Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый третий житель Великобритании, происходящий из Бангладеш, работает официантом.

Еще   [X]

 0 

Ларец соблазнов Хамиды (Шахразада)

Великий род магов ожидал несчастья от близнецов – сыновей самого могучего из них. И вот они не поделили девушку. Когда Руас узнал, что красавица была более благосклонна к Арси, он превратил счастливого соперника в камешек. Неужели вместе с братом он замуровал в скалу и свою колдовскую силу? И что, если человеческая жизнь с ее земной грешной любовью окажется соблазнительнее любых чар?

Год издания: 2012

Цена: 116 руб.



С книгой «Ларец соблазнов Хамиды» также читают:

Предпросмотр книги «Ларец соблазнов Хамиды»

Ларец соблазнов Хамиды

   Великий род магов ожидал несчастья от близнецов – сыновей самого могучего из них. И вот они не поделили девушку. Когда Руас узнал, что красавица была более благосклонна к Арси, он превратил счастливого соперника в камешек. Неужели вместе с братом он замуровал в скалу и свою колдовскую силу? И что, если человеческая жизнь с ее земной грешной любовью окажется соблазнительнее любых чар?


Шахразада Ларец соблазнов Хамиды

   Сверкающие камни! Великолепные камни! Камни изобилия и радости. Станьте сверкающей плотью богов. Камень хулалини, камень сиргарру, камень хулалу, камень санду, камень укну. Камень душу, драгоценный камень элмешу, совершенный в неземной красоте. Камень пингу, оправленный в золото И помещенный на блестящей груди царя как украшение. Азагсуд, верховный жрец Бела, сделай его сияющим, сделай его сверкающим! Пусть зло покинет его жилище!
Ассирийское заклинание
   Разве я сторож брату моему?
Быт.4:9
   © Подольская Е., 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2012
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства
* * *
   – Рассказывают, жил в далекие времена на Окинаве один старик. Но не просто старик, а самый старый из всех стариков мира. Как-то налетел на остров страшный тайфун, который принес на своих серых крыльях саму Смерть. Ходил старик по деревне, чем мог людям помогал: с кем горстью риса поделится, кому свою одежду отдаст. А голод все ближе и ближе подступает: стали люди друг у друга последнюю скотину воровать, а потом – и кошек с лягушками да змеями убивать.
   Вот как-то вечером шел старик по лесу. «Что делать дальше? Как людей от смерти спасти?» – думает. Слышит – заухала в глуши сова.
   – Не к добру сова тут раскричалась, – пробормотал старик.
   Поднял он голову, прислушался.
   – Никак это новая весть из мертвого царства. Всюду, всюду смерть! Сгинь! Сгинь!
   Пошел старик дальше. Вот уж совсем темно стало. Вдруг видит – идет ему навстречу по горной тропинке незнакомец. На плече гроб тащит, а в руке мотыгу несет. Поздоровался с ним старик и говорит:
   – Очень я, почтенный, твоему горю сочувствую! Скажи мне, кто же в твоем доме умер?
   Остановился незнакомец, вздохнул тяжело, а потом и ответил:
   – Спасибо тебе, дедушка, на добром слове. Батюшка мой скончался, да нет у меня денег, чтоб похороны устроить. Вот и решил я в лес пойти да там батюшку и похоронить. Перед людьми совестно, потому ночью-то и отправился.
   Сказал так незнакомец и еще глубже в свои черные одежды лицо спрятал.
   – Не справиться тебе одному, – отозвался старик, – давай помогу!
   Пошли они дальше вместе.
   – Давай твоего батюшку в рощице похороним, – предложил старик.
   – Что ж, – согласился незнакомец, – место тут хорошее, тихое, да и вид отсюда красивый открывается. Славно будет сюда приходить и батюшку моего словом добрым поминать.
   Стали они по очереди землю копать.
   – Дедушка, – говорит вдруг незнакомец, – уронил я в темноте ароматические палочки. В двух шагах всего. Помолись пока за батюшку моего, а я мигом вернусь.
   – Хорошо, – согласился старик, – я пока помолюсь, а ты иди.
   Ушел незнакомец и пропал. Ждал его старик, ждал. Уж и утро наступило, а незнакомца все нет.
   – Как же можно первому встречному такое дело доверять? – удивлялся старик. – Видно, не вернется назад этот сыночек. Надо б хоть посмотреть, за кого я всю ночь Будде молился.
   Подошел старик к гробу, открыл крышку, а там… груды золотых монет и россыпи драгоценных камней! Понял тогда старик, что был то не простой человек, а само божество. Так оно старика за доброту одарило.
   Вернулся старик в деревню и золото меж всеми поровну поделил. Стали люди богатыми – не надо им больше было скот у соседей воровать да зверей убивать. Часто потом в деревне историю эту рассказывали и всегда гроб тот почтительно «спасителем от смерти» величали…
   – Какая странная сказка, тетушка.
   – Странная, девочка моя? Ничуть. Да и не сказка это вовсе. Быть может, осталась в памяти людской какая-то история. А за сотни лет обросла всякими сказочными подробностями.
   – Наверное, так и было, мудрая моя. Однако мне до сих пор не по себе: гроб, который должен тело охранять и о смерти напоминать, людям жизни спасает…
   – Да, – морщинистое лицо старухи озарила теплая улыбка. – Ты права, моя красавица. Ибо все в этом мире имеет свою оборотную сторону: то, что о смерти глаголет – жизнь бережет, то, что о победе вещует – опасаться заставляет… Равно верно и то, что не следует бояться того, что пугает, как не следует соблюдать запреты, кои разрешено нарушать…

Свиток первый


   – Брат мой! Было ли твое странствие успешным? Согласились ли осгурды на подобную сделку?
   Руас нахмурился, его темные брови сошлись над хищно изогнутым носом. Брат Арси, вместе с которым они наследовали трон отца, великого мага Варди ар-Ракса, встречал его у порога. Однако что-то в словах младшего подсказало старшему, как тот обеспокоен. Хотя что за смысл близнецам каждый раз вспоминать, кто старший, а кто младший, – тем более если вас разделяют несчастные три минуты…
   – Конечно! Ты же знаешь, я могу быть более чем убедителен, – ответил он.
   Руас был уверен, что они с братом уже давно правят страной, ибо отец их куда больше времени уделял совершенствованию в делах магических, чем в делах практических. А матушка… О, она лишь поддерживала усилия сыновей, оправдывая их поражения и радуясь их победам.
   Братья никогда не пытались заглянуть в день завтрашний, не пытались решить, кому именно достанется трон, а кто останется лишь верным помощником. В этом не было нужды. Как близнецы, они инстинктивно чувствовали друг друга. Внешне поразительно похожие, внутренне они, как казалось Руасу, являли собой полную противоположность друг другу и, даже стремясь к одной и той же цели, предпочитали следовать к ее достижению каждый своим путем.
   Вернувшись из путешествия, Руас сразу же поспешил к брату, не заходя к себе, чтобы переодеться. Арси встретил его в традиционном темно-синем халате с золотой отделкой. Тяжелое же облачение Руаса, кроваво-красное, с обильной вышивкой, дополненное высокой феской и тяжелой тростью, превращало старшего брата в сурового царедворца. Разница в одежде лишь подчеркивала бросающееся в глаза внешнее сходство и выразительную наружность каждого. Оба они были высокими и широкоплечими, с резкими профилями и чуть прищуренными холодными зелеными глазами, которые порой могли сверкать огненным блеском. Необыкновенное смешение кровей, колдовской и человеческой, наделило их уникальной, только им присущей аурой. Умение властвовать, желание обладать и полное пренебрежение опасностями составляли поистине взрывоопасную смесь. Было отчетливо видно, что за привлекательной наружностью скрываются темные и опасные глубины – а в них затаилась неотразимая сила, несущая смутную угрозу и лишающая многих присутствия духа.
   – Тебя что-то тревожит, брат? И, похоже, не успех моих переговоров с осгурдами…
   – Да, – Арси кивнул. – Но сначала ты все же расскажешь, о чем смог с ними договориться.
   – Да будет так! Лежащий между нашей страной и Великой Осгурдией пролив мелеет. Глупцы островитяне пытались свалить на Вардиран вину за это.
   – На Вардиран? А нам-то это зачем? Ведь и мы потеряем более чем много, если пролив перестанет пропускать суда.
   – Вот это я и пытался им втолковать. И потратил на это достаточно много времени. До тех самых пор, пока не появился их первый советник, хитрец Лессевс. Именно он в свое время выстроил шлюзы в нижнем течении пролива. Оказывается, он пытался доказать своим владыкам то же самое. Вместе нам это удалось. Мы договорились, что вместе выстроим еще одну систему шлюзов, отведем туда часть потока и после этого углубим основное течение пролива. Дело небыстрое, но нужное… Теперь выкладывай, что у тебя приключилось.
   – Да, ты прав, приключилось, – сказал Арси.
   Руас внимательно взглянул на него.
   – Что произошло?
   – Пока ты отдыхал на островах, нас посетили правитель Зурбагана и великий шейх Сайид-дина.
   Руас молча ждал.
   Собственно, в самом визите не было ничего необычного. Они поддерживали хорошие отношения со всеми своими соседями. Зурбаган, Сайид-дин и Вардиран – три магические державы обширного континента – в последний раз воевали несколько тысячелетий назад. После последней кровопролитной войны, едва не покончившей со всем населением континента, наконец наступил мир. Страны-соседи предпочитали вместе возделывать поля, выращивать скот и совершенствовать магические умения… Раз и навсегда установив табу на все, что в той или иной мере было связано с войнами.
   – Конечно, наши гости беседовали с отцом. Ему изложили свои желания. А он уж призвал меня, чтобы вместе решить, как выбираться из всей этой истории.
   – Из какой истории? – Руас был невозмутим. А вот Арси, похоже, нервничал.
   – Правитель и великий шейх внезапно вспомнили, что у отца два сына. А у них, вот что забавно, есть и дочери, и сестры. И эти мудрые господа решили, что будет более чем разумно сыграть две наши свадьбы именно в день наступления Нового года. Дабы навеки скрепить дружбу трех великих держав.
   – Две свадьбы? – Брови Руаса сошлись в одну прямую линию.
   Им обоим было по тридцать три. Когда-нибудь, конечно, они женятся. И он был уверен, что с полной серьезностью и ответственностью, учитывая будущее своей страны, отнесется к этому шагу. Так же, как и Арси. Но пока время еще не пришло. К тому же сейчас они должны были заняться куда более важным делом. О нет, целой вереницей разных и весьма ответственных дел. Да тем же проливом, в конце концов!
   – Две свадьбы, – повторил Арси. – Ты женишься на старшей дочери великого шейха, а мне уготована роль мужа младшей сестры правителя.
   Руас и Арси обменялись долгими взглядами.
   – Да, такие браки укрепят наши связи с обеими странами… Это правда. Но они ослабят Вардиран, – задумчиво проговорил Руас. – Мы-то ладим с обоими, а вот между великим шейхом и правителем есть заметные разногласия. Можно представить, что будет, если им удастся нас рассорить…
   – Рассорить?
   – Конечно. Представь себе, что твоя жена скажет тебе, что я делал ей непристойные намеки… Или моя скажет мне нечто подобное о тебе…
   Арси рассмеялся.
   – Такое возможно, конечно. Но вряд ли царственная пара будет ссориться из-за косых взглядов.
   Руас промолчал. Брат прав – в таком браке личные вкусы и пристрастия значения не имеют.
   – Ну, тогда я задам тебе иной вопрос. Представь себе, что шейх и правитель попробуют управлять нами. Если мы согласимся с их предложением и возьмем в жены членов их семей, то каждый из них будет пытаться использовать родственные связи, требуя все большей помощи и поддержки, то есть фактически контролируя нашу власть. Мы просто не можем позволить, чтобы нечто подобное случилось. Кроме того, теоретически это может означать, что придет время – и наша верность друг другу и государству войдет в конфликт с той верностью, которую будут требовать наши жены и их семьи.
   – Но если мы не согласимся, то рискуем обидеть и шейха, и правителя. А позволить себе это мы тоже не можем… – мрачно заметил Арси.
   – Да, отказавшись, мы рискуем обидеть двух очень влиятельных персон, – продолжил Руас мысль брата. Тут лицо его озарила откровенно коварная улыбка. – Но что будет, если мы объясним свой отказ тем, что уже дали обещание с кем-то вступить в брак? Тогда они прекратят на нас давить и не потеряют лицо.
   – А если они узнают, что мы вовсе не собираемся жениться?
   – Откуда? – вскинул брови Руас. – И шейх, и правитель прекрасно знают, что в наших традициях иметь только одну жену, что гаремы в Вардиране не в чести.
   – Так, значит, нам все-таки придется жениться… Чтобы не обидеть тех, кто хотел нас женить?
   В глазах Арси заплясали веселые чертики.
   – О да, придется. Но скажи мне, что обо всем этом думает отец?
   – Ему все равно… Нет, он сказал, что здесь должны решать только мы, ибо брак дан как продолжение любви. И никакие высокие государственные соображения здесь в расчет не принимаются…
   – Отец красиво переложил ответственность на наши плечи…
   – И не в первый раз. Но тем не менее – таков его ответ. И мы должны найти решение сами…
   Руас думал. И чем дольше он рассматривал ситуацию с разных сторон, тем больше убеждался в том, что нашел отличный выход. Более того, он даже знает, на ком женится сам… Девушка из высокородной семьи, не дурнушка, не дурочка. Внешне – отличный морганатический брак. Если забыть, что это единственный способ избрать себе жену по собственному вкусу. Во всяком случае, ему, Руасу, избрать в жены ту, кого он желает видеть своей женой…
   – Тогда, прошу тебя, брат, обдумай вот такое решение: мы находим девушек из приличных семей, достаточно высокого происхождения. Женимся… С шумом и помпой… А потом, через полгода или даже раньше, тихо разводимся. По обоюдному согласию.
   – Ох, да где ж найти таких дурочек, чтобы согласились потом развестись с принцем, наследником престола?!
   – Думаю, за это девушка получит приличное содержание, вполне достаточное для того, чтобы жить дальше по собственному выбору, а не по указке родителей. Но, быть может, нам повезет… И браки по расчету окажутся счастливыми?
   «У меня так и будет, клянусь! Я сделаю все, чтобы Хафиза была счастлива каждый миг нашей жизни…»
   – С трудом в это верится, брат… Но мы можем попробовать поискать… Думаю, выбор у нас невелик – или высокородные принцессы, дочь и сестра наших соседей, или какие-то другие высокородные особы. Раньше или позже нас вынудят к чему-то подобному. А потому, полагаю, следует нашу кампанию считать… упреждающим ударом!
   Глаза Руаса сверкнули.
   – Отлично! Итак, мы выступаем?
   Арси коротко рассмеялся.
   – Дело за малым – найти себе невест… И как можно быстрее.
   – Я найду, – бросил Руас.
   – В это слабо верится, брат. Но если ты все же найдешь такую женщину…
   – Двух таких женщин, – поправил его Руас. – Я обещаю, что приложу к этому все усилия. И первая из них, Арси, будет твоей.
   – Ммм… – Арси с сомнением взглянул на него. – Да будет так…
   Руас согласно склонил голову.
   – Тогда, брат, я продолжаю морочить голову этим вельможным господам, нашим соседям. А ты ищешь смазливых, благовоспитанных, не очень жадных и сговорчивых девиц…
   – Договорились.
   Руас и Арси ударили по рукам, а затем, по обычаю их далеких предков, крепко обнялись.
   Арси подумал, что и он бы, пожалуй, мог принять участие в поисках. Более того, он уже знает, кого бы хотел видеть собственной невестой. Хафиза из прекрасной семьи, отнюдь не глупа, хороша собой… Быть может, из подложного такой брак вполне может перерасти в нечто вполне серьезное…

Свиток второй


   Хафиза уже не раз целовалась с Арси, но так, как сейчас, он ее еще никогда не целовал. У нее было такое ощущение, словно она в раю.
   Губы его касались ее губ с невыразимой нежностью, вызывая в то же время страстное желание и быть любимой, и любить самой.
   – Арси… – прошептала Хафиза и сама себя не услышала: так сильно билось сердце.
   Как же она его хотела, и как глупо было думать, что она сможет противостоять этой страсти. Глупо и самонадеянно.
   – Хафиза, Хафиза… – вновь и вновь шептал он, касаясь губами ее щеки, шеи, уха.
   Хафиза почувствовала, как руки его потянулись к завязкам платья. Она всегда считала, что никогда не допустит того, чтобы ее раздевали, и вот теперь лиф платья уже соскользнул к поясу, бесстыдно обнажив грудь, а она могла лишь сладострастно стонать и, слегка выгнув спину, предлагать ему себя как некий запретный плод.
   Когда Арси увидел ее обнаженную грудь, у него перехватило дыхание. Сколько раз он представлял себе, как это будет, – каждую ночь, когда лежал без сна, и всякий раз во сне, когда удавалось заснуть. Но действительность превзошла все его ожидания.
   Рука Арси, до этого ласково поглаживающая спину Хафизы, медленно скользнула к ее груди.
   – Какая же ты красивая, – прошептал он, понимая, что слова бессильны передать всю гамму его чувств.
   Рука скользнула выше, трепещущие пальцы накрыли грудь, и сдавленный стон сорвался с губ Арси. Говорить он уже не мог. Страсть, желание обладать этой женщиной затмили все. Он не то что говорить, думать был уже не в состоянии.
   Он и сам не понимал, как это случилось, что Хафиза стала так много для него значить. Еще полгода назад он ее не знал, представления не имел о ее существовании, а сейчас она стала необходима ему как воздух. Без нее жизнь теряла всякий смысл.
   Он коснулся рукой ее подбородка, запрокинул лицо и заглянул в глаза. Казалось, они светились изнутри ярким светом и блестели от невыплаканных слез. Губы дрожали, и Арси понял: Хафиза заворожена не меньше, чем он сам.
   Он наклонился. Медленно-медленно, чтобы дать ей возможность сказать «нет». Если она так скажет, ему будет необыкновенно тяжело. Но еще тяжелее ему будет, если, сломив ее волю, он удовлетворит только собственные желания.
   Но она промолчала. Глаза ее закрылись, а голова слегка склонилась набок. Всем своим видом Хафиза давала понять, что ждет его поцелуя.
   Арси и сам не понимал, как это происходит, но всякий раз, когда он целовал ее, губы Хафизы становились все более сладкими, а исходящий от нее аромат – все более пьянящим. Желание разгоралось в нем все сильнее, и ему пришлось собрать всю свою волю для того, чтобы не начать срывать с нее одежду.
   Он еще успеет это сделать, мелькнула в голове Арси озорная мысль. Но в этот первый для нее раз – а в том, что он первый, Арси не сомневался – он должен быть нетороплив и нежен, то есть должен вести себя именно так, как ждет от него молоденькая невинная девушка. А впрочем – Арси мысленно улыбнулся – скоро он ей покажет такое, чего она никак не ожидает.
   – Чему вы улыбаетесь? – спросила Хафиза. Слегка отстранившись, Арси обхватил ее лицо обеими руками.
   – А откуда ты знаешь, что я улыбаюсь?
   – Губами чувствую.
   – Ты заставляешь меня улыбаться, – прошептал он.
   Губы Хафизы дрогнули, влажное, горячее дыхание обожгло его. Взяв девушку за руку, он поднес ее к губам и провел ее пальцем по контуру своих губ, как проделывал это только что с ее губами. Заметив, что глаза Хафизы расширились, он взял ее палец в рот и легонько пососал, щекоча его зубами и языком.
   В голове Арси теснились сотни вопросов, которые ему хотелось ей задать. Однако он чувствовал, что вести с ней беседы сейчас просто не в состоянии. И поэтому вместо того, чтобы задавать вопросы, он вновь прильнул к ее губам нежным поцелуем, едва сдерживая яростное желание.
   Она вновь прошептала его имя, словно молитву, и он бережно опустил ее на оттоманку.
   – Я хочу тебя, – простонал он. – Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу.
   Ответом ему был лишь прерывистый стон, подействовавший на него, как удар хлыста. Он еще крепче обхватил ее обеими руками и принялся покрывать ее лебединую шею жаркими поцелуями.
   Он спускался все ниже и ниже и, добравшись до нежного бугорка груди, остановился. Хафиза лежала под ним. Глаза ее сверкали от желания, и эта картина показалась Арси намного более пленительной, чем ему представлялось в самых безудержных мечтах.
   Глухо застонав, он взял губами ее сосок. Не ожидавшая ничего подобного, Хафиза тихонько ахнула и попыталась отстраниться.
   – Ш-ш… – прошептал Арси, прижав палец к ее губам, быть может, чересчур грубо: с каждой секундой все труднее было сдерживаться. – Лежи спокойно и ни о чем не думай. Просто позволь мне доставить тебе удовольствие.
   На лице девушки отразилось сомнение, но, когда Арси, поспешно наклонившись к ее груди, возобновил свой нежный натиск, глаза ее затуманились, губы приоткрылись, и она вновь откинулась на подушки.
   – Тебе приятно? – хрипло прошептал Арси, теребя сосок кончиком языка.
   Хафиза с трудом кивнула. Глаза открыть она была не в состоянии.
   – А так? – И Арси провел языком под грудью, щекоча нежную кожу.
   Прерывисто дыша, Хафиза снова кивнула.
   – А так? – Подняв ей платье, Арси спускался все ниже и ниже, пока не добрался до пупка.
   На сей раз девушка не смогла даже кивнуть. «Аллах великий! – мелькнула в ее голове запоздалая мысль. – Я лежу перед ним почти голая и могу лишь стонать, вздыхать и просить о новых ласках…»
   – Я хочу тебя, – едва выдохнула она.
   – Я знаю, – прошептал Арси, обжигая живот Хафизы горячим дыханием.
   Девушка вдруг почувствовала непреодолимое желание двигаться. Внутри нарастало незнакомое, странное и вместе с тем бесконечно сладостное чувство. Словно все двадцать два года своей жизни она вовсе не жила и только теперь наконец начинает жить.
   Ей вдруг ужасно захотелось прикоснуться к коже Арси. Она едва не застонала, почувствовав шелк тонкой рубахи. Но вот пальцы пробрались ниже и коснулись бархатистой кожи его спины, и, к удивлению и восторгу девушки, упругие мускулы дрогнули у нее под пальцами.
   – О Хафиза… – простонал Арси, весь дрожа.
   Его ответ придал ей смелости, и она продолжила свою пьянящую ласку. Руки ее скользнули выше, добрались до плеч, широких, мускулистых. Арси снова застонал.
   – Эта проклятая рубашка мешает, – пробормотал он и, стащив ее, швырнул через всю комнату.
   Лишь на секунду перед Хафизой мелькнула его голая грудь, и вот он уже снова на ней, и на сей раз они прижимаются друг к другу обнаженной кожей. Более потрясающего ощущения ей никогда еще не доводилось испытывать. Кожа Арси оказалась теплой и как будто шелковой, хотя под ней играли упругие мышцы. От него изумительно пахло сандаловым маслом и персидским лотосом.
   Хафиза коснулась руками его волос. Они оказались густыми и упругими и, когда Арси принялся вновь покрывать поцелуями ее шею, защекотали ей кожу.
   – О Арси, – вздохнула Хафиза, – как же мне хорошо! Я просто не представляю, что может быть лучше.
   Он поднял голову, и его потемневшие глаза насмешливо сверкнули.
   – Может.
   Хафиза от удивления приоткрыла рот, но, тотчас же спохватившись, закрыла его.
   – Потерпи, скоро убедишься во всем сама, – улыбнулся Арси.
   – Но… Ой! – вскрикнула Хафиза, почувствовав, что Арси сбросил ее туфлю. Рука его, обвившись вокруг ее лодыжки, заскользила вверх по ноге.
   – А это ты представляла? – спросил он, пощекотав ей пальцем под коленкой.
   Хафиза отчаянно замотала головой, стараясь не дергаться.
   – Вот как? – пробормотал Арси. – А это?
   И он ловко развязал кушак. Девушка почувствовала, что шаровары вот-вот упадут наземь.
   – Что ты делаешь, Арси? – ахнула она.
   – Ничего особенного, – улыбнулся Арси и убийственно медленно принялся стаскивать с нее эти самые проклятые шаровары.
   Наконец он снял их и отшвырнул в сторону, и Хафиза с удовольствием проследила, как они пролетают у нее над головой. Сил у Арси было в избытке, и потому ее одеяние закончило свой путь на крюке для гобелена. И пока Хафиза смеялась над собственными заблудившимися штанами, Арси с удовольствием опустил ладони ей на щиколотки. Руки его скользили все выше и выше, пока наконец не добрались до бедер.
   – Думаю, никто тебя здесь не касался, – заметил он, лукаво улыбнувшись.
   Хафиза покачала головой.
   – Наверное, ты и представить себе такого не могла.
   Хафиза снова покачала головой.
   – Если ты не могла себе представить этого… – он сжал ее бедра, заставив ее тем самым сладострастно извиваться, – то такого уж точно…
   Рука его двинулась еще выше, легонько царапая ногтями кожу, и наконец добралась до мягкого треугольника волос.
   – Не нужно, – машинально проговорила Хафиза. – Я не…
   – Глупенькая, нужно… Очень нужно!
   – Но… О-о…
   Больше Хафиза ничего сказать не смогла. Мысли все куда-то улетучились. Да и как можно о чем-то думать, когда он так безудержно ласкает ее. Наверное, принимать такие ласки непозволительно, стыдно, но она не хочет, чтобы он остановился.
   – Что ты со мной делаешь? – ахнула она, чувствуя, как отзывается на его ласку все тело.
   – Все, – ответил Арси, вновь приникая к ее губам. – Все, чего ты хочешь.
   – Я хочу… О…
   – Тебе приятно? – прошептал он ей в щеку.
   – Я не знаю, чего хочу, – едва выдохнула Хафиза.
   – А я знаю, – проговорил Арси и принялся легонько покусывать ей мочку уха. – Я точно знаю, что ты хочешь. Доверься мне.
   Хафиза послушалась. И сразу почувствовала, как что-то в ней изменилось. Она была готова пойти и дальше, готова была принять самые откровенные ласки. Они больше не пугали ее, наоборот, она стремилась к ним. Понимала, что поступает неразумно, но ничего не могла с собой поделать. Внезапно мелькнула смутная мысль, что впервые в жизни она собирается совершить безумный поступок, абсолютно ей несвойственный. И только потому, что ей этого хочется.
   Словно прочитав ее мысли, Арси слегка отстранился и, обхватив своей большой рукой ее щеку, проговорил хрипловатым голосом:
   – Если ты хочешь, чтобы я остановился, скажи мне сейчас. Не медли ни минуты, скажи сейчас.
   Тронутая тем, что он решил ее спросить, Хафиза протянула руку и коснулась его щеки точно так же, как только что сделал он. Но когда открыла рот, из него вырвалось лишь:
   – Пожалуйста…
   В глазах Арси вспыхнул огонь желания, и в ту же секунду в нем все изменилось. Он стал совершенно другим. Нежный и томный любовник исчез. Его место занял опытный мужчина, охваченный страстью. Казалось, у него не две руки, а несколько десятков. Они гладили Хафизу по ногам, обнимали за талию, касались лица. Девушка глазом моргнуть не успела, как ее верхнее платье оказалось на полу. Она лежала перед любимым совершенно нагая и таяла от того, сколь сильно возбуждает Арси ее нагота.
   Оттоманка была узкой, однако Арси, похоже, это не смущало. Он избавился от башмаков и камзола, не переставая ласкать девушку. Конечно, делать это было так непросто, но его не оставляло ощущение, что если он отнимет от нее руки, то умрет.
   Он считал себя опытным мужчиной и думал, что огонь страсти ему отлично знаком. Оказывается, он ошибался. Того, что происходило с ним сейчас, он не испытывал никогда.
   Наконец освободившись от одежды, он лег на Хафизу и на секунду замер, наслаждаясь ни с чем не сравнимым ощущением – в соприкосновении их тел было что-то удивительно правильное, единственно возможное. Он хотел ее страстно, безудержно, как еще никого и никогда, но сдерживал себя, стараясь двигаться медленно. Это ее первый раз, и все должно быть по-настоящему волшебно.
   Арси опустил руку. Да, она была более чем готова принять его.
   – Это так… – Ее шепот был соблазнительным, чуть хрипловатым, а дыхание частым и прерывистым. – Так…
   – Странно? – подсказал ей Арси.
   Хафиза кивнула.
   Арси самодовольно улыбнулся.
   – Ты привыкнешь, – пообещал он. – И очень скоро.
   Хафиза откинула голову назад, чувствуя, будто внутри начинает сжиматься какая-то пружина, которая вот-вот разожмется. Чувство было доселе неизведанным, просто потрясающим – должно быть, только сейчас, в эту самую минуту, она родилась.
   – О Арси, – прошептала она, – любовь моя.
   Он замер всего на какую-то долю секунды, но девушка поняла: он ее услышал. Услышал, но не сказал ни слова, лишь поцеловал в шею и сжал ногу, устраиваясь поудобнее.
   Губы Хафизы раскрылись в беззвучном крике ужаса.
   – Не бойся, – насмешливо проговорил Арси, как всегда с легкостью читая ее мысли. – Все будет хорошо.
   – Но…
   – Доверься мне, – прошептал он, касаясь губами ее губ. И девушка почувствовала, как он медленно входит в нее. Ощущение было странное, ни с чем не сравнимое.
   – У тебя такой серьезный вид, – проговорил Арси, касаясь ее щеки.
   – Я пытаюсь понять, что чувствую и чего хочу, – призналась Хафиза.
   – Если ты еще сохранила способность думать, значит, я более чем плох.
   Пораженная девушка взглянула на него. Он улыбался, как всегда чуть насмешливо, и от этой его улыбки у нее перехватило дыхание.
   – Перестань… Отдайся чувствам, не пытайся понять… Почувствуй… Ощути… – прошептал он.
   – Но трудно не… О!.. – застонала Хафиза и выгнулась всем телом.
   Арси уткнулся ей лицом в шею, чтобы она не видела насмешливого выражения его лица. Похоже, самый лучший способ запретить ей думать над тем, что происходит, – это начать двигаться. Именно это Арси и сделал. И поморщился. Он еще никогда не имел дела с девственницами. Он слышал, что им бывает больно и что мужчина ничем не может облегчить эту боль, но, если действовать осторожнее, Хафиза наверняка перенесет все легче. Ее лицо пылало, дыхание стало учащенным, глаза сверкали страстью. Арси почувствовал, что его собственное желание взметнулось до небес. Как же он хотел ее! Так сильно, что ломило все тело.
   – Тебе может быть больно, – осторожно начал он. Он разрывался между желанием сказать ей правду, чтобы ее подготовить, и солгать.
   – Мне все равно, – едва слышно выдохнула Хафиза. – Пожалуйста… Я хочу тебя…
   Поцеловав ее в губы, он рванулся вперед. Он почувствовал, как она слегка напряглась. Арси едва сдержался, чтобы не выйти из нее. Ох, кто бы в это поверил! Он ведет себя как шестнадцатилетний мальчишка, а не зрелый мужчина тридцати с лишним лет.
   Стиснув зубы, он начал медленно двигаться, хотя на самом деле ему хотелось завершить все несколькими быстрыми и глубокими ударами.
   – Хафиза, Хафиза… – стонал он, напоминая себе, что он должен сделать все от себя зависящее, чтобы ей было приятно.
   Все должно быть великолепно, отлично, изумительно. Нужно сделать так, чтобы ей понравилось.
   И похоже, ему это удалось. Хафиза задвигалась под ним, извиваясь всем телом, усиливая его и без того безудержное желание. Он попытался быть с ней еще нежнее, но как же ему было тяжело! Казалось, ее руки находятся одновременно в самых разных местах его тела – на бедрах, на спине, на плечах.
   – Хафиза… – вновь простонал он. Скоро он не выдержит. Он и так сдерживается из последних сил. Если сейчас она…
   – О-о-о!
   Тело девушки выгнулось дугой и начало сотрясаться в экстазе. Ногти впились Арси в спину, но он этого не замечал. В голове билась единственная мысль: теперь и он может отпустить желания на свободу…
   – А-а-а!
   Арси казалось, что внутри у него все взорвалось. Другого слова и не подберешь. Тело сотрясала бурная дрожь, каждый вздох давался невероятным трудом. Наконец, обессиленный, он рухнул прямо на девушку, смутно понимая, что придавил ее всем телом, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
   Он понимал, что должен сказать, как ему было с ней хорошо, сказать хоть что-то, но язык, казалось, прирос к нёбу, а глаза никак не хотели открываться. Что ж, красивые слова подождут. Он устал и должен передохнуть.
   – Арси? – прошептала Хафиза. Он слегка похлопал ее по руке, давая понять, что слышит ее.
   – Это всегда так?
   Он качнул головой, надеясь, что она заметит и поймет.
   Девушка вздохнула и еще глубже погрузилась в подушки.
   – Так я и думала.
   Арси нежно поцеловал ее в волосы. Нет, это не всегда так. Он множество раз представлял себе, как они занимаются любовью, но действительность превзошла все его ожидания. О таком он не мог и мечтать.

Свиток третий


   Спрятавшись в тени огромного здания, Руас дожидался появления Арси. Он старался думать только о предстоящей встрече, но прошлое настойчиво, вероломно стучалось в память, возвращая к последней встрече с Хафизой, и нелегко было оттеснить его прочь.
   Она едва переступила порог двадцатилетия – миг назад повзрослевшее дитя, – и все же Руас был опьянен ее юной прелестью. Как живо он помнил ее! Вызолоченные солнцем волосы, земляничный сок на полных ярких губах, темные глаза, где затаился дремлющий огонь…
   Хафиза!
   Руас тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Порой ему казалось, что упорная тоска по ней, так похожая на неизлечимый недуг, однажды сведет его с ума. Он жаждал находиться рядом, видеть, слышать и, может быть, порой нечаянно прикасаться…
   Желание досадить навязчивым соседям заставило его вернуться к действительности. Еще вчера он знал, что нет никакого толку страдать по девушке, которая все равно никогда не будет ему принадлежать. Однако сегодня все изменилось. И самые смелые мечты, наконец, могут стать реальностью. Надежда стучалась в сердце, и потому образ юной красавицы с земляничным соком на губах снова и снова воскресал в памяти – легкий и бесплотный, как лоскуток утреннего тумана.
   Короткий резкий свист пронизал ночную тишину. Руас оперся на живую изгородь, гадая, зачем Арси вызвал его сюда, в заброшенный парк у старой царской библиотеки. Понять брата иногда было чертовски трудно – то он вел себя, как принц принцев, то прикидывался портовым рабочим, то появлялся в синем плаще звездочета.
   – Не удивляйся, Руас, – усмехался Салим, наставник. – Арси просто играет, пытается найти свое место в жизни…
   Снова раздался свист, на этот раз ближе. Брат приближался. Похоже, сегодня стоит ждать каких-то совсем новых игр. Быть может, они будут лазутчиками, быть может, станут воителями… Или разбойниками, о которых в Вардиране уже успели позабыть.
   В густом сумраке обрисовалось еще более темное пятно. Осадив великолепную гнедую кобылу, Арси выпрямился в седле с таким видом, словно собирался воевать один против целого мира. Брат всегда был невероятно самоуверен, эгоистичен и даже слегка бравировал этим. Однако глупцом он тоже не был – и потому все эти игры, как бы серьезно ни относились к ним окружающие, сопровождал легкой улыбкой. Должно быть, даже армию противников он бы встретил, недобро ухмыляясь.
   Руас неслышно вышел из своего укрытия. Кобыла Арси шарахнулась, и тот разразился проклятиями. Этот маленький эпизод чуть успокоил его – теперь они с братом были на равных. Оба играли в тайный сговор. И оба хотели выйти из него победителями.
   – Ты звал меня. Что случилось? Почему мы встречаемся здесь? – осведомился Руас.
   Арси соскользнул с седла, бросил поводья и приблизился.
   – Здесь можно поговорить без помех.
   – Разумеется. – Руас первым отошел в густую тень разросшегося кустарника. – Хотя нам бы никто не помешал и в твоем кабинете. Или в моем…
   Арси последовал за ним, ведя в поводу кобылу. Для начала он внимательно огляделся, продолжая игру.
   – Речь идет о нашей женитьбе.
   – Ну разумеется. Но отчего такая таинственность? – осведомился Руас, теряя терпение.
   – Да мне тут пришло в голову, что и я бы мог поучаствовать в поисках… Помочь тебе, так сказать. Я успел потолковать то с тем, то с этим…
   – И что?
   – Оказалось, что вокруг полным-полно семей с девушками на выданье, которые едва сводят концы с концами. И если бы нашелся такой благодетель… Одним словом, поиски бы не затянулись.
   – И отлично. Но зачем же ты позвал меня сюда?
   – Дело вот в чем… Я…
   – Брат, я тебя не узнаю.
   – Да я и сам себя не узнаю, Руас. Я… Одним словом, я влюбился, влюбился как мальчишка. И думал, что свою возлюбленную с удовольствием выдал бы за вот такую, найденную удачную партию…
   – Но кто может тебе в этом помешать? Пусть так и будет. Значит, твоя невеста найдена. Осталось найти мою. Хотя, думаю, я тоже…
   – Ты тоже, брат?
   – Да, я тоже нашел такую девушку. Из приличной семьи, отнюдь не богатую, принятую в свете. Думаю, она бы стала отличной женой принца не для публики, а надолго и всерьез.
   – Ну что ж, Руас, значит, тебе повезло…
   Арси оперся о ствол старого каштана. Губы у него дрожали.
   – Брат, что случилось? Почему ты говоришь, что мне повезло? А разве тебе не повезло?
   – Нет, Руас, мне не повезло. Потому что моя избранница… Она выходит замуж. Выходит за нелюбимого, но жутко богатого купца. Брак устроил отец, которого перестал кормить пустой титул. Теперь купец получит дворянское звание и все прилагающиеся к этому званию преимущества. Вместе с моей Хафизой…
   – Досадно, – пробормотал Руас. Ему было жаль брата.
   Арси, победитель, сейчас едва походил на самого себя. Руас вновь поднял глаза, захотел что-то сказать и только теперь услышал, как зовут любимую Арси. Любимую, которую продали другому.
   – Хафиза… Ты сказал, что ее зовут Хафизой?
   – Да, Хафиза Сайсаран, дочь графа Сайсарана, владельца земель по соседству с нашим летним дворцом…
   – Хафиза Сайсаран…
   Руас закусил губу. Его Хафиза, девушка с земляничным соком на губах, девушка с волосами, в которых запуталось солнце…
   Теперь настала очередь Арси всматриваться в лицо старшего брата. Полутьма старого парка и впрямь оказалась не самым лучшим местом для такого разговора.
   – Что с тобой, Руас?
   Тот лишь помотал головой, словно борясь с невыносимой болью.
   – Ну же, брат! Что произошло…
   И Руас понял, что лгать не сможет.
   – Та девушка, которую я избрал себе в невесты… Я тоже думал о ней, о Хафизе Сайсаран…
   Арси расхохотался. Его боль мгновенно прошла – да и неудивительно. Девчонка-то оказалась непроста… Ох как непроста! А он-то осторожничал, а он-то сдерживался! Маленькая дурочка, оказывается, крутила со всеми подряд… А сама зорко осматривалась по сторонам.
   – Ох, брат… И ты, оказывается, поймался в ее сладкие сети! Ах, какая умница! Вот уж из нее принцесса бы вышла! Двор бы от смеха умер… Хотя… Я-то никогда не верил ее заверениям в вечной любви. Она, конечно, умница. Но все же просто маленькая шлюшка!
   – Не смей, Арси! Лучше уходи! Убирайся, пока цел!
   Дыхание у Руаса перехватило, в глазах жгло и щипало. Арси почувствовал, как удивительно прекрасен мир вокруг. Боли как не бывало, а вот насмешливая радость удачливого соперника сейчас переполняла его. Быть может, поэтому он и сказал то, что сказал.
   – Уж не знаю, почему ты всегда так ее боготворил, – сказал он, поворачивая кобылу и готовясь подхлестнуть ее. – Она ведь терпеть тебя не могла, наша Хафиза.
   Стук копыт затих в ночи, а Руас все стоял, сжимая кулаки.
   Хафиза! Хафиза…
   – Нет! Постой! Этого не может быть! – закричал Руас вслед брату. Топот копыт отчего-то стих, и почти сразу насмешливый голос брата раздался прямо у него над головой.
   – Я знал, что это заденет тебя за живое… Похоже, братишка, что ты влюблен… Влюблен в девицу сомнительных достоинств, недостойную упоминания в приличном обществе.
   Руас проглотил комок и ответил:
   – Но ведь и ты был влюблен в эту самую девицу!
   – Влюблен? Братишка, да ты шутишь! – Скабрезная улыбка искривила губы Арси. – Она красавица, пылкая и смелая, тело у нее просто роскошное… Но любить…
   Принц покачал головой.
   – Откуда ты знаешь, какое у нее тело? – запальчиво выкрикнул Руас.
   – Малыш… Пока ты боготворил нашу Хафизу, я с ней спал. И было это, признаюсь, очень приятно…
   – Ты врешь! Ты нагло лжешь мне, своему брату!
   – Успокойся, братец! Я не лгу. Я просто взял то, что мне было предложено, и не более. Я по-прежнему мечтаю о долгой и счастливой жизни в мире с окрестными странами. Мечтаю найти свою королеву…
   – И при этом не гнушаешься веселых девиц… – с горечью проговорил Руас.
   – Я просто живу, брат. Живу с удовольствием…
   – Это грязно и мерзко. Это недостойно принца ар-Ракса…
   – Это приятно и необременительно… И достойно любого мужчины.
   Руас отказывался верить собственным ушам. Но… Даже если Арси ему лжет, то чем еще объяснить странную отчужденность Хафизы в последнее время? Раньше они так часто гуляли втроем, болтали обо всем на свете. А сейчас она все чаще отказывается от этих прогулок. Отказывается и от подарков, которые ей преподносит он, Руас. Да и просто увидеться теперь с девушкой ему более чем непросто.
   – Но не принца…
   – Успокойся, братишка. Все это уже позади. Мы свободны, а наша красавица вскоре станет почтенной замужней дамой, толстой и ленивой купчихой. Думаю, совсем скоро она не вспомнит ни о тебе, ни обо мне. Да и к счастью. Не хватало еще, если где-то ее имя всплывет рядом с нашими…
   – Ты не смеешь так говорить! Ты обольстил девочку, а теперь радуешься тому, что не надо на ней жениться!
   – Руас, успокойся… Не надо таких слов – и потом, скорее это она обольстила меня… Уж поверь, кое-что я в этом понимаю. Девочка она красивая, но думаю, что я был у нее далеко не первым.
   Это было ложью, но сейчас Арси куда важнее было найти общий язык с братом, чем оставаться до конца честным.
   – Не смей! Она прекрасна! Она беззащитна… Она… Да она лучше сотни принцесс, которых предложили нам в пару! О, если бы она предпочла меня…
   – Она предпочла? – Арси изумленно выделил голосом первое слово. – Она? Маленькая шалунья… Брат, я тебя не узнаю. То ты мечтаешь о достойной паре, то об этой простушке… Ты, мудрость нашего рода, его надежда.
   Удивленно взглянул в глаза брата Руас. В полутьме они казались бездонно-черными, словно тьма поглотила саму душу Арси.
   – Я мечтаю о ней потому, что ее… Да, потому что ее люблю! И потому, что лучше нее не найти мне на свете девушки.
   – Брат, прекрати! Будь же серьезнее – ты родился на целых три минуты раньше. И должен жениться первым. На той, что будет достойна, слышишь ты, достойна этого. А ты в запальчивости кричишь, что полюбил какую-то шлюшку и что кроме нее тебе никто не нужен.
   – Укороти свой грязный язык, подлец!
   – Брат, успокойся. Ты сошел с ума, клянусь. Ради юбки ты готов поступиться высоким именем принца ар-Ракса. Успокойся…
   – Я спокоен, червь. Я и в самом деле принц ар-Ракс. И я не позволю никому, даже брату, говорить гадости о женщине, которую…
   Но младший брат перебил тираду старшего.
   – Я, – голос Арси был тих и нарочито насмешлив, – тоже принц и тоже ар-Ракс и потому могу называть вещи своими именами…
   – Ах ты…
   Гнев затопил разум Руаса. Он готов был уничтожить брата, превратить его в лунный луч и навсегда забыть о нем. Но тогда бы пришлось забыть и о собственных колдовских силах, о будущем, о… Да обо всем.
   Знание этого было более чем глубоко «вбито» в разум обоих братьев. Как бы ни горел Руас гневом, как бы ни мечтал наказать брата, но даже помыслить об убийстве не мог.
   Он повернул ладони так, чтобы лунный свет залил руки. Глубоко вдохнул и начал нараспев читать:
   – …Амар ойэв эрдоф асиг ахалек шалаль тимлаэмо нафши арик харби… – Руас оглянулся в поисках булыжника или хотя бы комка грязи, – …торишемо!
   И на выдохе подбросил в воздух крошечный камешек, стараясь сделать так, чтобы он пролетел над головой брата. И в тот миг, когда Руас произнес последний слог, Арси исчез. Лишь камешек упал к ногам колдуна, голубовато отсвечиваясь в переменчивых лунных лучах.
   – Ну вот, братишка, теперь я найду тебе надежное и спокойное убежище. Чтобы ты не мог учить меня тому, что хорошо и что плохо. И чтобы более не смог отобрать то, что мне дорого, а наигравшись, вернуть постылую игрушку.
   И чтобы уж точно брат не нашел дороги к свободе, Руас замуровал камешек в скалах у полуночной городской стены. Однако следовало все же место как-то отметить… Чтобы какой-нибудь ретивый ваятель не решил, что из заповедной скалы может получиться опора фонтана или статуя в городском саду.
   Всего десятка слов древнего заклинания хватило, чтобы придать скале необычную форму: теперь место упокоения брата, вернее, место его узилища стало напоминать голову волка, воющего на полную луну.
   – Ну вот, братишка, теперь ты и твое пристанище во всем подобны друг другу.
   Руас больше не пылал гневом – его душа замерла в холодном отчаянии. Ибо он в единый миг потерял все, что считал для себя в жизни важным: брата, друга, надежду на жизнь в любви с прекраснейшей из женщин… Он почувствовал, что потерял не просто нечто в жизни важное – он потерял и саму жизнь.
   И теперь более напоминал себе камень – пусть движущийся, беседующий, принимающий пищу, но все же не живой.

Свиток четвертый


   Бесспорно, что магические семьи ничем не отличаются от семей немагических. И счастье и горе одинаково часты и для человека, и для колдуна. Отличие в одном – колдуны и маги куда лучше умеют свои неприятности преодолевать. Более того, они умеют даже из самой горькой беды делать правильные выводы и второй раз уже не «наступать на одни и те же грабли» (здесь вполне уместна обычная человеческая поговорка).
   В незапамятно далекие времена в семье властителя колдовского народа родились близнецы-мальчишки. Были они изрядными шалопаями и отчаянно соперничали друг с другом. Предметом спора могла стать даже сладкая лепешка, не говоря уже о вещах куда более серьезных. Но это неудивительно, ибо встречается слишком часто. Как бы близки эти мальчики ни были, друг друга они не любили. А с возрастом нелюбовь превратилась сначала в отвращение, а потом и в ненависть. Легко догадаться, что стало с этими юношами, когда они выросли. Конечно, они оба погибли. Погибли от руки друг друга в сражении за очередную безделицу. Вот так, согласно легенде, пресекся некогда могучий род властителей колдовского народа.
   Сколько лет с тех прошло или сколько веков – не знал никто. Никто, правду сказать, и счета не вел. Однако с тех же пор ни в одной колдовской семье не рождались близнецы. Ни мальчики, ни девочки. Ибо соперничество вещь более чем коварная, какой бы мелочью она ни казалась поначалу.
   И традиция эта соблюдалась неуклонно до тех самых пор, пока на престол страны Вардиран, древней и могучей колдовской державы, не взошел красавец Варди ар-Ракс. Был он исключительно умен и столь же исключительно самонадеян. Ибо собственное мнение почитал выше всякого иного и смеялся над традициями, сколь бы мудры они ни были.
   Точно так же презрел он и давнюю традицию, когда его жена, краснея, сказала, что ожидает рождения близнецов. Варди ар-Ракс расхохотался от счастья и смеялся бы еще довольно долго, если бы не увидел изумленное и даже ошарашенное лицо своей жены. Ведь она ожидала чего угодно, но только не такого громкого хохота.
   – Отчего ты столь весел, о муж мой, свет очей моих?
   – Оттого, что скоро двое веселых сыновей продолжат мое дело…
   – Но традиция?..
   – Какая традиция? – морщась, перебил ее Варди ар-Ракс. – Что за глупости! Мы вырастим мальчишек любящими братьями! Не бойся, уж на чужих ошибках я умею учиться!
   Дни проходили за днями. Наконец на землю прекрасной страны Вардиран пришла волшебница весна. И в тот день, когда в дворцовом саду зацвели персики, у царицы родились сыновья. Ликующий отец назвал их Асуром и Руасом, ибо они были невероятно похожи, куда более, чем человек и его отражение в зеркале.
   Не раз советники пытались образумить Варди ар-Ракса, не раз пытались напомнить о древнем обычае.
   – Этот мир, великий царь, к несчастью, так жесток… Коварство и предательство по-прежнему собирают свой кровавый урожай… Быть может, пора?..
   – О чем это ты, глупый советник? – говорил в таких случаях царь.
   И советники умолкали. Проходило еще несколько дней – и кто-то опять пытался намекнуть царю, что близнецы принесут и семье, и стране множество бед. И вновь царь высмеивал робкого радетеля традиций.
   Варди ар-Ракс сдержал данное жене слово. Детство Асура и Руаса было детством одного человека. Их вскормила одна кормилица, а первые шаги они делали, держась то за руки отца, то за руки матери. Царских сыновей даже одевали одинаково, чтобы не могла возникнуть и легкая тень повода для соперничества.
   Юноши росли. Становилось ясно, что они, невероятно похожие, все-таки достаточно сильно отличаются друг от друга. Пусть одинаковыми были их голоса, но любили они разные песни, пусть рост и ширина плеч не отличались ни на пядь, но одевались юноши по-разному. Что же тогда говорить о более серьезных вещах? Это были два разных человека. Но до поры до времени они вполне ладили, самостоятельно избрав для себя дело по вкусу. Царь Варди ар-Ракс с довольным смешком говорил жене:
   – Ты видишь? Грош цена вашим глупым традициям! Грош цена!
   Однако довольный смех царя стих в тот самый день, когда до него дошла весть о ссоре сыновей. Словно черная пелена упала с разума некогда мудрого, но всегда самоуверенного Варди ар-Ракса.
   – Что я наделал, жена моя? Что я наделал?!
   Царица молчала – ее сердце тоже обливалось кровью, совершенно не отличаясь в этот миг от сердца любой земной матери. Однако умная царица нашла и утешительную сторону:
   – Счастье, что малыш Арси лишь перенесен в камень. Он хотя бы жив…
   Царь Варди ар-Ракс посмотрел на жену, но не сказал ни слова. Да, это можно было бы назвать счастьем. Счастьем для колдуна, разумеется, а не для человека. Ибо для любого мага это означало лишь безвременье и полную невозможность вершить хоть что-то, ссылку в никуда и в никогда. Однако все-таки не означало смерти.
   – Ты права, мудрая моя жена. Это не смерть. Но это деяние, которое заслуживает кары. Мальчики выросли, но не поумнели. А потому, думаю, надлежит мне покарать победителя… Дабы навсегда запомнил он, чего стоит соперничество там, где должна царить братская дружба.
   – Покарать, муж мой? Но разве он не казнит сам себя?
   – Нет, любимая. Он, быть может, и полон раскаяния, но, безусловно, не понимает, сколь тяжко его деяние. Но это понимаю я…
   Да, царь Варди ар-Ракс понимал это более чем хорошо. И так же хорошо, как понимал, он чувствовал это. В тот же вечер он призвал к себе Руаса.
   Потеря обоих сыновей была мучительно болезненной. Но сделать вид, что он ни о чем не ведает? Поистине, это выходило за рамки разумного. Да, ему, властителю, нет прощения – вместо того, чтобы вырастить достойных, усердных, мудрых преемников, принцев, чьими отличительными чертами должны были стать благородство и высокий ум, он вырастил двух уродов. Наглого и самовлюбленного эгоиста, считающего, что он по праву своего рождения может делать все, что заблагорассудится. И вспыльчивого легковерного дурачка, принимающего каждое слово за чистую монету и не видящего границ для мести.
   – Ну что ж, – царь Варди ар-Ракс тяжело опустился на трон. – Самонадеянность столь же тяжкий грех, как и любой иной. И вместе со своими детьми наказан и я…
   И царь откинулся на спинку кресла, ожидая появления сына. Предстоял невыносимо тяжелый разговор – следовало собраться…
   Руас потянулся. Отец ждет его. Надо поспешить. Не стоит заставлять властителя ждать. Да и самому не следует мучиться безвестностью.
   Ее больше нет – нет той опоры, на которой держалась вся его жизнь. Оказалось, что достаточно всего нескольких слов – и под руинами иллюзий едва уцелел он сам… Мало чем отличаясь от брата – столь же каменный, не только снаружи, но и изнутри, – Руас потер рукой лоб и прикрыл ладонью глаза.
   «Да, надо идти!»
   Тронный зал, в который братья предпочитали без крайней нужды не входить, был сейчас погружен во тьму. Шаги по бесценному мрамору отдавались многократным эхом. Но это был единственный звук, который пытался рассеять безнадежную тишину.
   – Отец… – Руас привычно преклонил колено у трона.
   – Встань, сын. В последний раз ты входишь сюда, равно как в последний раз я называю тебя своим сыном, ибо в тот миг, когда ты поднял руку на брата, лишился я обоих сыновей. Из-за собственной глупости и самонадеянности. Однако лишился я также и наследника… Ибо младшему, Асуру, некогда я решил передать трон. Да, тебе не стоит удивляться, Руас. Тебе же была уготована иная участь – в чем-то более важная, пусть и не имеющая столь пышного титула. Именно тебя я должен был назвать хранителем знаний и традиций нашего мира – мира колдовского и мира человеческого.
   Руас непонимающе уставился на отца. Хранителем традиций? Всего-то? При его обширных умениях и не менее обширных знаниях? Однако, все взвесив, юноша согласился с решением отца… Да, подобный выбор был, несомненно, разумнее: брат, импульсивный и временами слишком решительный, иногда даже скорый на расправу, куда более подходил на роль правителя. Хотя бы потому, что не боялся принимать решения. Не боялся действовать, пусть и в ущерб чьим-то желаниям.
   А вот он, Руас, не делал ни одного решительного шага, не принимал ни одного сколько-нибудь важного решения, не посоветовавшись с десятком мудрых книг, не взвесив по сто раз все «за» и «против», не отложив до утра самый миг принятия решения.
   «О, если бы я хоть иногда слушался не доводов разума, а велений души! Быть может, тогда прекрасная Хафиза была бы моей, была бы женой принца – и никакому наглецу не пришло бы в голову соблазнять ее или выставлять передо мной коварной изменницей…»
   Да, из него вышел бы отличный хранитель традиций. Если бы ревность не смогла найти дорогу к его сердцу…
   «Отец, оказывается, отлично меня знал. Куда лучше, чем я сам», – с недоумением подумал Руас. Тем более бесполезно объяснять, что произошло на самом деле. Что он почувствовал, когда услышал от брата слова о любимой…
   И в то же время отец, похоже, совсем его не знает. Если уж решил изгнать из своего мира, из своей жизни… Изгнать. Именно в тот миг, когда его старший сын (пусть и всего на пару минут старший) наконец сделал все, чтобы со временем на трон взошел самый достойный. О нет, единственно достойный. Не импульсивный, не лживый, но мудрый, сосредоточенный…
   Остается лишь посмеяться над собой, пусть и горько. Он наказан, он уязвлен и разочарован, но не из-за грядущей потери титула, а из-за потери отцовского уважения. Уважения, которое, оказывается, питал к нему отец.
   С легкой улыбкой Руас поднялся с колен, небрежно поклонился и повернулся к выходу из зала. Пусть отец желал сказать еще что-то… Однако теперь в его словах не было никакого смысла – самое главное уже прозвучало. Узнать же, как именно ему будет приказано покинуть родину, можно и позже: из дворцовых сплетен. Или из строк указа, уже скрепленного Большой печатью.
   Однако Руас успел сделать всего несколько шагов – сухой смешок заставил его повернуться.
   – Да, ты именно таков, каким я тебя и видел: самолюбив, сух, сдержан. Ты бы стал идеальным Хранителем. И лучшим советчиком импульсивному и порывистому брату.
   – Должно быть… – Руас смог лишь пожать плечами. – Однако теперь об этом можно не вспоминать.
   – Но все же не для пустых сожалений я позвал тебя, юноша…
   «Уже не «сын»… Теперь я для него лишь юноша, один из многих безликих юношей огромного мира…»
   – Но для того, чтобы рассказать, что я был вынужден сотворить после твоего деяния… Давать самому деянию оценку я не намерен. Однако посчитал нужным сделать некоторые шаги для того, чтобы обезопасить жизни двух глупцов, которых некогда произвел на свет.
   – Обезопасить? – Руас изумленно взглянул на отца.
   – Да. Ибо сколь бы сильным колдуном ты ни стал, всех последствий деяния все равно еще не видишь.
   – Последствий? – Руас все равно ничего не мог понять, как ни пытался.
   – Конечно, – царь кивнул. Только сейчас юноша обратил внимание, как прямо сидит отец, как судорожно сжимает он подлокотники кресла, как цедит слова.
   Руасу показалось, что невероятная боль терзает изнутри мудрого Варди ар-Ракса. Быть может, так оно и было – хотя боль терзала разум отца, а не его плоть.
   Царь молчал: он взвешивал каждое слово, пытался понять, с чего же начать. Да, сейчас уже можно было называть вещи своими именами – он успел защитить обоих сыновей, пусть даже ценой отказа от них. Теперь они будут жить… Жить оба, и при этом не смогут нанести друг другу урона. Никогда и никакого. Больше ни одного сражения между ними не произойдет. Ибо если Асуру и суждено будет когда-нибудь покинуть каменные стены своего узилища, то Руасу придется тотчас же занять его место. А если Руас пожелает позабавиться с узником, то сделать этого не сможет, ибо не сможет преодолеть преграды, сооруженные им, магом Варди ар-Раксом.
   Руас поднял на отца глаза. Молчание его уже не просто озадачивало, оно его по-настоящему пугало:
   – Полагаю, я все-таки должен узнать, о каких последствиях я должен был подумать, но не подумал?..
   Отец наконец поднял голову. Увы, взгляд его не предвещал ничего хорошего. Говоря по чести, Руас испугался сейчас выражения отцовского лица, ибо увидел перед собой незнакомца, борющегося с отвращением и отчаянием.
   – Я не буду говорить, что я испытал, узнав о вашем сражении. Я пытался понять, как могла глупая перепалка перерасти в колдовское сражение. И понял все, лишь когда узнал, что сражения-то не было. Мне не составило особого труда разглядеть истинный предмет, подлинные чувства, что двигали тобой и твоим братом. Узнав же все досконально, я и предпринял шаги, которые посчитал важными… О нет, необходимыми.
   Руас учтиво поклонился. Что ж, теперь, в последний раз, он должен изобразить внимание к словам повелителя. В последний раз выслушать его… его резоны. Чтобы в следующий миг о них забыть. И попытаться найти в новом мире для себя хоть какое-то место.
   – В сущности, – начал царь, – зачинщиком ссоры был твой брат. Не первой из ваших ссор, но последней. Глупца Асура подвела его самоуверенность. И, быть может, неверная оценка событий.
   «Какие странные слова находит отец! Подлый Арси увел у меня девушку, уничтожил ее честное имя и стал вышучивать в моих глазах. Он повел себя как вор! Вор и подлый лжец!»
   – Хорошо, – отец кивнул так, словно слышал слова Руаса. – Он повел себя как вор. И все оттого, что наслаждался всеми грехами и искусами этого мира. Не считая, впрочем, их грехами и искусами. Он соблазнял женщин только потому, что хотел узнать, сколь крепка их добродетель… Или сколь ревнивы их супруги… Или сколь различны могут быть оттенки страсти… Он играл и выигрывал лишь для того, чтобы узнать, как далеко может зайти соперник в своем азарте… Он высмеивал даже лучших друзей лишь для того, чтобы узнать, сколь они терпеливы…
   – И ты так спокойно говоришь об этом, отец?! – Руас не выдержал молчания. Спокойный тон отца его просто вывел из себя. Так можно было бы говорить о поведении какой-то букашки. – Ты словно оправдываешь его!
   – Я пытаюсь понять, что двигало моим сыном… – спокойно проговорил Варди ар-Ракс. – Я хочу увидеть картину всю, без искажений. Для того, чтобы понять, что же именно заставило второго моего сына поднять руку на брата… И, как я надеялся некогда, на лучшего друга.
   Руас побагровел.
   – Брата… Друга!.. Нет слов для того, чтобы правильно назвать того никчемного, коего ты числил своим сыном… Коего считал возможным возвести на трон! Клянусь, все грехи мира, все его искусы испытал твой младший сын. Он попробовал на вкус все, до чего только смог дотянуться. Да, я нечасто пытался его вразумить, ибо считал, что мои слова лишь разожгут его интерес. Да, я еще более редко пытался его остановить…
   – Да, более чем редко. Но не в этом дело. Ты прав, суть именно в том, что он пытался и в самом деле попробовать все в этом мире… И меры не знал.
   Руас открыл было рот, чтобы что-то сказать, но удержался от слов, разглядев боль в глазах отца.
   «Да и что толку теперь говорить обо всем этом… Сделанного не воротишь…»
   Тем временем царь продолжал:
   – И вот, все это разглядев, я решил, что с миром не случится ничего дурного, если он этих искусов и грехов лишится. Сил моих вполне достало, чтобы вместо подлинных коварных искусов и смертных грехов подсунуть ничего не подозревающим людишкам лишь слабые тени зависти и спеси, подлости и лени, гнева и гордости… У меня не дрогнула рука и тогда, когда я удалил из мира тщеславие, стяжательство, воинственность… Думаю, что и без них люди не пропадут. Более того, мир стал бы куда лучше, если бы они исчезли навсегда.
   Руас молчал. На душе у него было более чем неспокойно, он чувствовал, что в сухих, словно специально лишенных всякого чувства словах отца вот-вот прозвучит нечто страшное, раз и навсегда решающее его судьбу. Раз и навсегда…
   – Изъяв искусы, я нашел им преотличные хранилища. Увы, воспоминания о твоем брате и здесь сделали свое дело. Ибо каждому греху и каждому соблазну я нашел соответствие в мире прекрасного: камни, которые беззаботное человечество называет драгоценными, оказались отличными хранилищами. Они столь… изумительно невинны, столь… искушающе прекрасны, что никому и в голову не придет искать их истинное предназначение.
   Руас невольно усмехнулся – да, подобную мысль могли подсказать воспоминания только об Асуре: брат обожал побрякушки, не выходил из дому без пары колец, изумительного пояса, тоже богато расшитого камнями и золотой нитью. Даже на ножнах сабли у него красовались каменья, отчего грозное оружие больше напоминало шкатулку какой-нибудь кокетливой девицы.
   – Итак, все грехи мира надежно спрятаны в украшениях, которыми столь обилен нижний, человеческий мир. Однако я подумал, что этого мало. Но мало не для того, чтобы ввергнуть мир в хаос сладострастия и спеси, гнева и зависти, буде нужный самоцвет окажется найден. Особое заклинание привязывает к камню грехи более чем крепко. И нет той силы, которая сможет эту связь разорвать, пусть даже любая из женщин наденет кольцо или брошь, подвеску или серьги.
   Руас подумал, что человек всегда найдет, как обойти запрет. Найдет, даже не зная о нем, – только движимый чудовищным любопытством.
   – Вновь мысленно вернувшись к своим сыновьям, я решил, что следует сделать так, чтобы ни течение времени, ни пытливость глупца, ни коварство знающего не могли ничего нарушить в сложившейся картине. И потому я записал заклинание, коим ты, Руас, пленил брата, на одном из самоцветных камней. Теперь, даже если скала будет разрушена, брат твой свободы не обретет – ибо для того, чтобы вновь получить жизнь, вернуть себе тело и душу, он должен сам прочитать это заклинание, прочитать вслух…
   Руас не выдержал.
   – Но зачем все это? Отчего ты избрал столь… извилистый путь? Почему бы не оставить все, как есть сейчас, удалив лишь меня – причину всех случившихся зол?
   Варди ар-Ракс в первый раз за всю аудиенцию по-настоящему пристально взглянул в глаза сыну.
   – Ибо ничто в мире не вечно… И оставить все как есть – значит отстраниться от беды, пустив на самотек то, что отпускать в свободное плавание ни в коем случае нельзя.
   Руас ничего не понимал. Голова его кружилась от сказанного… Или от того, что отец не сказал.
   – Теперь же я тебя, юноша, не задерживаю.
   Не чувствуя под собой ног, Руас покинул тронный зал. Беспокойство мешало ему понять слова отца, заслоняло картину мира, которую он пытался разглядеть в сумерках сознания.
   Однако оказалось, что суровому Варди ар-Раксу содеянного мало. На закате того же дня скала, где нашел свой приют весельчак Арси, пропала.
   – Отец, что ты наделал?! – Руас без предупреждения ворвался в покои родителей.
   – Глупец! Я не сделал ничего необычного – всего лишь завершил начатое! Приют твоего брата где-то там, среди земных скал и песков.
   – Но зачем?
   – Юноша, а ты оказался глупее, чем я ожидал… С мига вашего рождения вы неразрывно с братом связаны. Заметь, ты не осознаешь, однако чувствуешь это. Если я удалю тебя, но оставлю узилище брата здесь, ты превратишься в ярмарочного колдуна, подложного мага, который будет неспособен показывать даже карточные фокусы. Тебе придется отыскать ее, эту самую уродливую скалу. Отыскать – и остаться рядом с ней. Именно для того, чтобы сохранить собственные немалые магические силы. Если, конечно, ты хочешь их сохранить… Если не желаешь превратиться в обыкновенного человечка…
   Руас опустил голову. Да, это похоже на правду – уже сейчас он ощущает почти полное бессилие.
   – Я не ведаю, сколько продлится твое странствие, не знаю, сколько времени прошло в мире людей, не представляю, с чего ты начнешь поиски. Более того, я не стану давать тебе никаких советов – ибо горечь от потери сыновей, горечь от потери надежды и боль от утраты будущего слишком сильны. Пусть же каждый миг твоих поисков станет для тебя уроком. Который будет повторяться до тех самых пор, пока не умолкнет твоя совесть… Думаю, что ты не раз проклянешь день, когда тебе повезло уцелеть в вашей ссоре… Ссоре двух глупцов из-за ничтожнейших предметов в мире – трона и власти…
   Руас все ниже склонял голову. Ах, если бы отец знал истину! Если бы знал, что на самом деле стало причиной той колдовской битвы. О, тогда он бы своими руками не сослал в безвестность, а разорвал в клочки своего «везучего» сына!
   – Однако, юноша, я вижу, что до раскаяния еще далеко. Хотя ты, думаю, уже понял, что единственная возможность обрести силы, вернуть их – это найти место заточения брата и устроить себе жилище рядом с ним.
   – Я должен буду стать стражем?
   – Да. Если не хочешь, чтобы твоего брата нашел кто-то другой…
   Руас поднял голову в первый раз с момента разговора.
   – Но что произойдет тогда?
   – Равновесие человеческого мира безвозвратно нарушится… И ты один будешь этому виной!..
   «Но при чем тут равновесие мира? И с каких пор его равновесие столь беспокоит отца?»
   Озадаченное лицо сына подсказало Варди ар-Раксу, что следует все же обрисовать картину до конца.
   – Отвечу и на этот, пусть не заданный тобой, но все же звучащий в твоем разуме вопрос. Я беспокоюсь о равновесии слабого человеческого мира именно потому, что на него опирается наш колдовской мир. А если опора перестанет быть таковой, то и нам всем несдобровать.
   – Но при чем тут глупец, который выпустит брата? Если выпустит.
   – Глупец тут ни при чем… Однако дух твоего брата есть сама его суть: очутившись на свободе, он не будет иметь никаких сдерживающих начал. И сможет разрушить все, до чего дотянется. Если захочет разрушить… Сможет и создать все, чего пожелает, – и я не знаю, пойдет ли миру на пользу такое созидание… Ведь не только заботами трона в свое время был движим мой сын, но и собственными желаниями… Вернее, только собственными желаниями. В том числе и желанием досадить тебе, старшему моему сыну.
   Настоящий ужас приковал принца к месту – отец все узнал! И не упоминает о подлинных причинах сражения из одной лишь брезгливости. Что ж, он стотысячно прав!
   Руас вновь опустил голову. О, он отправится на поиски немедля! И не потому, что боится за собственные силы, не потому!..
   Быть может, если ему повезет сохранить хрупкий мир людей, совесть его замолчит. Пусть и ненадолго…
   Руас вырвался из отцовских покоев. Его била дрожь. Дурнота и ярость бурлили в нем; к ним примешивались чувства скорби и утраты.
   Потеря Арси и так была невероятно тяжела. Во сто раз более тяжелой делало ее осознание того простого факта, что он, Руас, поднял руку на брата не потому, что тот угрожал его жизни. И не потому, что этого потребовала злодейка Судьба. И даже не потому, что брат стоял во главе вражеской армии.
   Он посмел поднять руку на брата только потому, что тот оказался куда более счастливым в любви, выкрав его, Руаса, единственную привязанность, его сладкую грезу и надежду на счастье.

Свиток пятый


   Рассвет нового дня застал Руаса в седле. Где-то здесь, в человеческом мире, ему предстоит отыскать свое будущее предназначение – если стражу у огромного камня можно так называть.
   Где-то здесь… Но где?
   Сзади всхрапнул конь Салима – верного слуги и наставника. «И еще, похоже, соглядатая…» Однако, кем был его спутник на самом деле, Руаса не волновало – он, принц ар-Ракс, бывший принц, был не один. И этого довольно.
   Кони перешли на рысь – впереди заблестела река.
   – Великий Нил… Отец всех рек… И всего человечества…
   Салим был молчуном – и потому его слова так удивили Руаса.
   – Нил?.. – переспросил он.
   – Да, мой принц… Мы ступили в земной мир там, где началась история человечества. Как думают об этом сами люди…
   Тут улыбка Салима стала шире – и это изумило Руаса куда больше, чем изумило бы внезапное прощение или благоволение отца.
   – Должно быть, друг мой, ты неплохо знаешь этот мир?
   Слуга пожал плечами (любимый его жест):
   – Я был вашим наставником… Я знаю более чем много. И историю этого славного мира тоже.
   – Тогда, думаю, ты сможешь преподать мне еще один урок. Сейчас он должен оказаться очень кстати.
   – Слушаю и повинуюсь, мой принц… Знай же, что история человечества, история любого человечества, – невероятно длинная цепочка экспериментов, большинство из которых неудачны, несвоевременны и даже трагичны. Но не было бы их, неоткуда бы взяться всему богатству опыта, разнообразию цивилизаций. Мир, по которому сейчас ступают наши кони, удивительно молод: несколько десятков тысяч лет назад люди здесь более походили на обезьян… Первые из тех, кто обрел разум, охотники и рыболовы, тогда вступали в период великих открытий. Они научились сохранять огонь, приручать животных, изготовлять орудия из камня и кости, наконец, увидели, что можно не только брать от земли то, что на ней произрастает, но и научились выращивать то, что им нужно.
   Руас удивленно посмотрел на Салима.
   – Они столь быстро учатся?
   – Конечно, но не они… Мы… ибо колдовской мир не только опирается на мир человеческий, но и является его продолжением. Каждый из нас в чем-то человек. И иногда человек куда более чем маг…
   «Человек куда более чем маг…» Слова наставника сейчас просто резали Руасу слух. Но принц промолчал – трудно спорить с очевидным.
   Меж тем Салим смотрел вдаль – воздух колыхался над горячими песками плато.
   – Были в этом удивительном мире места, самой природой предназначенные для того, чтобы вырастить человека и одарить его всем, что только возможно… Мудрецы позже назовут его «плодородным полумесяцем». Хотя это не столько дуга, сколько широкая полоса на лике планеты: долины Нила, Тигра, Евфрата, Инда, великих чинийских рек… Теплый мягкий климат, плодородные земли и, главное, наличие пресной воды.
   «Плодородный полумесяц» тянулся от восходных пределов Азии до долины Нила… Эти места воспринимались как единственно пригодные для жизни. Но оказалось, что тысячи лет назад природа вокруг юного человечества была иной: на месте долин плескалось море. А там, где царствуют ныне бескрайние пески, цвели богатые и щедрые долины…
   Руас улыбнулся воспоминаниям.
   – Я помню, как мы с братом читали о закатной части Либийского материка: скудные земли, редкое население… Громадная пустыня заставляла людей жаться к берегам Серединного моря.
   – Да, юноша. Историки считали, что в Великой пустыне, Сахаре, так было всегда. Отец истории (тут Салим еще раз улыбнулся, ибо с высот колдовского знания попытки людей объять необъятное казались весьма забавными) Геродот писал о песчаных дюнах, соляных куполах и пустоте раскаленного мира пустыни. Страбон, живший на четыре сотни лет позже, рассказывал о том, как обитатели Сахары берегут воду: кочевники укрепляют бурдюки с водой под брюхом коней. Еще через сто лет Плиний описывает реки, возникающие лишь после редких дождей, колодцы в пустыне… Сахара казалась вечной, незыблемой и постоянной в своей враждебности к человеку.
   Но появлялись и иные сведения: странники, не по своей воле попавшие в самое сердце великой пустыни, описывали высокое плато, изрытое сотнями пещер, подобное огромному городу в скалах.
   – Городу?
   – Да, Руас, именно это слово избирали они. Ибо стены пещер были покрыты тысячами рисунков – порой чуть наивных, порой изумительно совершенных. Получалось, что здесь, в сердце зноя, когда-то жили люди и водились звери, о которых сейчас не осталось даже следа воспоминаний. Быки и верблюды, жирафы и окапи, носороги и невиданные лохматые слоны…
   – Жирафы? В пустыне?
   – О да… Слушатели не верили ни одному слову таких перепуганных странников, считая их лжецами. Смеялись и говорили, что не по безводным пескам, а по зеленым долинам благодатной Лимпопо странствовали эти перепуганные дурачки… И нечего было им возразить… Спор этот вечен – ибо обывателю всегда проще назвать рассказчика лжецом, чем представить, что мир больше, чем сей обыватель может себе представить.
   Руас покачал головой – воистину, глупость не имеет границ, и она более чем одинакова для любого города и любого мира.
   За рассказом он не заметил, что под ногами лошадей теперь не утоптанные пески, а каменистая тропа, мало-помалу поднимающаяся вверх.
   Салим же, вернувшись в недалекое прошлое, в те дни, когда преподавал мальчишкам, передавая им первые знания, вошел во вкус.
   – Думается, принц, что нам следует наше странствие начать именно отсюда… Ибо мир, в котором отныне ты обречен жить, более чем удивителен. И тебе придется его полюбить. Мудро же любить то, что знаешь во всем его многообразии. Смотри же – перед тобой великое плато! Тассилли…
   Голос Салима зазвенел. О да, он любил этот знойный мир. Он им любовался. И теперь привел сюда ученика, чтобы и его душа наполнилась благоговением перед величием времен.
   – Слово это, мальчик мой, означает «речное плато». И пусть сейчас в округе нет даже крошечной речушки… Некогда мир сей был богатым и цветущим… Полуденный край Тассилли круто нависает над плоскогорьем. Хребты из песчаника, рассекающие его лощины, должно быть, устья высохших рек, имеют общее направление – с полудня к полуночи. Невероятно давно водные потоки вырыли многочисленные каньоны, все более углубляющиеся по мере удаления от горных хребтов. Камень гор подвергся воздействию вод, которые буквально изрезали его и придали причудливые формы. Они размывали, выдалбливали, просверливали массив, превращая порой огромные каменные глыбы в кружева.
   – Вода? В краю, где никогда не бывает дождей?
   – Да, вода. Но невероятно давно, даже для нас, магов, миллионы лет назад. Здесь буйствовали стихии… Смотри, мой принц: наш путь лежит среди высоких колонн, напоминающих руины громадного города с обезглавленными башнями, храмовыми шпилями, папертями соборов, химерами, диковинными архитектурными ансамблями… Множество впадин в скалах напоминают городскую площадь, окруженную домами. Некогда здесь и в самом деле жили люди.
   С этими словами Салим спешился. Руас покорно последовал примеру наставника. Тот молча взял юношу за руку и повел его вниз по тропе: было ясно, что здесь он бывал уже неоднократно.
   – Я привел тебя, мальчик, туда, где сам впервые осознал величие времен и людского разума. Восхищенный, бродил я тут в первый раз… Изумлялся увиденному и задавался вопросами: отчего на фресках я вижу бегемотов, страусов, слонов, носорогов? Неужели люди, что жили здесь, странствовали так далеко на полудень, чтобы увидеть зверей невероятно далекой отсюда реки Лимпопо? И откуда на росписях появились лошади и колесницы? Почему на одной из них изображена даже ладья фараона?
   – И отчего же?
   – Не торопись, принц. Попав сюда в первый раз, я удивился всему этому. Но и только. Спустя годы, уже на службе у твоего отца, я решил, что должен вернуться в эти места и найти ответ. Я искал его долгих два года. Жил здесь, в палатке. И искал ответы на вопросы, коих становилось только больше.
   – Должно быть, это было непросто?
   – Более чем непросто… Мне приходилось бороться с целым безмолвным миром. Жара… С жарой еще можно было мириться хотя бы потому, что жара – неотъемлемая черта этих мест. Холод…
   – Холод?
   – Да, холод. Он был не менее частым гостем, чем жара: ночью на плоскогорье вода замерзала, а палатка порой покрывалась инеем. Ветры… Вернее, бури, засыпающие песком мой крошечный лагерь… Наводнения… Да, не удивляйся, даже наводнения. Дважды на плато обрушивались грозные ливни, преображавшие каменный город в сонм ревущих потоков. Змеи и скорпионы…
   Тут Салим улыбнулся. Руас вспомнил, что его наставник терпеть не может ни тех, ни других.
   – Рогатая гадюка, поселившаяся рядом с моей палаткой, была миролюбива и труслива, и скорпионы, которых каждое утро я вытаскивал из палатки, тоже отличались миролюбием, хотя сейчас я в это сам могу поверить с превеликим трудом.
   – Но ради чего все это? Только ради того, чтобы понять, откуда на стенках пещер взялись картинки?
   – Нет, глупый юный принц. Я был поражен и околдован талантом давно умерших художников. Не раз хотел я бежать, вернуться к спокойствию дворца… Но посейчас горжусь тем, что выдержал все, тем, что научился радоваться редкому дождю, случайному дереву, рассвету или чистому роднику под скалой… И, главное, я не уставал восторгаться найденным…
   – Но отчего все же именно здесь жили люди? И куда они делись потом?
   – А вот это правильные вопросы. Люди здесь жили потому, что тысячи лет назад климат был иным: не пески, а богатые земли щедро кормили тех, кто мог их обработать, зеленели луга, полноводные реки давали достаточно воды… Прошло не так много времени, по меркам истории не так много… Зеленая Сахара начала высыхать, жирафы откочевали южнее, все меньше становилось слонов и антилоп, разводить скот стало надежнее и практичнее, чем отыскивать диких животных.
   Если охотника в буквальном смысле слова кормили ноги, то стада домашнего скота внесли новый порядок и закономерность в жизнь человека. Ты и сам это сейчас увидишь, мальчик…
   Должно быть, Салим действительно любил эти места. Ибо голос его стал торжественным, а факел, оживший в руках, осветил настоящее чудо. Возглас восторга вырвался из уст Руаса. Старый слуга улыбнулся – он знал, куда привести своего ученика.
   – Смотри, Руас. Это творения настоящего художника. Только ему под силу отразить то, что живет лишь в его воображении: вот антилопа с туловищем слона, страус с львиной мордой…
   Изумленный Руас подошел к стене и положил ладонь на рисунок. Теплый, казавшийся живым лев посмотрел на него с укоризной.
   – А красками им, должно быть, служило то, что они находили вокруг?
   – Конечно. Художники Тассилли отлично умели использовать естественные краски: белую глину, охру и разноцветные сланцы. Они смешивали охру с растительным клеем или молоком и писали фрески на стенах выемок и пещер, часто высоко на потолке или в нескольких метрах над землей, умело выбирая наиболее выгодную точку обзора…
   – Обзора? Для чего?
   – Чтобы призывать помощь богов, конечно. Ведь это были люди, живущие от плодов земли. Гроза могла смыть плодородный слой с поля, ураган изгнал бы кочевых животных, и тогда бы и художник и все его соплеменники остались бы без пищи… Только боги могли помочь, уберечь от столь страшных зол. Но все же глупо объяснять эти сотни тысяч рисунков такими приземленными побуждениями. Художники радовались красоте окружающего мира, они смогли воспеть истинную гармонию человеческого тела, грацию зверя, пластику танца. Они мечтали рассказать о своем мире. О мире, который был убит пустыней.
   – …убит пустыней, – эхом повторил Руас.
   Он уходил все глубже в скальный коридор. Перед глазами стремительно неслись антилопы, выныривал из болотца огромный бегемот. Девушки несли на головах кувшины с водой, болтали, примеряя новое платье… Оживал мир, который был мертв тысячи лет…
   Магия, настоящая магия могла превратить полосы и линии на стенах в полнокровный мир, живущий собственной жизнью. Руас с удивлением почувствовал, что глаза его влажны…
   Он повернулся к Салиму. Но самым краем глаза успел увидеть то, чего просто не могло быть здесь. Несколько палаток, должно быть, лагерь охотников у скалы. У скалы, напоминающей голову воющего волка.
   – Салим! Скорей! Сюда!
   Подбежавший наставник изумленно молчал. Он сразу узнал ее. Узнал то, что было целью их странствия.
   – Знаешь, мальчик… – проговорил Салим задумчиво. – А ведь я помню этот рисунок…
   Руас кивнул – он чего-то подобного ожидал от отца.
   – Значит, старик, по меркам этого мира все произошло неведомо давно… И охотники в своих странствиях видели узилище моего брата… Отец любит играть со временем… Арси в этом был так на него похож… Он тоже любил играть…
   «Играть во всем миром… С людьми и их судьбами, со временем и его неостановимым бегом… С самим собой и собственными желаниями…»
   Руас оглянулся – старого слуги не было рядом, а свет факела плясал где-то в отдалении.
   – Иди сюда, юный маг. Смотри!
   Руас поднял глаза и замер. Перед взором вновь появилась его цель. А рядом суровый воин с кудрявой бородой попирал своих врагов.
   – И этот рисунок стар… Стар так же, как и все остальные.
   – Зато теперь, мой друг, я знаю, почему мы появились здесь. И куда лежит наш путь.
   – Знаешь?
   – Да, юноша. Оказывается, не зря я столько путешествовал по миру людей. Нас ждет царь царей Дараявауш и монумент в честь его великих побед!
   Зной, оглушительный после прохлады пещеры, обрушился на плечи невероятным грузом. Солнце беспощадно гнало путников прочь из своего царства пустоты.
   Вновь каменистая тропа под ногами лошадей превращалась в утоптанный песок. Руас оглянулся. И с радостью подумал, что страшная пустыня, смерть всего живого, оказалась крышкой сокровищницы. В ее глубинах жила история мира… В ее тайниках она ожила и ждала лишь того, кто придет, чтобы прочесть ее бесконечные бесценные страницы.

Свиток шестой


   «Похоже, отец, ты что-то напутал. Или, уверенный лишь в собственной правоте, перестал различать даже крупные черты окружающего. Ты хотел наказать меня, лишить всего… А вместо этого подарил необыкновенный мир – мир, о котором я не мог бы и мечтать…»
   Кони шли шагом, плато Тассилли осталось позади. Сухой вади уводил на восход. Необыкновенное чувство захватило Руаса – благодарность и восхищение.
   Конечно, царь Варди ар-Ракс не рассчитывал на это. Более того, он и представить не мог, что сын, навсегда изгнанный, обретет силы именно на тернистом пути поиска. Что вместо горьких столетий боли, вместо тысячелетий, осененных лишь угрызениями совести, Руас обретет новый мир, наслаждаясь каждым мигом пребывания в нем и радуясь тому, что этих мгновений будет впереди бесконечно много.
   Душа юноши была спокойна – он делал то, что должен, но был все же свободен. Во всяком случае, сейчас он был не принцем, рабом тысячи установлений и условностей, а путником, знающим о своей цели и пытающимся отыскать оную. Однако путником, не стесненным ни временем, ни соображениями приличий, запретов или табу.
   Салим, его слуга и наставник, был рядом. Его вороной всхрапывал чуть в стороне, отчего Руасу казалось, что Салим охраняет его и присматривает за ним одновременно. По сути, так оно и было – пусть царь ар-Ракс изгнал сына, но царица, заботливая мать, не могла представить, что «мальчик» отправится неведомо куда совсем один. Салиму же она бесконечно доверяла, и потому Салим сопутствовал странствиям взрослого Руаса так же, как сопутствовал он его юношеским прогулкам или детским проказам.
   Более того, иногда, пусть и нечасто, она осведомлялась у верного слуги, сколь успешны поиски и сколь здоров его юный хозяин.
   Руас всего этого не знал, к счастью для себя. Ибо его цель была велика, его силы сомнительны… Лишь временем он располагал более чем достаточным.
   В который уж раз он мысленно возвращался к последнему разговору с отцом. Вспоминал слова, выражение лица, непонятно как сохраняемое спокойствие и неизвестно откуда взявшийся гнев. Повторял, сопоставлял, пытался доискаться потаенного смысла каждой фразы.
   Вот и сейчас, вспоминая рисунки на стенах пещеры, он вернулся к тому мигу, когда скала под его руками превращалась в голову воющего волка. Ему показалось сейчас, что художники, оставившие в рисунках свои битвы и сцены охоты, видели нечто похожее. Что некогда один из них, быть может, устроил неподалеку ловушку… И у той скалы охотники разбили лагерь… Что-то в контурах рисунков убеждало Руаса в этом. Отец, без сомнения, играл не только с пространствами и мирами, но и со временем. И здесь, внизу, прошло неизмеримо больше лет, чем там, наверху, минуло дней.
   Однако что-то еще тревожило разум Руаса. Слова отца… Слова о самоцветных камнях и грехах мира. О грехах и записанном заклинании. Зачем-то же отец рассказал ему об этом.
   – Но вот только зачем?
   Руас не заметил, что задал вопрос вслух. Однако услышал ответ… Ответ от того, кого не могло быть рядом.
   «…все грехи мира надежно спрятаны в украшениях, которыми столь обилен нижний, человеческий мир. Однако я подумал, что этого мало. Но мало не для того, чтобы ввергнуть мир в хаос сладострастия и спеси, гнева и зависти, буде нужный самоцвет окажется найден. Особое заклинание привязывает к камню грехи более чем крепко. И нет той силы, которая сможет эту связь разорвать, пусть даже любая из женщин наденет кольцо или брошь, подвеску или серьги…»
   – Однако, отец, ты, похоже, не подумал о том, сколь изворотлив и изобретателен род людской. Простаку или любителю легкой наживы достаточно лишь увидеть такой камень. Человек не остановится ни перед чем в попытке обретения рубина, алмаза или сапфира. А там уже недалеко и до случайного совпадения… Ибо сколько раз бывало, что колдовские заклинания, пугающие самих магов, становятся в речи людской легкой бранью, а то и вовсе невиннейшими словами. Что будет, если одно из этих невиннейших слов произнесет кто-то над одним из заколдованных самоцветов?..
   Руас, конечно, понимал, что вероятность такого удивительного совпадения невероятно малá – малá исчезающе. Однако она существует – и потому, оказывается, мало найти место заточения брата. Необходимо, получается, еще умудриться в пути отыскать заговоренные самоцветы и украшения и избавить мир от них навсегда.
   – Должно быть, вот зачем ты мне все это рассказал, отец…
   Нечто похожее на легкое удовлетворение ощутил юноша. Причем он понял, что чувство это пришло извне – словно царь ар-Ракс был сейчас рядом и столь… непростым способом пытался давать сыну какие-то указания.
   Вновь на юношу нахлынула волна: согласное спокойствие и… Неужели неудовольствие?
   – Значит, было еще что-то. Что-то столь же или, быть может, более важное…
   Ответом зазвучал в мозгу Руаса глуховатый голос отца: «…ни течение времени, ни пытливость глупца, ни коварство знающего не могли ничего нарушить в сложившейся картине. И потому я записал заклинание, коим ты, Руас, пленил брата, на одном из самоцветных камней. Теперь, даже если скала будет разрушена, брат твой свободы не обретет – ибо для того, чтобы вновь обрести жизнь, вернуть себе тело и душу, он должен сам прочитать это заклинание, прочитать вслух…»
   – Не просто избавить мир от пороков и соблазнов, не просто создать хранилище искусов… Но сделать самое это хранилище декорацией… Чтобы там, среди обилия побрякушек, спрятать единственную, ту, что хранит жизнь брата… Должно быть, так будет куда разумнее и куда проще…
   Для могучего колдуна, конечно. Итак, его задача усложняется. Хотя при этом и становится чуть проще – не просто отыскать, но и собрать вместе… Чтобы никто по глупости, незнанию или злому умыслу не смог вернуть в мир то, что было изъято во имя великой и благой цели.
   Руас был доволен тем, что понимание пришло к нему. Теперь ему казалось, что он доискался причин, которые двигали отцом. Оставалась самая малость – все придуманное претворить в жизнь.
   Но ведь, в конце-то концов, он, Руас ар-Ракс, – маг. И не из последних. Пусть его силы невелики, пусть они даже малы… по сравнению с тем, какими были раньше. Однако их хватит, и даже с избытком, для того, чтобы осуществить столь… немалое деяние.
   Руас погрузился в мысли о том, как осуществить задуманное, и перестал замечать все вокруг.
   Поэтому и не услышал, как его верный Салим проговорил, словно обращаясь к кому-то, видимому только ему:
   – Моему господину будет сделать все это более чем непросто. Я, конечно, помогу ему, но…
   Слуга умолк, явно выслушивая собеседника. Потом кивнул:
   – Но ведь тогда Руас и Асур будут вечно нести стражу один подле другого…
   Вновь молчание и вновь ответ, более похожий на вопрос:
   – Так ей все-таки суждено появиться? И нет иного пути? Печально… Но ведь соперничество разгорится вновь…
   Салим умолк, а в полупрозрачном полуденном воздухе отчетливо прозвучали слова:
   – Все вернется. Не в силах ни человека, ни мага удержать мир в покое, пусть и прекрасном. Ибо это и есть смерть самого этого мира.
   Салим склонил голову в согласном поклоне:
   – Я буду рядом, мой повелитель. И присмотрю за мальчиками. И за тем, как свершится предначертанное!

Свиток седьмой


   Сакральные записи в древней книге истории терпеливо ждали своего часа. Великий Варди ар-Ракс, конечно, не ведал этого, но смог все же преизрядно подшутить над ничего не подозревающим человечеством, чуть эти записи подправив.
   Хотя вряд ли он имел перед собой именно такую цель. Им, в первую очередь, двигала забота о сыновьях. Но все же, впервые разглядев суету в долине Керманшаха, он не мог не польститься… И встал в один ряд с царем царей.
   Царь царей Дараявауш, царь персов, властитель многих народов, которого враги его – эллины – называли Дарием, выбрал для памятника себе лучшее место, какое только можно придумать. Его владения были велики, но не огромные площади городов, а горную гряду избрал он для прославления своего царства и, конечно, самого себя.
   По долине Керманшаха тянется узкий хребет, который оканчивается двухголовой горой именно там, где проходит караванный путь из Хамадана в Вавилон. У подножия крутой горы чистые источники вливаются в озеро. Из озера вытекает ручей, минует деревеньку Бехистун и убегает в долину. Двухголовую гору тоже называют Бехистун.
   Караваны всегда останавливаются около источников, и старые верблюды уже за десяток фарсахов знают, что предстоит отдых. Они спешат к воде, к купе деревьев под скалой. Останавливались здесь отдохнуть и армии, проходившие через Персию, и солдаты надолго запоминали двуглавую скалу над тихой долиной и чистый, прохладный ручей.
   Дарий был уверен в прочности и незыблемости своей державы, но мудро не доверял благодарности потомков. Он задумал создать памятник неповторимый, вечный, и ему удалось это лучше, чем большинству тиранов как до него, так и после.
   Непрост был путь этого человека к трону: ему противостояли девять других претендентов. Он жестоко расправился с соперниками и стал после бога, мудрого Ахурамазды, вторым по могуществу во вселенной. Вот эту борьбу за престол Дарий и повелел отразить в монументе.
   Для исполнения воли царя скульпторы выбрали отвесный участок скалы и вытесали на нем огромный прямоугольник. От нижней стороны прямоугольника до земли сто пятьдесят локтей, и потому монумент этот можно разглядывать только издали. После того как скульпторы Дария убрали леса, никто не приближался к монументу в течение полутора тысячелетий.
   За одним исключением, о котором так никто и никогда не узнал. Насмешник Варди ар-Ракс оставил рядом с сотнями горделивых строк одну строку загадочную, предназначенную лишь для того, кто ее будет искать. Однако и найти эту запись будет мало. Ее следует правильно прочесть и… правильно истолковать.
   Владыка колдовского народа не думал соперничать с Дарием. Он бы посмеялся, если бы кто-то сказал ему об этом. Просто монумент правителя Персии оказался удобным местом – и Варди ар-Ракс не преминул этим воспользоваться.
   На каменном полотне вырубили барельеф: несколько фигур в человеческий рост. Крупнее всех – сам Дарий: скульпторы строго соблюдали каноны. Те же каноны требовали, чтобы у владыки были большие глаза и брови дугой, борода завита, а на голове корона воина, вырезанная тонко и тщательно. Корона из золота, усыпанная овальными драгоценными камнями, – в точности такая, какой гордился Дарий.
   Царь царей поднял руку к крылатому богу, реющему над царем, а ногой попрал главного из своих врагов – Гаумату. Нога царя тяжело надавила на живот соперника, и тот корчится от боли и унижения. За спиной Дария стоят двое придворных. Они держат его лук и копье. Лицом к царю, побежденные и понурые, выстроились остальные восемь злополучных претендентов. Руки их связаны, а шеи стянуты общей веревкой.
   Царю изображение понравилось: оно было именно таким, какое будет прославлять его в веках. А чтобы потомки ни в коем случае не забыли, кто победил и как зовут презренных побежденных, велел рядом высечь объяснение. Причем не на одном, а на трех языках: персидском – языке царя и двора, на аккадском – языке государства, хотя и разгромленного, но настолько великого и известного, что язык его продолжал пользоваться признанием по всей обширной Персии, и, наконец, на эламском.
   Торжествующие скульпторы закончили работу, каллиграфы в сотый раз проверили длинную горделивую надпись…
   Но Дарий не сидел все это время сложа руки в своем дворце. Более того, он совершал один победоносный поход за другим. И именно тогда, когда от великого барельефа убрали все леса, пришла весть о том, что повержен царь скифов, «носящий остроконечную шапку». Стало ясно, что побежденого скифа тоже следует изобразить у ног царя.
   И снова потянулись к Бехистуну караваны, снова выросли грандиозные леса, и снова скульпторы, пользуясь привезенными из столицы портретами скифа в высокой остроконечной шапке, принялись за работу. Пришлось срубить эламский текст и на его месте последним в цепи царей пристроить скифа. Барельеф получился более плоским, чем другие, но не беда: снизу разница была незаметна. А частично срубленную надпись выбили снова в другом месте.
   Царь осмотрел монумент и остался доволен.
   На всякий случай в надпись включили слова, запрещающие повреждение монумента под страхом сурового наказания. Но для того, чтобы повредить монумент, до него нужно добраться, а это никому не под силу. Снизу же надпись не прочтешь. И даже не узнаешь, что портить ее не разрешает сам Дарий, царь царей и царь персов.
   Варди ар-Раксу же не нужны были ни леса, ни каллиграфы. Ему нужна была всего одна ночь, чтобы огромный барельеф дополнила одна единственная строка, также повторенная на трех языках.
   Строка эта задела остроконечную шапку побежденного скифа и слегка исказила гордый профиль царя царей. Однако никто не увидел и этого святотатства – никто не помнил, каким монумент был задуман.
   Шли годы.
   Гордая надпись ждала потомков, чтобы те восхитились деяниями царя царей, рассмотрели гордый лик своего предка и удивились, зачем тому понадобилось идти войной на столь ничтожных, почти бессильных соперников.
   Во всяком случае, этому чрезвычайно удивился Руас ар-Ракс, сын Варди ар-Ракса, озабоченный поисками менее важными, чем поиски истины, но куда более важными, чем поиски приключений.
   Рисунок углем и охрой, который видел Руас на плато Тассилли, можно было толковать единственным образом: царь, попирающий врагов, укажет путь к скале в форме волчьей головы.
   К счастью, мир вокруг Руаса был многолюден. Ему достало нескольких часов в полутемной чайхане, чтобы узнать все и о далеком Бехистуне, и о мудрейшем царе царей, и даже о том, как втискивали изображение побежденного скифа. Узнать от одного из тех, кто гордо именовал себя «каллиграфом великого и мудрого Дараявауша».
   Кто знает, был ли пьянчужка простым болтуном или и впрямь выбивал узкие клинышки надписи, стоя на неудобных высоких лесах. Однако для Руаса было довольно и услышанного.
   Вместе с Салимом он присоединился к каравану, который непременно должен был остановиться у источника под двухголовой скалой. Пусть прошли годы, пусть империя постоянно отражала атаки крепнущего эллинского мира. Все это было совсем в иных местах – в невероятной дали от речушки в горах и от деревушки Бехистун.
   Ожидания Руаса оправдались неожиданно легко: караванщику было все равно, скольких странников принять под свою опеку, лишь бы оплата была достаточно щедрой. Ибо пути иного, кроме пути через Бехистун, он не знал.
   Вот поэтому всего через месяц Руас стоял у края скалы и смотрел вниз, на тысячи строк монумента. Где-то среди этих тысяч затерялась одна, столь необходимая ему. Но которая? И как, даже отыскав, понять, что это именно она?
   Пять сотен строк на персидском, две сотни на вавилонском и семь сотен строк на эламском… Как выбрать, которая из них должна повести его дальше?
   Салим с удивлением смотрел, как его молодой господин по примеру скалолазов мастерит из веревок нечто, напоминающее люльку для младенца. Следил за тем, как Руас закрепляет концы веревки у края надписи. И все терялся в догадках, отчего молодому хозяину мало сотен пергаментов, где вся надпись изображена без пропусков и искажений.
   Сам же молодой господин решил, что если уж отец и оставил что-то для него среди этих кудрявобородых воинов, то сделал это точно так же, как проделывал в дни их с Арси детства. Мальчишки обожали искать клады. Они перерыли всю округу, украсили скалы вокруг странными дырами и шахтами. А Варди ар-Ракс, усмехаясь в усы, подбрасывал им новые загадки, одну за другой.
   Разгадка же всегда была более чем проста: если провести по надписи рукой, то правильный ответ исчезнет, а ошибочные останутся. Арси и Руас довольно быстро поняли это. Их игры становились мудрее, и наконец настал тот день, когда ответ на отцовскую загадку они нашли сразу же.
   Вот теперь, когда под ногами Руаса было девять сотен локтей пустоты, а дальше хмурил брови суровый Дараявауш, и пришла пора поисков одной верной строчки. Руас шагнул в пропасть…
   Нет, это лишь показалось удивленному Салиму. Юноша осторожно стал спускаться, отталкиваясь ногами от скалы. И вот наконец перед его глазами сотни и тысячи клинышков горделивых слов.
   «Я, царь царей, всесильный и могучий…» – читал Руас слова тирана, проводя пальцами по глубоким желобкам. «Я, великий властелин…» – слышал он и осторожно отпускал веревку еще на половину локтя.
   Темнело, внизу ожила искра костра.
   – Господин мой, долго ли еще продлятся наши поиски? – услышал сверху Руас.
   – Не знаю, – процедил сквозь зубы юноша и вновь спустился на половину локтя.
   Пальцы его скользили по новой строке, но знаки в слова не складывались. Руасу показалось, что нерадивый каллиграф отчего-то решил эту строку выбить в обратную сторону. Юноша раз за разом касался едва заметных бороздок, пока до него не дошло очевидное: поиски завершены.
   Это она, подсказка его отца!
   – Нашел! – закричал он что было сил.
   И эхо послушно повторило: «…шел! …шел!»
   Руас приблизился к скале так близко, как только мог. Теперь ему не было нужды ощупывать камень. Перед его глазами и в самом деле, перевернутая, вилась коварная надпись:
   – Увидеть скалу, которую… освещает никогда не садящееся солнце там, где смешались в смерти огонь и камень…
   Руас прочитал и умолк. Подсказка оказалась загадкой. Юноша вновь повторил странные слова, но снова ничего не понял. Тогда стало ясно, что это только половина ответа.
   Вторая же его часть должна была найтись в каком-то совсем ином месте.
   – Ну что ж, отец… Я буду терпелив. Ты решил проверить, надолго ли меня хватит. Я покажу тебе, что меня хватит на дюжину таких неумных царей, как ты!
   И Руас в сердцах повел по скале ладонью. Камень мгновенно окрасился кровью, но надпись стала таять.
   – Значит, я все понял правильно, – пробурчал довольный Руас.
   Предстоял нелегкий подъем – девять сотен локтей вверх, к гребню двуглавой горы.

   – Вот так, мой терпеливый Салим… Я и нашел ответ, и не нашел его.
   Старый слуга пожал плечами. Он понимал, что одной строки клинописи будет маловато для того, чтобы поиски подошли к концу.
   – Значит, мой упрямый хозяин, мы отправимся с караваном дальше… Или найдем еще знак, который нас выведет на верную дорогу. Мир принадлежит нам…
   – И тем безмозглым глупцам, которым не повезет найти узилище брата до меня.
   Руас почувствовал, что лжет сейчас сам себе. Его бесила, выводила из себя мысль не о том, что немыслимые беды могут обрушиться на мир, а о том, что он вынужден довольствоваться крохами, мельчайшими следами своего былого могущества. Что брат забрал у него львиную долю силы. Брат забрал, а отец спрятал так, что теперь, похоже, не может найти ее и сам.
   Шумела вода в котелке – караванщики варили кофе. Оглушительный аромат поплыл над лагерем, обволок барельеф надменного царя, вернулся к Руасу, отказавшемуся покинуть свою кошму.
   – Господин мой, – прошептал подошедший Салим. – Предводитель каравана приглашает нас разделить с ним трапезу. Он видел, сколь сильно ты опечален… и хочет разузнать, может ли он хоть чем-то помочь тебе.
   – Глупец! – Руас едва не плакал. – Чем мне может помочь жалкий человечишка? Я, маг и принц магов, ничего сделать не могу!.. Я вижу, как утекает время, как вода сквозь пальцы… Вижу, но не понимаю, что делать теперь и куда отправиться!
   – Значит, надо просто перестать об этом думать, принц Руас. Постарайся отвлечься. Послушай сказку, посмотри вокруг… Мир огромен и прекрасен…
   Руас горько покачал головой, но все же подошел к костру предводителя каравана. Тот с удовольствием сдвинулся, показывая принцу, что тот может присесть рядом. Руас молча опустился на края кошмы.
   Трудно было ожидать, что тут, у подножия знаменитого барельефа, люди будут говорить о чем-то другом. Вернее, трудно было представить, что найдется иная тема. Однако именно это и случилось.
   Победоносная армия Искендера Двурогого невиданными темпами покоряла одно царство за другим. Усталый предводитель каравана не скрывал, что отправился в поход только для того, чтобы избежать встречи с македонским войском.
   – Увы, мои гости, сей монумент велик. Но он принадлежит прошлому, сколь бы сияющим оно ни было. Нынешние дни страшны тем, что несут с собой ветры перемен.
   – Воистину, мудрый Сафар, это так, – Салим кивнул. – Ибо древнее чинийское проклятие звучит точно так же: живи в эпоху перемен!
   – Вот я и говорю, что над нами прошлое, на восход от нас – будущее. А день сегодняшний темен и неясен.
   – Но отчего ты столь печально смотришь на мир? Разве ты не собираешься укрыться на полуночи и там переждать черные дни?
   – Я-то спрячусь… Более того, я сберегу семью и свой дом. Но кто знает, каким будет тот мир, в который вернусь, когда кто-то вновь решит странствовать с караваном по Лазуритовому Пути?
   – Но что же может измениться? Разве падут города? Разве обратятся в пыль торжища, что сотни лет привечают купцов?
   Кто знает, на самом ли деле было любопытно Салиму. Или он просто пытался отвлечь Руаса.
   – Я поведаю тебе, любопытный иноземец, о тех местах, по которым ступают сейчас ноги наших верных наров. Ибо каждый камень здесь – ровесник всего мира и свидетель величия держав. Для этого прошу, чтобы вы, странники, еще раз подняли глаза вверх к невидимому в темноте монументу царю царей. Уничтожив соперников, он добился безграничной власти в бескрайней империи Ахеменидов. Однако в своей мудрости он понимал, что мало высоких стел и крылатых быков, – нужна столица, какой еще не видел свет. К его услугам был весь обитаемый мир и все богатства этого мира, ибо империя под его рукой раскинула свои крыла от Кавказских гор до великой земли Кемет.
   В тишине голос предводителя каравана зазвучал неожиданно торжественно и гулко. И в ответ на эту торжественность забилось сердце Руаса – знаками был полон каждый миг. Воистину, прав Салим – надо лишь научиться их читать.
   – Но как же Сузы, спросите вы, – продолжал свой рассказ караванщик. – И я вам отвечу: Сузы – столица империи, огромный город, богатый город. Но уступали они и Вавилону, и Фивам, и, думаю, даже некоторым эллинским городам, таким как Эфес или Милет. Однако царю был не столько важен размер города, сколько соответствие центра империи всесилию ее монархов. Поэтому для новой столицы он не стал брать за образец существующие города, а пошел по стопам своего предшественника, Кира Великого, который замыслил строительство в Пасаргадах мемориала в честь своей победы над мидийцами – решающей битвы за владычество нынешней империи над всеми окрестными странами.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →