Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Шимпанзе - единственные животные, которые могут узнавать себя в зеркале

Еще   [X]

 0 

Халиф на час (Шахразада)

автор: Шахразада

Много удивительных тайн хранят стены древнего Багдада, но еще больше их скрыто за стенами дворца повелителя правоверных Гаруна аль-Рашида. Ибо великой тайной покрыты причины внезапного безумия правителя, который вдруг позабыл весь дворцовый ритуал и изрядно удивил мудрецов дивана и слуг своими речами и одеянием. До сих пор судачат на багдадском базаре, что заставило халифа запереться в своих покоях. Никому не ведомо… Знает об этом разве что почтенный Маруф, башмачник, да только он молчит…

Год издания: 2009

Цена: 94 руб.



С книгой «Халиф на час» также читают:

Предпросмотр книги «Халиф на час»

Халиф на час

   Много удивительных тайн хранят стены древнего Багдада, но еще больше их скрыто за стенами дворца повелителя правоверных Гаруна аль-Рашида. Ибо великой тайной покрыты причины внезапного безумия правителя, который вдруг позабыл весь дворцовый ритуал и изрядно удивил мудрецов дивана и слуг своими речами и одеянием. До сих пор судачат на багдадском базаре, что заставило халифа запереться в своих покоях. Никому не ведомо… Знает об этом разве что почтенный Маруф, башмачник, да только он молчит…


Шахразада Халиф на час

   © Подольская Е., 2009
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2009, 2012
* * *
   – Воистину, нет города прекраснее славного Багдада! Я сегодня целый день ходил по его улицам, любовался дворцами и минаретами… Но понял лишь одно: для того чтобы увидеть чудеса этого великого города одной жизни мало.
   – Воистину так, путник! Да благословит тебя Аллах всемилостивый и милосердный!
   – Скажи мне, добрый стражник, как мне отсюда добраться до полуденных ворот, что выходят на пустыню?
   – О, путник… К тем воротам ведут несколько улиц. Если тебе нужна лавка древностей у полуденных ворот, то туда удобно пройти по улице Предзнаменования, которая начинается от базара. Если тебя влечет пустыня и развалины за воротами, то разумнее будет свернуть на улицу Утренних грез – она выведет тебя прямо к посту городской стражи. Если ты ищешь кладбище, то тебе стоит от улицы Воцарения пройти вдоль стены мечети, а там уже повернуть по переулку Сов.
   – Благодарю тебя… Но как мне быть, если я хочу посетить и лавку, и развалины? Говорят, там некогда была обсерватория… А еще говорят, что где-то в пустыне был зарыт бесценный клад, который откопал всесильный халиф этого города, мудрый Гарун аль-Рашид… Говорят, что этот клад даровал ему мудрость и вместе с мудростью – осмотрительность. А еще говорят, что какая-то тайна, связанная с этим кладом, на веки заточила халифа в высоких стенах дворца, и если бы не путешественник и герой Синдбад-Мореход, то даже кости халифа истлели бы в душных комнатах…
   – О, чужеземец… Так ты охотник за слухами?
   – Скорее, я скромный собиратель тайн, преданий и легенд… Должно быть, мне пора назваться. Я – Ибрагим из рода Исума. Мои родные все собиратели сказаний и легенд, мифов и правдивых рассказов.
   – Да воссияет над тобой мудрость Аллаха всесильного, достойный Ибрагим! Ты обратился к тому, возможно, единственному человеку, который сможет помочь в поисках. Ибо мой дядя, уважаемый Нурсултан, мальчишкой служил при дворе – он был писцом дивана и помнит те времена так, будто бы это было вчера…
   – Должно быть, достойный Нурсултан не всегда помнит то, что было вчера? – глаза путника блеснули.
   – Увы, добрый Ибрагим, ты прав… Говорят, что так бывает у тех, кто хорошо помнит прошлое… Лекарь утверждает, что это тяжкая болезнь, но почтенный Нурсултан здоровее моих сыновей и сильнее любого из стражников нашего великого города… Что же это за болезнь такая?
   – Я слыхал о ней. Но названия не помню. Да и зачем мне что-то запоминать, если я могу записать любой рассказ? Истлеют мои кости, забудется даже мое имя, а предание, которое я запишу, переживет века…
   – О да, это так… Так ты говоришь, что происходишь из рода Исума? Должно быть, ты родственник самого великого из визирей нашего города…
   – Я – ты прав – родственник визиря этого города… Но был ли он великим, я не знаю.
   – Зато об этом знает мой дядя. Он расскажет тебе все! И то, как правил первый из халифов, и почему твоего родственника называют величайшим визирем. Поведает он и правдивую историю о том, почему великий и мудрый халиф нашего города, его слава и гордость, Гарун аль-Рашид, стал пленником стен своего дворца…

Макама первая

   Стоял жаркий летний день. Увы, как бы ни буйствовало солнце, но труд земледельца нельзя остановить и на миг, тем более в горах. Ибо там каждый клочок плодородной земли требует неустанного внимания, а все эти клочки приходится отвоевывать у каменистых гор с превеликим трудом.
   Об этом и думал Карим-хлебопашец, разбивая тяжелым кетменем комья высохшей земли. Думал он и о том, как долго еще придется ждать, пока на этом, сейчас только нарождающемся поле появятся первые ростки, думал и о том, когда наконец сможет он дождаться урожая.
   Но это были мысли простые и для Карима даже радостные. Ибо он знал, что лишь от его усердия зависит успех. И щедрый урожай своим появлением будет обязан именно его рукам.
   Куда более невеселыми были мысли Карима о дочери, маленькой Джамиле. Прошло уже больше двух месяцев, как лекари отказались спасать его доченьку. Неизвестная болезнь подтачивала силы девочки. И теперь малышка уже не вставала со своего ложа. А родители тайком считали дни жизни, которые еще остались у девочки. И увы, здесь любые усилия Карима были тщетны. Ибо – о, как можно было бы сомневаться в этом! – он готов был отдать за малышку всю свою силу до капли и всю свою жизнь передать ей. Но это не помогало.
   «За что же ты так тяжко казнишь меня, о Аллах всесильный и всемилостивый? Почему не отнял жизнь у меня, а каплю за каплей отнимаешь ее у слабой девочки?»
   Не было, да и не могло быть ответа на этот горестный вопрос отца. И потому Карим продолжал дробить комья земли, время от времени тяжко вздыхая.
   Летний день был жарким и тихим. Даже птицы прятались от зноя. В молчании застыли и горы вокруг. И потому звонкий удар почти оглушил Карима. Кетмень наткнулся на что-то металлическое, и в воздухе запела высокая звонкая нота.
   – О Аллах, что же это такое? – вполголоса пробормотал Карим и, опустившись на колени, стал руками отгребать землю.
   Вот блеснул желтый ободок, вот под ярким светом солнца заиграли синие и зеленые камни. И наконец в руках у Карима оказался необыкновенный, ослепительной красоты амулет – размером с ладонь, из желтого металла, схожего с золотом, украшенный самоцветными камнями, с удивительным рисунком посредине, более всего напоминающим мордочку кошки…
   Увы, не знал другого слова Карим-землепашец и потому назвал этот предмет, обильно украшенный камнями и золотом, амулетом. Хотя то было создание рук куда более умелых, чем руки колдуна, пытающегося уберечь односельчанина от сурового взгляда судьбы. Тонкие золотые проволочки сплетались вокруг кошачьих глаз из лазурита, мордочка кошки из черного агата, казалось, хранила какую-то древнюю тайну, а бирюза ошейника была украшена продолговатым изображением Всевидящего ока. Человеку знающему этот удивительный предмет сразу бы напомнил совсем иные времена, отстоящие от будней Карима на десятки веков, и совсем иные места, удаленные от предгорий Мерхана на тысячи фарсахов.
   – Какая красота, – проговорил вполголоса Карим, любуясь игрой света на гранях черного камня. – Должно быть, этот амулет немало стоит… О Аллах, быть может, если я продам его, у меня хватит денег, чтобы пригласить того иноземного лекаря, о котором говорит вся округа… О повелитель правоверных, всемилостивый и милосердный! Сто тысяч раз благодарю тебя за этот удивительный дар! Так, значит, ты не отвернулся от своего смиренного Карима! Ты по-прежнему со мной!
   Карим поднял в великой благодарности голову к небесам и не заметил, как на миг омрачилось все вокруг, а где-то далеко прозвучал протяжный женский крик.
   Бросив кетмень посреди поля, Карим со всех ног побежал домой. Увы, там все было так же, как и утром. Малышка дремала, прислонившись спиной к горе подушек, жена сидела рядом с ней и шила, поминутно поглядывая на лицо дочери. Руки девочки сжимали тряпичную куклу, а на щеках горел лихорадочный румянец.
   – Жена, скорей иди сюда! Смотри, какое чудо! Аллах милостив к нам, теперь мы сможем пригласить того иноземного лекаря, о котором говорил твой брат! Уж он-то поможет нам!
   Женщина взяла в руки амулет.
   – О Аллах, какой тяжелый… Где ты взял его, несчастный мой Карим?
   – Я нашел его в земле, на нашем новом поле. Но почему несчастный, добрая Зухра?
   – Да потому что стоит тебе только появиться с этим чудом перед очами ювелиров, как тебя тут же поволокут в зиндан! Они не поверят ни одному твоему слову! И я останусь вдовой, да к тому же и потерявшей любимое дитя!
   – Да отсохнет твой глупый язык, женщина! Я пока еще здесь, и дочка наша жива. И я отдам все силы, чтобы найти лекаря, который спасет нашу Джамилю!
   – Папочка, мамочка, не ссорьтесь! А что это у тебя в руках, папочка?
   Конечно, громкие крики разбудили дремавшую девочку. Увидев что-то красивое, да к тому же и блестящее в руках у отца, она потянулась и вытащила амулет из пальцев Карима.
   – Какая красивая ко-ошечка! Какая добрая!
   Пальцы девочки гладили черный камень, и Кариму на миг показалось, что кошка стала подставляться этим нежным прикосновениям. «О Аллах, солнце… Во всем виноват сегодняшний нестерпимый зной… Мне уже мерещатся всякие глупости!» Но что бы ни померещилось, Карим увидел, как пальцы девочки, много дней сведенные судорогой, расслабились, а румянец, жарким огнем болезни горевший на щеках малышки, чуть посветлел.
   – Мамочка, я так хочу кушать… Я так хочу пить…
   – Моя маленькая девочка, – засуетилась Зухра, – хочешь персик? А вот есть молочко – добрая тетя Фатима принесла его от своей козы только сегодня утром… Вот свежие лепешки… Что ты хочешь?
   – Все! Я такая голодная, мамочка!
   – О Аллах милосердный, какое счастье, – прошептала Зухра и бросилась кормить дочку.
   Карим умиленно смотрел, как его дитя за обе щеки уплетает лепешки, запивая их молоком, как с удовольствием черпает мед… Увы, уже давно родители Джамили были лишены этого, такого простого и такого радостного для них зрелища.
   – Ну вот, малышка, – проговорила Зухра, – а теперь ляг и поспи. Давай я заберу у тебя игрушку…
   – Нет! – В голосе девочки зазвенели слезы. – Она такая красивая, пусть поспит вместе со мной!
   – Но, малышка, ты же можешь сломать ее!
   – Нет! Я ее не сломаю! Я ее положу вот тут, у своей руки… И буду спать, а она пусть спит рядом со мной! Ну пожалуйста, мамочка!
   – Ну хорошо, малышка, хорошо, – кивнула Зухра, решив, что, когда дочь уснет, она заберет у нее из рук это необыкновенное украшение.
   – Пойдем, жена, пусть дитя поспит. Накорми и меня лепешками… Мне почему-то кажется, что сегодня у нас большой праздник!
   – Пойдем, добрый мой Карим! Быть может, ты и прав… Она впервые за последний год захотела есть… Впервые смогла удержать в руках чашку… Должно быть, Аллах смилостивился над ней и даровал ей долгожданное выздоровление…
   – Должно быть, так, Зухра. Пойдем.
   Карим и Зухра вышли из полутемной комнатки, стараясь ступать едва слышно. А Джамиля уснула спокойно и глубоко. Но пальцы ее крепко сжимали новую, такую красивую игрушку. А каменная мордочка кошки, казалось, довольно улыбалась.

Макама вторая

   Прошла неделя, и девочка вновь встала на ножки. Да, она была еще необыкновенно слаба, да, ее кожа светилась, а ребрышки можно было прощупать даже сквозь теплое платье. Но силы с каждым днем возвращались к ней. Через две недели она смогла уже встретить отца у калитки и подать ему воды. Через месяц она уже помогала матери по хозяйству. Карим и Зухра были счастливы.
   Через три месяца, казалось, все уже стали забывать о том непонятном недуге, который готов был отобрать крошку Джамилю у отца и матери – девочка пела, смеялась, играла во дворе. И всегда рядом с ней крутились коты. Котят она пеленала, как кукол, а взрослые кошки были ее подругами в игре, собеседницами и, казалось, даже советчицами.
   Не раз замечала Зухра, как дочь внимательно прислушивается к мурлыканью кошки, которая сидит у нее на руках. Но выгнать из дома это четвероногое племя добрая женщина все же не решалась. Ибо нет врага у землепашца большего, чем мышь, а у мыши нет врага более страшного, чем кошка.
   Карим же наслаждался тем, что дочь выздоравливает. И всякий раз, когда жена бурчала, что в доме нет прохода от кошек, повторял:
   – Не шуми, женщина! Да пусть в доме будет хоть сотня кошек – лишь бы с нами была Джамиля!
   И Зухре нечего было на это возразить.
   Девочка, казалось, уже и не помнила, что была долго прикована к постели. Она стала ходить в гости в компании своих четвероногих приятелей. Не было в селении ни одного дома, где бы не радовались малышке Джамиле. Она, словно солнечный лучик в холодную пору, согревала сердца. Ее душа была открыта всему прекрасному, а сказки, которые она рассказывала своим сверстникам, изумляли и взрослых удивительными подробностями жизни в далеких странах. Родители часто дивились этим знаниям ребенка, но каждый раз в ответ на вопрос о том, откуда Джамиле известно о жизни в далекой стране Канагава или в царстве сурового конунга, девочка поднимала глаза и говорила:
   – Но это же просто сказка…
   Как-то вечером Зухра, уложив Джамилю и накормив всех ее многочисленных питомцев, сказала мужу:
   – О мой прекрасный, мне нужно поговорить с тобой о нашей доченьке.
   – Она вновь захворала? – вскинулся Карим.
   – Нет, – Зухра улыбнулась, – к счастью, малышка выздоровела и теперь становится только сильнее и крепче. Она умница, у нее золотая душа и разум, какому может позавидовать и мальчик, и мужчина. Вот поэтому, мой любимый, я хочу, чтобы наша доченька училась. Здесь, в деревне, она зачахнет, ее удивительная готовность впитывать знания увянет, и это будет самая большая ошибка, которую мы с тобой совершим в этой жизни.
   Карим удивленно посмотрел на жену. Учить девочку? Менее всего он ожидал, что Зухра заведет об этом разговор. Ну чему же учить девочку, как не ведению дома, присмотру за животными, готовке, стирке?
   – Учить, о прекрасная?
   – Да, свет моей жизни. Учить ее грамоте, счету… Если Аллах позволит, то выучить ее многим и многим наукам, о которых мы с тобой, простые земледельцы, имеем лишь слабое представление…
   – Но зачем? Разве это понадобится Джамиле, когда она выйдет замуж? Разве не дети и дом должны будут стать для нее всей жизнью?
   – О да, когда она выйдет замуж, так и случится. Во всяком случае, именно об этом я ежедневно прошу Аллаха всемилостивого и милосердного в своих молитвах. Но разве женщине может помешать знание письма и счета? Разве станет она от этого менее красивой, менее мудрой, менее доброй?
   – Ты права, моя Зухра, – это не может помешать никому. Боюсь только, что нашей образованной дочери не понравятся женихи, которых мы сможем ей найти…
   – О Аллах, какое счастье! – проговорила со светлой улыбкой Зухра. – Карим, подумай, о чем мы сейчас с тобой говорим! Мы всерьез обсуждаем замужество нашей девочки и ее будущих женихов! Разве могли мы еще три месяца назад даже мечтать об этом?! Мы считали дни и опасались, что смерть нашей девочки придет слишком быстро. А теперь!..
   Карим улыбнулся жене, улыбнулся ее словам и подумал, что Зухра, как всегда, права. И пусть она и дальше будет права всю жизнь, что им судил Аллах всесильный.
   – Ну что ж, жена, ты говориш мудро. И, если ты считаешь, что девочке надо учиться, значит, так тому и быть. Но где же мы найдем нашей Джамиле учителя?
   Зухра опустилась на подушки, взяла в руки пиалу с молоком и сделала несколько глотков. Целый день суеты ее утомил, и потому она рада была возможности отдохнуть несколько минут от бесконечного беличьего колеса, в котором крутится день-деньской любая женщина.
   – Увы, Карим, здесь мы не найдем учителя ни нашей крошке, ни нашим старшим сыновьям. Хотя этим молодцам учение не нужно – они уже сейчас знают ровно столько, сколько знаешь ты, и довольны этим. И потому я подумала, что было бы разумно отправить Джамилю к моему брату в Багдад. У него лавки, живет он побогаче нашего, а своих детей Сирдару и его доброй Айше Аллах не дал. Думаю, что в таком огромном городе, как прекрасный Багдад, найдется учитель для маленькой умной девочки…
   – О Аллах, но как же мы будем жить без Джамили?
   – Тут уж, любимый, надо выбирать между нашей слепой любовью, которая требует не отпускать девочку ни на миг, и тем, что будет хорошо для нашей доченьки. Для меня отъезд Джамили, если ты согласишься со мной, станет незаживающей раной. И только мысль о том, что мы все сделали правильно, может чуть приглушить боль.
   – Бедная моя Зухра! Но как же ты решилась на это?
   – Сегодня был удивительный день. Когда я замешивала тесто, я услышала, как Джамиля рассказывает сказку дюжине своих подружек, которые сбежались со всех соседских дворов. Детки не отводили глаз от лица нашей доченьки. Я была так удивлена, что они сидят и слушают ее историю, что сама подошла поближе и тоже прислушалась.
   – Ты слушала сказку?
   – Я заслушалась, Карим! Это была настоящая мудрая история, добрая, как сама наша девочка, и захватывающе интересная. Никогда еще я не слышала легенды столь красивой и столь волнующей, никогда! Всего через мгновение я перестала замечать, что рассказывается она детским голоском, что рассказчица держит на руках кошку, что вокруг Джамили сидят малыши… Аллах милосердный, такого удивительного чуда я не встречала еще никогда в своей жизни. И пусть я видела не много, но мне стало понятно, что малышка наша должна научиться всему, чему только можно!
   Глаза Зухры горели. Карим залюбовался ее прекрасным лицом, которое стало совсем юным, когда она говорила о сказке, услышанной от дочери. «Как она прекрасна, моя Зухра! И какая тяжелая у нее жизнь! Аллах услышал мои молитвы – доченька выздоровела, жене стало полегче, но все равно она трудится с восхода и до заката… Прекрасная моя, добрая жена!» На глаза Карима навернулись слезы, но он сумел перебороть этот острый приступ жалости и твердо сказал:
   – Да будет так, моя прекрасная! Я соглашаюсь с твоим решением! В великий праздник Рамадан мы, как всегда, раскроем двери нашего дома для твоего брата и его жены. Ну а если Сирдар согласится, то после праздника отправим доченьку в Багдад к дяде – учиться и становится самой умной на свете девочкой!
   – Благодарю тебя, мой мудрый муж! Ничего другого я не желаю, только видеть нашу девочку самой счастливой и самой умной! И пусть сердце мое изболится в разлуке, но мысль о том, что девочка счастлива, излечит его.
   Ничего этого не знала Джамиля, играя с подружками во дворе соседского дома. Ее не беспокоили предчувствия, не терзали страхи. Но в этот миг, прикоснувшись рукой к амулету, который теперь сопровождал ее всегда, она вдруг почувствовала такую удивительную, необыкновенную, солнечную радость, какой не чувствовала до сих пор никогда.
   Миг – и наваждение исчезло. Но ожидание счастья осветило для девочки все вокруг, расцвели яркими красками дувал и дворик; деревья и даже кошки, ее всегдашние спутницы, показались Джамиле сегодня небывалыми, незнакомыми, сказочными зверями.

Макама третья

   – Ты куда красивей своей госпожи, богиня…
   – Но любишь-то ты ее, о смертный…
   – Я никогда не испытывал любви, однако я наслаждаюсь, лежа рядом с красивой и страстной женщиной. Раньше никто никогда не жаловался на меня, богиня. Если бы ты просто наслаждалась теми ощущениями, которые я возбуждаю в твоем теле, ты поняла бы, что я прав.
   – Ты – злой человек, смертный. Я не позволю тебе так жестоко шутить надо мной! – тихо сказала она.
   – Я не собираюсь шутить, богиня, – прошептал он, и его теплое дыхание коснулось ее уха. Его слова и прикосновения вызывали у нее легкую дрожь. – Позволь мне любить тебя, Та-Исет! Не сопротивляйся!
   Его рука начала медленно и нежно ласкать ее груди.
   – Ах, богиня, моя прекрасная богиня! – прошептал смертный, но такой красивый юноша, прижавшись губами к ее мягким ароматным волосам.
   Та-Исет почувствовала, что его руки и губы с нежностью ищут чего-то. Она слышала в его голосе сдерживаемую страсть, и ее душа, казалось, затаилась глубоко и наблюдала за ним. Несмотря на позднее пробуждение, Та-Исет не отдохнула, у нее не оставалось сил, чтобы сопротивляться. Расстегнув серебряную, филигранной работы застежку ее длинной столы, юноша раздел ее. Он был очень осторожен, очень нежен.
   В течение нескольких долгих минут он просто сидел и пристально смотрел на крепкие золотистые груди, которые вздымались и опадали в такт дыханию. Потом бережно уложил ее на спину между подушками и начал покрывать грудь нежными поцелуями. Его губы прикасались к ней легко и быстро.
   – Я всего лишь смертный, богиня, – тихо произнес он. – Смертный, которому отмерена короткая жизнь. Да, мне удалось ненадолго перехитрить бога богов, сияющего Ра… У меня никогда не было времени, чтобы заняться любовью с красивой женщиной. Но здесь, в твоих благоухающих покоях, я задержусь и буду обожать тебя, пока не наступит час нашего расставания.
   Потом его губы снова принялись ласкать ее плоть. На этот раз они двигались медленно и чувственно, своей лаской пробуждая внутри нее крошечное пламя желания.
   Она не сопротивлялась – то ли из-за усталости, то ли потому, что наконец достигла цели – этот красивый как сон юноша сейчас принадлежит ей. Пусть ненадолго, но он принадлежит только ей. Его губы, руки, его соблазнительные слова – все это соединялось, чтобы покорить ее.
   Кто знает, кто кого покорил тогда, на ристалище? Кто кого покоряет сейчас? Та-Исет вспомнила, как горели его глаза, когда он помог ей сойти с колесницы… Был то первый миг их любви? Или просто юный смертный, ставший бессмертным, выбрал, с кем ему провести какую-то небольшую часть своей бесконечной жизни?
   Та-Исет посмотрела на Имхотепа и сказала просто:
   – Люби меня!
   Изумленный, он взглянул на нее, и когда она повторила эти два слова, он застонал, словно умирающий от голода человек, которого пригласили на роскошный пир. Он мог бы поклясться, что его руки дрожали, когда он помог ей окончательно освободиться от тяжелого одеяния. Он пристально и страстно смотрел на Та-Исет, а его руки пробегали по ее шелковистой коже, двигались вверх, чтобы охватить большие груди, потом скользили вниз, по бедрам. Его пальцы, вначале нерешительно, а потом все более уверенно с нежностью проникали в ее тайную сокровищницу. Она еще не была по-настоящему подготовлена, когда его черноволосая голова быстро опустилась, и его язык коснулся крошечного потайного чувственного цветка ее женственности.
   Она судорожно вздохнула, но его пальцы уже мягко раздвинули створки тайной раковины, и его язык принялся искусно ласкать ее, исторгая из ее души поток жидкого пламени. Она поняла, что ей все равно. Так или иначе, ей удалось на какое-то время стать желанной для от этого человека, поэтому, ни о чем не беспокоясь, Та-Исет позволила себе отдаться вихрю приятных ощущений, которые Имхотеп возбуждал в ее теле.
   Он был невероятно выносливым любовником, и она была очень удивлена, увидев, что он способен на такую нежность. Его алчущие губы начинали вносить смятение в ее чувства, когда он необыкновенно бережно сосал этот крошечный лакомый кусочек ее нежной плоти. Из глубин ее души поднялась жаркая волна, и она вскрикнула, все еще испытывая страх перед ощущениями, которые этому человеку удалось пробудить в ней.
   Имхотеп понял ее, пригладил спутанную прядь волос у нее на лбу и поцеловал.
   – Ты так прекрасна в своей страсти! – тихо сказал он.
   – Возьми меня! – прошептала она срывающимся голосом и, повернувшись, прильнула к нему, дрожа всем телом.
   Он мгновенно, словно защищая, заключил ее в объятия своих сильных рук и тихо произнес:
   – Здесь, в уединении твоей опочивальни, моя душа смягчается. Я знаю, что волную твои чувства, богиня, но знаешь ли, как волнуешь мои чувства ты? Со мной такого еще никогда не бывало прежде. Не думаю, что когда-нибудь смогу насытиться тобой!
   Его голос стал хриплым от волнения, и она почувствовала, как его жезл любви, твердый и полный страстного желания, прижимается к ее бедрам. Однако на этот раз он не сделал ни одного движения, чтобы силой овладеть ею. Неожиданно Та-Исет поняла, что если смертные любовники владычицы унижали ее, то это, несомненно, случилось из-за того, что она любила их и доверяла им. «Я никогда не полюблю этого смертного и не доверюсь ему, – думала она, – но если смогу доставить ему удовольствие – а я, тут нет никаких сомнений, могу доставить ему необыкновенное удовольствие, – тогда, возможно, мне удастся хоть ненадолго одержать верх над моей повелительницей».
   Она посмотрела на суровое лицо, освободила руки, привлекла к себе его голову и нежно поцеловала его. Ее мягкие губы почти застенчиво прильнули к его губам.
   – Ты прав, смертный, – тихо произнесла она. – Вожделение – великая вещь, к тому же приятная. Ты не удивишься, если я скажу, что хочу тебя?
   Он смотрел на нее сверху вниз, и его темные как ночь глаза искали на ее лице хоть слабые следы улыбки. Но, не найдя их, он сказал:
   – Нет, меня это не удивит, богиня.
   – Люби же меня! – прошептала она в ответ, и ее пышное тело начало возбуждающе двигаться рядом с ним.
   Имхотеп не нуждался в дальнейших поощрениях, потому что готов был вот-вот взорваться от желания. Почувствовав, что ее бедра раздвинулись, он протолкнул свое могучее орудие глубоко внутрь теплого, восхитительно податливого тела. Стон наслаждения сорвался с его плотно сомкнутых губ. Прелестные сильные ноги обхватили его, и в голове у него промчалась мимолетная мысль, что это и вправду сама повелительница богинь сошла сюда, в тишину опочивальни, чтобы подарить ему сладчайшее наслаждение.
   Ее руки двигались по его спине вниз, поглаживая ее, а потом принялись ласкать его крепкие бедра. Ее прикосновения так приятны! Она сама отдалась ему!
   Та-Исет быстро осознала, какое воздействие ее дерзость оказала на Имхотепа.
   Она возбудила его, и возбуждение передалось ей. Вместе они разжигали пламя желания. Их тела страстно извивались. Оба они, казалось, были неистощимы.
   Он наслаждался, соединяясь с этой роскошной и прелестной женщиной-богиней, которая тяжело дышала под ним. Ее движения поощряли его идти вперед. Никогда еще он не чувствовал себя таким сильным, таким мужественным и бессмертным.
   Та-Исет вдруг вскрикнула:
   – О боги, я умираю!
   Имхотеп, издав низкое торжествующее рычание, подождал лишь одно мгновение, убедился, что она уже достигла вершины страсти, и принес свою кипящую жертву богине любви. Он был потрясен до самой глубины своего естества. Ему показалось, что царица его грез лежит в глубоком обмороке. Ее прекрасное тело, покрытое влагой, испускало слабое серебристое сияние, подчеркивавшее бледно-золотистый цвет ее кожи. Он подумал бы, что она мертва, если бы не пульс, который бился в крошечной соблазнительной ямочке у основания шеи.
   Она воспарила вверх и плавала там, свободная и счастливая, видя под собой горное жилище богов. Потом вдруг она нырнула вниз в вихрь, в залитую светом пропасть, которая разрушала и ее тело, и душу. Что-то случилось, но она не могла понять, что именно. С тихим стоном она пыталась избавиться от этого ощущения гибели. Медленно, почти болезненно она прокладывала себе путь обратно, к жизни, и первое, что она осознала, когда чувства вернулись к ней, было ощущение чьих-то поцелуев на губах.
   Та-Исет открыла глаза. Имхотеп улыбнулся ей, и его губы вновь завладели ее губами. Его губы были требовательны, и она покорно соглашалась, целуя его в ответ с таким же пылом. Она приоткрыла рот, чтобы впустить его ищущий язык, который коснулся ее чувствительного нёба, и она ощутила радость наслаждения. Потом Имхотеп начал посасывать ее язык, словно пытаясь вытянуть из раскрытых губ самую ее душу. Она уклонялась, пыталась повторять его действия. Ей было приятно, когда он задрожал, прижавшись к ней. Потом отпрянул от нее и прошептал ей на ухо:
   – Богиня, ты погубишь меня!
   Впервые за многие месяцы Та-Исет почувствовала, что внутри бьет ключом искреннее веселье. Ее смех тепло и озорно звучал в его ушах, и он сам тоже усмехнулся.
   Некоторое время они лежали рядом. Потом она увидела, что он заснул, и тоже погрузилась в негу.

   И в этот миг, словно опрокинутая ветром, ширма упала на каменные плиты пола. А там… О нет, великий Ра, только не это, только не сейчас! Там стояла она, сильная и грозная богиня Бастет. Ее раскосые кошачьи глаза метали молнии, а прекрасные женственные руки, казалось, готовы были разорвать в клочки и Имхотепа, раскинувшегося в блаженной неге, и Та-Исет, вскочившую при появлении своей госпожи.
   – Так вот как ты, ничтожная, исполняешь мое повеление!
   – Госпожа моя…
   – Где я велела тебе оставаться? Почему ты посмела покинуть опочивальню царицы? Разве ты не должна была неусыпно следить за рождением наследника? Разве не должна была ты, невидимая, неосязаемая, все свои силы отдать тому, чтобы юный фараон родился сильным и здоровым? Разве не твоей заботой было здоровье его матери, царицы Ситатон?
   Увы, грозная Бастет была права – Та-Исет должна была быть сейчас совсем в другом месте. Но она, собственно, и побывала там – в опочивальне царицы. Она дождалась рождения наследника престола, которому дали имя Ахмес, она убедилась в том, что сама молодая мать чувствует себя не хуже, чем любая земная женщина, только что родившая здорового и сильного мальчишку.
   И только после этого Та-Исет позволила себе дать волю собственным чувствам. Она уже не раз замечала, как внимает прекрасный Имхотеп словам ее госпожи, богини Бастет. Не раз с болью в душе следила, как закрываются за юношей двери опочивальни, не раз уже слышала стоны наслаждения из-за створок этих дверей.
   И вот сегодня, когда прекрасный Имхотеп вновь обратил внимание на нее, ученицу прекрасной богини, юную Та-Исет, сегодня, когда она наконец вкусила прелестей любви с сильным молодым мужчиной, сегодня… Сегодня все и закончится.
   Самым страшным даром юной Та-Исет был дар предвидения. Увы, не всегда она могла понять, что значат картины, возникающие перед ее мысленным взором, но всегда могла увидеть, что же будет завтра. И потому в этот миг девушка ясно, как никогда, увидела, что сейчас все закончится. Черная как ночь пелена встала перед ее взором. И Та-Исет поняла, что будущее для нее закрыто, что будущего у нее нет.
   О, как хотелось Бастет сейчас убить, уничтожить, испепелить эту тоненькую девушку! Но, увы, это было не в ее власти. Ибо все ее прислужницы, ученицы были такими же, как и сама богиня, небожителями – вечными, бессмертными сущностями, каким дано лишь забвение, подобное смерти, но не смерть.
   Убить, уничтожить, стереть с лица земли, предать забвению… Да все что угодно, лишь бы навсегда избавиться от этой маленькой предательницы! О, богиня была в гневе! Не просто в гневе – она пылала жаждой мести. И вовсе не потому, что Та-Исет не осталась в опочивальне царицы, вовсе не потому, что девушка не стала опекать едва родившегося наследника престола, как это следует делать и самой Бастет, и всем ее ученицам и прислужницам. Ибо богиня Бастет, даже не пытаясь скрывать это, тяготилась просьбами ничтожных земных женщин.
   О да, ей приносили щедрые жертвы, необыкновенные дары, пытаясь задобрить саму судьбу. Некоторым из них богиня и в самом деле помогала. И частенько потом жалела о своей помощи. Ибо дети, что рождались в муках, потом предавали своих матерей, обманывали их сокровеннейшие надежды, становясь разбойниками на службе у правителя страны или ворами на службе у собственной жажды наживы. О, сколько раз слышала Бастет жалобы женщин, их проклятия, их причитания… И каждый раз она проклинала себя за то, что помогла родиться существу никчемному, жестокому, трусливому. Ни разу еще не встретила она человека, который вызвал бы у нее хоть слабую тень уважения к его достоинствам. И потому богиня с удовольствием передавала свои обязанности прислужницам и ученицам.
   Любимейшей из них была Та-Исет – скромная, послушная, безотказная. Ей Бастет могла доверять почти как самой себе. И потому боль от удара, который ей нанесла ученица, была такой жгучей. Ибо девушка смогла соблазнить, увести Имхотепа – новую игрушку самой богини. Юноша был земным человеком, но смог перехитрить бога богов, всесильного Ра, и сотворил напиток, дарующий вечную жизнь и вечную молодость. И теперь он стоял посредине между людьми и богами. А прекрасная и умная Бастет не могла не плениться его свежестью и красотой.
   О да, юноша к тому же был неплохим любовником. Богиня втайне надеялась, что с ее помощью он станет настоящим мастером чувственной игры, и тогда… О, какие горизонты тогда раскрылись бы перед ним… Но теперь об этом можно было уже не думать. Ибо Имхотеп прельстился юной Та-Исет, предав ласки и чувства богини. И потому никогда ему не стать вровень с небожителями! Никогда Бастет не назовет его своим супругом, подарив ему невероятную власть над людскими чувствами и желаниями. И пусть Имхотеп останется юным, прекрасным и бессмертным! Но он будет чужим в жилище богов – о, об этом мстительная богиня уж позаботится!
   Все эти мысли промелькнули в разуме Бастет с быстротой молнии. Презрительная, хищная улыбка раздвинула губы богини. И от этого оскала Та-Исет стало страшно. О, лучше бы Бастет превратилась в львицу Сахмет! Тогда бы, излив свой гнев в рычании, она не стала бы никого уничтожать. Но сейчас в холодном блеске глаз богини юная Та-Исет прочла собственную судьбу – и содрогнулась. Ибо то был приговор! Не думала в этот миг Та-Исет ни о Имхотепе, по-прежнему ничего не замечающем в полусне, ни о том, какая же судьба ждет этого бессмертного юношу.
   Девушка выпрямилась перед богиней во весь свой небольшой рост и ответила гордым и спокойным взглядом на гневный, полный бешеного огня взгляд своей госпожи.
   – Твое повеление, грозная Бастет, исполнено безукоризненно! Царица Ситатон жива и почивает, юный царевич родился здоровым, и повивальные бабки могут защитить его от всех ужасов мира, включая и гнев богов.
   Увы, эти слова сейчас были лишними. Богиню вовсе не интересовал родившийся сын фараона, не думала она и о жизни царицы. И потому каждое слово ученицы лишь распаляло ее гнев, превращая его в поистине обжигающее пламя.
   И наконец этот миг настал. Жгучим огнем вспыхнули глаза богини, поток сверкающего пламени полился из ее рук. Столб необжигающего огня объял стройную Та-Исет.
   – Отныне и вовек ты проклята, отныне и вовек я лишаю тебя твоего тела! Теперь ты будешь лишь скитающейся душой, навсегда лишенной любви и утешения. Никогда тебе не испытать страсти, никогда и никто не полюбит тебя, никогда и никто не возжелает тебя. Отныне и вовек ты – всего лишь душа…
   И тут богиня запнулась. Ибо душу следовало бы куда-то поместить. Но под рукой не было ничего, способного стать прибежищем проклятой, вечно одинокой души. И тогда богиня сорвала с собственной шеи дивный золотой медальон, щедро украшенный самоцветами и бирюзой, медальон, на котором улыбалась черная кошка – живой лик самой богини.
   – Отныне ты, – вновь загремел голос Бастет, – лишь душа этого медальона. И да будет так вовек!
   С последними словами богини огненный столб, заключивший в себе несчастную Та-Исет, втянулся в черный камень кошачьей мордочки. Красным огнем вспыхнули глаза кошки. Но всего на миг. И теперь лишь черный агат блестел в восходящих лучах всесильного Ра – отца всех богов и вершителя судеб.

Макама четвертая

   Радостным этот день стал и для Сирдара, брата Зухры. Ведь сейчас, войдя в распахнутые ворота дома Карима, он увидел всех своих племянников, увидел спокойные лица сестры и ее мужа. Его душа возрадовалась, и слезы умиления подступили к глазам.
   – Да пребудет благодать Аллаха всесильного над этим домом и его обитателями! Здравствуй, Карим, здравствуй, сестра!
   – И да пребудет с тобой, добрый Сирдар, благоволение Аллаха милосердного!
   А Зухра бросилась в объятия старшего брата без всяких слов. Они оба, брат и сестра, были привязаны друг другу с малых лет. Так уж воспитали их родители, учившие своих малышей, что нет на свете уз, крепче тех, что связывают сестер и братьев, что нет на свете большей радости, чем дружная семья.
   – Малышка, – проговорил, смеясь, Сирдар. – Ты выросла на целую голову!
   – Ах, мой любимый братик, я уже поседела, а ты каждый год говоришь мне одно и то же!
   – О нет, Зухра, ты не поседеешь никогда! Да и как ты можешь поседеть? Ведь тогда и я, твой старший брат, должен буду полысеть и покрыться морщинами. А я вовсе не собираюсь этого делать. Да и красавица Айше не позволит мне такого! Ведь она выходила замуж за высокого черноволосого стройного красавца. И потому ей не хочется в один прекрасный день увидеть рядом с собой толстого и лысого старца…
   – Болтун… – с нежностью в голосе проговорила Зухра. – Как ты только терпишь его, сестричка?
   Айше, жена Сирдара, ответила с улыбкой:
   – Мне намного проще, чем тебе, Зухра. Он так за день наговорится в своих лавках, так за день переругается с другими купцами, что вечером, когда появляется у нашего порога, – это уже сама кротость и спокойствие. Мне достается самая радостная доля – рассказывать самой.
   Зухра любовалась женой своего брата – ибо та была красива и мудра. Но, увы, и ее не щадило время. Едва заметные морщинки пролегли у глаз, некогда нежная персиковая кожа чуть потускнела, а черные глаза, еще совсем недавно сверкавшие, подобно агатам, сейчас смотрели спокойно и тускло.
   «О моя добрая сестра! Думаю, что я сейчас сделаю тебе подарок столь щедрый, что ты даже не поймешь сразу – радоваться тебе или проклинать меня», – подумала Зухра.
   – Тетушка Айше! Дядюшка Сирдар!
   Джамиля, веселая, пышущая здоровьем и заметно подросшая за год, бежала навстречу долгожданным гостям. По пятам ее преследовали целых четыре кошки – и этот удивительный пушистый караул поразил Сирдара столь же сильно, сколь и зрелище здоровой племянницы.
   – Малышка Джамиля! – дядюшка подхватил племянницу на руки. – Какая ты стала красавица! Как ты чувствуешь себя, маленькая шалунья?
   – Дядюшка! Как хорошо, что вы приехали! Я целый год собирала сказки для вас! А еще я научилась лечить своих кукол! Хочешь, покажу?
   – Ну конечно, хочу! Я целый год не видел твоих кукол! Я только и думал о том, здоровы ли они, хорошо ли ты их кормишь!
   – Но, дядюшка! Как же можно кормить кукол, ты что? Они же не едят ничего!
   – Да, крошка, прости меня. Я так давно не играл в куклы, что совсем позабыл, что они умеют делать, а чего делать не умеют.
   – Ага. – Джамиля согласно кивнула, и ее длинные косички кивнули вместе с ней. – Я кормлю моих друзей! И они с удовольствием едят.
   Она указала на свою хвостатую компанию, и кошки в ответ оценивающе взглянули на дядюшку Сирдара. Тому на миг стало страшно – взгляд кошек был холодным и мудрым, они, похоже, всерьез прикидывали – кинуться на защиту девочки или подождать еще немного.
   – Я уже заметил, какие у тебя славные друзья. А у них есть имена?
   – Ну конечно, идем, я тебя познакомлю с ними! – Девочка проворно спустилась наземь с добрых дядюшкиных рук и потащила его за собой.
   – А мне можно пойти с тобой, красавица?
   – Ой, те-етя, ну конечно! Я думаю, что мои подружки тебе будут очень-очень рады! Пошли!
   И девочка потащила гостей за дом. Там, в углу двора, в тени низко нависших ветвей орехового дерева, она устроила приют своим четвероногим друзьям. Все четыре кошки (хотя, быть может, кто-то из них был котом) с удовольствием заняли свои места, а малышка Джамиля села посредине, став владычицей этого кошачьего царства.
   – О Аллах милосердный, – прошептала тетушка Айше. Она сейчас почувствовала, что ее племянница как-то необыкновенно изменилась, словно какой-то неведомый дух вселился в крошку.
   Мгновение – и наваждение исчезло, но некое опасливое уважение не покинуло умную Айше.
   – Смотрите, дядюшка, тетя! А вот мои куклы!
   Куклы были уложены каждая на свое немудреное ложе. Сирдар взял одну из них в руки, и Джамиля начала рассказывать:
   – Это малышка Мариам. Она недавно очень-очень болела, ну, как я зимой. А я ее вылечила, и теперь она счастливая и веселая. Правда, дядюшка?
   – Конечно, малышка. Она, наверное, радуется тому, что выздоровела так же, как радуешься ты?
   – Наверное… ой, дядюшка, а что это у тебя за царапина?
   Девочка провела пальчиком вдоль застарелого шрама между указательным и большим пальцем на дядюшкиной руке.
   – О, малышка, это старый-старый шрам. Я рассказывал тебе когда-то, что давным-давно, в те времена, когда я был молод, я служил в войске непобедимого и сильного правителя страны Ал-Лат. Этот шрам я заработал, когда мы с сыном правителя отправились в горы на охоту. Это память о барсе, которого я ранил, а сын правителя потом убил.
   – Барс? Это такая большая-большая кошка?
   – Да, малышка, и очень злобная.
   – Нехорошо кошек убивать… Хотя… А вы его потом съели?
   – Почему, Джамиля, мы его должны были потом съесть?
   – Ну, если убиваешь, потому что голодный, то можно. А если просто так, для игры – это недостойно, неблагородно…
   Последние слова девочка произнесла чуть севшим, низким голосом. Из ее глаз вдруг глянула на дядюшку вековая мудрость… Или, быть может, сегодня был такой необыкновенный, странный для Сирдара день.
   – Ого, какие ты знаешь слова!
   – Какие, дядюшка?
   Теперь глазки Джамили были глазами ребенка – чистыми, любопытными…
   – Нет, это все-таки некрасиво, – проговорила девочка и провела еще раз пальчиком вдоль шрама.
   Давний рубец вдруг покраснел, потом побледнел, а потом… исчез. Исчез так, будто его никогда и не существовало, будто руки дядюшки всегда были руками купца, а не воина.
   Холодные пальцы страха вновь на миг сжали сердце Сирдара. О, это было уже настоящее чудо. Многое могло померещиться пятидесятилетнему мужчине на полуденном солнце, но то, что шрам исчез, ему не привиделось. Хватило лишь одного прикосновения малышки, чтобы его не стало, – и тут глаза Сирдара не обманывали.
   Не обманывали глаза и добрую тетушку Айше. Это чудо, свершившееся столь буднично, не могло не изумить ее. Она совсем новыми глазами посмотрела на свою щебечущую племянницу, будто только сейчас заметила и ее взрослые слова, и недетские оценки…
   «О Аллах милосердный! Да она же настоящая волшебница, а не маленькая девочка. Что же за чудо произошло тут этой зимой?»
   Словно в ответ на мысли тетушки, Джамиля обернулась к Айше.
   – Правда, здорово получилось, добрая Айше?
   – Это просто чудо, малышка, – искренне ответила та.
   – Ага, иногда у меня это получается. И я всегда так радуюсь! Вот вчера мамочка поранила руку большим ножом, когда готовила петуха. А я потом погладила маму по руке, по ране… И она быстро-быстро затянулась. Мамочка почему-то сразу перестала плакать и начала обнимать меня и говорить, что я – самое большое чудо на свете…
   – А ты?
   – А я обняла ее и крепко-крепко поцеловала. Потому что это мамочка – самое большое и доброе чудо на свете.
   Айше погладила племянницу по голове. «Быть может, мне это все только привиделось? Быть может, и шрам моего мужа на месте?»
   Девочка в ответ обняла тетю и крепко прижалась.
   – Ой, как я люблю тебя, добрая тетушка! И как я соску-у-чилась! А хочешь, я сейчас превращу тебя в самую молодую красавицу на свете?
   – Конечно, хочу, – с улыбкой проговорила Айше, усаживаясь рядышком с куклами и племянницей.
   – Ну, тогда закрой глазки и минутку потерпи. Больно не будет, а будет приятно.
   – Как скажешь, малышка.
   Айше закрыла глаза и почувствовала, как нежные ладошки девочки прошлись по ее скулам, к волосам.
   – Ой, тетушка, я на минутку сниму твой хиджаб, но только на минутку… Не обижайся.
   – Я не обижусь, крошка.
   В прикосновениях Джамили была необыкновенная нежность. В который уж раз за свою жизнь Айше с печалью подумала, что Аллах милосердный не благословил их с Сирдаром детьми. Вот если бы и у нее была такая маленькая добрая доченька…
   – Ну вот, тетя, теперь ты вновь самая красивая на свете. Ну, может быть, только мамочка красивее тебя!
   – Спасибо, дорогая моя!
   – Дядюшка, посмотри на тетю! Правда, она красивая-красивая?
   И Сирдар в ответ на это смог лишь произнести:
   – О Аллах милосердный и всемилостивый!..
   Он и так не мог оторвать взгляд от чуда, которое прямо сейчас происходило рядом с ним. Под нежными прикосновениями маленьких добрых ручек лицо его жены разглаживалось, исчезали морщинки, нежным румянцем вновь заалели щеки, почернели ресницы и брови. Малышка сняла пестрый платок с волос Айше и провела руками по поседевшим косам тети. И словно ушли десятки лет… Перед Сирдаром сидела молодая красавица Айше. Такая, какой он ее увидел в день снятия покровов вот уже больше двух десятков лет назад.
   – Ну вот! Видишь, дядя, я смогла и тебя полечить, и тетю…
   – Что с тобой, Сирдар? – с тревогой спросила Айше. – Почему ты так побледнел?
   – Я любуюсь тобой, звезда моей жизни… Ты прекрасна как сон, юна, как наша племянница, и желанна…
   – О Аллах! Таких слов я не слышала от тебя уже очень давно! Что случилось?
   – Примерно то же, что и с моим шрамом.
   Айше и Сирдар переглянулись. Никогда еще добрая женщина не видела мужа одновременно таким восхищенным и перепуганным. Сирдар же не мог отвести глаз от чудесно преображенного лица жены. Но он все же совладал с собой и повернулся к Джамиле.
   – Наверное, малышка, нам уже пора идти к твоим родителям. Они, думаю, заждались нас за праздничной трапезой.
   – Ой, наверное, так! Побежали!
   И Джамиля первой бросилась в дом. Дядюшка и тетя шли следом. Как много лет назад, они держались за руки. В их душах смешались радость от встречи с истинным чудом и нешуточный страх. Ведь колдуньей, волшебницей оказалась их маленькая племянница. Что же будет с ней, когда она вырастет?
   А племянница тем временем вбежала в дом и громко закричала:
   – Мамочка, папочка! Я полечила дядю и тетю! А теперь кормите нас скорее! Я такая голодная!

Макама пятая

   – …Она выздоравливала легко и быстро. И соседи, и даже приехавший лекарь поражались этому. Но никаких чудес не было… До последнего времени. Сначала она излечила Карима…
   – Излечила? Он хворал?
   – О нет. Он поранил ногу кетменем, потерял много крови, пока добрался домой с дальнего поля. Малышка начала помогать мне промывать рану на ноге отца. Там, где раны касалась я, кровь хлестала пуще прежнего. А там, где раны касались руки Джамили, кровь останавливалась. Она мне тогда еще сказала: «Смотри, мамочка, как я лечу нашего папу!» Я убрала руки и только смотрела, как под ее ладошками останавливается кровь, а потом появляется здоровая розовая кожа… Я так же, как и вы сегодня, не знала, звать ли на помощь имама или благодарить Аллаха всесильного за то, что наша девочка стала таким удивительным лекарем.
   – Но как? Откуда у малышки эти поразительные умения?
   Зухра пожала плечами.
   – Откуда мне знать? Быть может, в тот день, когда Аллах милосердный возложил свою длань на чело моей больной доченьки, позволив ей излечиться, он подарил ей и это умение. Ведь говорят же, что все в мире происходит по велению Его и от милостей Его. Значит, так было угодно повелителю правоверных – и чтобы девочка наша выздоровела и научилась врачевать, и чтобы мой муж не истек кровью на поле, а остался жив и здоров на радость мне и нашим детям.
   – Да будет же вовеки так!
   Но Айше, помолодевшая и преображенная, все не могла успокоиться.
   – Сестричка, добрая моя Зухра, а что же будет теперь с малюткой Джамилей? Ведь ты говоришь, что уже все соседи знают о ее необыкновенных сказках, они видели, каким появился Карим… И вот теперь он здоров, даже не хромает, хотя рана на его ноге была столь ужасна.
   – Вот об этом я и хотела поговорить с вами двоими. Карим, о счастье, согласен со мной. И я, любимый мой брат, добрая моя Айше, хочу просить вас забрать Джамилю с собой в город.
   – Зухра!
   – О да, брат мой, забрать ее из нашей забытой деревушки… Девочке следует учиться, а тут мы не найдем учителя, который сможет понять, какое необыкновенное чудо перед ним… И к тому же, Айше, ты права… Пойдут слухи, появится имам, а потом, быть может, еще и стражники, которым покажется наша Джамиля не маленькой девочкой, а воплощением самого врага рода человеческого, Иблиса Проклятого…
   – Ты права, мудрая сестричка… Но как же ты сможешь прожить без доченьки?
   – Сначала, Сирдар, мне даже сама мысль о расставании была страшна. Но, если я буду знать, что малышка у тебя, что она весела, здорова, учится всему, чему только можно, это знание меня утешит и успокоит.
   – Да будет так, сестра! Мы заберем Джамилю в Багдад! Мы найдем учителей… И, клянусь памятью добрых наших родителей, она вырастет самой умной и красивой девушкой во всем подлунном мире!
   – Благодарю тебя, мой мудрый брат!
   – Я постараюсь посылать тебе весточки хотя бы раз в месяц, сестричка! Ведь ваша деревня не столь далека от мира правоверных, как тебе это кажется. Торговцы попадают и сюда. И нет, поверь мне, Зухра, племени более сплоченного, чем племя торговое!
   – Благодарю тебя, брат! Спасибо тебе, моя добрая сестра! Но мучает меня еще одна мысль – как я смогу отплатить вам за заботу о дочери?
   – Глупенькая девочка! Ну о чем ты говоришь, Зухра? Джамиля – моя любимая племянница, разве я могу не беспокоиться о ней? И потом, она сама сделала мне столь щедрый дар, заранее оплатив на многие года все заботу о ней…
   – О Аллах! Как же она смогла это сделать?
   – Она вернула моей Айше молодость. Именно такой я увидел свою любимую в день свадьбы. И такой удивительный дар во сто крат перевешивает все мои затраты и усилия…
   И Зухра кивнула своему старшему брату, во всем соглашаясь с ним. О да, она не могла не заметить перемены, произошедшей с Айше. И прекрасно понимала, что это дело рук малышки Джамили.
   – Ну что ж, сестричка, собирай дочь. Не надо складывать все ее платьица и куклы – в Багдаде, уж поверь мне, мы найдем для нее все, что она только пожелает.
   – Знаешь, брат, я думаю, что ей будет куда тяжелее расстаться со своими кошками, чем с куклами.
   – Ну, значит, мы возьмем кошек, а не кукол…
   – Возьмете, если вам удастся их изловить… Ведь это обычные деревенские кошки – не балованные игрушки городских лентяек…
   – Знаешь, сестра, – задумчиво произнес Сирдар, – мне почему-то кажется, что кошки сами заберутся в корзину, если, конечно, этого пожелает наша маленькая красавица.
   – Быть может, и так…
   Зухра поднялась и ушла искать Джамилю. Айше решила, что поможет ей. Женщины вышли. И тогда вновь заговорил Сирдар. О, вовсе не случайно он стал удачливым торговцем! Ибо ему был присущи не только мудрость и наблюдательность, но и удивительный дар в нужный момент держать язык за зубами, задавая вопросы именно тогда, когда в ответах была крайняя необходимость.
   – А что это за удивительный медальон на шее девочки, Карим?
   – О, брат мой, я думаю, что этот медальон и излечил Джамилю… Конечно, я этого не говорил Зухре, но после того, как я его принес, дитя очень быстро поправилось. А сейчас, ты видел это сам, она не расстается с ним ни на минуту… Когда ложится спать, прячет его в изголовье, а лишь только встает, сразу надевает на шею – матери даже пришлось найти кожаный шнурок для этого.
   – Но откуда он? Что за камни его украшают?
   – Откуда этот медальон, я не ведаю. Не знаю я ничего и о камнях. Я нашел его на поле вскоре после Рамадана, почти год назад. И, увидев такое сокровище, решил, что продам его и смогу позвать того лекаря, о котором ты говорил мне…
   Карим рассказал и о том, как его кетмень наткнулся на медальон, и о том, как он радовался неожиданно найденной драгоценности, и о том, как в тот далекий уже день поверил, что Аллах милосердный не оставил его и по-прежнему опекает его семью.
   – …Так что, Сирдар, я не многое знаю об этом амулете. Мне достаточно того, что малышка поправилась, того, что она счастлива. А разве могут отец с матерью мечтать о большем?
   Сирдар кивнул. Подумав, однако, что, будь у родителей чуть больше времени, они непременно бы поинтересовались этим самым «амулетом». Ибо не может такая удивительная вещь немалой цены и необыкновенной красоты появиться ниоткуда высоко в горах. Должны были бы разумные отец и матерью поинтересоваться и тем, что за камни украшают золотой медальон, что означают знаки, едва заметные на переплетении золотых проволочек. Должны были бы и опасаться этого медальона, ибо и через драгоценности может влиять на человека Иблис Проклятый, враг каждого из живущих под этим небом.
   «Ну что ж, – подумал Сирдар, – если этого не сделали родители, это сделаю я».
   День прошел в радостных заботах. Малышка Джамиля обрадовалась путешествию. Она обожала тетушку и дядю, и потому ее совсем не печалило расставание с родителями. Зухра же едва сдерживала слезы – ведь неизвестно было, когда теперь увидит она свою малышку.
   – Ну что ты, мамочка, не надо печалиться. – Джамиля всем телом прижалась к матери. – Ведь я буду жить у любимого дяди. Он наверняка обещал тебе передавать весточки… А когда опять наступит Рамадан, я приеду… Ведь мне надо будет полечить всех-всех, кто вдруг заболеет. И тебя, и папу… Кто же полечит вас, кроме меня?
   Зухра почти рыдала, но прикосновения дочери ее успокоили. Нежный родной голосок тихонько журчал – и эти слова внесли мир и свет в душу женщины. «Благодарю тебя, Аллах всесильный, – подумала Зухра, – не каждой женщине так везет, не у каждой есть такая прекрасная дочь, такие замечательные сыновья, такие отзывчивые и добрые родные! И ведь прав мой брат – не так уж далека наша деревня от Багдада… И значит, не так далека моя дочь будет от меня, как мне это казалось раньше!»
   Сборы заканчивались. Вот уже два тугих тюка отправились на спину верблюда. Вот уже Айше заколола хиджаб… Миг расставания приближался.
   – А кошки, Джамиля? Ты возьмешь их с собой?
   – Ну что ты, мамочка! А кто же будет стеречь и охранять ваш дом? Я им строго-настрого приказала, чтобы они ни на минуту не спускали глаз с вас, моих добрых родителей, и с братьев. Поверь, они будут очень-очень стараться… Тебе нечего будет теперь бояться пауков и зимних ночей… Только ты корми их хорошо, ладно?
   – Обязательно.
   Появился одетый в дорожный плащ Сирдар и протянул руку племяннице.
   – Пойдем, красавица моя. Пора ехать.
   Слезы хлынули из глаз Зухры. И тогда Джамиля, укоризненно качая головой, проговорила:
   – Мамочка, ты прямо как маленькая… Ну не плачь, пожалуйста.
   Девочка ладошкой вытерла слезы со щек Зухры и поцеловала ее.
   – Я буду хорошей-хорошей, послушной-послушной, мамочка. А ты каждый день будешь слышать меня.
   Малышка приложила руки к вискам матери и на минуту закрыла глаза. Потом опустила руки и подмигнула Зухре.
   «Ну вот, мамочка, ты слышишь меня?»
   – Да, малышка, я слышу тебя… – Радость и боль теперь смешивались в душе женщины.
   «Постарайся ответить мне, ну пожалуйста. Только не словами!»
   И Зухра, сделав над собой удивительное усилие, вдруг подумала:
   «Я слышу тебя, маленькая моя доченька!»
   «И я слышу тебя, моя добрая мамочка! Даю тебе честное слово, что мы сможем разговаривать с тобой вот так, просто, как бы далеко ни развела нас судьба… И так будет всегда…»
   Уже развеялось облачко пыли, поднятое ногами унылых верблюдов, село солнце, а Зухра все слышала добрый голос своей уехавшей дочери.
   «О Аллах всесильный и всемилостивый, сто тысяч раз благодарю тебя!» – подумала женщина, не зная, увы, что благодарить надо совсем других богов.

Макама шестая

   В славном городе Багдаде, хранимом Аллахом всесильным и всевидящим, жил почтенный и уважаемый купец Мухрад ас-Суфи-аль-Хасан. Был он умным и оборотистым, а потому скопил немалые сокровища, которые и передал двоим своим сыновьям. Старший пошел по стопам отца и продолжил торговое дело. Его караваны появлялись на всех тропах подлунного мира и достигали далеких восточных берегов, за которыми, говорят, нет ни земель, ни жизни. Младший же, Абу-ль-Хасан, должен был управлять многочисленными отцовскими лавками.
   Но, увы, он оказался юношей безалаберным и самонадеянным. Он положился на приказчиков в лавках, а сам лишь развлекался. Прошел всего год, и Абу-ль-Хасан узнал, что уже не все лавки принадлежат ему, что ловкие и оборотистые приказчики выправили себе грамоты, удостоверяющие, что они теперь владеют ковровой и скобяной лавками, торговлей шерстью и вином…
   Но и это не остановило глупого Абу-ль-Хасана. Он призвал стражников, выгнал жадных и глупых приказчиков, но сам не стал ни рачительным хозяином, ни успешным купцом. Он нанял новых приказчиков, а сам продолжал веселиться. Сколько его ни увещевала мать, укоряя пьянством и бездельем, но Абу-ль-Хасан ее словно не слышал. Состояние продолжало таять, а разгульные пиры стали еще роскошнее и шумнее.
   После смерти отца прошло ровно два года. И этот день все изменил в судьбе Абу-ль-Хасана.
   Стояло солнечное прохладное весеннее утро. Пение птиц разбудило Абу-ль-Хасана на рассвете. Такого с ним не бывало уже давно. И потому он, вместо того чтобы, как в иные дни, нарядиться в пышный кафтан и отправиться на прогулку, призвал к себе слугу и велел собрать все конторские книги во всех лавках, а если приказчики не захотят их отдавать – привести к нему и приказчиков вместе с этими книгами.
   Старик слуга, прекрасно помнивший гнев Мухрада ас-Суфи и опасающийся, что младший сын унаследовал эту скверную черту характера, со всех ног поспешил исполнить приказание молодого господина. Не прошло и часа – Абу-ль-Хасан только успел закончить трапезу – как конторские книги уже горой высились у него в кабинете. Рядом же с кабинетом выстроились вдоль стены трепещущие приказчики, которых доверенный слуга все же прихватил с собой. Просто для того, чтобы приказание было исполнено более чем усердно.
   Семнадцать лавок оставалось у Абу-ль-Хасана, семнадцать пыльных захватанных грязными пальцами книг высилось на столе, семнадцать приказчиков, не помнящих себя от страха, ждали хозяина в коридоре.
   – О достойнейший, – проговорил белый как полотно слуга, – твое приказание исполнено. Твои приказчики ждут тебя.
   Абу-ль-Хасан угрюмо кивнул, втайне удивляясь собственному решению. Увидев, сколько ему предстоит прочитать, он пришел в ужас. А потому решил, что оставит лишь одного приказчика, который и разъяснит ему, как обстоят дела в многочисленных лавках и что же, собственно, записано на страницах толстенных конторских книг.
   Ровно через десять минут беседы со словоохотливым приказчиком голова Абу-ль-Хасана пошла кругом. Он уже не рад был тому, что решил поинтересоваться своими торговыми делами. Но он все же не зря был сыном мудрого и удачливого Мухрада ас-Суфи! И потому еще через пять минут понял, что за болтливостью приказчика скрываются большие неприятности. Увы, лавки больше не приносили прибыли. Более того, приказчики были столь глупы и столь нерасчетливы, что отдавали людям товары в долг, но потом платы никогда не взыскивали. От долговых расписок конторские книги разбухли, как после дождя, но ни дирхема, ни фельса от этого в опустевшем кошеле Абу-ль-Хасана не прибавилось.
   – О Аллах милосердный, – пробормотал незадачливый купец, когда смог наконец выпроводить болтливого приказчика. – Я же теперь беден, как корабельная крыса! Куда делось все, что оставил мне отец?! О стыд мне! О позор на мою седую голову!
   Последние слова были любимыми словами отца. А из уст Абу-ль-Хасана прозвучали глупо. Ибо был Абу-ль-Хасан молод, чтобы не сказать юн, чернобород, черноус, а на его голове не было ни одного седого волоса.
   Но стыд, жгучий стыд перед памятью отца разъедал, казалось, всю душу Абу-ль-Хасана. Он так истерзал разум юноши, что даже шум в коридоре не вырвал Абу-ль-Хасана из тяжких размышлений.
   – Абу, весельчак Абу, где ты? – раздался почти в самом кабинете крик Рахмана, гуляки с соседней улицы.
   – Почему ты кричишь, невежа? – проговорил Абу-ль-Хасан, выходя к гостям.
   – Да разве я невежа? И что такого недостойного я сделал? Разве это не дом моего друга, где я могу вести себя так же, как у себя дома? Разве не будешь ты искать меня у меня дома так же, как я искал тебя?
   – Твой крик может побеспокоить мою матушку, достойную и уважаемую женщину. Твой крик побеспокоил и меня. Я занимался делами…
   Дружный хохот четырех глоток перебил речь Абу-ль-Хасана.
   – Вы слышали, братья? Он занимался делами!
   Абу-ль-Хасан поморщился, но постарался ответить сдержанно.
   – Да, глупый индюк, я занимался делами! А вы отвлекли меня от серьезных размышлений!
   – Да о чем ты можешь размышлять, несчастный? И надо ли размышлять – вот вопрос! Ибо кувшины твои, надеюсь, полны живительной влагой, барашек, должно быть, уже устроился над очагом… И значит, нам осталось лишь сдвинуть чаши за нашу вечную дружбу!
   «Ах ты, надменный баран! Ах ты, недостойный сын шакала! Ах ты, ломаный медный фельс!»
   О, как хотелось Абу-ль-Хасану все это выкрикнуть в лицо Рахману, но он рассудил, что опускаться до уровня своих недавних приятелей было бы недостойно. Ведь, увы, хватило совсем недолгого размышления, чтобы понять: он сам виноват в том, что пусты его кошели, что товары раздаются даром, что лавки его отца, некогда вызывавшие уважение у любого купца, теперь сделались лишь мишенью многочисленных насмешек.
   «Как же должны были эти уважаемые люди называть меня? И как, должно быть, они бранят меня за то, что я презрел повеления отца и советы матери!»
   Иногда, Аллах свидетель, бывает достаточно и мгновения, чтобы человек стал совсем иным. Гуляка превращается в скупца, убежденный холостяк ищет невесту, а глупец совершает поступки, до которых не додумался бы и самый мудрый из мудрецов.
   Именно такое превращение и произошло с Абу-ль-Хасаном. И потому вовсе неудивительно то, что он, вместо того чтобы поднимать чашу во здравие великого халифа прекрасного Багдада, начал выгонять незваных гостей.
   – Но, Абу, ты ли это? – пытался увернуться от рук хозяина громкоголосый Рахман. – О нет, это не ты! И мы сейчас призовем стражников, чтобы они как следует обшарили дом уважаемого Абу-ль-Хасана и нашли нашего веселого друга!
   – Я сам сейчас приглашу стражников, чтобы они выгнали незваных гостей! И не забуду рассказать, как еще вчера кое-кто из вас ввалился в корчму и избил ее хозяина только за то, что он отказался отпускать в долг вино и плов!
   – Но мы же хотели есть! – возмущенно взвыл Рахман. – Ты же помнишь, Абу, глупец, как мы были тогда голодны! А его долг – кормить каждого, кто войдет под его уважаемый кров!
   – О Аллах, ну уж не тебе говорить о чьем-то долге!
   – Абу, ну прекрати выталкивать меня из своего дома! Мы и сейчас голодны! А в округе уже не осталось ни одного трактирщика, который нас накормит и не потребует платы! Вот поэтому мы и решили, что лучшего хозяина, чем ты, нам не найти – ибо в твоих погребах и вина и яства…
   – В моих погребах из-за вас, недостойных, давно уже только голодные мыши, а в моем кошеле последний фельс сейчас уйдет на плату стражникам. Я беден, как самый бедный из бедняков!
   – Абу, ты врешь! Разве может обеднеть такой уважаемый купец, как сам Абу-ль-Хасан?!
   И четверо гостей вновь расхохотались. Но теперь их смех звучал как-то натянуто.
   – Абу-ль-Хасан, повторяю вам, беден! Его обокрали приказчики, объели выпивохи-приятели…
   – Так это правда? – почему-то вполголоса спросил Рахман. – У тебя и впрямь не осталось ничего?..
   – Ровным счетом… Я беднее любого из вас… Я беднее, чем был мой дед в тот день, когда его караван отправился в первый переход…
   – Так что же ты, грязный бедняк, морочишь уважаемым людям головы?! Мы бы давно уже нашли другое место для веселой пирушки! Пошли, братья, в этом доме нет ничего интересного!
   Когда шум за воротами наконец стих, Абу-ль-Хасан проговорил задумчиво:
   – Ты прав, глупый Рахман! В этом доме для любого из вас ничего интересного не найдется… Но как же мне быть?
   Да, взглянуть правде в глаза – это великое дело, на которое отважится не каждый. Но этого мало. Ибо потом надо понять, что же делать дальше, как восстановить доброе имя Хасанов среди купцов и торговцев, как поправить дела, которые и в самом деле уже здорово походили на руины.
   – О Аллах, кто же поможет мне в этом непростом деле? Кто хотя бы даст совет?
   – Какой совет тебе нужен, мальчик мой? – Из дверей, ведущих на женскую половину, появилась уважаемая Заира, мать Абу-ль-Хасана.
   – Матушка, добрая моя, умная матушка, как же вовремя ты пришла!
   – О Аллах милосердный, Абу! Ты ли это? Ты не называл меня матушкой уже почти два года! И где твои приятели? Я слышала шум и подумала, что они вновь собрались у нас попировать и повеселиться…
   – Так оно и было, матушка! Они собрались попировать. Но я их выгнал…
   – Почему, сыночек?
   И Абу-ль-Хасан все рассказал матери. И о конторских книгах, полных долговых расписок, и о глупых и жадных приказчиках, исхитрившихся разворовать все, но при этом честно записать все растраты в книги. А закончил Абу-ль-Хасан свой рассказ так:
   – И представь себе, матушка, сколь ничтожны оказались мои друзья, вернее, те людишки, которые себя так называли! Стоило мне сказать, что я беден как мышь, как они сразу начали кричать, что давно нашли бы для пирушки другое место, менее похожее на лачугу бедняка.
   – Ну что ж, мальчик мой, – вздохнув, проговорила Заира, – я тебе говорила, что среди твоих приятелей нет юношей достойных и уважаемых. А есть только гуляки и выпивохи. Теперь ты и сам убедился в этом.
   – Да, матушка, – покорно склонил голову Абу-ль-Хасан, – говорила. И говорила не раз…
   – Ну что ж, о своих друзьях, мальчик, ты теперь знаешь все. И больше не стоит думать о том, достойны они называться друзьями или нет. Сейчас нам следует подумать о том, как вернуть доброе имя Хасанов, уважаемых торговцев и честных купцов.
   Мать и сын вернулись в кабинет Абу-ль-Хасана, который до этого много лет был кабинетом его отца. Сын покорно шел за матерью. Ибо он прекрасно знал, что, не будь его матушка женщиной, она бы стала купцом куда более удачливым, чем был его отец и отец его отца. Не раз совсем мальчишкой видел Абу-ль-Хасан, как матушка и отец вместе читали конторские книги, слышал, как мать упрекала отца в нерешительности и нерасчетливости. Более того, слышал он и то, что отец частенько соглашался с уважаемой Заирой в том, что сделка не состоялась именно из-за его нерешительности. И если бы он прислушался к разумным словам жены…
   Вот поэтому сейчас Абу-ль-Хасан раскрыл все книги, доставленные ему приказчиками, и решил, что без тени сомнения выполнит все, что предложит ему умная матушка.

Макама седьмая

   Малышка сдержала слово – она поделилась с матерью волшебным даром беседы на расстоянии. И все десять лет день за днем рассказывала далекой Зухре о том, чему ее учат, с кем из соседских девочек она подружилась, какое платье ей подарила тетя в первый день лета. Зухра уже привыкла к этим рассказам. И каждый день она истово благодарила Аллаха всесильного и всемилостивого за то, что в тот знойный день Карим принес необыкновенный золотой медальон.
   О, конечно, взрослые давно уже догадались, что и здоровьем, и необыкновенными способностями Джамиля обязана именно этой черной каменной кошке в бирюзовом ошейнике, с которой девочка не расставалась ни днем ни ночью. Осторожные расспросы, с которыми обратился к ученым людям уважаемый Сирдар, не принесли практически никаких плодов.
   Мудрецы сходились лишь в одном – медальон этот родом из далекой земли Кемет. На нем изображена богиня Бастет, покровительствовавшая женщинам. Невежественные жители страны на Ниле, говорили ученые люди, думали, что Бастет – богиня плодородия, что ее участие приносит богатство, отвращает врагов, защищает женщин и маленьких девочек.
   Но разве кто-то, продолжали ученые мужи, способен лучше защитить дитя и женщину, мужчину и воина, чем Аллах всесильный и всемилостивый?
   Очень быстро понял Сирдар, что единственный способ узнать, что же за силу разбудил Карим, принеся домой медальон, это наблюдать за малышкой Джамилей, прислушиваться к ее словам и необыкновенно мудрым и добрым сказкам, которые девочка рассказывала сначала своим куклам, а потом подружкам. Когда же Джамиля овладела письмом, Сирдар настоял, чтобы девочка начала эти сказки записывать.
   Много раз вечерами после прочтения очередной сказки Сирдар вновь и вновь задумывался о том, кто же теперь его маленькая племянница. О да – она по-прежнему выглядела маленькой девочкой, которая растет, учится, набирается сил. Но вместе с тем ее умения были умениями колдуньи, некоторые ее знания были знаниями взрослой опытной женщины, а некоторые слова уводили Сирдара из мира обыденности в мир древних, иногда даже забытых богов.
   И всегда вокруг Джамили, как там, в деревне, были кошки. Иногда четыре, иногда пять кошек сопровождали ее вместе с тетей на базар, одна из мурлык всегда дежурила у ложа девочки. Эти существа быстро стали такой же непременной особенностью дома, как и радостный смех, который часто долетал до Сирдара, когда он возвращался после своих дневных трудов.
   Джамиля росла и постепенно превратилась в настоящую красавицу. Но доброй Айше хватило мудрости, чтобы воспитать девочку не бездельницей, а усердной и терпеливой помощницей во всех делах.
   И вот наступил вечер первого осеннего дня, который надолго запомнился Сирдару. После усердных трудов он отдыхал, опустившись на шелковые подушки. А жена и племянница суетились вокруг него, подавая ужин и делясь всеми сплетнями и новостями, на которые всегда был так богат багдадский базар.
   (Сирдар иногда удивлялся тому, что его женщины узнают новости раньше чем он. Он, который долгие дни проводит на базаре…)
   – А еще говорят, что вчера вечером видели, как из боковых ворот дворца выскользнули двое иноземцев. Ростом они точь-в-точь походили на нашего халифа, да пребудет с ним всегда милость Аллаха всесильного, и его визиря. Говорят, что иноземцы эти гуляли по городу до поздней ночи, а потом растворились во тьме у западных ворот. Почтенная Зульфия рассказывала, что отец нашего халифа Гаруна аль-Рашида, Мирза-ибн-Фатх, тоже иногда развлекался тем, что, переодевшись в платье простолюдина, гулял по базару и слушал городские сплетни.
   – Много она знает, твоя глупая Зульфия, – пробормотал Сирдар. Он, конечно, тоже слышал о таком, но почему-то не мог заставить себя поверить, что изнеженный халиф, который всегда одевался в тончайшие шелковые одежды и невесомые башмаки, вдруг наденет простое хлопковое или – о Аллах, такое и представить невозможно! – шерстяное платье только для того, чтобы неузнанным погулять по улицам Багдада, вслушиваясь в городские сплетни. – У халифа, чтоб ты знала, несчитанные полчища лазутчиков, которые, это я знаю точно, только тем и заняты, что прислушиваются к слухам и сплетням.
   – О полчищах лазутчиков мне тоже известно, о мой муж и повелитель. Но Зульфия всегда говорит правду… Ну, или то, что считает правдой.
   – Но, дядюшка, разве не может наш халиф переодетым бродить по городу? Что в этом недостойного?
   – Я думаю, малышка, – отвечал Сирдар, по привычке называя высокую и тоненькую племянницу малышкой, – что недостойного в этом ничего нет. Это, скорее, просто неразумно. Как неразумно было бы крошечной ложечкой пытаться вычерпать реку или с помощью детской плошки наполнить бассейн. А потому я и не верю, что халиф, все дни проводящий в размышлениях о государственной пользе, вдруг стант надевать кафтан лавочника, чтобы послушать, что говорят в рядах кондитеров или ювелиров.
   – А если он влюбился в простую девушку? Как же ему ухаживать за ней?
   – Малышка, ну что ты говоришь? Как халифу вообще увидеть простую девушку, а тем более, как влюбиться в нее? Он же не покидает дворца ни днем ни ночью, ни в праздники ни в будни.
   – Но как же он найдет себе жену? Ведь говорят, что наш халиф совсем молод… Он же должен жениться!
   – Конечно, должен! Но не на простой девушке, не на дочери кузнеца или сестре пекаря!
   – А почему, дядюшка? Что плохого в том, что жена из семьи кузнецов или пекарей? Вот тетя Айше родом из семьи кондитеров. Разве ты хоть раз в своей жизни пожалел, что она не принцесса или не иноземка какого-нибудь знатного рода, например, дочь полуночного владыки-конунга?
   – Да храни меня Аллах от таких мыслей, девочка! Тетя Айше самая лучшая из женщин под этой луной! И самая прекрасная жена…
   – А моя мамочка?
   – А об этом спроси у своего отца, малышка! – Сирдар весело улыбнулся девушке.
   – Обязательно спрошу.
   Джамиля улыбнулась в ответ. В комнату вошла Айше с подносом яств и сластей. Некоторое время стояла тишина, прерываемая лишь возгласами восхищения.
   – Вот видишь, девочка, а ты говоришь, дочь конунга! Ну разве кто-то лучше нашей Айше сможет приготовить плов? Разве кому-то под силу испечь такие крошечные и ароматные пирожки? Даже простой шербет, который сделала добрая моя жена, может сравниться с самыми изысканными винами любой страны…
   – Тетя Айше просто немножко волшебница, – ответила Джамиля.

   Сейчас она вспомнила, как только утром болтала с тетей и та жаловалась, что устала стоять целыми днями у очага, устала угождать привередливому вкусу своего мужа, что у нее болит спина, а ноги кажутся просто свинцовыми.
   Вспомнила это и тетя. А потом вспомнила, как племянница несколько раз провела ладонью вдоль спины, а потом попросила Айше на пару минут присесть.
   – Я помогу тебе, тетя, а ты просто посиди с закрытыми глазами и подумай о чем-нибудь радостном.
   Айше послушно опустилась на подушки и закрыла глаза. Перед ее мысленным взором встал тот день, десять лет назад, когда после слов «просто посиди с закрытыми глазами» она встала помолодевшей, словно не было долгих лет. Интересно, что придет в голову ее племяннице – самой доброй волшебнице в мире?
   И вот на колени Айше опустилось что-то теплое и очень нежное. Она приоткрыла глаза и увидела, как рядом с ней умащиваются кошки. Красавица, черная как ночь Мурлыка расположилась у левого бока, снежно-белая Игрунья – у правого. На коленях лежал огромный котище по имени Лентяй, а пятки ей согревала Лапушка, пятнистая синеглазая кошка.
   – Не подсматривай, тетя!
   – Я только учусь у тебя, девочка…
   Джамиля улыбнулась и нежно положила ладонь тете на глаза. Та позволила себе расслабиться и с удивлением почувствовала, что спина больше не ноет, что ноги уже не налиты усталостью, а руки вновь полны силы.
   – Ну вот, добрая Айше, теперь можешь встать.
   Женщина поднялась и ощутила необыкновенную легкость. О чудо, она чувствовала себя на добрый десяток, а то и на два десятка лет моложе. Спина гордо распрямилась, сильные руки легко смяли комок теста…
   «О Аллах, сколько еще чудес сможет подарить нам малышка Джамиля!» – подумала с радостью Айше.

   После такой цветистой похвалы мужа Айше не оставалось ничего другого, как сказать только:
   – Я бы ничего не сделала, Сирдар, если бы не Джамиля.
   – Не говори мне, жена, что наша девочка наколдовала эти изумительные пирожки с изюмом!
   – А вот этого мы тебе не скажем, хитрец… Верно, Джамиля?
   – Милый дядюшка, – робко проговорила девушка, кивнув тетиным словам. – У меня есть просьба.
   – Чего ты хочешь, малышка?
   – Ты сам говорил, что я уже много знаю и умею… Говорил, что я иногда соображаю быстрее, чем все твои приказчики, вместе взятые.
   – Говорил… Ведь говорить правду легко и приятно.
   – Но раз это так, то, быть может, ты бы мне разрешил помогать тебе в одной из твоих лавок… Или вести твои книги? Или еще что-нибудь… Мне очень хочется помогать тебе…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →