Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Кошки не чувствуют сладкого т.к. у них отсутствует ген, позволяющий ощущать сладкий вкус.

Еще   [X]

 0 

Нур-ад-Дин и Мариам (Шахразада)

Любовь – это крайне опасно, и если даже джинны умудряются влюбляться и делать глупости, то что уж говорить о людях? Влюбленные порой выглядят как безумцы. Врачи (и даже князь всех медиков великий Ибн Сина!) описывали симптомы, пытаясь победить сей недуг. Но все тщетно. Поэтому нам остается только покориться ему и послушать сказки о великой любви Нур-ад-Дина и Мариам.

Год издания: 2012

Цена: 94 руб.



С книгой «Нур-ад-Дин и Мариам» также читают:

Предпросмотр книги «Нур-ад-Дин и Мариам»

Нур-ад-Дин и Мариам

   Любовь – это крайне опасно, и если даже джинны умудряются влюбляться и делать глупости, то что уж говорить о людях? Влюбленные порой выглядят как безумцы. Врачи (и даже князь всех медиков великий Ибн Сина!) описывали симптомы, пытаясь победить сей недуг. Но все тщетно. Поэтому нам остается только покориться ему и послушать сказки о великой любви Нур-ад-Дина и Мариам.


Шахразада Нур-ад-Дин и Мариам

   © Подольская Е., 2009
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2009, 2012
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2009
   Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства
* * *
   – О Аллах всесильный, никогда я еще не вкушал такого плова!
   Хозяин харчевни самодовольно усмехнулся.
   – И более никогда и нигде такого не найдешь! Ибо плов этот стряпала по рецепту, известному только ей и хранимому в семье уже три сотни лет, сестра моей жены, что приехала к нам погостить. Она поклялась, что никому и никогда не раскроет этой тайны – даже своей сестре, моей жене. И потому лишь сейчас можешь ты насладиться яствами, о которых даже не слыхивал.
   Странник согласно кивал, зеленый шелк чалмы вспыхивал в косых солнечных лучах.
   – Прекрасна и беседка в твоей харчевне, достойнейший хозяин!
   – О да, учтивый путник. Ее я сделал сам в те дни, когда был моложе, чем мои сыновья сейчас.
   – Скажи мне, достойный хозяин, а чем еще знаменит ваш город, кроме, конечно, твоей уютной и щедрой харчевни?
   – О, друг мой… Увы. На этот вопрос я тебе не отвечу. Ибо говорить о том, чего не знаешь, не в моих правилах, а молчать – не в моих привычках. Я и сам – уроженец совсем иных мест, куда более жарких и куда менее гостеприимных. Вот, разве что, младший брат моей жены, шалопай, может ответить тебе на твой вопрос.
   – Шалопай?
   – О да. Ну как же еще назвать мужчину, который уже давно стал взрослым, но продолжает оставаться маменькиным сынком, любимчиком всех женщин в роду? Но не это плохо – мало ли среди мужей красивых мужей достойных. Этот непутевый продолжает жить в отцовском доме с матушкой и младшими сестрами, что еще не вышли замуж. Продолжает проматывать достаток, оставшийся от отца. Он не работает и не учится, не торгует и не странствует. Целыми днями роется в книгах, скупает свитки…
   – Но, быть может, он – ученый?
   – Быть может и так – ибо знает невиданно много и обо всем на свете. Но, согласись, мудрый путник, разве это достойно настоящего мужчины – быть только ученым. Не любить женщин, чуждаться их общества, не уметь ничего, о чем столько знаешь…
   – Я понимаю тебя, достойный хозяин. Но, поверь, есть и такие. Знавал я и выдающихся мужей среди таких, по твоему мнению, бездельников. Они, о чудо, делают имя своему городу и своей державе. Именно ими, а вовсе не торговцами или воинами, частенько гордится страна даже через сотни лет.
   – Прости мне, добрый человек, но в такое я поверить не могу… Как же можно гордиться теми, кто ничего не создает, кто лишь проедает богатства, что производят другие?
   – Однако же именно так все и происходит. Эти бездельники прозревают столь далеко в грядущее, что дела сегодняшние и сиюминутные им неинтересны, как тебе был бы неинтересен медный фельс, заплаченный за тяжкий труд.
   Хозяин харчевни пожал плечами. Увы, зачастую он не понимал своих гостей, даже если они говорили на одном с ним языке. Но так уж был устроен достойнейший Магомед-ага, женатый на самой красивой, как он считал, женщине, содержащий самую лучшую, как он был убежден, харчевню и живущий самой правильной, лишь его, как он думал, достойной жизнью.
   В этот миг в дверях показался молодой мужчина.
   – А вот и он, о любопытный путник, – недовольно пробурчал Магомед-ага. – Уж ты его только спроси – и утонешь в словах, как утонул бы в потоках ливня, если бы хляби небесные разверзлись сейчас над нашими головами.
   – Благодарю тебя, почтеннейший. – Зеленая чалма еще раз качнулась в поклоне.


   – Казим, иди сюда! Наш почтенный гость жаждет новых знаний… Лучше тебя все равно никто не сможет рассказать.
   – Казим?[1] – Странник недоуменно поднял брови.
   – О да, родители дали ему имя самое неподходящее. Ибо стоит ему лишь раскрыть рот…
   – Опять ты ругаешь меня, Магомед? И опять, должно быть, рассказываешь, какой я бездельник?
   – А что? – Хозяин мгновенно перестал быть доброжелательным ворчуном, превратившись в сварливого склочника. – Скажешь, что я не прав? Скажешь, что ты трудишься не покладая рук?
   – Да, мой добрый Магомед, я не колю дрова, не ношу воду, не стою за прилавком целыми днями. Но также бездельничал и аль-Мансур, строитель великого Багдада, обители халифа, защитника правоверных. Так же лоботрясничал и аль-Кинди, столь же ленив был и великий аль-Бируни…[2]
   – Об этих людях я ничего не знаю. Но прикрываться чужими именами, не имея своего собственного, не создав собственной славы… А, да что там говорить!..
   И Магомед-ага, махнув рукой, удалился в сторону кухни. Эти имена, однако, многое говорили странному гостю в зеленой чалме. Он с большим интересом прислушивался к давнему спору свояков.
   – Да пребудет всегда с тобой Аллах всесильный, о мудрый Казим!
   – Воистину, неоценимы его милости, – согласно кивнул тот, присаживаясь на подушки. – Так что бы ты хотел узнать?
   – О, мой друг. Мне интересен весь мир. Ибо я собираю все знания, которые только могут открыться пытливому уму…
   – Достойнейшее из занятий. Что бы об этом ни говорил мой добрый, но упрямый свояк. – Казим с досадой посмотрел туда, куда ушел Магомед-ага. По его взгляду было ясно, что спор, свидетелем которого был странник, не первый, да и, похоже, не последний.
   – Увы, я такое тоже частенько слышал от родни в те годы, когда был юн. Мне понадобилось всего сорок лет, чтобы доказать отцу и братьям, что я тоже чего-то стóю.
   – Тебе понадобилось для этого целых четыре десятка лет?
   – О да, мальчик. И спасибо Аллаху всесильному и всемилостивому, что он даровал отцу моему столь долгую жизнь, чтобы дожить до этого дня.
   Казим лишь кивнул, в глубине души придя в ужас при мысли, что и ему понадобится почти полвека, чтобы доказать что-то упрямцу Магомеду или собственным сестрам.
   – Скажи мне, мой друг, – тем временем продолжал странник, – чем знаменит ваш город?
   – Увы, о путник. Нашему городку нечем гордиться. Через него не проходили в прежние века войска великих завоевателей, через него не проходят сейчас великие торговые пути, даже страшные ветры, хамсины, что дуют в пустынях по сорок бесконечных дней, ни разу не задевали наших крыш. Наш городок тих и незаметен… Столь тих, что даже сказки, которые здесь рассказывают детям, просты и незатейливы.
   – Просты, добрый друг?
   – Суди сам, мудрый пришелец…

Макама первая

   – Наверное, у вас тоже так?
   – Ты знаешь, совсем не так… И деревья одинаковые, и ручеек так же бежит. И стены толстые… А все равно – у нас все иначе. Даже я – о, ты знаешь, как я люблю тепло! – даже я с трудом дышу – воздух словно из печи.
   – Быть может, тебе это только кажется?
   – Не знаю… Наверное, кажется. Вот только отец все время матушку то ведьмой, то духом огня дразнит. А она не обижается. Даже смеется.
   – Завидую я тебе, Амаль. И у нас так было, пока Аллах всесильный не призвал к себе мою матушку. И остались мы с отцом теперь вдвоем.
   – Да, тетю Бесиме жалко. Она такая добрая была, заботливая. А какие пирожки пекла…
   Мариам улыбнулась. Амаль была сластеной, да и поесть всегда очень любила, даже когда они были совсем маленькими. Бывало, матушка специально звала в гости тетю Маймуну с дочкой – чтобы и ее, Мариам, накормить, приговаривая:
   – Смотри, доченька, как хорошо кушает Амаль. И ты тоже так… Вот Амаль пирожок, а вот Мариам. Вот Амаль молочко, а вот тебе, малышка.
   И тетя Маймуна всегда улыбалась и гладила ее теплой рукой.
   Воспоминания на миг вернули обеих подружек в то доброе и славное время. Когда-то давно, когда Бесиме и Нур-ад-Дин только пришли в этот квартал ремесленников, матушка Амаль приняла живейшее участие в обустройстве дома. И потом множество раз появлялась на пороге то с кувшином молока – почему-то всегда теплого, то с горячими, словно только что из печи, лепешками. Бесиме была рада такой помощи и сама частенько баловала соседей разными яствами, в стряпанье которых была великой мастерицей.
   Ничего удивительного, что девочки росли словно сестры. Быть может, они были даже ближе, чем настоящие сестры, потому что на ночь матери их все-таки разводили по домам, и поэтому до утра все ссоры забывались и утро начиналось с новых проказ.
   Но пять, о Аллах, уже почти пять лет назад Бесиме умерла. И теперь Мариам чувствовала себя в ответе за отца, который замер в своем горе, не видя ничего вокруг и оживляясь лишь тогда, когда дочь пыталась его расшевелить. О нет, он не впал в черную тоску, он все так же каждое утро открывал лавки, каждый день торговал и каждый вечер приносил с базара домой какое-нибудь лакомство. Но теперь лакомилась одна только Мариам, а отец лишь горько вздыхал, вспоминая те дни, когда его подаркам радовались обе его любимые женщины.
   Известно, что время лечит все раны. Начала понемногу затягиваться и эта. Нур-ад-Дин по-прежнему был суров, по-прежнему носил траур. Но все же стал чаще улыбаться, радуясь разным мелочам. Даже стал ходить в гости к соседям.
   Когда Мариам увидела, что рана в душе отца перестала гореть огнем, она уже не так таилась, когда Амаль приходила к ней, не шикала на подружку, когда та смеялась или просто рассказывала что-то, не понижая голоса.
   Да и, о Аллах всесильный, как можно не шикнуть на Амаль, которая всегда была громкоголоса, шумна… Она вся была «слишком». Слишком рослая для девушки, слишком крепкая, с громким голосом и ярким румянцем. Похоже, что из нее получились бы две обычные девушки. Но Амаль не стеснялась ни своего роскошного тела, ни своего яркого румянца, ни своего громкого голоса.
   – Но почему, скажи мне, Мариам, – как-то спросила она подружку, – почему я должна всего этого стесняться? Я такова, какова есть. И надеюсь, что найдется такой юноша, которому по вкусу будут и мой рост, и мои формы, и мой голос. Даже мое пение он полюбит!
   О да, полюбить пение Амаль мог только юноша с сердцем столь же пылким, сколь и безрассудным, ибо девушка пела ничуть не лучше молодого ишака. И столь же громко.
   В тот день, с которого начался наш рассказ, Амаль и Мариам прятались в тени старой алычи, росшей во дворике семьи Нур-ад-Дина. Вернее, пряталась одна Мариам. Ибо Амаль, по своему всегдашнему обыкновению, осталась стоять на самом солнцепеке, подставляя лицо жарким лучам светила. И также, по обыкновению, рада была посплетничать. Вот и сейчас она обернулась к подружке со словами:
   – Мариам, расскажи мне о Нур-ад-Дине.
   – О каком Нур-ад-Дине, сестричка?
   – О твоем Нур-ад-Дине, дурочка! Ведь ты же сговорена за него чуть ли не со дня своего рождения! А до сих пор прячешь его от меня!
   – А, вот ты о чем… – Мариам рассмеялась. Сегодняшняя жара так путала ей мысли, что на минуту она подумала, что Амаль спрашивает о ее отце, тоже Нур-ад-Дине.
   – Неужели ты могла подумать, что я спрашиваю о твоем уважаемом батюшке, глупышка?
   – Жара, Амаль… Сегодня так жарко, что мысли путаются, словно шелковые нити на сильном ветру.
   – Прекрати, сегодня просто не холодно.


   – Пусть так. Но почему ты вдруг захотела узнать о Нур-ад-Дине? Я же тебе рассказывала о нем…
   – Да это было, должно быть, целых сто лет назад! Мы еще совсем девчонками были! Расскажи, какой он стал.
   – Стал? – Мариам зарделась. Увы, она никогда не могла толком скрыть своих чувств. И врать тоже не умела. И потому, вздохнув, ответила: – Для меня он самый лучший, самый красивый… Самый высокий и самый умный.
   – О, как же я тебе завидую, Мариам!
   – Но чему же тут завидовать, подружка? Я же тебе сто раз говорила, что мы с Нур-ад-Дином росли вместе, что наши матушки воспитывали нас как брата и сестру, что ему даже имя дали в честь моего отца!
   О да, именно так все и было. В тихом городке некогда почти одновременно поселились на одной улице две молодые пары. Нур-ад-Дин с Бесиме, которые выбрали этот квартал из-за того, что здесь тихо, и Абусамад с Мариам, которым дом с зеленой калиткой в дувале достался в наследство. Так случилось, что семьи очень быстро сдружились. Вскоре у Мариам родился сын. Абусамад был этому столь рад, что назвал его в честь соседа и друга, Нур-ад-Дином. Через несколько месяцев у Нур-ад-Дина с Бесиме родилась дочь. И они – о Аллах, это так понятно – назвали свою дочь Мариам. Ибо они не меньше любили своих друзей и хотели сделать приятное матери малыша Нур-ад-Дина. Через дорогу от домов этих семей стоял и дом Дахнаша и Маймуны.
   Вот так и получилось, что с самых первых дней жизни были у Мариам любимая соседка, подруга, сестра – Амаль и любимый друг, сосед, нареченный жених – Нур-ад-Дин. Удивительно, но Амаль никогда не видела Нур-ад-Дина, а он – ее. Каким чудом можно объяснить сие, никто не знал. Быть может, мудрые родители Амаль так пытались уберечь ее от посторонних глаз…
   Вот поэтому сейчас и приставала с расспросами Амаль к любимой своей подружке.
   – О да, ты мне все это рассказывала! Но никогда, о глупая курица, ты мне не рассказывала, каков он! Должно быть, он высок? Хорош собой? Силен?
   – Знаешь, Амаль, когда-нибудь я рассержусь на тебя за эти слова! Для меня он и хорош собой, и умен… Но так ли это на самом деле – я не знаю и знать не хочу! Ибо он единственный, и другого мне не надо!
   – Здорово… Воистину прекрасны твои слова, сестричка, – проговорила Амаль, в душе ужасно завидуя «малышке» Мариам. Так она частенько называла подружку, ибо была почти на целый год старше и потому, не следует даже сомневаться в этом, куда умнее.
   – И на какой же день назначена ваша свадьба?
   – Мы должны были пожениться в тот день, когда Нур-ад-Дину исполнится семнадцать. Но почти пять лет назад умерла моя матушка, а больше пяти лет назад – его отец. И все разговоры о свадьбе затихли.
   Амаль кивнула. Она уже, должно быть, в сотый раз слышала эти слова. Но все удивлялась, как у Мариам хватает терпения ждать, когда родители назначат свадьбу. Почему она не пойдет к отцу и не потребует? Почему терпеливо ждет решения старших?
   Словно отвечая на невысказанный вопрос Амаль, Мариам продолжила:
   – Но зачем нам торопиться со свадьбой? Ведь мы же и так видимся каждый день. Мы просто вместе – я узнаю об успехах любимого, а он интересуется моими мыслями. Мы вместе, и потому пусть пройдет хоть дюжина лет…
   – А если он влюбится в другую? Вдруг передумает? Вдруг захочет жениться не на той, что и так уже принадлежит ему, обещанная родителями с первых дней жизни?
   – Я не могу представить, что Нур-ад-Дин, мудрый юноша и послушный сын, может ослушаться тетю Мариам. Тем более что у него больше никого нет.
   – Ну а вдруг?
   Мариам посмотрела на свою подружку недоуменно и пожала плечами.
   – Вечно ты ко мне пристаешь с какими-то глупостями! Вот скажи лучше, как бы нам сделать так, чтобы мой отец женился на матери Нур-ад-Дина?

Макама вторая

   – А зачем?
   – Вот какая ты все-таки еще дурочка, сестричка, – проговорила та. – Дурочка, хоть и старше меня почти на целый год. Матушка умерла пять лет назад. Отец столь сильно горевал, что я боялась за его рассудок. Но Аллах смилостивился над ним… Время успокоило его боль, и теперь отец иногда смягчается и превращается в нежного и заботливого уважаемого Нур-ад-Дина. Я заметила, – тут Мариам перешла на шепот, – что происходит это только тогда, когда в нашем доме появляется матушка моего Нур-ад-Дина. Или когда мы приходим к ним в гости.
   – А она, тетя Мариам? Как она относится к твоему отцу?
   – Она тоже очень страдала, когда умер дядя Абусамад. И пусть дни траура уже истекли, но она все так же печальна. И оживляется лишь тогда, когда беседует с сыном и… и с моим отцом.
   Последние слова Мариам уже почти прошептала. О да, много раз она беседовала об этом с любимым, но с подружкой о семейных тайнах заговорила впервые.
   Амаль же ничуть не удивилась. Более того, она совершенно серьезно кивнула и деловито спросила:
   – А ты пыталась поговорить об этом с отцом? А твой жених с тетей Мариам разговаривал?
   – Ну что ты, дурочка, как можно? – Глаза Мариам стали еще больше. – Это же тайна! Думаю, они оба еще не догадываются о том, какие чувства испытывают друг к другу… Ведь мы же с Нур-ад-Дином тоже не сразу поняли, что любим друг друга.
   Амаль усмехнулась чуть покровительственно:
   – Вы оба еще совсем молодые и глупые! А ваши родители уже мудрые! Они уже один раз в жизни встретили свою любовь. И потому куда лучше могут понять, что происходит у них в душе.
   Мариам вновь пожала плечами. Увы, она уже жалела, что заговорила с Амаль об этом. Но, прекрасно зная свою подружку, понимала, что та теперь не успокоится, пока не получит какого-то разумного объяснения. Или пока не женит почтенного Нур-ад-Дина на доброй тете Мариам.
   – Нет, я не разговаривала с отцом. Думаю, что и мой любимый не разговаривал со своей матушкой. Более того, я даже боюсь предложить ему такое. И хоть сердце сына болит за мать, но вряд ли он решится спросить у тети Мариам о чем-то подобном.
   Тут глаза Амаль загорелись. Мариам заметила – она стала похожа на дикую кошку, которая увидела толстого голубя и подкрадывается к добыче.
   – Слушай, а давай мы их заколдуем!
   – О Аллах великий! Что же ты такое говоришь! – воскликнула Мариам и тут же, следуя удивительной логике, столь свойственной всем женщинам, спросила: – А ты можешь?
   – Ну, немножко могу, – покраснела Амаль. Она вовсе не хотела выдавать семейные тайны, но слова сами сорвались с языка и теперь было поздно оправдываться. – Матушка меня чуточку учила. Она говорила, что все женщины в нашем роду владеют удивительными способностями, и раньше или позже к каждой из нас приходит великая колдовская сила.
   О, добрая матушка Амаль ничуть не лгала. И при этом все же умудрилась не сказать дочери всей правды. Ибо ни Маймуна, ни Дахнаш не были людьми. Они были детьми колдовского народа и лишь принимали человеческий облик время от времени.
   Маймуна, матушка Амаль, была дочерью Димирьята, одного из знаменитых царей джиннов, а ее любимый, отец Амаль – Дахнаш, родился ифритом, и сила его была известна каждому из потомков Иблиса Проклятого. Некогда они решили подшутить над всем человеческим родом и вызвали великую любовь в сердцах юноши, холодного, как снега в горах, и девушки, гордой, как сами эти горы. Шутка удалась столь хорошо, что и самим детям колдовского рода, Маймуне и Дахнашу, стало мало одного лишь пылкого чувства, и они возжелали обзавестись наследниками[3].


   Когда же родилась Амаль, Маймуне показалось, что воспитывать ее должна добрая и нежная матушка, а не дочь огненного рода, язык пламени и торжество жара. Вот так и оказалось, что Маймуна и Дахнаш сменили свои огненные сущности на человеческий облик и поселились в тихом городишке вдалеке от шумных торговых путей.
   О, конечно, ни джинния, ни ифрит не собирались навсегда оставаться людьми. Но это было столь удобное обличье и столь уютная, спокойная жизнь, что превращение в нечто иное уже стоило бы им немалых трудов. Должно быть, поэтому Амаль и знать не знала ничего о своем удивительном происхождении и о том, что ее будущее – бессмертная жизнь и вечный жар огня.
   О да, Маймуна показала дочери лишь крохи удивительных умений колдовского народа, но этого вполне хватило целеустремленной девушке для того, чтобы решиться заколдовать двух «несчастных» и заставить их броситься в объятия друг другу. Увы, Амаль отлично знала, что заколдовать их она может, лишь расспросив матушку о том, как это делается. А за этим неизбежно последуют вопросы, отвечать на которые девушке вовсе не хотелось.
   Увы, опасалась она и гнева отца. Ведь не зря же он становился таким грозным, стоило доброй матушке лишь слегка взлететь над полом или заставить метлу саму мести плиты двора! «Быть может, отец и сейчас не разрешит матушке помогать мне! Но тетю Мариам жалко… Она и в самом деле печальна и молчалива. Ей – о, это так понятно – нужны и сильное плечо, и мудрый утешитель, и нежный возлюбленный…»
   Амаль была хорошей, доброй девушкой, пусть и не совсем умной и тактичной.
   – Слушай, Мариам, а зачем им жениться? Они же такие старые!
   Мариам метнула в подружку гневный взгляд.
   – Ты просто дура, Амаль! Какие же они старые?! Отцу едва минуло сорок, а тете Мариам на целых три года меньше… Старые, скажешь тоже!
   – Ну конечно, старые, – убежденно кивнула Амаль.
   О, как бы она изумилась, узнав об истинном возрасте собственных родителей! Тогда бы, Аллах всесильный, она наверняка назвала соседей не стариками, а детьми…
   – Ну ладно… – Амаль немножко обиделась на гневные слова подружки, но она была отходчивой и уже почти забыла о «дуре». – Так что, поколдуем?
   – Конечно! – Мариам была готова на все ради отца. О, пусть она и таила это от самой себя, но если бы он женился на тете Мариам, тогда бы не осталось никаких преград для того, чтобы они с Нур-ад-Дином были вместе.
   – Тогда завтра я приду к тебе в полдень…
   – Но, говорят, что колдовать надо под покровом ночи…
   – Матушка говорила, что под покровом ночи таятся лишь черные дела. Светлому всегда место днем!
   Удивительно, как спокойная и счастливая семейная жизнь меняет даже черные души детей магического народа! О, как удивилась бы джинния Маймуна, та, какой она была еще столь недавно, если бы увидела себя сейчас! Должно быть, она бы не узнала в заботливой, мудрой и улыбчивой красавице коварную и жестокую дочь Димирьята, царя джиннов.
   – Ну, если так говорит твоя матушка…
   Амаль кивнула и уже собралась было уходить, когда стукнула калитка и зашуршали камешки под чьими-то решительными шагами.
   – Это Нур-ад-Дин. – У Мариам от радости заалел на щеках румянец.
   – Ага, вот сейчас мы и посмотрим, каков он, твой «самый лучший», – проговорила Амаль, застегивая брошь, что поддерживала концы шали, прикрывавшей ее лицо от посторонних глаз.
   – Ну что ж, – Мариам гордо выпрямилась, – посмотрим. Я могу спорить на целый мешок золота, что ты и сама увидишь, как хорош и умен мой Нур-ад-Дин.
   О, не следовало говорить эти слова Мариам, не следовало!

Макама третья

   Нур-ад-Дин уже усвоил новую моду, завезенную франками: он припал к руке своей невесты в нежном поцелуе. Он был бы не прочь и к губам приникнуть, но… Но при посторонних не мог столь грубо нарушить традиции.
   – Мой любимый, – прошептала Мариам. Она прекрасно поняла своего суженого и едва заметно пожала кончики его пальцев.
   О как прекрасно, что не нужно тратить лишних слов там, где говорят сердца! Нур-ад-Дин понял девушку и нежно ей улыбнулся.
   – Хорошим ли был твой день, о Нур-ад-Дин? – не выдержала Амаль. Да и как тут было выдержать – если эти двое просто разговаривали взглядами, не обращая внимания на то, что она тоже здесь!
   – Он был лишь бледной тенью твоей несравненной красы, о незнакомка! – не задумываясь, ответил Нур-ад-Дин.
   – Ты заставляешь меня краснеть, уважаемый! – Амаль склонила голову. Увидеть, что она покраснела, было невозможно, ибо лицо ее по самые глаза окутывала темно-синяя шелковая шаль. Да и покраснела ли она?
   – Ну, дорогая! – со смехом проговорила Мариам. – Не надо краснеть!
   Она повернулась к юноше и проговорила:
   – Нур-ад-Дин, познакомься, это моя любимая подружка Амаль, дочь дяди Дахнаша и тети Маймуны.
   – Да пребудет всегда с тобой милость Аллаха всесильного! – Нур-ад-Дин еще раз поклонился, теперь уже Амаль.
   Она с удовольствием кивнула, удивляясь, почему по ее телу прошла странная дрожь. Более того, в сердце словно на миг вонзилась горячая игла. Но миг прошел, и Амаль вновь свободно вдохнула.
   «Что это со мной? – подумала девушка. – Неужели этих простых вежливых слов было довольно, чтобы его образ навеки поселился в моей душе?»
   Увы, дело было совсем в другом. Ибо девушка была дочерью колдовского народа. А он, как известно, не очень легко ладит с родом человеческим. А уж слова об Аллахе всесильном и всемилостивом переживает и вовсе болезненно. Но Амаль была молоденькой девушкой, и везде, как и многие до нее и после нее, искала лишь свою судьбу и свою любовь. А потому ни о чем ином и помыслить не могла.
   «Какой он высокий… Красивый… Какие у него замечательные глаза… Как он смотрит на меня…»
   Нур-ад-Дин, что греха таить, и в самом деле не мог отвести глаз от этой высокой и крупной девушки. «О Аллах, да она должна была бы родиться юношей! Какая она неловкая… Неповоротливая… Шумная…»
   О, как пристально смотрела Мариам на своего любимого и Амаль! Если бы она смогла прочитать мысли Нур-ад-Дина, она бы мигом успокоилась. Но, увы, это было выше ее умений. И потому тревога кольнула сердце девушки.
   – Но ты так и не сказал, уважаемый, был ли хорош твой день!
   – О Амаль, он был неплох. Торговля идет неторопливо. А большего требовать не следует. Хорош ли был твой день, красавица?
   «Он назвал меня красавицей! Должно быть, я и в самом деле понравилась ему!..»
   «Почему он назвал ее красавицей? Неужели ему могла понравиться Амаль, с ее походкой утки и грацией верблюда?»
   «О Аллах, ну почему я назвал ее красавицей? Ну кто меня тянул за язык? Теперь Мариам затаит на меня обиду! Чего доброго, она еще подумает, что мне может понравиться другая девушка…»


   – Благодарю тебя, уважаемый, – опустив глаза, ответила Амаль. – Я сегодня успела лишь помочь матушке, и истолочь зерно, и убраться в доме, и… и, конечно, поболтать с Мариам.
   «Хорошо хоть она не рассказала о том, что делали ее уважаемые матушка и отец!»
   «Почему она рассказывает, что делала весь день? Так он еще подумает, что она трудолюбива и все умеет куда лучше, чем я!»
   «О, как он взглянул на меня! О, этот теплый взгляд!»
   – О чем же ты, уважаемая, болтала с моей невестой?
   – Как всегда, о женихах… Вернее, о ее женихе! О тебе, прекрасный как сон Нур-ад-Дин!
   «О Аллах! Ну зачем я это сказала? Разве не могла я назвать его просто уважаемым или почтенным? Зачем я сказала, что он ее жених?»
   «Какое счастье, что я все-таки не ее жених!»
   «Да, да, именно мой жених!.. Мой, а вовсе не этой коровы!»
   – Обо мне?
   – Ну конечно, о тебе! Ведь у меня же жениха нет… Вот я и укоряла Мариам, что она до сих пор скрывала от меня такого умного, достойного и уважаемого человека как ты, Нур-ад-Дин!
   «Какое счастье, что Мариам меня скрывала! Хотя было бы лучше, если б я и сейчас тебя не видел…»
   «Какая же я дура! Почему я не выпроводила ее раньше! Почему болтала с ней? Теперь он меня разлюбит! И уйдет к этой!»
   «О, если бы у меня был такой красивый жених! Тогда бы я тоже была спокойной, счастливой… И могла бы думать о чем-то ином в этой жизни… Вот как она думает о счастье своего отца и его матушки».
   – Не печалься, прекраснейшая! И у тебя появится жених, поверь мне. Он будет видеть лишь тебя, любоваться твоими глазами, наслаждаться твоим голосом, твоей грацией!
   «И какое счастье, что это буду не я… Хотел бы я поглядеть на того, кто прельстится этой дурочкой!»
   «Скорей бы уж у нее кто-то появился! Тогда бы она оставила меня в покое со всякими дурацкими разговорами. И моего любимого тоже!»
   «Как я была бы счастлива, если бы это был ты! Ведь ты заметил и мою походку, и мой голос, и мои глаза!»
   – Надеюсь, что я смогу побаловать своего жениха не только голосом или походкой, уважаемый… Ведь я еще и стряпаю недурно… И шью!
   – О, твои многочисленные таланты сделают любого юношу воистину счастливейшим из смертных!
   «Ну как он может ей говорить такое? Какие таланты? Какая красота? «Счастливейшим»! Ты хотел сказать, что он будет несчастнейшим, должно быть!»
   «Да она же просто болтливая ослица… Куда ей до моей Мариам…»
   «Ну наконец ты все понял! Теперь-то ты видишь, что я лучше всех!»
   – Благодарю тебя за эти слова, почтенный Нур-ад-Дин! Но солнце уже клонится… Меня, должно быть, матушка уже заждалась! Я побегу! До завтра, Мариам! Я буду ровно в полдень!
   – Будь осторожна, подружка, – ответила та. – Не задерживайся. Я буду тебя ждать!
   – Я приду! А ты можешь пока вместе с прекрасным как сон Нур-ад-Дином поболтать о том, что рассказала мне!
   Мариам кивнула, с досадой подумав, что дурной язык девушки может отвратить от нее не только всех мужчин, но даже и ближайших подруг.
   Под увесистыми шагами Амаль зашуршали камешки дорожки, и вскоре тяжко хлопнула, закрываясь, калитка.
   «Какое счастье, что она наконец ушла!»
   «О чудо! Неужели у моей подружки хватило понимания, чтобы оставить нас вдвоем?»
   О, как бы опечалилась Амаль, если бы смогла прочесть мысли Нур-ад-Дина! К счастью для юноши, мудрая Маймуна не спешила учить дочь тому, что столь естественно для джиннии и столь противоестественно для дочери рода человеческого, будь она трижды колдунья. И потому Амаль улетела из дома почтенного купца Нур-ад-Дина так легко, как ей позволяли ее походка и грация.
   Мариам и юный Нур-ад-Дин улыбаясь смотрели ей в след. Несколько секунд этого согласного молчания – о Аллах, в этом нельзя и усомниться – значили для их душ куда больше, чем самые цветистые слова.

Макама четвертая

   – О чем ты вздыхаешь, любимая? – нежно спросил Нур-ад-Дин.
   – Я рада, что эта болтушка наконец оставила нас вдвоем.
   – О Мариам, а как этому рад я! Целый день я думал только о тебе, предвкушая миг, когда мы вновь встретимся. Что, твой почтенный отец еще не вернулся домой?
   – Ты же знаешь, глупенький, что он никогда не приходит до заката. Говорит, что его дело требует внимания и усердия не только при свете солнца, но и при свете луны.
   – Так насладимся же тем, что мы наконец вместе, любимая!
   – Я так ждала тебя, родной!
   О да, юные Мариам и Нур-ад-Дин давно уже стали мужем и женой. Быть может, не перед людьми, но перед суровым взором Аллаха всевышнего. Ибо они не помышляли ни о ком другом, найдя друг в друге все, что хотели видеть в своих спутниках жизни. Мариам была убеждена, что ее Нур-ад-Дин самый умный, самый красивый и… Да просто он самый лучший из мужчин мира! Нур-ад-Дин же видел одну лишь свою невесту, не замечая других девушек вокруг, будь они в сто раз красивее его любимой.
   Тихая опочивальня Мариам встретила их прохладой. Первых прикосновений, быть может, и робких, было вполне довольно, чтобы зажечь в юных телах неугасимый огонь, который в силах поглотить и разум и тело, и умерить, притушить который может лишь разделенная страсть.
   Нур-ад-Дин снял с головы любимой тонкий газ шали, прикрывающий волосы, и с наслаждением посмотрел на нее.
   – Аллах всесильный, эти волосы! – прошептал он, когда роскошные темные пряди водопадом упали на ее лицо. – Я хотел бы завернуться в них. Я хотел бы завернуться в тебя…
   Мариам несмело улыбнулась. О, его слова! Они могут ласкать не хуже рук, ибо прикасаются прямо к душе. Девушка подняла голову и взглянула в лицо любимого. Он тоже улыбался, и в его улыбке было столько вожделения, что Мариам содрогнулась. «О, хитрец, сегодня я не поддамся! Сегодня…» И Мариам снова улыбнулась ему в ответ, предвкушая собственные ласки. Нур-ад-Дин истолковал это как призыв и тут же коснулся ее губ своими.
   Мариам ответила с не меньшим пылом, и этого оказалось вполне довольно, чтобы чувства юноши взяли верх над его разумом. Его язык прикасался к ее губам, раздвигая их, словно что-то ища за ними…
   Чувственная игра, начатая Нур-ад-Дином, вызвала в Мариам теплую волну возбуждения. Его язык терпеливо добивался того, чтобы она поддержала эту игру; его пальцы сомкнулись на ее ладони, и он опустил ее руку туда, где она в полной мере могла ощутить силу его желания.
   Мариам не понадобилось много времени, чтобы узнать, что доставляет ему удовольствие, потому что он тихо шептал ей об этом, прося, предупреждая, поддерживая. Его слова поощряли ее, учили, как ласкать и возбуждать его, и она вскоре открыла в этом новое, неожиданное удовольствие.
   Мечтая подарить Нур-ад-Дину такое же наслаждение, какое он всегда дарил ей, Мариам оторвалась от его рта и провела губами по могучей шее и атласной коже его плеча. Вначале ее осторожные поцелуи едва касались его, но вскоре, когда она увидела, как от страсти изменилось лицо Нур-ад-Дина, поцелуи стали смелее. Мариам поцеловала каждый его сосок, а потом с мучительной медлительностью двинулась вниз, наслаждаясь теплом, исходившим от тела любимого.


   Добравшись до твердого, плоского живота, она ненадолго задержалась, затем, встав на колени над ним, так что ее волосы упали на его живот, поступила так же, как частенько поступал он сам, нежно лаская его плоть языком.
   Нур-ад-Дин крепко, почти причиняя боль, схватил ее волосы, и его тело сотрясла дрожь, но в следующий момент он замер в неподвижности, боясь спугнуть ее. Мариам снова склонилась над женихом и полностью ощутила его вкус. Медленно, любовно она дразнила его твердую плоть, черпая удовольствие в тихих стонах, которые он не мог сдержать, и желая заставить Нур-ад-Дина так же сильно нуждаться в ней, как и она нуждалась в нем. Но вот наступил миг, когда Нур-ад-Дин больше уже не мог выносить этой утонченной пытки. Он потянулся к Мариам, привлекая ее к себе.
   – Аллах всесильный, где ты этому научилась? – спросил он низким от страсти голосом.
   Она лукаво посмотрела на него.
   – Я просто повторила твои ласки. Я почему-то подумала, что мужчина должен любить, когда его так ласкают, – неуверенно ответила Мариам. – Тебе не понравилось?
   – А ты как думаешь? Просто жены этого не делают.
   Мариам обескураженно смотрела на него.
   – Честное слово, Нур-ад-Дин, я просто хотела доставить тебе немного удовольствия. Да и себе тоже…
   Он приложил палец к ее губам.
   – Я верю тебе, милая. У тебя это получилось прекрасно – ты чуть было не заставила меня потерять голову.
   – Может быть, мне стоит еще поупражняться? – лукаво спросила она.
   – Ну нет. – Нур-ад-Дин поймал ее запястья. – Теперь моя очередь мучить тебя.
   Отпустив руки Мариам, он крепко сжал ее бедра и приподнял, прежде чем она смогла угадать его намерение. Она оказалась верхом на его животе и с удивлением посмотрела на него широко раскрытыми глазами, продолжая доверчиво ждать.
   Положив ладони на ее живот, Нур-ад-Дин повел их вверх, к груди. Почти благоговейно он взял в руки, как в чаши, ее соблазнительные округлости и, поймав ее горящий взгляд, большими пальцами стал массировать набухшие соски. Он продолжал это, пока они не стали твердыми, а потом медленно притянул Мариам к себе, чтобы взять ее грудь в рот.
   Ее вкус, казалось, пробудил в Нур-ад-Дине какие-то древние инстинкты, ибо его ласки стали почти грубы. Он мял, кусал ее грудь… и в следующий миг снова становился нежным, любящим.
   Если бы Мариам была кошкой, она бы, наверное, замурлыкала, но сейчас она могла только стонать, чувствуя, как внутри нарастает восхитительный жар; и, когда ищущие пальцы Нур-ад-Дина нащупали мягкие завитки между ее бедрами, она вскрикнула и выгнула спину. Едва ли она слышала ласковые слова, которые бормотал ей Нур-ад-Дин, то сжимая ее ладонью, то дразня умелыми пальцами.
   Немного погодя он приподнял Мариам и легко вошел в ее лоно, овладев ею одним долгим движением и наполнив ее до предела. Мариам задохнулась от удовольствия, когда ее пронзило его копье. Он обжигал ее, вызывая ответный огонь. О, этот огнь опьянял, будоражил кровь, возвышал!
   Нур-ад-Дин стал двигаться внутри нее, и Мариам погрузилась в пылающую бездну страсти. Он жадно смотрел, как ее захлестнула волна наслаждения, и только железная воля не дала ему уступить сжигающему Мариам жару.
   Когда она наконец пришла в чувство, то обнаружила, что лежит на груди у Нур-ад-Дина обмякшая, почти безжизненная. Его плоть, пульсирующая, готовая к продолжению, начала медленно возобновлять движения, но Мариам совсем не была уверена, что переживет еще одно потрясение, подобное только что испытанному.
   Дыхание Нур-ад-Дина опаляло ее кожу, а его нетерпеливые руки бродили по самым интимным уголкам ее тела. Она была совершенно беспомощна против того напора, который вновь нарастал внутри нее. Когда Нур-ад-Дин наконец потерял самообладание и его тело сотрясла неудержимая дрожь, страсть Мариам тоже полилась через край, прорвавшись опаляющей лавиной огня. Обессиленная, она упала на него и погрузилась в дремоту. О, оторвать ее сейчас от любимого не могли бы все маги мира!

Макама пятая

   «Какое счастье, что она принадлежит мне! Как я счастлив, что наши родители были столь мудры, отдав мне в жены самую лучшую девушку в мире!»
   Мариам чувствовала на себе нежный взгляд Нур-ад-Дина. Но истома заполонила все ее существо, и потому она лишь довольно вздохнула. За окном стемнело, вскоре должен был вернуться ее почтенный батюшка. Он всегда был рад видеть Нур-ад-Дина в своем доме, а потому Мариам понимала, что пора готовить вкусный ужин. Ибо отец может рассердиться на нее за то, что она, словно нерадивая хозяйка, не предложила желанному гостю даже маковой росинки.
   – О Аллах, как же не хочется отрываться от тебя, мой прекрасный!
   – И я отдал бы всю свою жизнь, чтобы этот миг длился вечно!
   – О нет, – Мариам в притворном ужасе прикрыла глаза, – я не выдержу этого.
   – Увы, моя прекрасная, – качнул головой Нур-ад-Дин. – Этого не выдержу и я. Ведь надо же иногда и восстанавливать силы!
   – Ты прав, – улыбнулась девушка. – Пора браться за ужин!
   Наконец тяжелый казан с пловом (конечно, не без помощи Нур-ад-Дина) занял свое место над очагом.
   – Ну что ж, почтенная, – со смехом в глазах проговорил юноша, – а теперь признавайся, о чем велела тебе поговорить со мной твоя недалекая подружка?
   Мариам нежно улыбнулась любимому. Сейчас даже упоминание об Амаль не могло вывести ее из того изумительного душевного равновесия, какое даруется разделенной и торжествующей любовью.
   – О, мой милый, это долгий разговор.
   – И что? Его не следует вести вечером? Или при свете луны? Или после заката?
   – О нет, боюсь, что появление моего отца вынудит меня прервать его.
   – Так это тайна?
   – Да, причем тайна именно от него…
   – Ты разожгла мое любопытство, любимая! Говори, не томи. Клянусь, как только почтенный Нур-ад-Дин появится на пороге, я мигом прекращу все расспросы!
   – Да будет так! – Мариам поправила вышитую шаль, что скрывала ее длинные косы. Следовало собраться с мыслями. Быть может, Нур-ад-Дин не поймет ее. Но, увы, пути назад не было, и потому Мариам начала издалека.
   – Помнишь ли ты тот день, когда умерла моя матушка?
   – О да, прекраснейшая, – кивнул Нур-ад-Дин, удивляясь такому началу разговора.
   – И помнишь, должно быть, в сколь черную тоску погрузился тогда мой отец…
   – Такое непросто забыть.
   – Это верно. Как должен ты помнить и то, сколь печальна стала твоя уважаемая матушка в день смерти твоего почтенного отца.
   – О да, красавица. Я вижу это по сей день.
   – Должно быть, ты уже раздумывал над тем, как же унять душевную боль доброй Мариам?
   – Я частенько думаю об этом, моя любимая. И рад, что ты тоже задавала себе этот вопрос.
   – С недавних пор, мой хороший, я стала замечать, что отец вновь становится почти таким же, каким был некогда. Особенно в те часы, когда беседует с твоей матушкой. Он улыбается, он шутит, он…
   Нур-ад-Дин кивнул. Да, он не был столь необыкновенно чуток, как его прекрасная Мариам, но и ему уже доводилось слышать довольный смех ее отца. И действительно, происходило это тогда, когда рядом была его, Нур-ад-Дина, матушка.
   – Я тоже замечал это. Более того, я скажу тебе, что лишь беседы с твоим добрым отцом делают мою почтенную родительницу не такой печальной. Что стоит мне лишь вспомнить о нем, как ее прекрасное лицо озаряется добрым светом.
   Мариам просияла. Да, она тоже замечала это. Но куда более ее порадовало, что ее любимый был настолько чуток, чтобы видеть движения души своей матери.
   – О, если так, то моя задача становится куда проще! Ибо я подумала, что было бы просто прекрасно, если бы наши родители поженились.
   – Аллах всесильный! Поженились?
   – Но почему ты столь удивлен, Нур-ад-Дин? Разве не достойны они счастья, спокойствия, любви?
   Нур-ад-Дин задумался, пытаясь понять, что же так поразило его в простых словах Мариам. О да, родители полны друг к другу симпатии. Быть может, не только давние дружеские чувства наполняют их души, когда они встречаются… Но почему же тогда слово «поженились» вызвало в нем такое удивление?
   Мариам словно прочитала его мысли. И бросилась на защиту собственной удивительной идеи.


   – Подумай сам, Нур-ад-Дин! Они радуются друг другу, им вместе хорошо, куда-то уходит их боль… Разве этого мало?
   – О нет, моя добрая Мариам. Но, думаю, они и сами еще не сознают, что могут друг для друга стать бальзамом от душевной боли.
   – И к тому же срок траура уже миновал. И для моего отца, и для твоей матушки настало время подумать о себе.
   – Боюсь, что они уже не смогут сделать этого. – Нур-ад-Дин тяжело вздохнул. О, он не так давно уже пытался побеседовать с матушкой о будущем, но разговор быстро увял. – Не думаю, чтобы о таком задумывался дядя Нур-ад-Дин, но матушка очень боится мнения соседок, мнения толпы. Она мне сказала, что обычаи, которые она уважает безмерно, велят ей более не думать о себе, а все свои силы отдать на устройство моего счастья и моей жизни.
   – Аллах всесильный… Это плохо… Это очень плохо, Нур-ад-Дин!
   – Почему, моя красавица?
   – Потому что я так надеялась, что нам удастся соединить наших уважаемых родителей… Ибо если будут счастливы они, то и нашему счастью ничто и никто препятствовать не будет!
   – Но ведь никто и так не ставит нам препон! Мы видимся с тобой каждый день, и твой отец, и моя матушка столь нежны с нами, столь заботятся о нас.
   – Но, подумай сам, разве можем мы с тобой наслаждаться тем, что нам хорошо вместе, и не думать при этом, что наши любимые родители страдают!
   Нур-ад-Дин вновь кивнул, опять порадовавшись тому, что у его избранницы тонкая и ранимая душа, неравнодушная к чужому горю.
   – Признаюсь тебе, любимый, что я тоже пыталась заговорить с отцом об этом. И, вот что удивительно, услышала в ответ почти то же самое. Что теперь у него лишь одна цель – мое счастье, что обычаи больше не велят ему думать о собственном благополучии… И как я ни пыталась его убедить в том, что мое счастье зависит от того, насколько счастлив он, что я не могу думать об устройстве своей семьи, если душа болит о нем… Увы, мне показалось, что он даже не слышит моих слов!
   – Ну что ж, значит, нам не удастся соединить наших родных. Если их мнение столь непоколебимо…
   – О нет, я уверена, что их мнение можно не только поколебать, но и изменить! И прошу, более того, умоляю тебя, поговори еще раз со своей уважаемой матушкой! Скажи ей, что твое счастье невозможно без ее счастья! Ну должна же она прислушаться к словам сына!
   – Я попытаюсь, любимая! Боюсь только, что моих слов будет мало… И матушка не услышит меня точно так же, как уважаемый Нур-ад-Дин не услышал тебя.
   – Но все же попробуй… А вот если ничего не выйдет…
   Мариам задумалась. «Да, если, конечно, Амаль не врет, то, быть может, и сумеет приворожить отца и добрую тетю Мариам. Но достойно ли это будет? Не станет ли это обманом? И что случится с ними обоими, когда чары рассеются?»
   – И что же будет, если из моего разговора вновь ничего не выйдет?
   Нур-ад-Дин не ведал, что творится в прекрасной головке его любимой, но подозревал, что она так просто от своих попыток не отступится.
   – Вот тогда за дело возьмемся мы с Амаль… Она обещала, что немножко поворожит – и наши родители…
   «Аллах всесильный! Они собираются поворожить… Дурочки, да разве это что-то изменит? Что ж, я не буду ее отговаривать. Пусть поворожит, если ничего другого не останется. Вот только я не могу себе представить, какие чары могут подействовать на мою добрую, но такую упрямую матушку. Да и какие могут быть чары у двух девчонок?»
   – И что будет потом?
   – А потом наши родители новыми глазами увидят друг друга. И тогда они поддадутся на наши уговоры… Или сами поймут, что должны быть вместе… – Мариам начала уверенно, но с каждым словом ее уверенность таяла. – Я очень на это надеюсь.
   – Да будет так, моя красавица! Быть может, наши…
   Но в этот миг стук калитки возвестил, что почтенный Нур-ад-Дин, уважаемый отец Мариам и хозяин дома, наконец закончил свои дневные дела.
   – Т-с-с. – Девушка приложила палец к губам. – Мы с тобой говорили о том, сколь забавным был сегодня один из твоих покупателей.
   Нур-ад-Дин ответил на эти слова безумным взглядом, но вскоре его глаза прояснились, и он продолжил, словно весь вечер только об этом и говорил:
   – …И представь себе, прекраснейшая, после такого долгого торга он уходит, ничего у меня не купив!
   Мариам одобрительно кивнула.
   – И лишь потом, чуть придя в себя, я обратился за сочувствием к уважаемому Али, чьи шелковые ковры стоят куда дороже моих скоб, ведер и ножей…
   – А он?
   – О, а он рассказал, что этот странный человек – обыкновенный любитель поторговаться. И что самое большое удовольствие для него – не купить, а выйти из торга победителем, как получилось и со мной…
   – О Аллах всесильный! Каких только людей не носит наша добрая земля…
   – О чем это ты, дочка? – спросил, входя, Нур-ад-Дин. – А, сынок, ты тоже здесь… Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного!
   – И пусть он простирает свою длань и над этим домом, и над тобой, добрый дядюшка Нур-ад-Дин, – ответил юноша, поднимаясь.
   После разговора со своей любимой он совсем иными глазами посмотрел на отца Мариам. Перед ним был сильный, уверенный в себе, широкоплечий мужчина, с приветливым и доброжелательным лицом. О, если бы он, Нур-ад-Дин, не знал, что это отец Мариам, он мог быть даже воспылать ревностью, увидев, что тот нежно обнимает его, Нур-ад-Дина, невесту.
   – О чем беседуете, дети?
   – О мудрости человеческой, уважаемый, – ответил юноша.
   – Достойная беседа… Дочь моя, а чем это столь вкусным пахнет в нашем доме? Запах собрал всех бездомных собак у нашего дувала. Я даже испугался, что они ворвутся в дом вместе со мной!
   – Опять ты шутишь надо мной, добрый мой отец! Пахнет плов. И он ни чуточки не подгорел… Так что собаки сегодня останутся голодными, – привычно отшутилась Мариам.
   Мужчины тем временем преломили лепешку и завели долгий разговор о том, мудро ли доверять долговым распискам, кои все чаще стали появляться на базаре.
   «Ну вот, – довольно подумала девушка, – теперь они не будут мне мешать думать о том, что нам с Амаль предстоит совершить завтра».

Макама шестая

   – Ах, – вновь вздохнула девушка, вспомнив взгляд Нур-ад-Дина, – а как прекрасны его глаза!..
   Перед ней лежала толстая книга, которую как-то днем, когда отца не было дома, ей дала матушка, добрая Маймуна. (О, как бы удивилась эта самая Маймуна, узнав, как дочь мысленно называет ее!) То был воистину колдовской учебник, учебник по магии… Вернее, по самым ее начаткам. Ибо Маймуна и хотела вырастить дочь волшебницей, и опасалась этого. О да, она понимала, что девочка все равно, раньше или позже, ощутит свою колдовскую силу и все то, что дали ей родители при рождении. Но опасалась, что усиленные занятия Амаль привнесут немало беспокойств в их такую спокойную и устоявшуюся жизнь. О, это удивительно, но факт – даже детям магического народа иногда так сладок покой!
   И вот сейчас Амаль тщетно пыталась преодолеть следующую страницу. И как она ни тщилась понять, что значит «трансмутация внутреннего в человеческом существе сопоставима с трансмутацией первичных элементов, составляющих все мироздание», у нее ничего не получалось.
   Более того, сейчас она не понимала, как ей удалось преодолеть первые три урока. Говоря по чести, мысли Амаль теперь были заняты вовсе не магией. Вернее, не магией из учебника. Ибо она вспоминала совсем другую магию. Магию человеческого общения, магию слов Нур-ад-Дина, магию его бархатного взгляда, кажется, говорящего все, что только желает услышать женщина.
   Вновь и вновь девушка вспоминала и слова, которые говорил Нур-ад-Дин. Возвращаясь мысленно к каждому из них, она находила новый, все более манящий, все более радующий смысл.
   «Я спросила, был ли хорош его день. Ибо так велит обычай. Но его слова… О, они были воистину волшебны. Ибо он сразу запомнил мое имя.
   «О Амаль, – ответил он, прекраснейший. – День мой был неплох. Торговля идет неторопливо. А большего требовать не следует. Хорош ли был твой день, красавица?»
   И тогда он назвал меня красавицей! Но побоялся, что рядом Мариам, что она может обидеться на него или на меня. Или на нас обоих…
   И тогда я, опустив глаза, ответила: «Благодарю тебя, уважаемый. Я сегодня успела лишь помочь матушке, и истолочь зерно, и убраться в доме, и… и, конечно, поболтать с Мариам».
   Но что же еще, кроме правды, я могла бы ему поведать? Просто честно рассказала, что сделала с утра, хотя не успела даже вспомнить, о чем мы беседовали с его подружкой. Но как он взглянул на меня в ответ! Столь теплый, мягкий, обволакивающий взгляд. И сколь прекрасные глаза… А потом, когда он был уже не в силах любоваться моей красотой, он отвел взгляд и спросил, стараясь не выдать своего волнения: «О чем же ты, уважаемая, болтала с моей невестой?»
   Должно быть, вспомнив о том, что у него есть невеста, он пытался усмирить собственные желания. Но, конечно, не смог этого сделать – ибо глаза его куда яснее слов рассказывали о его истинных желаниях. А мне тогда пришлось ответить, чтобы не выдать своего волнения, вот так: «Как всегда, о женихах… Вернее, о ее женихе! О тебе, прекрасный как сон Нур-ад-Дин!»
   Хотя более всего я хотела бы, чтобы мы с Мариам беседовали о моем женихе… О тебе, удивительный, желанный… Конечно, ты удивился. Столь сильно, что переспросил: «Обо мне?»
   И мне вновь пришлось прийти к тебе на помощь. Я улыбнулась и ответила: «Ну конечно, о тебе! Ведь у меня же жениха нет… Вот я и укоряла Мариам, что она до сих пор скрывала от меня такого умного, достойного и уважаемого человека как ты, Нур-ад-Дин!»
   Но как же еще я могла показать тебе, что совершенно свободна? Что моя душа открыта для любви, а мое сердце жаждет ее более всего на свете? Ты улыбнулся, и я подумала, что лишь о таком женихе, как ты я мечтала всю свою жизнь.
   Должно быть, ты понял мои слова, ибо, улыбнувшись в ответ, сказал: «Не печалься, прекраснейшая! И у тебя появится жених, поверь мне. Он будет видеть лишь тебя, любоваться твоими глазами, наслаждаться твоим голосом, твоей грацией!»
   И тогда я поняла, что ты, ты сам готов любоваться моими глазами, и без устали слушать мой голос, и наслаждаться каждым моим движением. А я подумала, что была бы счастлива, если бы это был ты! Но недостойно девушки, имеющей гордость, сразу бросаться в объятия мужчины, услышав такое. И потому я ответила: «Надеюсь, что я смогу побаловать своего жениха не только голосом или походкой, уважаемый… Ведь я еще и стряпаю недурно… И шью!»
   Должно быть, ты меня понял правильно, ибо твой ответ был ответом настоящего мужчины. Ты, думаю, хотел мне сказать, что и сам мечтаешь стать моим женихом. Ибо твои слова утверждали это яснее ясного: «О, – блеснув глазами, ответил ты, – твои многочисленные таланты сделают любого юношу воистину счастливейшим из смертных!»
   И тут я увидела, что ты все понял! Ты не просто понял, ты увидел, насколько я лучше всех вокруг, и насколько хорошей женой я стану в будущем…»
   Неизвестно, куда бы мечты завели Амаль, но в этот миг она услышала громкий голос отца. О, это более походило на крик, чем на разговор на повышенных тонах.
   – Неужели матушка опять летала по дому? – пробормотала Амаль. А ведь именно она всегда мирила отца и матушку, ибо именно ей была откровенно неприятна грозовая сумрачность молчания Дахнаша и холодная, словно снег в горах, замкнутость матери.
   Девушка распахнула двери и выбежала вон. О да, все было именно так, как она и предполагала. Почти так. Ибо, стоя посреди обширного двора, Дахнаш отчитывал ни в чем не повинный казан, который пытался вымыться в крошечном ручейке.
   – Ну что за безумные затеи? Неужели так трудно наклониться и вымыть посуду как все женщины? Почему каждый раз я вхожу в дом с опаской? Почему должен ожидать, что утварь будет кормить меня вкусным ужином, а кровать нежить успокаивающими прикосновениями? Почему великолепная, воистину наилучшая из всех женщин, моя жена, не может этого сделать сама?
   – Потому, батюшка, что матушка пытается зашить твои шаровары, которые ты разорвал вчера вечером, пытаясь влезть на дувал.


   – Малышка, – пророкотал Дахнаш ласково, – неужели матушка сама взяла в руки иглу и нить?
   – Но кто же еще это может сделать? Не метла же. И не пустынный шакал.
   Тяжко вздохнув, Дахнаш ответил, но уже куда спокойнее:
   – Наша удивительная матушка способна и шакала и дикобраза заставить зашивать прореху в моих шароварах.
   Амаль улыбнулась. О да, матушка способна была на все. Даже на то, что не решался совершить отец.
   – Скажи мне, добрый мой батюшка, – нежно прижавшись к отцу плечом и вновь удивляясь тому, как ощутимо веет от него жаром, спросила девушка, – а почему тебе пришло в голову лезть через дувал? Разве ты не мог войти в калитку?
   – Я подумал, доченька, что матушке будет приятно, если я появлюсь посреди двора таким необычным образом…
   Амаль рассмеялась:
   – Необычным образом… Батюшка, а не проще ли было поколдовать, ну, как матушкка, и войти? А она бы увидела, что ты вдруг появился…
   – Запомни, малышка, нашу матушку заколдовать нельзя!
   О, это была чистая правда. Ибо джиннию действительно заколдовать нельзя. Ее можно проклясть, ее можно обмануть, но заколдовать нельзя. Самый большой и самый страшный дар всех джиннов – видеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Да, джинны иногда подобны людям и отказываются принимать то, что видят их глаза. Но это, увы, уже не относится к умениям, а лишь к характерам джиннов, которые столь же разнятся, как характеры людей.
   – Я знаю это, батюшка…
   – Так где матушка уединилась с шитьем?
   – Я нигде не уединялась, о ужасный, – раздался сверху голос Маймуны. – Вот твои шелковые шаровары. А вот мои исколотые пальцы. Ибо сколь ни были бы умелы люди, но все их изобретения куда опаснее, чем это кажется на первый взгляд.
   – Прости меня, прекраснейшая, – виновато опустил голову Дахнаш.
   Амаль, увидев это, успокоилась – теперь ее отец был не более страшен и не более грозен, чем обычно. Мать, во всяком случае, можно было с ним оставить спокойно.
   Девушка на цыпочках вернулась в свою комнату и вновь опустила глаза к колдовской книге, вернувшись и к своим мыслям.
   Маймуна же, увидев это, с неподдельной тревогой обернулась к мужу.
   – Наша девочка меня тревожит… Она вернулась от Мариам сама не своя. И вот уже который час смотрит пустыми глазами на начальный лист урока, не делая попытки перевернуть страницу.
   – Но почему это вдруг тебя встревожило? Быть может, попался трудный урок?
   Маймуна вздохнула. Дахнаш был замечательным отцом – он защищал дочь даже тогда, когда никакой опасности не было вовсе. Вот и сейчас он бросился на помощь своей маленькой девочке.
   – О нет, дело здесь вовсе не в уроке. Ведь она даже не читает… Она просто думает о своем, и глаза ее исполнены мечтаний: я опасаюсь самого худшего.


   Далее можно было Дахнашу не объяснять. Ибо и он, и его жена прекрасно знали, что для их дочери будет самым худшим. Да, они всегда опасались, что девочка влюбится в сына человеческого рода. Увы, в тайной истории магического народа было множество случаев, когда дети этой бессмертной расы влюблялись в людей. О, дальнейшая их судьба была воистину ужасна – они теряли бессмертие, превращаясь в пыль вместе со своими возлюбленными. Но случалось нечто, что много хуже смерти – во имя вечной жизни они теряли и душу, которая и дарила им то, что они называли любовью.
   Стоит ли говорить, что ни Дахнаш, ни Маймуна не желали подобного своей прекрасной, любимой доченьке. Вот почему ифрит так испугался слов своей жены.
   – Но когда, скажи мне, о наилучшая из всех, эта глупая девчонка могла влюбиться?
   – Для этого бывает достаточно и мига… Я бы беспокоилась куда меньше, если бы она влюбилась в юношу колдовского рода. Но боюсь, что тот, о ком она мечтает, разобьет ее сердечко, даже не заметив этого.
   Сейчас и джинния и ифрит были людьми куда больше, чем бывают и сами люди. Ибо никакой другой матери не пришло бы в голову так беспокоиться о разбитом сердце дочери сразу после того, как подернулись мечтательной пеленой глаза девушки.
   – Ты уверена, Маймуна?
   – О да, мой прекрасный. Ибо те мысли нашей девочки, которые я подслушала, никак иначе понять нельзя. Она влюбилась в жениха своей подружки и мечтает о том дне, когда сможет назвать его своим мужем.
   Если бы Дахнаш мог вознести Аллаху всесильному хоть слово мольбы, он возопил бы подобно самому истовому верующему. Но, увы, ифрит не может просить повелителя правоверных о помощи. И потому он может полагаться лишь на свои силы. И конечно, на силы своей жены, которых куда как немало.
   – Но что же нам теперь делать, Маймуна?
   – Я думаю, мой любимый, единственным выходом будет сделать так, чтобы жених этой девочки Мариам, подружки Амаль, как можно скорее стал ее, Мариам, мужем.
   – Но что будет, если наша крошка впадет в черную тоску? Если она от горя сойдет с ума?
   – Наша девочка? О нет, скорее она от злости испепелит весь дом… Или взлетит над городом ослепительным сиреневым облаком… Или… Ну, не мне тебе рассказывать, на что способна джинния в гневе…
   О да, Дахнашу можно было не рассказывать, на что в гневе способна джинния. Ибо он это преотлично знал, любя собственную жену уже не одно столетие.
   – Ты права, это я прекрасно знаю. Но как же сделать так, чтобы жених стал мужем? Не будем же мы вновь, как тогда, влезать в чужую, да еще и человеческую, жизнь?
   – О нет, любимый. Конечно не будем, – промурлыкала Маймуна таким тоном, что Дахнаш сразу понял – его жена способна на все во имя спокойствия и мира в доме.
   Он укоризненно покачал головой, и джинния опустила глаза, без всякого, впрочем, раскаяния.
   – Но разве в тот раз получилось плохо? – медовым голосом спросила Маймуна. – Разве наша проделка не удалась на славу?
   – Одного раза вполне хватит, прекраснейшая, – строгим голосом сказал Дахнаш, но глаза его смеялись.
   – Я только чуточку помогу. Они и сами этого не заметят, – проговорила Маймуна, подняв невиннейшие глаза на мужа.
   И Дахнаш согласно вздохнул. Ибо у него не было сил сопротивляться такому взгляду.

Макама седьмая

   Утро следующего дня застало Амаль за деятельными приготовлениями. В том же учебнике для начинающих магов она прочла о любовном напитке. И теперь собирала по дому необходимые для этого зелья ингредиенты. Сначала все было хорошо; легко нашлись и аконит, и черная пыль тоски, и белый камень радости. Амаль брала всего по капельке, понимая, что мать в любой момент может ей помешать. Маймуна же, сразу определив, какое зелье собралась варить ее неугомонная дочь, весьма внимательно следила за ней из-под ресниц, не пытаясь, впрочем, как-то девушке помешать.
   Но дальше в списке пошли такие странные компоненты, которым неоткуда было взяться даже в доме Маймуны. Вот поэтому и пришлось Амаль придумывать, чем бы заменить палец висельника и черных египетских тараканов, зерна плодов с дерева познания добра и зла, белую глину Лемурии и золото полуденных восходов.
   Должно быть, настоящей колдунье все это добыть не составило бы ни малейшего труда, но… Увы, Амаль была колдуньей начинающей, и потому вместо черных тараканов она надумала взять инжир, а вместо пальца – скрученный капустный лист; вместо зерен с дерева познания добра и зла Амаль прихватила зерна горчицы, белую глину нашла в собственном дворике, а за золото восходов решила выдать мамалыгу, приготовленную Маймуной только вчера вечером.
   Та лишь посмеивалась про себя. Вот ее дочь поспешила к подружке, пробормотав:
   – Матушка, я у Мариам. Мы такое придумали…
   Не успела захлопнуться за девушкой калитка, как Маймуна накинула темно-зеленый чаршаф, подчеркивающий ее зеленые глаза, и последовала за дочерью, на всякий случай пробормотав заклинание, отводящее взгляд.
   Амаль действительно юркнула в калитку дома уважаемого Нур-ад-Дина. Ее хитрая матушка же, улыбаясь, прошла по улице чуть дальше и постучала в зеленую калитку дома Мариам, вдовы почтенного Абусамада и матери юного Нур-ад-Дина.
   Несколько долгих минут стояла тишина, какой она бывает в полдень в небольших городках: говор в конце улицы, далекое пение петуха, скрип колодезного ворота. Наконец послышались шаги и калитка распахнулась.
   – Доброе утро, соседка! – поклонилась Маймуна. Увы, она была не в силах начать день, восхваляя Аллаха всесильного, да и просто произнести имя покровителя правоверных не могла. Это свойственно всем детям колдовского рода, пусть они даже не только выглядят как люди, но и живут по человеческим законам.
   – Здравствуй и ты, Маймуна! – с некоторым удивлением ответила Мариам. – Вот уж кого не ожидала я увидеть сегодня, так это тебя! Входи же, мой дом – твой дом!
   – Благодарю тебя, добрая Мариам!
   В который уж раз удивляясь тому, сколь по-разному выглядят дворики домов, стоящих на одной улице всего в десятке шагов друг от друга, Маймуна вошла в тихую и уютную комнату на женской половине. Чудесные коврики ручной работы, созданные хозяйкой, подчеркивали и замечательно тонкий ее вкус, и обожание, с которым она относилась и к своей семье, и к своему дому.
   «О да, – вздыхая, сказала самой себе Маймуна, – у меня в доме никогда не будет ни так прохладно, ни так тихо, ни так обихожено. Да и какие могут быть коврики у детей огня? Они же прекратятся в пепел в считанные минуты… Зато у меня всегда горит очаг! А лепешки я могу испечь и вовсе без очага, просто пристально взглянув на них!»
   И Маймуна улыбнулась, вспомнив, что лишь вчера она столь пристально взглянула на тесто, что о лепешках пришлось забыть – ибо уголь в лепешки не превратить уже никогда.
   – Чему ты улыбаешься, добрая моя Маймуна? – спросила, входя, Мариам. В руках у нее был поднос, уставленный приятными для любой женщины лакомствами.
   – Я вновь удивляюсь тому, почтенная Мариам, сколь уютен и тих твой дом…
   – Он тих, ибо в нем пусто, – печально ответила Мариам. – Мой сын целыми днями пропадает в лавках. Вечером же, когда заходит солнце, он обязательно заходит к малышке Мариам, мой тезке, дочери уважаемого Нур-ад-Дина. И только после того, как луна пройдет половину небосклона, он возвращается домой, чтобы ранним утром вновь покинуть отчий кров.
   Маймуна кивала – о да, так все и есть. Так все и обстоит уже пять с половиной лет, с того самого дня, как уважаемый Абусамад умер. Время, казалось, застыло в этом доме.
   – Как же ты, добрая Мариам, тоскуешь по своему мужу!
   – Увы, Маймуна, много времени мне понадобилось просто для того, чтобы привыкнуть к ужасной мысли, что его не вернешь уже никогда. Тоска прошла, остались лишь печаль и холод одиночества.
   – Но, быть может, твой сын вскоре женится? И заботы о нем и его семье заставят тебя встряхнуться?
   – Я была бы так рада этому, Маймуна. Но что-то мальчик так погрузился в дела, погряз в торговле, что, боюсь, ждать этого придется еще очень долго. А я так мечтала понянчить внуков…
   Маймуна усмехнулась сочувственно. Сейчас эта женщина выглядела не просто бабушкой, а бабушкой даже самой себе. Хотя, положа руку на сердце, могла бы мечтать не о внуках, а о детях, ибо ей совсем недавно минуло тридцать семь лет.
   – Прости, что я спрашиваю тебя об этом, добрая моя соседка, но, быть может, ты торопишься? Может быть, тебе стоит мечтать не о внуках, а о детях?
   – Ты смеешься надо мной, соседка, – отвечала Мариам, впрочем, ничуть не рассердившись.
   – Вовсе нет. Ведь ты еще молода. Вот посватается к тебе какой-нибудь почтенный человек, быть может, вдовец… Быть может, даже уважаемый Нур-ад-Дин… И у твоего сына, тоже Нур-ад-Дина, появятся братья и сестры.
   Мариам покачала головой.
   – О нет, дорогая соседка, ничего этого не будет. Недостойно вдовы столь быстро забыть память о почившем муже, недостойно матери столь быстро забыть о долге перед сыном. Да и что скажут кумушки на базаре, если вдруг я сменю вдовью накидку на другое одеяние?
   – Ну что же ты такое говоришь, Мариам? Кто посмеет тебе хоть слово сказать? Разве ты нарушила траур? Разве ты вспомнила о себе хоть на миг раньше? Да и какое дело глупым базарным сплетницам до твоей жизни? Ведь тебе же решать, что хорошо и что дурно, тебе же слушаться голоса своего сердца…
   Маймуна вовремя заметила, что говорит слишком громко. Она вовсе не хотела Мариам в чем-то убеждать. Просто ее вольной натуре претили эти глупые человеческие «что скажут люди?» и «как на мои поступки посмотрит базар?». Да, она не была человеком, но, надев человеческое платье и приняв человеческий образ, честно пыталась мыслить как обычная смертная земная женщина. Получалась это у нее, должно быть неплохо, но вот некоторые нелепые предрассудки вызывали страшное желание испепелить этот глупый городок и всех его сплетников в единый миг.
   К счастью, Мариам не обратила внимания на горячность гостьи. Должно быть, Маймуна была не первой, кто говорил ей об этом. И потому она лишь улыбнулась, но глаза ее оставались столь же пусты и печальны.
   – Увы, Маймуна, мне любая может сказать, что я пренебрегла своим долгом жены, своим долгом матери… И будет сто тысяч раз права. Ибо теперь мне надлежит думать лишь о благе своего сына и о собственном достойном упокоении.
   – Какие глупости! А что, твоему сыну будет лучше от того, что ты, столь глупо понимая свой долг, загонишь себя в могилу? Или он будет рад тому, что ты целыми днями сидишь печальная?
   – Даже если это и так, соседка, но что же мне делать?


   – Вспомнить, что ты, в сущности, молодая женщина, что в твоем доме должно быть радостно, что сын должен брать с тебя пример – ведь и он потерял отца.
   – Но что это изменит?
   – Во-первых, изменится твое настроение… А вслед за ним изменится и само отношение судьбы к тебе. Ведь ее, о моя Мариам, нельзя искушать. Она, хитрюга, любит подстеречь человека и обрушить на него бедствия именно в тот миг, когда он необыкновенно слаб и уязвим.
   – Ах, это верно. Но разве я могу навлечь на себя еще какие-то беды? Ведь и так в моей жизни ничего нет…
   – О Аллах милосердный! – все-таки вырвалось у Маймуны. – Послушай же себя, глупая курица! Ты произносишь слова, недостойные умной и сильной женщины! У тебя есть сын, о благе которого, ты сама это говорила, тебе должно печься денно и нощно! У тебя есть дом, друзья, соседи… А ты похоронила себя в четырех стенах… Не выходишь, не видишь никого вокруг.
   – Не кричи на меня, Маймуна. Да, ты права, конечно. И я, должно быть, зря гневлю Аллаха великого.
   Джинния улыбнулась. В глубине души она рада была тому, что ее колдовское существо не ударила невыносимая боль при упоминании покровителя всех правоверных, как это бывало раньше. Обрадовали ее и слова собеседницы. И куда более слов ее порадовало то, как блеснули ее, Мариам, глаза.
   – Я вовсе не похоронила себя здесь, о нет… И мужчин вижу, замечаю и их взгляды… Более того, мне приятно, что даже во вдовьем черном чаршафе я могу привлечь еще чье-то внимание.
   – Ну вот видишь… И что, неужели никто из них тебе не приглянулся?
   – Ну почему же «не приглянулся»? Нельзя, конечно, сказать, что я влюблена… о нет. Но…
   – Но все-таки есть кто-то, да? Тот, кого ты хотела бы назвать своим избранником?
   Маймуна просто сияла. О да, она пришла, чтобы поговорить с соседкой совсем о другом, но… Но, словно самая обыкновенная земная женщина, она порадовалась за свою добрую приятельницу, с которой ее свела судьба много лет назад.
   – Есть, конечно. – Мариам опустила глаза.
   – И кто он, добрая моя соседка? Как его зовут? Где ты с ним познакомилась?
   Мариам колебалась. Увы, эту тайну она не хотела рассказывать никому, и менее всего – кому-то из соседей. Но, с другой стороны, Маймуна выслушала ее с таким неподдельным участием, так горячо ратовала за то, чтобы перестать быть лишь вдовой и стать просто любящей женщиной… Быть может, ей как раз и можно раскрыть эту тайну?..
   – О, моя добрая Маймуна! Зовут его Нур-ад-Дин, и познакомились мы с ним столь давно, что забыт даже счет этих лет. Все эти годы наши семьи дружили, наши дети сговорены друг за друга…
   – Я слышу в твоих словах «но». Что же препятствует тому, чтобы вы тоже соединились, Мариам?
   – Больше всего то, что я-то ему вовсе не нравлюсь… Не нравлюсь так, как должна нравиться женщина, с которой мужчина мечтает, желает прожить жизнь. Ведь я же помню, как ко мне сватался Абусамад. Помню и первые годы нашей жизни… Нур-ад-Дин заботлив, но так, как может быть заботлив друг мужа…
   – Словом, он не ухаживает за тобой и не показывает, как на самом деле к тебе относится?
   Мариам лишь кивнула. Сейчас, выдав свою самую большую и самую «постыдную», как ей самой казалось, тайну, она вдруг почувствовала себя намного спокойнее, сильнее и моложе.
   – Не буду же я, согласись, Маймуна, сама бросаться в его объятия словно глупая курица?
   – Конечно, конечно… – Ее собеседница уже прикидывала, как бы сделать так, чтобы Нур-ад-Дин влюбился в эту печальную, но столь красивую женщину. Тогда они перестанут препятствовать свадьбе детей, те поженятся, и ее глупенькая Амаль успокоится…
   – Но мы столь увлеклись моими бедами, Маймуна. Что же привело тебя ко мне?
   – О, соседка, твои пирожки с айвой славятся далеко за пределами нашего квартала. А у меня они всегда получаются какими-то горелыми, и начинка вытекает. Вот я и пришла за советом, как же мне избавиться от такой напасти?
   – И только-то? Ну, эту напасть преодолеть проще простого, дорогая соседушка. Слушай же. Тебе надо просеять муку дважды…

Макама восьмая

   – Аллах всесильный и всемилостивый, Амаль! Как же ты смогла это все приволочь?
   – Ну прекрати, Мариам! Зато теперь мы сможем сварить любовный напиток и дать его твоему уважаемому отцу. Он его выпьет, влюбится в матушку Нур-ад-Дина, – мимо воли голос Амаль потеплел. К счастью, Мариам этого не заметила, – и потом женится на ней.
   Мариам улыбнулась. Лицо Амаль раскраснелось, глаза блестели, в пальцах желтел листок, куда девушка переписала рецепт колдовского зелья.
   – Вот смотри, – говорила она, – надо взять казан… такой… небольшой…
   Девушка оглянулась по сторонам, но в огромной кухне не было такого сосуда, который бы ей приглянулся.
   – Нет, тут все не то. А нет ли у тебя такого… знаешь, медного, на ножках?
   Мариам отрицательно покачала головой.
   – Увы, вся моя утварь здесь.
   – Ну, ладно. – Амаль деловито склонилась над тазами и казанами, высившимися горой в дальнем углу кухни. – Вот этот подойдет.
   И она не без натуги вытащила тяжелую миску с затейливыми узорами у ободка.
   – Вот… Теперь мы зальем туда воды… Три гарнца. А потом положим белый камень радости, аконит и вот это… – Темно-серый порошок, похожий на мелко меленый перец, комком упал в горячую воду.
   – А что это? – спросила Мариам. Ей становилось все страшнее. Но она держала себя в руках, ибо любопытство было сильнее страха.
   – Это черная пыль тоски… ее надо сварить, чтобы… ну, чтобы тоска сварилась вместе с ней и больше не досаждала влюбленным. – Амаль, конечно, все это только что придумала. Ибо в книге не было сказано об этом ни слова, а спрашивать у матери она не решилась.
   Пока закипала вода для удивительного зелья, подруги молчали. Амаль про себя четырнадцать раз должна была произнести первую из волшебных фраз, переписанных тоже из учебника, а Мариам со страхом смотрела, как наливается темно-зеленым цветом вода в миске.
   – Ну вот, – проговорила Амаль, закончив бормотать первое заклинание. – Теперь мы должны добавить палец висельника…
   Мариам вздрогнула.
   – Вот… Теперь дюжину черных египетских тараканов, накормленных заповедной травой чинь-иним…
   Мариам передернуло.
   – Ну, остались мелочи… Вот это, а теперь вот это… Теперь белую глину Лемурии, вот… теперь золото восходов и алую кровь закатов…
   Мариам почувствовала дурноту.
   – Ну, вот. Теперь эту безделицу… – Амаль высыпала все, что было у нее в узелке. – Теперь шесть раз вместе прочитаем вот эти слова, а потом…
   – А что потом? – с дрожью в голосе спросила Мариам.
   – А потом остудим напиток. В книге сказано, что он будет совершено безвкусным, и его можно будет вливать куда угодно.
   – И что, отец должен будет выпить эту вонючую гадость?
   Тут Амаль смешалась. Ибо кипящее зелье было темно-зеленого цвета, отвратительно пахло и не думало становиться бесцветным и приобретать, как учила книга, едва ощутимый аромат жасмина.
   – Но в книге же сказано, что оно будет без цвета… – пробормотала она.
   Мариам молчала и уже сожалела, что согласилась ворожить, чтобы уговорить отца жениться на матушке Нур-ад-Дина.
   – А, знаю, – радостно вскричала Амаль. – Нужно прочитать заклинание! Шесть раз прочитать! Вот тогда все получится!
   Мариам, вздохнув, начала бормотать вместе с подругой непонятные слова, более всего похожие на скверные ругательства, которыми столь любили изъясняться рабы с полуночи при виде женщин, пришедших за покупками на базар.
   – О Аллах всесильный! – прошептала Мариам. – И что теперь?
   Амаль потерянно молчала. Она была уверена, что все исполнится именно так, как это описано в волшебной книге, конечно, забыв, что всякий рецепт – все равно, лепешек ли, волшебного зелья ли – требует точно соблюдения и умелых рук.
   Тем временем зелье действительно стало бледнеть. По его поверхности пошла пена, потом пена спеклась в ярко-зеленые комки… А потом варево с шипением стало проедать медь миски и капать в огонь, отчего пламя окрасилось сначала в ярко-желтый, а потом в светло-голубой цвета.
   – Амаль, что мы наделали?!
   О, как же здесь было Мариам не закричать! Ибо под кухней в доме Нур-ад-Дина находился обширный подвал с припасами, не терпящими дневного жара. Варево же, как было девушкам прекрасно видно, начало проедать уже камни под очагом и вот-вот грозило просочиться сквозь толстые плиты пола.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →