дядя Карла оказался в Данциге, то есть за пределами Германии! Этот суровый муж, бывший матрос-подводник, зарабатывал себе на жизнь, горбатясь как проклятый на сейнере. Владелец судна, конечно, не упоминался, но то, что плутократия и еврейство продолжают сводить с однофамильцами рейхсминистра счеты, было понятно даже умалишенному.
   Именно этот-то дядя, невзирая на собственное тяжелое финансовое положение и троих малолетних детей, забрал Карла к себе на воспитание. Далее, буквально в несколько строк описывалось, как бедняга Карл недоедал и недосыпал, готовясь к поступлению в военно-морское училище, но, при этом, не желая быть обузой на дядиной шее, упросил того устроить на сейнер и его.
   Финал истории был короток, но жесток. Негодяй-судовладелец, оказывается, экономил на ремонте судна, и в недоброй памяти ночь старая калоша пошла ко дну во время шторма (действительно пошла – посудинка была заранее выкуплена СД и выведена в море, где и упокоилась с открытыми кингстонами. Проводивших операцию офицеров потом подобрала U-9 под командованием капитан-лейтенанта Людвига Матеса), весь экипаж сгинул в бурном море, и только Карлу повезло – заметившие сигнальные ракеты моряки с эсминца Z-22 «Антон Шмидт» поспешили на помощь, и хотя спасти корабль не успели, парня в воде все же заметили и подняли на борт.
   Заканчивалась статья сообщением о его амнезии и пожеланием скорейшего выздоровления.
   И, наконец, как заключительный аккорд этого пропагандистского фарса, была сегодняшняя статья, начинавшаяся словами Гиммлера: «Будущее рейха и национал-социалистического движения – те, кто сейчас беззаботно играют в садах и парках немецких городов…» Последующие сентенции о защите детства и юношества, перемежаемые рассуждениями о величии германской нации и народа, заканчивались словами, «…и я счастлив сообщить вам, что спасенный «Шмидтом» молодой человек был направлен НСДАП на обучение в одно из военно-морских заведений, где успешно сдал все текущие зачеты за первый семестр – экстерном».
   Именно эту-то, последнюю статью и имел в виду Карл, обращаясь к соседу по кубрику.
   – Не любишь ты рейхсминистра пропаганды, Карл! – хмыкнул Отто.
   – А он не девчонка, чтоб его любить, – спокойно парировал Геббельс, и вдруг взгляд его упал на передовицу газеты, где была опубликована вчерашняя речь Гитлера в Рейхстаге. – Ну-ка…
   Парень быстро прочел речь, нахмурился, потер висок, словно силясь что-то вспомнить, а затем помотал головой.
   – Интересуешься политикой? – хмыкнул Вермаут.
   – Н-н-не особо… Наверное. Просто… – Карл запнулся и вновь начал массировать висок. – Что-то не так, неправильно что-то.
   Взгляд его снова упал на свежий номер «Фёлькишер беобахтер».
   Речь рейхсканцлера А. Гитлера в Рейхстаге – 14 декабря 1938 года
   Депутаты германского Рейхстага!
   В течение долгого времени мы страдали от ужасной проблемы, проблемы созданной разбойным договором, который нас заставили подписать, приставив пистолет к виску, под угрозой голода для миллионов людей. И после этого документ, с нашей подписью, полученный силой, был торжественно объявлен законом. Более чем миллион человек немецкой крови в 1919-20 годах были отрезаны от родины.
   Могли ли мы считать Версальский диктат справедливым законом, когда он обрекал на страдания множество стран и людей? Справедливо ли то, что немецкий народ, вопреки своей природе, вопреки своим устремлениям, был насильно разделен? Справедливо ли то, что поляки и венгры вынуждены были проживать вне своей родины? Справедливо ли было отделение Цешина от Польши, Рутении от Венгрии, Судет от Рейха? Почему немцы, венгры и поляки должны были проживать в стране, властям которых не было никакого дела до них, где их притесняли и подвергали террору? Это ли исполнение страной обязательств в отношении своих граждан?
   Я должен заявить определённо: Германия соблюдает свои обязательства; нацменьшинства, которые проживают в Германии, не преследуются. Ни один француз не может встать и сказать, что какой-нибудь француз, живущий в Сааре, угнетён, замучен, или лишен своих прав. Никто не может сказать такого.
   И, однако же, никто не сможет обвинить Германию и в том, что она диктует свою волю более слабым странам или же навязывает кому-то несправедливые условия. Как всегда, я пытался мирным путём добиться пересмотра, изменения этого невыносимого положения. Это – ложь, когда мир говорит, что мы хотим добиться перемен силой. За 15 лет до того, как национал-социалистическая партия пришла к власти, была возможность мирного урегулирования проблемы. Вы знаете о моих бесконечных попытках, которые я предпринимал для мирного урегулирования вопросов с Австрией, потом с Судетской областью. Я сделал еще одно заключительное усилие, чтобы принять предложение о посредничестве со стороны Британского Правительства. По свой собственной инициативе я неоднократно предлагал пересмотреть невыносимые условия Версальского диктата, и я счастлив заявить, что разум и добрая воля восторжествовали!
   Я бы хотел, прежде всего, поблагодарить Италию, которая всегда нас поддерживала. Вы должны понять, что для ведения борьбы нам не потребовалась иностранная помощь. Мы выполнили свою задачу сами. Нейтральные государства уверили нас в своём нейтралитете, так же, как и мы гарантируем их нейтралитет с нашей стороны.
   Я сделал еще одно заключительное усилие, чтобы принять предложение о посредничестве со стороны Британского Правительства. Посредством долгих и тяжелых переговоров, во многом благодаря личному мужеству британского премьер-министра Чемберлена, противопоставившего себя всем косным силам, мы добились значительного прорыва в мирном урегулировании споров между европейскими странами – состоялось объединение с Австрией, Германия возвратила себе, без единого выстрела, Судеты. Все это – торжество нашей миролюбивой политики.
   Теперь, когда полностью урегулирован вопрос с Чехословакией, Германия, Польша и Венгрия предоставили ей гарантии независимости и обязались вступиться, с оружием в руках, в случае агрессии в ее сторону. Мы пережили несправедливость Версаля, и мы не можем позволить творить несправедливость и себе.
   Я объявил, что граница между Францией и Германией – окончательна. Я неоднократно предлагал Англии дружбу и, если необходимо, самое близкое сотрудничество, но такие предложения не могут быть только односторонними. Они должны найти отклик у другой стороны, и этот отклик был найден. У Германии нет никаких интересов на Западе, наши интересы кончаются там, где кончается Западный Вал. Кроме того, у нас и в будущем не будет никаких интересов на Западе. Мы серьёзно и торжественно гарантируем это и, пока другие страны соблюдают свой нейтралитет, мы относимся к этому с уважением и ответственностью.
   Окончательной можно будет считать и границу с Польшей, после того как будет урегулирован вопрос с Данцигом. Президент Мощицкий заверил меня, что в ближайшее время мы сядем с поляками за стол переговоров и произведем окончательное урегулирование этой проблемы. Произведем его мирно, без угроз и бряцанья оружием. Мы уважаем стремление Польши иметь выход к Балтийскому морю, который они имели исторически, и также поляки уважают наше стремление на наше беспрепятственное сообщение с Восточной Пруссией.
   Кроме того, я хочу ответственно заявить – мы не намерены идти путем конфронтации ни с одной страной. Любая страна, каков бы ни был ее политический строй, может рассчитывать только и исключительно на наше благожелательное к ней отношение. Мы намерены развивать торговое и экономическое сотрудничество со всеми странами, которые могут что-то предложить нашей экономике, и экономикам которых что-то может предложить Германия. Мы намерены установить окончательный мир в Европе, где самыми тяжелыми войнами станут войны на биржах. Пусть пот проливается там, а не кровь на поле боя. Я сам воевал, я проливал кровь за Германию, терял в боях друзей, а потому военное решение конфликтов мне глубоко противно, как противно оно и любому здравомыслящему человеку. Это наша окончательная миролюбивая позиция, от которой мы не намерены отступать ни на шаг. У нас нет претензий к другим странам, и мы знаем, что у других стран нет претензий к нам.
   Однако, хотя мы и не имеем территориальных претензий к нашим соседям, хотя мы и не стремимся никому навязать наши ценности и государственную доктрину, я призываю Францию и Англию коренным образом пересмотреть их политику, относительно свободы переселения туземцев в метрополию из колоний. Допуская дешевую рабочую силу из Африки и Азии в Европу, эти страны оставляют без работы и, следовательно, средств к существованию своих собственных коренных граждан. Руководствуясь сиюминутными выгодами, промышленники, принимающие на работу мигрантов, заставляют голодать детей своих соотечественников. Зачем? Неужели не понятно этим странам, что такая политика может привести только к одному: через какое-то столетие половина европейцев будет или турками, или неграми, или арабами, или индусами. Я призываю их отказаться от этой порочной политики. Мы обустраиваем Европу, делаем ее богатой, комфортной и безопасной – давайте же делать это для своих, а не для чужих внуков и детей!

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

15 декабря 1938 г., половина пятого вечера
   – Никуда от нас это количество не денется, – отмахнулся от шефа ОКВ Гитлер. – Когда начнется война, а она рано или поздно начнется, мы захватим чехов за несколько дней. Если, конечно, они не пожелают выступить на нашей стороне сами.
   – По сути, деваться им некуда, – задумчиво произнес фон Браухич. – С одной стороны мы, с другой венгры… Не под крылышко же Мощицкому им проситься.
   – Кстати, про Мощицкого, – сказал только день как вернувшийся из Польши Риббентроп, и, отметив одобрительный кивок Гитлера, продолжил. – Принципиальное согласие Польши на наше предложение получено.
   – Какое предложение? – изумился Гиммлер. – Что мы можем предложить этим унтерменшам, кроме их капитуляции?
   – Например, «Зейдлиц» по сходной цене, – усмехнулся рейхсканцлер. – Не только мы желаем видеть свою родину великой. «Шакал восточной Европы» тоже спит и видит себя Речью Посполитой в границах тысяча пятьсот мохнатого года. Я дал поручение партайгеноссе Риббентропу провести переговоры с Мощицким о территориальных разделах в Европе. Йоахим, просветите товарищей по партии… – Гитлер поглядел на Рёдера, и поправился: – Просветите всех присутствующих о результатах.
   Министр иностранных дел, как обычно облаченный в форму группенфюрера СС, устало улыбнулся.
   – Переговоры были те еще, – вздохнул он. – Не дипломатия, а восточный базар, честное слово. Все же поляки не меньшие азиаты, чем русские, что бы паны там не говорили.
   – Не тяни! – процедил Геринг.
   – Да ничего я не тяну, Герман! – отмахнулся, словно от назойливой мухи, Риббентроп.
   Взаимная нелюбовь главкома Люфтваффе и министра иностранных дел ни для кого из присутствующих тайной не была.
   – Фюрер поручил мне сделать предложение Мощицкому так, что он не сможет отказаться. Это я и сделал. Если в двух словах, то мы скормим полякам Литву, за исключением немецких территорий, которые отойдут нам, а они откажутся от своих притязаний на Данциг и отдадут его нам вместе с «коридором». Правда, они выторговали себе пять лет аренды части данцигского порта, покуда будут обустраивать базы ВМФ в Литве, да и Гдыня остается при них – но это, в случае войны, нам даже на руку. Подгоним к выходу из гаваней какое-нибудь старье с большими пушками, навроде «Шлезиена»…
   – А что ты имеешь против «Шлезиена»? – возмутился Канарис, который некогда командовал этим кораблем.
   – Кроме года его постройки? – невинно полюбопытствовал Рёдер, обращаясь к шефу Абвера.
   – Да погодите вы с вашим плавучим утюгом, – вклинился в беседу Генрих Алоиз Мюллер. – А Франция и Англия, они что, так и съедят польский аншлюс Литвы?
   – И не поморщатся, – ухмыльнулся Геббельс. – Что они могут противопоставить законному желанию единого народа Речи Посполитой жить в едином же, исторически сложившемся еще в средние века, государстве? Завоеванном, между прочим, русскими, и ими же искусственно разделенном на собственно Польшу и Курляндию.
   – Ну, Пруссия с Австро-Венгрией в этом разделе тоже отметились, – заметил фон Браухич.
   – А вот об этом, кроме поляков, ни одна сволочь не вспомнит! – заявил министр пропаганды и оскалился, изображая улыбку.
   «Интересно, Геббельсу часто говорят, что он, когда улыбается, похож на хорька?» – отстраненно подумал Гейдрих.
   – Если без шуток и пикировки, – сухо заметил Иоахим фон Риббентроп, – то они, конечно же, не возрадуются, но и никаких серьезных мер не предпримут. Польша – союзник Франции и противовес СССР, а то что коммунистов поляки бить могут, причем вполне успешно, Пилсудский, земля ему пухом, не раз демонстрировал. Сейчас, конечно, Советы гораздо сильнее, но не настолько, чтобы объявлять войну Польше. Особенно с учетом того, что им мы скормим Эстонию и Латвию. К тому же русские сами пытались нас прощупать на вопрос взаимовыгодного сотрудничества…

Москва, Кремль

15 декабря 1938 г., шесть вечера (время берлинское)
   – Так точно, товарищ Сталин! – нарком Иностранных Дел аккуратно примостился на краешек стула и открыл папку. – Министр Риббентроп, через посольство в Москве, довел до Наркомата Иностранных Дел позицию Гитлера о том, что неприятие наших мирных инициатив, которые мы выдвигали в конце прошлого и первой половине этого годов, являлось, по его мнению, большой стратегической ошибкой Германии. Ошибкой, основанной на неполном понимании нашего аграрного и промышленного потенциала, а также всех выгод совместного сотрудничества в экономической и… – Литвинов бросил быстрый взгляд на Сталина, – …и иных сферах. Кроме того, рейхсканцлер утверждает, что до решения вопросов с Австрией и Чехословакией никак не мог строить долгоживущие планы о стратегическом сотрудничестве с любой из европейской держав. Теперь же, когда вопросы эти решены окончательно, Германия готова сотрудничать с СССР в вопросах как экономических, так и геополитических, для чего просит Вас принять министра иностранных дел Риббентропа. Короче говоря, Иосиф Виссарионович, опомнились, дружить с нами захотели.
   – Очень интересно, товарищ Литвинов, очень интересно, – Сталин выбил трубку и сел на свое место во главе стола. – Ну а как ви полагаете, чем обусловлено такое желание Германии?
   Нарком подавил тяжкий вздох. Максим Максимович ни секунды не сомневался, что за Судетской областью последует и вся остальная Чехия, и резкий поворот в немецкой политике поверг его а полное замешательство. Однако же, отвечать Хозяину было надо, и уж точно ответ «пёс его знает» оптимальным не являлся.
   – Конечно, товарищ Сталин, никакой уверенности с действующими властями Германии ни в чем быть не может, однако, исходя из последних шагов немецкой дипломатии, можно сделать вывод, что Гитлер получил все возможное, из того что желал на западе. И теперь, перед установлением протекционизма на юге, на Балканах и, возможно, рывка еще дальше на юг, к англо-французским колониям, желает установить мир и, вполне возможно, военный союз – с СССР. По крайней мере, посол фон дер Шуленбург выразил мне сожаление Германии по поводу чрезмерной близости финской границы к Ленинграду.
   – Чемберленом и Гитлером тридцатого сентября подписана декларация о ненападении и мирном урегулировании спорных вопросов между Великобританией и Германией. – задумчиво произнес Сталин. – Ваши коллеги, товарищ Литвинов, Жорж Боннэ и Иоахим Риббентроп, шестого декабря подписали аналогичную франко-германскую декларацию. Да, похоже, что на западе хищник наелся. Но союз?
   Вождь хитро прищурился, глядя на наркома Иностранных Дел.
   – Во-первых, против кого он, по-вашему, может быть направлен? Во-вторых, зачем Риббентроп летал в Варшаву? Не против ли Советского Союза они там сговаривались? Ну, и в-третьих. Что Гитлер будет делать с Антикоминтерновским пактом, в случае союза с СССР?
   – Насчет союза, товарищ Сталин, это только мое предположение, хотя раздел Польши Гитлеру более выгоден, чем ее полный захват – он не будет выглядеть таким уж хищником. Кроме того, он, возможно, просто хочет обезопасить себе тылы с восточного направления. Пакт-то пактом, но до Японии и Италии еще добраться надо, а Германия рядом с СССР – только Польшу пройти.
   – Ну и что ви посоветуете, как Народный Комиссар Иностранных Дел, а, товарищ Литвинов?
   – Я бы посоветовал принять и выслушать Риббентропа, – осторожно ответил тот. – Вполне возможно, это какая-то не совсем понятная нам демонстрация, политическая игра с буржуазными странами, и Риббентроп окажется таким же бесполномочным болтуном, как англичане и французы, ведшие переговоры с товарищем Ворошиловым.
   – Может быть, может быть… – задумчиво произнес Сталин. – Очень жаль, что советским дипломатам непонятна политическая игра Германии. Идите, товарищ Литвинов, думайте, что Гитлер замышляет. И мы с товарищами из разведки подумаем тоже.

Киль, Военно-морское училище

16 декабря 1938 г., полдень
   – Говорил… – вяло отозвался Геббельс.
   – Тогда какого черта мы всей группой из-за тебя лишний час по плацу топали? Где тебя учили строевой подготовке?
   – А я помню? – огрызнулся Карл.
   – А, да… – Отто смутился и взъерошил себе волосы на затылке. – Прости, из головы вылетело. Только с обербоцманом Мёдором номер с амнезией не сработает. Он вообще утверждает, что голова морскому кадету нужна для того, чтоб фуражка во время парада была на положенном уставом месте.
   – А еще я в нее ем, – вздохнул Геббельс. – В голову, в смысле, а не в фуражку. Хорошо, что весной эта строевая муть заканчивается, и нас отправляют на учебные суда. Как вы с этим солдафоном целых полгода выжили?
   – С трудом, – вздохнул Вермаут и присел рядом с Карлом. – Моего прошлого соседа по кубрику из-за Мёдора и вышибли. Эх…
   – Я одного только понять не могу, – задумчиво продолжил Геббельс. – Если мы учимся на подводников, то зачем нам мореходная практика на надводных судах?
   – Ну, – хмыкнул Вермаут, – если потолок твоих мечтаний, это командование собственным U-ботом, то вовсе не надо. А вот если надеешься когда-нибудь стать адмиралом, то точно пригодится. И потом, парусник, это…
   – Какой еще к черту парусник? – встрепенулся Карл.
   – «Хорст Вессель», если не ошибаюсь. Стоп. Ты что, хочешь сказать, что никогда не ходил под парусом? Тьфу, пропасть, опять про твою амнезию забыл! Знаешь что…

Берлин, Вильгельмштрассе, 77

19 декабря 1938 г., ближе к полудню
   – Мы в любом случае сможем хоть сколько-нибудь сравняться с Британией на море не ранее сорок шестого года, а такого времени на развитие, как я понимаю, у нас нет, – командующий Кригсмарине пожал плечами. – К тому же основной ударной силой будущего, как я понимаю показания нашего гостя, будут авианосцы и суда сопровождения, эскорт, а линкоры и линейные крейсера безвозвратно уходят в прошлое. К чему нам тратить драгоценные ресурсы на корабли, которые заведомо устареют к моменту, когда придет время их боевого применения?
   – Но и серьезного развития авианесущего флота в вашем плане не предусмотрено, – заметил рейхсканцлер.
   – Так Люфтваффе до сих пор не разработало ни одного палубного самолета, который можно было бы запустить в серию, – невозмутимо парировал гросс-адмирал. – Заказ промышленности на два авианосца у нас имеется, а вот летать с них нечему. И, если палубные истребители и пикирующие бомбардировщики хоть как-то пытаются разрабатывать, то о торпедоносцах и речи не идет.
   – Самолеты, значит, – вздохнул Гитлер. – Ладно, будут вам к лету самолеты, Рёдер, я вчера об этом разговаривал с Герингом. Хотя, с торпедоносцами и впрямь проблема. Я полагаю нужным приобрести у Японии лицензию на производство Nakajima B5N, пока в Люфтваффе не решат проблемы с разработкой немецкого торпедоносца. Устроит вас такой вариант, как временное решение?
   – Для этих машин мне придется отнять у Люфтваффе всех низкорослых пилотов, – невесело усмехнулся Рёдер. – И это все равно не решит всех проблем.
   – Сейчас снова будете требовать создания морской авиации, неподконтрольной Люфтваффе? – Фюрер хитро прищурился, глядя на командующего Кригсмарине. – Ладно, не отвечайте, Рёдер. Все ваши доводы на этот счет мне известны.
   – Тогда не вижу причин их повторять, – адмирал вновь пожал плечами.
   – Хотел сделать вам сюрприз официальным порядком, но удержаться просто не могу, – Гитлер извлек из ящика письменного стола бумагу, украшенную орлом со свастикой и протянул ее Рёдеру. – Ознакомьтесь, герр гросс-адмирал. Сегодня я подписал этот указ, еще несколько дней уйдет на прохождение его через бюрократов…
   Эрих Рёдер аккуратно принял документ из рук фюрера, прочитал, и с удивлением поглядел на Гитлера.
   – Не ожидали? – тот довольно улыбался.
   – Не ожидал? – эхом отозвался глава Кригсмарине. – Это весьма и весьма слабо сказано, герр рейхсканцлер. Я надеялся убедить вас в необходимости создания нормальной морской авиации, но получить под свое начало легион «Кондор»… У меня нет слов.
   – У Геринга есть. Можете хорошо пополнить свой словарный запас, если спросите – какие именно.

Бухта Эккендорф

19 декабря 1938 г., около двух часов дня
   – Это ты срочное погружение отрабатываешь. – отозвался Вермаут, также изображающий из себя помпу.
   Зимой выйти в Балтийское море на парусном ботике, не по принуждению, а так, для собственного удовольствия, могут либо самоубийцы, либо германские морские кадеты. Что, как понял Карл, практически слова-синонимы. Вслух, конечно, говорить этого он не стал – еще не хватало, чтоб за труса приняли. А потом высказывать что-то, кроме ругательств, смысла уже и не имело…
   Беседа с Вермаутом, произошедшая шестнадцатого числа, имела вполне логичные последствия. Отто, парень заводной и бесшабашный, поговорил с парой ребят из их экипажа, со знакомым кадетом с третьего, выпускного, курса, и – вуаля. На девятнадцатое Геббельсу было назначено «испытание морем и парусом», как поэтично выразился Адольф-Корнелиус Пининг, тот самый старшекурсник, исполняющий обязанности капитана их богоспасаемого корыта.
   «Богоспасаемое корыто» было позаимствовано все тем же Пинингом в Клубе Военно-морской регаты. Нет, он не был его членом, поскольку не являлся еще офицером (мичманские погоны кадета тут в расчет не принимались), однако же финансировался клуб из «закромов Кригсмарине», так что старшекурсники Военно-морского училища всегда могли рассчитывать на принадлежащие клубу малые суда – сугубо в целях повышения мореходной квалификации.
   В море все пятеро кадетов вышли сразу после полудня – благо, в этот день занятия закончились рано. Несмотря на совсем не ранний час, утверждать, что погода их начинанию благоприятствовала, означало бы покривить душой. Еще утром с моря на город и его окрестности наполз туман, и, хотя к двенадцати дня он изрядно рассеялся, над морем по-прежнему стояла дымка, затрудняющая обзор: уже в сотне метров опознать хоть что-то было невозможно. Карл даже подумал, что на море штиль и плавание отменяется, однако же ничуть не бывало. Ветерок, пусть и не сильный, дул, и даже свинцово-серые воды бухты вздымались в небольшом волнении. Почему ветром не уносило туман, для Геббельса так и осталось тайной.
   – Прям погодная аномалия, – пробурчал он себе под нос.
   Первые полчаса все было нормально, если не считать, конечно, того обстоятельства, что с парусом, как выяснилось, Карл не то что управляться не умел – он его, похоже, никогда и не видал. Обстоятельство это вызвало несколько насмешливых, но не обидных комментариев со стороны сокурсников, после чего его дружно начали обучать хождению под парусом, да и вообще, как что тут называется, показывать. Еще через полчаса Карл из разряда «балласт» перешел в категорию «балласт, который хоть что-то уже понял» и даже несколько приободрился, однако тут слабенький бриз окончательно стих, а волнение наоборот, усилилось. Не до уровня шторма, конечно, но вот на некрупную зыбь тянуло вполне. Старенький ботик начал покряхтывать, волны иной раз перехлестывали через низкий борт «богоспасаемого корыта», и Пининг принял решение возвращаться. Ничего страшного, в принципе, не происходило. Ну, подумаешь, ветра нет – есть весла. Ну, подумаешь, намочило ледяной водичкой – на веслах и согреемся. А то, что берег не виден – так направление-то известно. Мичман поудобнее устроился у румпеля, как вдруг раздался встревоженный голос Вермаута:
   – Дольф, у нас проблема. Серьезная проблема, дружище!
   Проблема действительно оказалась несколько большей, чем можно было бы ожидать, и называлась она «течь». Причем нехилая такая течь – из днища ботика бил настоящий фонтанчик, стремительно наполняя суденышко соленой влагой.
   – Арндт, Райс, давайте-ка на весла! – скомандовал Пининг. – Вермаут, Геббельс, что стоим? Хватаем ведра и вычерпываем воду. Карл, я сказал вычерпываем, а не затыкаем щель курткой! Или ты снова в ледяной водичке побарахтаться решил? Думаешь амнезия пройдет? Всё, навались!
   Последующие события ассоциировались у Карла исключительно с мельканием ведра, закоченевшими ладонями и ногами – несмотря на все их с Отто усилия, вода поднялась почти до середины икр, и заполненный забортной водичкой бот еле-еле двигался, готовясь вот-вот отправиться на дно.
   Сколь долго это все продолжалось, Карл впоследствии сказать не смог бы даже под угрозой расстрела. Скрипели уключины, стонали борта, а сидящий у румпеля Пининг мерным, лишенным эмоций голосом, задавал ритм гребцам. То, что лицо у него при этом было белым, словно мел, Геббельс не видел.
   А Адольфу-Корнелиусу было страшно. Страшно до колик, до мороза в кончиках пальцев, страшно неимоверно, всепоглощающе, так, как никогда в жизни страшно не было. Нет, боялся он не только и не столько за себя. Даже не так. Правильнее было бы сказать, что боялся он не смерти – своей или товарищей. Этого, конечно, тоже, но даже в минуту смертельной опасности он, как это и свойственно юности, всерьез о летальном исходе не задумывался. Потонет лодка, доберемся своим ходом, мол…
   Страшило его другое – опозориться. Первый раз в жизни выйти в море в качестве капитана, пускай и такого утлого суденышка – и не справиться. Вот это было бы совсем погано. Ему даже рисовалась встреча с Богом после того, как они, все пятеро, дружно уйдут на дно.
   Представлялся ему Бог, отчего-то, благообразным старцем в мундире гросс-адмирала, на троне и с трезубцем в руке. И он, маленький, промокший и промерзший перед Ним.
   «Ну что, – интонации в речи воображаемого Господа были язвительными и напоминали интонации Мёдора, когда тот зубоскалил, отправляя кадетов в особо неприятный наряд, только выговор у Бога был отчего-то не баварский, как у обербоцмана, а силезийский, как у Рёдера, – осрамился в первом же самостоятельном плавании, голубчик? Кап-пита-а-а-ан… Первый после Меня, понимаешь… Вышел, не в море даже, а в лужу, где не кораблям, а лягушкам только плавать, и сразу же на дно? Хвалю! Герой! Гордость и надежда немецкого флота! Подводного, в прямом смысле этого слова, хе-хе. Я для чего сына своего вам на смерть посылал? Для того, чтобы он, смертью смерть поправ, воскрес на третий день и стал вам Спасителем, или чтоб всякие неучи несамостоятельные и сами тонули, и первокурсников-неумех топили, да еще и казенное имущество гробили? Уйди с глаз моих долой. Девять кругов Ада вне очереди. А стоимость бота будешь выплачивать из жалования, кадет».
   На этой «оптимистической» ноте Бог почему-то исчез, зато в тумане показались очертания берега с небольшим опрятным домиком недалеко от пляжа, а порядком нахлебавшееся воды «богоспасаемое корыто» заскребло килем по днищу.
   – Земля! – радостно рявкнул Пининг и истово перекрестился. – Всем покинуть судно!
   И едва не подал пример, лишь в последний момент вспомнив, что капитан покидает борт тонущего корабля последним.
   Выбираться из бурного моря, это, однако, не фунт изюму. То волна в спину ударит, сбивая с ног, то, откатываясь от берега, назад потащит, а если это еще помножить на усталость и температуру воды немногим выше нуля по Цельсию, то удовольствие выходит гораздо ниже среднего. Собственно, у пятерки морских кадетов имелись все шансы окочуриться в паре десятков шагов от спасения, однако либо Бог сегодня был в хорошем настроении, либо Дьявол дремал, а этого в высшей степени неприятного события не произошло.
   – Линь ловите! – раздался громкий мужской голос, и в воду рядом с Карлом плюхнулся кусок каната, за который он не преминул уцепиться. Когда его примеру последовал весь экипаж «богоспасаемого корыта», линь натянулся, и кадетов, словно корабли на буксире (ну, или рыбу на леске – тут уж какая кому аналогия больше по нраву) поволокли к берегу.
   Вытянутые могучим рывком кадеты попадали на гальку в нескольких шагах от кромки прибоя, содрогаясь от холода.
   – Отставить валяться! – прохрипел Пининг, поднимая себя с земли неимоверным усилием. – Быстро всем скинуть одежду, пока не заледенела!
   – Это лучше сделать в моем доме, герр мичман, – произнес нежданный спаситель, сматывая линь. – И чем быстрее, тем лучше для всех вас.

Париж, Елисейский дворец

19 декабря 1938 г., четверть третьего часа дня (время берлинское)
   – Как попытку продать свой недостроенный линкор, – спокойно ответил тот. – Если вас интересует, чем это все закончится, то, скорее всего, Япония после долгого торга все же приобретет «Тирпиц» для своего флота.
   – Меня интересует, почему это началось, – фыркнул Даладье. – Гитлер начал переговоры о продаже «Зейдлица» полякам, теперь собирается продавать свой лучший корабль Хирохито, и, черт возьми, я хочу знать – с какой стати?
   – А это не ко мне вопрос, а к Кампинши, – Бонне кивнул в сторону министра военного флота. – Корабли, это его епархия.
   – Жорж, давайте не будем валить с больной головы на здоровую, – Сезар Кампинши поморщился. – Понятное дело, что Гитлер принял новую концепцию развития флота, и что это за концепция, мы вскоре поймем. Вопрос-то в ином – почему он это сделал и зачем? Он ведь так рвался пересмотреть условия Версаля в отношении флота, получил, наконец, карт-бланш от Англии, и теперь, фактически, его труды идут насмарку?
   – Нет, он издевается?! – возопил Даладье, и вскочив из-за стола, начал расхаживать по залу совещаний совета министров, заложив руки за спину. Если бы в этот момент на сём полноватом коротышке была одета треуголка, он бы весьма напоминал другого французского государственного деятеля, жившего несколько раньше. – Маршандо, вы идиот! Отложить строительство «Клемансо»! Ха! Три раза «ха»! Вы что, ничего не понимаете? Все вы, господа!
   Председатель Совета Министров орлиным взором окинул всех членов этого самого совета, и продолжил свою пламенную речь, не переставая носиться по залу, словно взбесившийся колобок.
   – Сколько сил, сколько времени потрачено! Мы скормили Гитлеру Австрию, с потрохами сдали Чехословакию, все для чего? Для того, чтоб усилить хищника у себя под боком? Да, для этого, но не только! Почему Германия не сожрала Чехословакию целиком, как вы это мне обещали, Бонне? Почему, вместо того, чтобы выглядеть в глазах всей Европы, и, в первую очередь Польши и СССР, агрессором, с которым не стоит иметь дел, врагом, в конце-то концов! Почему Германия начинает активно налаживать с поляками и русскими контакты? Почему, я вас спрашиваю? Почему они – борцы за свои права, а мы выглядим бледно и трусовато? И это тогда, когда цивилизованные страны борются с коммунистической заразой! Именно в это время Советы вдруг, ничего для этого не сделав, усиливают свои позиции! Но это-то еще ничего, это ладно. Не так уж страшно. Никуда немцы не денутся, если СССР нападет на Польшу или полезет на Балканы, ввяжутся в бойню с русскими, а там и мы, может быть, поможем. Но Англия! Черт меня побери, Англия!!! Вы забыли о ней? Это сейчас у нас союз, но так было не всегда, не всегда же и будет. У Великобритании нет постоянных союзников, но у нее есть постоянные интересы, и интересы эти лежат, прошу заметить вас, господа, именно там, где расположены наши колонии.
   – Чемберлен не посмеет ввязаться в войну, – заметил Бонне. – Вся его политика…
   – Вот именно, Жорж! Его политика! А если завтра в Англии к власти придет кто-то вроде Гитлера? Из Мировой войны англичане вышли весьма ослабленными, что не может их радовать. И не надо льстить себе надеждой на их миролюбие – те, кто в этом мире не способен отстоять своего, оказываются убиты и ограблены. Англичанам даже с Италией насчет нас договариваться не обязательно – они просто заблокируют наши корабли в портах, и захватят наши владения в Африке, Азии и Америке. Вы представляете, какая это катастрофа для Франции, то, что Германия сворачивает строительство флота? Если раньше, в случае неблагоприятного развития событий, мы могли бы рассчитывать на помощь немецкого флота против англичан, то теперь что? Пшик? А вы, Поль, говорите, отложить закладку «Клемансо»… О, я знаю Гитлера – если он не строит корабли, значит, делает танки. Танки, самолеты, артиллерию, боеприпасы! Как вы полагаете, господа, против кого он это все применит? Молчите? То-то же. Наша задача, чтобы он применил их против СССР. А против Балтийского флота русских, сил у немцев все же хватит. Ну, а если и не хватит, то Владычица Морей поможет. Да и мы… Возможно. Так-то, господа.

Побережье бухты Эккендорф

19 декабря 1938 г., половина третьего часа дня
   – …Да, славное тогда было дельце. Я как раз незадолго до Скагеррака получил чин обермаата и назначение на «Дерффлингер»…
   Карл зевнул и потер глаза. Ожидаемая выволочка от начальства училища предстояла еще минимум через пару часов, а сейчас ему более всего хотелось спать.
   – …Как заорет: «Шесть кораблей на зюйд-вест, удаление семнадцать миль!». Я тогда нашему штабс-боцману Крюгеру и говорю…
   Карл зевнул снова, аккуратно прикрыв рот ладонью. Что и говорить, разбор действий Флота Открытого Моря и Гранд Флита в битве пре Скагерраке кадетам еще только предстоял, так что рассказ очевидца был бы на экзамене неплохим подспорьем, но поделать Геббельс с собой ничего не мог. «Релакс», всплыло в сознании слово, означающее его теперешнее состояние. «Отходняк».
   «Где я слов-то таких понабрался? Неужто в Данциге?» – лениво подумал он.
   – …Тогда адмирал Хиппер отдал приказ разворачивать соединение на зюйд-ост, наперерез значит…
   Герр Оберманн, как нетрудно догадаться, некогда служил в кайзеровском флоте, и по сей день не потерял выправки. Впрочем, он был еще совсем не стар – где-то под пятьдесят, хотя его густые темные волосы были более чем наполовину разбавлены сединой.
   – …И меня, взрывной волной, да за борт. Ну, думаю, конец тебе, обермаат Оберманн. Такой вот каламбур у меня со званием и фамилией вышел, только тогда мне уж не до смеха стало…
   «А, вот к чему он свистит про службу. К нашему купанию, выходит. А я-то уж грешным делом решил, старичка на ля-ля пробило, уши новые нашел… Лоханулся, бывает».
   – Вот так-то, молодые люди. Подняли меня на борт миноносца англичане прямо в разгар боя, потому как война-войной, а моряк моряку всегда помочь должен.
   – Это точно, спасибо вам, – поблагодарил Вернера Оберманна Эрих Райс. – Мы-то ладно, а вот Карл второго купания за одну зиму мог и не пережить.
   – Второго? – изумился старый моряк. – Да это как тебя, парень, угораздило?
   – А он вообще у нас знаменитость, – усмехнулся Вермаут. – О его спасении Гадовым половина газет писала.
   – Что ты несешь, не было на «Антоне Шмидте» Гадова, – сонно пробормотал Геббельс.
   – Ого, тот самый «данцигский рыбак»? – изумился хозяин дома. – Читал, как же. Да только не верил – думал опять Геббельс брешет.
   Морские кадеты переглянулись и дружно расхохотались.
   – Чего ржете, кони… Морские? – пробурчал Карл, и ответил на невысказанный вопрос Оберманна. – Фамилия у меня… Геббельс.
   К молодому задорному смеху добавился басовитый хохот Вернера.
   – Ну и ну! – тот хлопнул он себя по ляжке. – Надо будет Марте с дочками рассказать.
   – Дочки? – Геббельс моментально оживился. – А где они?
   – Да на кухне, где ж еще. Не будешь же ты в таком непотребном виде барышням представляться… Непотопляемый рейхсминистр?
   – Вот тебе и прозвище, дружище! – Отто согнулся от хохота. – Будешь ты теперь…
   – Сидеть на гауптвахте, вместе еще с тремя охламонами, – раздался от входа в комнату до жути знакомый голос. – Кстати, здравствуй Вернер.
   – Привет, Курт, – кивнул герр Оберманн Мёдору, бесшумно возникшему на пороге. – Выпьешь чего?
   – Не могу, дружище, я на службе, – ответил обербоцман, хищно улыбаясь. – Ну, а с вами, герр Пининг, имеет огромное желание переговорить командир училища. Просто неземное желание, если вам интересно мое мнение на этот счет.

Лондон, Даунинг-стрит, 10

19 декабря 1938 г., три часа дня (время берлинское)
   – Скажу, что это самая дешевая победа британского флота в истории, – ответил Артур Невилл Чемберлен, Премьер-министр Соединенного Королевства.
   – Сдается мне, это заставит подумолкнуть партию вигов, а?
   – На какое-то время – да. Хотя очень скоро они начнут кричать, что немцы вооружают Японию, что это-де угроза нашим колониям, что мы должны защитить свои интересы на востоке, развязав войну на западе, ну или, хотя бы, ни в коем случае не дать новейшему германскому линкору добраться до Японии. Черчилль не преминет вспомнить историю с прорывом двух немецких крейсеров в Турцию перед самым началом Мировой войны и провести аналогии, а его вес, несмотря на то, что он отошел от дел, довольно велик.
   – Может быть, стоит ему напомнить, что именно он за успешный прорыв «Гебена» с «Бреслау» и отвечал, э? – лорд Галифакс изогнул бровь.
   – Не стоит, – покачал головой Чемберлен. – Кто старое помянет – тому глаз вон. Ответь лучше, есть какая-то реакция от СССР и США?
   – А как же! – Вуд усмехнулся. – Сталин хранит подчеркнутое молчание, Рузвельта грозят разорвать в Конгрессе на тысячу маленьких президентов. Так каковы же будут наши действия?
   – А никаковы. Как я понимаю, Гитлер решил, что зона интересов его флота не выходит за пределы Балтийского моря, что наводит на интересную мысль. И, если я прав, то все пока идет так, как нам надо. Вот пусть и идет.

Киль, Военно-морское училище

19 декабря 1938 г., пять часов вечера
   Командир роты, штабскапитанлейтенант Вернер-Отто фон Шпильберг прохаживался перед четырьмя вытянувшимися по стойке «смирно» кадетами, заложив руки за спину, и не глядя на проштрафившихся. Впрочем, выдержке офицера-воспитателя надо было отдать должное: голос его оставался ровным и не выражал никаких эмоций по поводу инцидента, а шаги были размеренными и неторопливыми.
   Обербоцман Мёдор, доставивший оконфузившихся юношей на автомобиле командира училища, скучал в уголке, терпеливо дожидаясь своей очереди сказать пару «ласковых» слов.
   – Кто-то из вас является настолько опытным моряком, что не боится быть застигнутым волнением моря на утлом суденышке? Самонадеянно, господа. Особенно с вашей стороны, Геббельс. Особенно с вашей. Вы все могли погибнуть, но если это вас не волнует – в конце концов, сохранность ваших глупых голов кажется вам вашим личным делом, то подумайте о другом. Родина взяла на себя труд выучить вас, сделать офицерами, она тратит огромные суммы на ваше воспитание, она выбрала вас, в обход, быть может, не менее талантливых и подходящих для ношения формы молодых людей. Да не менее, а более, если учесть сегодняшнюю вашу выходку, господа. В ответ страна требует от вас только прилежания и дисциплины, и так-то вы отплатили Германии за заботу? За данный вам шанс войти в элиту общества – число офицеров Кригсмарине? Стыдно, стыдно, господа. Взять увольнение только для того, чтобы утопить казенное плавсредство… Господа, над нами же смеяться будут. Любой паршивый лягушатник теперь может заявить, что немецкие подводники умеют топить только свои суда, да при этом терпеть бедствие сами. Я не желаю знать, чья это была идея, хотя и догадываюсь по вашему виноватому виду, Вермаут. Однако, старшим по званию в вашей команде самотопов был Пининг, и основную тяжесть наказания понесет он. Подумайте о том, как вы подвели своего старшего товарища, а также о том, достойно ли такое поведение будущих офицеров. Кто-то хочет что-то сказать в свое оправдание? Нет? Я так и полагал. Что ж, сейчас отправляйтесь в лазарет, а как только флотильенарцт Кугель вас оттуда выпустит, проследуете на гауптвахту. Я налагаю на вас трое суток ареста. Все, господа, не смею вас задерживать.
   – Зверь, – выдохнул едва сдерживающий слезы Йоган Арндт, когда за их спинами затворилась дверь кабинета. – Вылюбил и высушил.
   Сам же штабскапитанлейтенант, проводив их задумчивым взглядом, повернулся к Мёдору.
   – Что думаешь? – спросил он.
   – Держались неплохо, да и лоханку свою дотащили до берега, хотя как они это сделали, я ума не приложу. Немного подтянуть дисциплину, и получатся хорошие офицеры. Лихие и бесстрашные. Будет кому флот передать.
   – Согласен, – задумчиво произнес фон Шпильберг. – Пригляди за ними.
   – А с Пинингом что?
   – А что с Пинингом? Получит пару недель ареста, может научится думать, когда судно для морской прогулки выбирает, – пожал плечами ротный.

Вашингтон D. C., Белый дом

19 декабря 1938 г., около одиннадцати утра (время местное)
   – Мацуока. – Госсекретарь Корделл Халл вежливо улыбнулся и отхлебнул глоток.
   – Вот я о чем и говорю, – фыркнул сенатор от Южной Каролины. – Что ему стоило отправиться к нему сегодня, в понедельник? Я и так почти не отдыхаю, а тут меня будят посреди ночи, вываливают на голову этакий ушат помоев, а поделать я ничего не могу, потому что один сенатор – на рыбалке и будет только утром, второй в загородном особняке без телефона, третий вовсе у любовницы…
   – Не надо прибедняться Джеймс, – Франклин Делано Рузвельт укоризненно покачал головой. – Ты сделал очень много.
   – Но недостаточно! – отрезал Бирнс. – Конгресс требует твой скальп, и если ты допустишь эту сделку, то он его получит.
   Рузвельт провел ладонью левой руки по виску и невесело усмехнулся.
   – Незавидная, прямо скажем, добыча. Вот лет тому назад так десять…
   – Ты еще не был президентом, – заметил сенатор. – Джентльмены, шутки в сторону, с этим чертовым линкором надо что-то делать.
   – Вообще-то Галифакс связался со мной через посла, – заметил Халл, аккуратно ставя чашку на журнальный столик. – Англичане пришли к выводу, что Гитлер решил ограничить зону своих военно-морских интересов Балтикой, а это может означать только одно. Он готовится воевать с Советами.
   – Сначала ему придется сожрать Польшу, французы ввяжутся в драку с немцами за своих союзников, англичанам придется им помогать, и в результате что? Большая война в Европе? – поинтересовался Бирнс.
   – Вовсе не обязательно, Джейми, – покачал головой госсекретарь. – Вовсе не обязательно. Ты когда-нибудь интересовался, какие Польша имеет территориальные претензии к СССР?
   – На кой черт мне сдались эти… А что, большие?
   – Ну… Где-то с треть Польши, если не с половину.
   – Хо-хо, а у Мощицкого губа не дура! – хохотнул сенатор. – А все же жаль. Немцы и поляки на пару русских сожрут и не поморщатся, так что большой войны не выйдет. А как можно было бы нажиться на поставках…
   – А еще нам придется вдвое, если не больше увеличить китайцам поставки по бросовым ценам, потому что из СССР они технику получать перестанут сразу, и это для нас не очень-то хорошо. Казна пуста, черт бы подрал идиота Гувера, а дать япошкам вылезти из китайской трясины нельзя – сразу же начнут искать новый кусок пирога, который можно урвать, – поморщился президент.
   – Брось, ну увеличим немного поставки, – усмехнулся Бирнс. – Какую там технику Советы могли китаёзам поставлять?
   – Да ты знаешь, не самую плохую, судя по докладам, – отметил президент, и отпил глоток уже порядком остывшего чая. – Даже хорошую.
   – Франк, не смеши, у меня больная спина, – фыркнул сенатор. – Да они даже не знают, как сделать танк! Один слизали у французов, второй украли у нас.
   – С той поры они его неплохо усовершенствовали.
   – Кто? Эти дикари? Эти татары?
   – Ну, не все же там татары, – отметил Халл.
   – Да, – неожиданно легко согласился Бирнс. – Не все. Главный у них – грузин.
   – Джентльмены, мы отвлеклись, – произнес Рузвельт, когда все трое отсмеялись. – Усиливать Японию новым линкором крайне нежелательно. Она давно вышла из Морского договора и теперь пытается догнать нас на море. Успешно пытается. И чем дольше они провозятся в Китае, тем лучше для нас – экономика начинает оживать, новые корабли строятся, безработица падает…
   – Ну, пусть кто-нибудь другой «Тирпиц» купит, что ли, – развел руками сенатор. – Бразилия какая-нибудь.
   – На какие миллионы? – поинтересовался Халл. – Или вы готовы выбить в Конгрессе для нее кредит?
   – Ну… Ну, не знаю. Мы тоже не потянем.
   – И если начнем мешать этой сделке открыто, нас не поймут ни в Англии, ни в Германии, ни в Японии, – печально заметил Рузвельт. – Если бы договориться с гэнро Киммоти, он сторонник дружбы между Японией и США, но он уже слишком стар, а князь Коноэ нынче в силе… Нет, боюсь что ничего не выйдет, хотя пробовать надо.
   – Ну, корабль, насколько я знаю, еще даже не спущен на воду, – произнес госсекретарь Халл, и улыбнулся.
   – Ты имеешь в виду? – приподнял бровь Бирнс.
   – Именно, – ответил Халл. – Совершенно верно, господин сенатор, сэр. Ты совершенно точно угадал мои мысли. Необходимо сделать так, чтобы Германии самой нужно было это корыто. И нужно как воздух!
   – Хм, – произнес Рузвельт. – Тогда война Гитлера и Сталина вдвойне не в наших интересах. Пускай лучше tovarishi помогают нам держать японцев в Китае, а Германия воюет… Да, пожалуй – с Францией. Собирайся, друг мой, ты летишь в Берлин. Нам давно нужно было, э-э-э, пригласить их офицеров к нам на учебу, в рамках обмена опытом.
   – Думаешь, они клюнут на приманку? – хмуро спросил Бирнс.

Где-то в Германии, Лаборатория 116

23 декабря 1938 года, около пятнадцати часов дня
   Руководил лабораторией (под присмотром чина из СС, разумеется, но ведь мы все взрослые люди, геноссе, мы понимаем, что такое режим секретности) некто профессор Эрвин Шульц. Человек он был небесталанный, одаренный даже, однако в личной жизни глубоко несчастный. Супруга его, Марта, в девичестве Реттих, полностью оправдала свою фамилию,[17] бросив бедолагу профессора десять лет назад, всего через год после свадьбы, ради молоденького аспиранта-еврея. Можно ли представить, насколько идеи национал-социализма сразу стали близки бедняге Шульцу? Впрочем, пугаться не стоит – профессор занимался вовсе не медициной, так что людей он если и мучил, то исключительно своих подчиненных, и то во имя работы и в силу взрывного темперамента, который недруги именовали мерзким характером. Занимался Шульц радиоэлектроникой… В некотором роде.
   Будучи ученым, исследователем, он изучал радио– и электромагнитные волны, что, согласитесь, совершенно невозможно без знания устройства приборов, их самостоятельного совершенствования под личные нужды, а то и вовсе – собирания по винтику и проводочку.
   Как и при каких обстоятельствах он познакомился с Гиммлером, истории неизвестно. Достоверно установлено только то, что случилось это еще до прихода НСДАП к власти, и что при упоминании имени профессора рейхсфюрер морщился и тер левую скулу. Впрочем, таинственные обстоятельства знакомства ничуть не помешали Гиммлеру, когда оказалось необходимо организовать лабораторию по изучению радиоэлектронных приборов из будущего, вспомнить о Шульце, и охарактеризовать его фюреру как «человека не привыкшего сносить насмешки… хм… судьбы с христианским смирением, отступаться перед… гм… трудностями, а также, безусловно, склонного к нестандартному подходу… кхе-кхе… в научных изысканиях, и, несомненно заслуживающего… ммм… высочайшего доверия». Правда, некоторые данные указывают на участие в назначении профессора и Германа Геринга, который во время беседы фюрера с Гиммлером и Шульцем ошивался в приемной Гитлера с наидовольнейшим выражением лица. Будучи принят следующим, он вышел от рейхсканцлера ровно через семь минут, под громкий хохот вождя германского народа.
   Как бы там ни было, мобильник и МР3-плеер были переданы на изучение в «Лабораторию 116», и теперь всемогущий рейхсфюрер СС прибыл проверить результаты. Ими, надо прямо сказать, он остался крайне недоволен.
   – Это немыслимо, непостижимо, геноссе Шульц! – кипятился он, поблескивая стеклами своих очков и надувая и без того пухлые щечки. – Проклятье, да это же саботаж! Мы доверили вам новейшую лабораторию с самым точным и совершенным оборудованием, и что? Что я вижу?
   – А что вы видите? – Эрвин Шульц долготерпением тоже не отличался и начал заводиться «с пол-оборота».
   – А ничего не вижу! Результата нет! Нет, нет и нет результата!
   – Как нет? Мы уже изготовили опытный образец радиостанции на десять процентов меньше и легче существующих аналогов, к тому же более надежную, – повысил тон профессор.
   – Это не результат! С этим справится и инженер-кустарь! Самоучка справится!
   – Я неоднократно требовал более совершенное оборудование, мне его не хватает, – прорычал Шульц.
   – Каких именно приборов вам не хватает? Вам мозгов не хватает!!! Оглядитесь – все самое совершенное оборудование для изучения вокруг вас!
   – Оно недостаточно совершенное!
   – Так изобретите подходящее!
   – А я чем весь этот месяц занимался?! – взревел профессор.
   – Ерундой! – энергично заявил рейхсфюрер, рейхсляйтер и т. д., и т. п. – Эти технологии обошли нас на какие-то шестьдесят лет!
   – А у меня их не было, этих лет! – громыхнул кулаком по столу Шульц. – У меня был жалкий поганый месяц на то, чтобы понять, как эти штуки вообще работают!
   Окружающие, и из свиты Гиммлера, и из сотрудников лаборатории, взирали на эту картину с тихим ужасом, а вот Гиммлер вдруг успокоился, снял очки, протер, вновь нацепил их на нос, и заговорил уже иным, совершенно спокойным тоном.
   – Резонно. Так говорите, новый образец рации?
   – Испытываем, – буркнул Шульц, которого все еще подмывало гаркнуть на посетителя. – В приборах было несколько оригинальных технических решений, обкатываем. Через год-два сможем уменьшить рации в полтора-два раза, а вот про надежность сказать сложнее. А персональные рации-телефоны ждите не ранее чем лет через десять, и то – если повезет.
   – Понятно. Есть продвижения в иных областях?
   – Негусто, – честно сознался Шульц. – Пока только теоретическая часть, но…
   Он развел руками.
   – Вечно с вами, учеными, так, – вздохнул Гиммлер, чем вновь заставил вспыхнуть профессора. – Говорите, что вам нужно в первую очередь. Попробуем через другие лаборатории изготовить. От первостепенных задач, между прочим, отвлечь.
   – Во-первых, микроскопы, которые смогут разглядеть схемы артефактов, а во-вторых, паяльники тоньше человеческого волоска. Сможете достать, партайгеноссе? – голос Шульца прямо-таки лучился ехидством.
   – Паяльники обещать не стану, а вот насчет более совершенных микроскопов – постараюсь помочь. Честь имею.

Киль, Военно-морское училище

24 декабря 1938 г., пять часов вечера
   Заболеть после спасения с «богоспасаемого корыта» никто из них не заболел – спасибо заботе герра Оберманна и его домочадцев, однако ж по освобождении с гауптвахты всем четверым (отчего бы это?) начали доставаться самые грязные и неприятные наряды, причем гораздо чаще, чем раньше. Конкретно сейчас Йоган и Карл надраивали полы в длиннющем коридоре в хозчасти. Эта часть училища отапливалась чисто номинально, так что парни согревались ускоренным выполнением наряда, а вода в ведрах не сильно отличалась по температуре от той, в которой не столь давно умудрились искупаться пятеро морских кадетов.
   – Не знаю… – Карл-Вильгельм тоже оторвался от работы и растерянно поглядел на приятеля. – К тетке, наверное.
   – Ку-уда? – хохотнул Йоган. – В Данциг? Это кто ж тебя в иностранное-то государство, будущего офицера и хранителя жу-у-утких военных тайн о способах утопления кораблей в бухте Эккендорф, пустит? Тебе ж припишут дезертирство и переход на сторону врага.
   – Данциг нам не враг, – наставительным тоном произнес Карл. – Мой однофамилец утверждает…
   Тут парни не выдержали и оба расхохотались – «родство» Карла с министром моментально стало темой для шуток всего училища.
   – Слушай, ну зачем тебе к тетке? – спросил Арндт, когда оба они отсмеялись. – Ты ее и не помнишь же. Да и она тебе, ни в госпиталь, ни сюда ни разу письма не прислала, ты ж рассказывал.
   – Ну а куда я поеду? – погрустнел Геббельс. – Буду, значит, в экипаже околачиваться. Не турнут же меня на улицу?
   – Турнуть конечно не турнут, – согласился Йоган. – Но и веселого мало.
   – Не трави ты душу, – нахмурился Карл, вновь берясь за швабру, которую успел прислонить к стене.
   – Эй, приятель, ты чего? – возмутился Арндт. – Я тебя к себе в гости позвать хотел.
   Амнезирующий пришелец из будущего недоуменно воззрился на приятеля.
   – Поехали, говорю тебе! – горячо начал убеждать тот. – Я тебя с кузиной познакомлю.
   – Да ну тебя, – вспыхнул Карл.
   – Ой-ой-ой, вы глядите какой образец целомудрия, покраснел-то как, – снова расхохотался Йоган. – А кто с дочками герра Оберманна, в одном пледе на голое тело, собирался знакомиться, Отто, что ли?
   – Иди в пень! – пробурчал окончательно смутившийся юноша. – Если я этого не помню, значит этого не было. А я не помню!
   Последнюю фразу он прорычал жутким голосом.
   – Ну ладно, ладно! Ты – образец порядочности и настоящий офицер, – Йоган продемонстрировал белоснежную, но до жути ехидную улыбку. – Слушай, поехали. Ну?
   – Да неудобно как-то…
   – Неудобно целоваться с девушкой, стоя на потолке – то у тебя фуражка свалится, то у нее подол задерется. – назидательно произнес Арндт.
   – Ты б хоть родителей сначала спросил, – буркнул Карл. – Может, им это не понравится?
   – Слушай, ты прямо дикий какой-то. С какого черта им это должно не понравиться? Приехал сын на побывку, с другом… Не понимаю я тебя, честное слово.
   – Ну ладно, ладно! Хватит меня уже тут опускать.
   – Куда? – опешил Йоган.
   – Ниже плинтуса, – охотно пояснил Геббельс.
   Пару мгновений друг недоуменно смотрел на него, а потом расхохотался, да так, что едва не сполз по стенке на пол.
   – Ну ты престидижитатор, – простонал он. – То нормально говоришь, то ляпнешь такое… Надо будет запомнить это выражение. Надо же: «Опущу ниже плинтуса»! Ой, не могу, я сейчас уписаюсь!
   – Мыть сам будешь, – сказал Карл и тоже захохотал. Больно уж заразительно умел смеяться Йоган.
   – Ну все, решили? Едешь? – спросил Арндт, когда приступ хохота наконец отпустил обоих.
   – Да от тебя разве отвяжешься? – хмыкнул Геббельс. – Кстати, я давно тебя хотел спросить – ты откуда? Я твой выговор определить не могу.
   – У-у-у-у… – протянул Йоган. – Тебе интересно куда мы едем, или где я родился?
   – Э… Ну, и то, и другое.
   – Едем мы в берлинские окрестности, – парень выдержал поистине театральную паузу.
   – Ну не томи же, дружище, – укоризненно сказал Карл.
   – Из Испании. Правда, мы уже девять лет как вернулись на родину отца. А мама – она испанка.
   – Так это у тебя кожа смугловатая? А я думал, ты летом на каком-то курорте так загорел!
   Йоган возвел очи горе́, попытался придать своей хитрой мордашке невинное выражение (отчего она стала еще хитрее) и ангельским голосочком – ну прямо херувим, или певчий из церковного хора, произнес:
   – Клянись что никому не скажешь.
   – Ты еще где-то рождался? Всё! Всё, клянусь, иначе прямо тут помру от любопытства, и мой хладный труп будет на твоей совести, которой у тебя нету!
   – Ну-у-у, понимаешь, матушка в свое время обещала назвать первенца в честь своих дедушек, а папа не смог ей воспротивиться, так что мое полное имя – Йоган-Мигель-Альбано Арндт.
   Йоган перевел взгляд на ошалелое лицо Карла и прыснул.
   – Держу пари – мама будет называть тебя «Карлито».

Москва, Кремль

27 декабря 1938 г., одиннадцать часов утра (время берлинское)
   – Либо – вместе с ней, – негромко произнес Берия.
   – Спасибо, Лаврэнтий. Такой вариант тоже вполне возможен. – Сталин продолжал глядеть на адмирала. – Что же ви молчите?
   – При всем моем уважении к товарищам, – твердо произнес Кузнецов, – Лаврентий Павлович не моряк, а Клименту Ефремовичу стоило бы вспомнить уроки франко-прусской войны. В тот раз мощнейший броненосный флот Франции полностью блокировал порты пруссаков, что не помешало французам блестяще капитулировать в самые сжатые сроки.
   – Товарищу Кузнецову тоже следовало бы припомнить уроки войны, причем достаточно недавней, – нахмурился Берия. – Далеко ли в Империалистическую немцы прошли во Франции, даже и без блокады с моря?
   – А вот тут ты, Лаврентий, не прав, – крякнул Ворошилов. – Если б Николашка не загнал на убой в Восточную Пруссию две наши армии, сожрали б лягушатников, вмести с ихними лапками. Правда, после этого взялись бы уже за нас.
   – И ви, товарищ Кузнецов, предполагаете скорое вторжение Гитлера во Францию? – Сталин начал забивать трубку табаком.
   – Совсем не обязательно, – ответил нарком ВМФ. – В случае планируемой войны с Англией, Германии будет достаточно перейти к рейдерской войне надводными и подводными судами. Линкоры и линейные крейсера для ведения рейдерской войны непозволительно дорогая роскошь, хотя, в случае столкновения с тяжелыми кораблями противника шансов уцелеть у них неизмеримо больше. К тому же Германия уже обладает надводным флотом, способным потягаться с французами или уничтожить любой из флотов Балтийского моря в эскадренном бою, а также дружескими отношения с Италией. Таким образом я предполагаю, что в ближайшее время Германия начнет строительство подводных лодок и рейдерских кораблей, а для высвобождения верфей и ресурсов пытается сбыть ненужные и затратные при строительстве тяжелые надводные корабли третьим странам.
   – Значит ви полагаете, что линкоры и линейные крейсера устарели как класс? – Сталин раскурил трубку.
   – Никак нет, Иосиф Виссарионович. Я полагаю, что Гитлер не собирается соревноваться с англичанами в крупных боевых кораблях, повторяя ошибку кайзера, а приступит, в случае войны с ней, к морской блокаде и неограниченной подводной войне. Проще говоря – будет пиратствовать, пока не перетопит все их транспорты.
   – Тогда я правильно понимаю – ви полагаете, что нападение Германии на Польшу или Советский Союз исключено?
   – Я, как военный человек, никогда не исключаю ничьего нападения на мою Родину и разрабатываю соответствующие планы для обороны и наступления, – уклонился от прямого ответа адмирал. – Но в случае войны с Германией флоту останется только сражаться и погибнуть.
   – Вот как… – Сталин сделал две короткие затяжки. – Мне понятна ваша позиция, товарищ Кузнецов, садитесь. Есть мнение, что советскому народу немецкий линкор гораздо нужнее, чем народу японскому. Просто необходим. Товарищ Литвинов, передайте послу фон дер Шуленбургу, что советское правительство будет радо принять господина Риббентропа в Москве. А ви, товарищ Кузнецов, разработайте пожалуйста план развития подводного и противолодочного флота СССР. Я… – Вождь пару секунд попыхтел трубкой – …полистаю на досуге.

Шарлотенбург, Зесенер-штрассе, 15

30 декабря 1938 г., без пяти два дня
   – Наверное, зря я сообщил домой, что приезжаю завтра утром, – Йоган поежился.
   – Наверное, – согласился Карл. – А, кстати, зачем?
   – Да дурь в голову ударила, – невесело усмехнулся Арндт. – Решил продемонстрировать какой я взрослый и самостоятельный, а то надоела эта опека.
   Он скривился, и тонким голоском произнес:
   – Мигелито, одень шарф, на улице холодно. И не гуляй долго, я волнуюсь.
   – Обо мне бы кто так заботился, – пробурчал Геббельс, придерживая левой рукой поднятый воротник.
   – Да уж, – вздохнул его приятель. – А могли бы на машине добраться. Дурак я, дурак…
   – Погляди на это с другой стороны. Сделаешь родне приятный сюрприз.
   – Тоже верно, – вздохнул Йоган. – Ну что, пошли?
   Автобусы, к счастью, ходили невзирая на погоду, так что где-то через час парни уже были на месте. Увидав крупный двухэтажный особняк в центральной части Шарлотенбурга, Карл покосился на приятеля и мрачно спросил:
   – А твой отец, он вообще – кто? Лучше подумай, прежде чем отвечать, потому что если он окажется каким-нибудь генералом, и я буду вынужден все время отпуска стоять по стойке «смирно» и маршировать строевым шагом, то в жизни тебе этого не прощу.
   – Военные в друзьях у него водятся, и в немалых чинах, – хитро прищурился Йоган, но глядя на стремительно мрачнеющего Геббельса вздохнул, и серьезным тоном добавил. – Ладно, не кисни, а то у всех соседей молоко свернется. Инженер он. Один из ведущих инженеров Фердинанда Порше. Танки зубилом клепает.
   – Зубилом? – изумился Карл. – Это как?
   Арндт расхохотался.
   – Пойдем, – подтолкнул он товарища. – Папа сам тебе все расскажет, зуб даю.
   – Вот ты в кого такой словоохотливый, – пробормотал Геббельс, двигаясь к двери.
   На стук дверь открыла пожилая горничная, смуглая, с иссиня-черными волосами. Увидав Йогана она просто-таки просияла:
   – Молодой синьор приехал! – воскликнула женщина. – Мадонна, да проходите же быстрее, такая погода на улице! Не хватало еще, чтоб вы простыли.
   – Здравствуй, Мануэла, – Йоган улыбнулся и обнял горничную. – Я тоже по тебе соскучился.
   – Пойду, доложу синьоре, она обрадуется! – женщина явно смутилась столь вольным поведением хозяина.
   – Ага, – ответил Арндт. – Карл, ты так и будешь стоять столбом на пороге? Давай, скидывай шинель, а то она сохраняет под собой только уличный мороз. Вешалка слева от тебя.
   Покуда парни снимали верхнюю одежду и обметали с сапог снег (сухой – не сухой, а налипло его на ноги прилично), Мануэла успела сгонять к хозяйке дома, и та появилась на лестнице, ведущей на второй этаж, именно в тот момент, когда молодые люди взялись за свои дорожные чемоданчики.
   Матушка Йогана оказалась женщиной достаточно высокой и статной, с горделиво посаженной головой, и теми хищными, но в то же время мягкими и чисто женскими чертами лица, которые характерны для женщин из благородных семейств Кастилии. Как и у большинства испанцев, многовековое владычество мавров на Пиренеях сказалось на цвете ее кожи, а вот три беременности (Йоган упоминал, что у него есть сестра и брат) на ее фигуре никак не отразились. «Алая роза в летнем саду ночью», пришло в голову Карла поэтическое сравнение. Было в этой женщине что-то жаркое, неистовое даже, прикрытое внешней красотой, как лицо маской на венецианском карнавале.
   – Мигелито, я с ума сойду с тобой! – воскликнула она, стремительно спускаясь к кадетам. – Ну почему ты не сказал, что приезжаешь сегодня? Отец бы вас встретил, а так – эта ужасная погода! Как вы добирались?
   Оказавшись рядом с сыном, женщина заключила его в объятья.
   – Пустое, мама. Нормально мы добирались, на автобусе, – Йоган чмокнул мать в щеку и аккуратно освободился из объятий. – Познакомься с моим другом, Карлом Геббельсом. Карл, это моя мать, фрау Анна Арндт, в девичестве Сильва-и-Тахо, хотя она предпочитает обращение «донья Анна».
   – Ах, Карлито, я так рада что ты приехал! – на сей раз настал черед Геббельса оказаться в объятьях. Он даже не успел вымолвить ни одной приличествующей случаю фразы. Йоган ухмыльнулся, как бы демонстрируя невысказанное: «А я говорил». – Я так рада, что Мигель подружился со столь достойным юношей, как ты.
   – Мама… – страдальчески вздохнул Йоган и закатил глаза.
   – А что такого? – удивилась донья Анна. – Я действительно рада.
   И, повернувшись к Карлу, добавила:
   – Мигелито много писал о тебе и твоих приключениях. Знаешь, у него никогда не было настоящих друзей…
   – Мама! – Йоган повысил голос.
   – Все, все, умолкаю, – улыбнулась донья Анна. – Мальчики, время – почти четверть второго. Быстрее переодевайтесь к обеду.
   – О, шайзе! Как я мог забыть? – простонал ее сын.
   – Что за выражения, молодой человек? – нахмурилась фрау Арндт. – Йоган-Мигель-Альбано Арндт, если вы позволите себе такое в приличном обществе, то опозорите и себя, и вашего отца, и свою форму.
   – Прости, мама! – смутился Йоган.
   – Все, время. Время, молодые люди. Гости начнут собираться через полчаса. Мануэла, покажи нашему гостю его комнату.
   – Мам, я сам покажу, – поморщился, как от зубной боли, Йоган.
   – Ну вот, – печально вздохнула донья Анна. – Дети вырастают, и родительской заботе в их жизни места не остается. Идите, молодые люди. Время поджимает. Карлито, мой сын покажет тебе твою комнату.
   – Что за обед такой? – вполголоса поинтересовался Карл, когда молодые люди двинулись по лестнице.
   – Склероз мой – враг мой! – прорычал Йоган. – Отец каждый год, тридцатого декабря, собирает своих друзей на торжественный обед. Чиновники, военные в звании от штабс-капитана, ученые. Все с женами и детьми.
   Юноша поморщился.
   – Готовься, будет очередная ярмарка невест. И, извини, надо быть в парадной форме и ходить по стойке «смирно». – Йоган виновато посмотрел на приятеля. – Погляди на это с другой стороны. Заведешь кучу полезных знакомств.
   – И надолго это?
   – На весь вечер.
   – Спасибо тебе, – с чувством произнес Карл. – Век тебе это помнить буду… Мигелито.
   Йоган зарычал.
   – Не называй меня так.
   – Как скажешь, Ми… Милый друг! – с невинным выражением лица произнес Геббельс.
   – Вот скотина какая… – улыбнулся Йоган. – Входи, это твоя комната.
   Он толкнул одну из дверей.
   – Ванная в конце коридора, туалет – в противоположном конце. Давай, переодевайся. Нас ждут, – Йоган страдальчески возвел очи горе, – почтенные матери семейств, дочери почтенных матерей и их совместные матримониальные планы.
   Парадная форма морского кадета была аккуратно сложена в чемоданчик так, чтобы ее не нужно было гладить. Карл повесил ее «отвисать» на плечики, быстро сменил белье, мысленно посетовал на то, что душ принять уже не успевает, начистил до зеркального блеска сапоги, и скоренько побрился. Не то, чтобы у него на подбородке что-то особенно густо росло, но, как говаривал обербоцман Мёдор, «хрен с ней, с пробоиной, но порядок на корабле должен быть». Припарадившись, Геббельс спустился в гостиную, где Йоган, также облаченный в парадную форму, разговаривал со среднего роста, слегка полноватым огненно-рыжим мужчиной с изумрудно-зелеными, как и у Йогана, глазами и аккуратной бородкой. Из радиолы негромко доносились звуки «Uber die Hugel und Weit weg», недавно появившегося, но уже завоевавшего бешеную популярность ансамбля Nachtwunsch, основанного оперными певцом и певицей. Карл как-то не особо интересовался музыкой (по крайней мере – после того, как оказался в Киле. Там на это просто не хватало времени), однако мелодия показалась ему смутно знакомой.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →