Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В Древнем Вавилоне доктору, который был виновен в гибели пациента отрубали обе руки.

Еще   [X]

 0 

Тайна визиря Шимаса (Шахразада)

автор: Шахразада

Когда встает над горизонтом звезда Зухрейн, когда смолкают в диване голоса, кричащие о законе и справедливости, а по переулкам столицы страны Аль-Миради бродят подозрительные тени, он покидает свой дом. Но калитка закрывается не за визирем Шимасом, а за Жаком.

Год издания: 2010

Цена: 94 руб.



С книгой «Тайна визиря Шимаса» также читают:

Предпросмотр книги «Тайна визиря Шимаса»

Тайна визиря Шимаса

   Когда встает над горизонтом звезда Зухрейн, когда смолкают в диване голоса, кричащие о законе и справедливости, а по переулкам столицы страны Аль-Миради бродят подозрительные тени, он покидает свой дом. Но калитка закрывается не за визирем Шимасом, а за Жаком.


Шахразада Тайна визиря Шимаса

   © Подольская Е., 2010
   © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2010, 2012
* * *
   – Так, значит, дядюшка, халиф был не рад тому, что на свое место посадил такого несносного глупца?
   – Ох, малыш… Он был и рад и не рад. Вспомни, для чего он это сделал?
   – Чтобы побольше быть со своей любимой…
   – Верно. Но любимая умерла…
   – Да, дядюшка. Это так несправедливо. Умерла, не выдержав счастья разделенной любви…
   – Не совсем так, но… Итак, она умерла, и, получается, долгие прогулки в сопровождении целой свиты халифу стали уже не нужны.
   – Но ведь этот глупец опозорил имя халифа!
   – Ничуть, мальчик мой… Ведь все видели, что это халиф подменный, не настоящий. И все, кто решился посмеяться над этим глупеньким напыщенным юношей, выставили дураками именно себя. И именно на себя поэтому навлекли гнев правителя и справедливую кару.
   – Как замечательно, когда правитель мудр… Правда, дядюшка?
   – О да. Это замечательно для каждого из его подданных. Но как же непросто для него самого! Редко случается, что его ближайшее окружение беспокоится о престиже халифа, о его добром имени, а не о собственных туго набитых карманах. Но если такое случается… О, это воистину величайшее благо для страны!
   – А почему твои глаза вдруг стали такими печальными?
   – Потому, о мой мудрый племянник, что случается это столь редко, что можно пересчитать по пальцам на одной руке. И увы, пальцев окажется более чем достаточно.
   – Так редко?
   – О да. Я знаю только об одной такой истории. А я много путешествовал по свету…
   – Так расскажи мне эту историю. И вот когда я стану визирем… Нет, когда я стану халифом, я буду знать, как надо себя вести. И ты сможешь мною гордиться.
   – Ох! – Дядюшка печально усмехнулся. – Боюсь, я не доживу до того дня, когда ты станешь халифом.
   – А давай поспорим… на тысячу тысяч динаров! Давай поспорим, что доживешь!
   – Я согласен, мальчик мой, даже просто на тысячу динаров!
   Мальчишка примолк, а потом поднял голову и посмотрел на дядюшку.
   – А теперь расскажи мне про этого мудрого правителя и про его благородных сановников. Ведь надо же мне у кого-то учиться…
   – Тогда слушай. Лежала некогда у теплого моря теплая страна и звалась она Аль-Миради. И правил этой страной мудрый и справедливый Мустафа Ас-Юсеф…

Макама первая

   Сын Махмуда Избранного взошел на трон, когда отец его решил, что наследник многое сделал для людей и что пришел его черед править, поощряя все лучшее и искореняя все худшее, что было в державе под его рукой. Скажем сразу, Махмуд Избранный был вовсе не стар. Но у него хватило разума и мужества уйти, дабы сын принял бразды правления, а не томился, зная, что многое мог бы сделать лучше, если бы не самодур-отец.
   Так и повелось в прекрасной стране Аль-Миради – когда правитель понимал, что его наследник в силах принять ответственность за всех, от младенцев до стариков, то передавал ему трон и огромные полномочия вместе со званием халифа. И было это воистину мудро, ибо за долгие пятьсот лет, что правила династия Аль-Миради, не случалось под кровом дворца заговоров, сын не пытался отравить отца, а отец не подсылал убийц к сыну.
   Не стал исключением и девятнадцатый по счету халиф, Мирза Ас-Юсеф. Он в свои юные годы взошел на престол и честно царствовал до того дня, когда его сыну, Салеху, исполнилось двадцать три года. О да, это возраст вполне зрелый для любого человека, но весьма и весьма юный для правителя. Халиф же Мирза отличался воистину недюжинным умом, и потому не только продолжил традицию рода, но даже и развил ее.
   К сожалению, как бы ни был справедлив халиф, но за весь мир держать ответ он не может. Вот потому и пошел войной на мирную страну Аль-Миради их полуденный сосед – княжество Аль-Баради, под рукой тучного и громогласного, но, увы, не самого умного правителя.
   Ума халифу Мирзе хватило на то, чтобы отправить своего сына в действующую армию. О, многие могут сказать, что хватило ему не ума, а безумия, что юного наследника могли убить в первой же схватке. Но это неверно. Ибо вместе с Салехом отправились и его самые близкие товарищи по юношеским забавам: Шимас, Фархад, Джалал-ад-Дин… Конечно, иногда забавы эти были не совсем невинны, но война превратила беззаботных юношей в настоящих мужчин. Главным же наказом (негласным, но оттого не менее суровым), который должны были выполнять товарищи Салеха, – во что бы то ни стало сберечь жизнь Салеха.
   За два года, проведенных на этой войне, Салех сдружился со всеми – от солдата до командующего, приобретя себе множество друзей и каким-то воистину волшебным образом ухитрившись не нажить врагов (что иногда более чем трудно, чтобы не сказать, и вовсе невозможно).
   Закончилась ли война победой, понять было непросто. Сопредельное княжество Аль-Баради понесло небольшие потери, но ни пяди страны Аль-Миради не получило. Войско же страны Аль-Миради понесло потери и того меньшие. Но чужая территория халифу Мирзе была без надобности, и потому, как только глупый и обширный чревом правитель Аль-Баради вернулся в свою столицу, Мирза Ас-Юсеф объявил, что наступил мир.
   Войско народ встречал с необыкновенными почестями, а халиф, увидев среди триумфаторов своего сына, вновь похвалил себя за то, что совершил воистину мудрый поступок. Теперь, когда за Салеха готовы были отдать жизнь все солдаты, и наступило время для передачи власти.
   О, для халифа Мирзы это было настоящее событие. И готовился он к нему долго и весьма вдумчиво. Почти целый месяц он составлял письмо, которое должно было бы, пусть и ненадолго, послужить шпаргалкой для начинающего правителя.
   К сожалению, он не знал, что принц Салех вовсе не мечтает о престоле и с удовольствием оставит отцу все почести до самой смерти родителя. Хотя вряд ли бы знание это хоть что-то изменило в поведении Мирзы – он был приверженцем традиций и педантично соблюдал даже самые мелкие церемониалы, вроде ритуала отхода ко сну или торжественного похода в баню по вторникам, пятницам и воскресеньям.
   И потому в заранее определенный день закончил халиф Мирза составлять длинное-предлинное письмо-подсказку. Перечитал его и… И конечно, остался недоволен. Ибо понял, что предусмотрел далеко не все. Более того, халиф убедился, что все предусмотреть, от всего уберечь, все подсказать просто невозможно. Но письмо не сжег, здраво решив, что даже неполная подсказка значительно лучше, чем полное ее отсутствие.
   – Аллах всесильный, – вздохнул, потянувшись, халиф Мирза. – И ведь я вовсе не собираюсь умирать, передав трон мальчику. Если у него что-то пойдет не так, он знает, что всегда может спросить у меня совета.
   О, халиф Мирза был мудр! Столь мудр, что не произнес, но подумал, что редко когда молодые прислушиваются к советам стариков, предпочитая «жить по-своему» и по своему набивать шишки на тех же местах, на которых их уже набили когда-то отцы и деды.
   Итак, письмо было составлено, день передачи власти назначен. И оставалось только дождаться того мига, когда халиф Мирза станет просто почтенным Мирзой, а юный Салех станет халифом Салехом Ас-Юсефом, двадцатым халифом династии Ас-Юсеф, правителем прекрасной страны Аль-Миради.
   Вечером того дня, когда закончил наконец халиф свое послание, в его покои вошел – о нет, воистину ворвался – Салех.
   – Батюшка, – упал он к ногам отца, – прошу тебя, отсрочь коронацию. Ты силен и мудр, а я вовсе не стремлюсь воссесть на трон… Я задумал экспедицию… в дальние страны. Она может занять не один месяц и, быть может, растянуться даже на годы. Как же страна будет без правителя все это время?
   – Мальчик мой! – Халиф посмотрел на сына из-под кустистых бровей. – Думаю, тебе придется отменить свое странствие. Или перенести его на более поздний срок. Ибо традиции нашей страны нерушимы и день коронации, назначенный единожды, перенести или отменить уже нельзя. Надеюсь, что ты, приняв власть и разобравшись с делами, сможешь найти того, кто поможет тебе править страной, когда ты все же соберешься в свою экспедицию…
   И про себя подумал: «Если вообще такое случится…» Ведь когда-то и он, молодой Мирза, готов был просить своего отца о том, чтобы коронация была перенесена лет на пять… или десять. Ибо и ему, Мирзе, некогда хотелось отправиться в далекую полуночную страну, дабы насладиться несметными сокровищами ее природы и увидеть наконец огромных лохматых зверей, которые превратились в камень и теперь безмолвными громадами возвышаются там, где некогда паслись. Но, увы, его отец был столь суров и непреклонен, что Мирза даже не решился заговорить об этом.
   Теперь же все его поступки, и глупые и умные, повторяет сын. Ну что ж, должно быть, есть в этом некая высшая справедливость… Но если она действительно существует, то и Салеху не время сейчас отправляться в долгое странствие…
   И халиф вновь посмотрел на сына. О, тот отлично знал, что значит этот взгляд – так отец давал понять, что решение окончательное и ничего меняться не будет, как бы сильно он, Салех, ни просил.
   И потому юноша лишь поклонился отцу и со вздохом произнес:
   – Да будет так, повелитель! Я приму титул и буду править до того дня, когда смогу оставить страну на некоторое время, не опасаясь за ее благополучие.
   – Благодарю тебя, мальчик! – Голос отца потеплел.
   О да, Салех вырос настоящим наследником всей славы и всей мудрости правителей страны Аль-Миради. И воистину не должно растрачивать такие богатства на долгие странствия, которые могут увенчаться успехом, а могут и навлечь на голову странников несмываемый позор…
   О нет, не время теперь думать о каком-то глупом позоре. Как не время думать вообще о чем-то, кроме, конечно, церемонии передачи власти. За двадцать поколений и пять столетий она была отработана до мелочей. Но все же халиф Мирза понимал, что сейчас ее следует слегка нарушить. Что бросать мальчика одного в бурные воды политики и интриг неразумно, да и нецелесообразно. Пусть ему предстоит испытать все это на собственной шкуре, но все же пара-тройка советов, надеялся халиф, помогут избежать совсем уж нелепых ошибок.
   И потому он, усадив сына рядом с собой, проговорил:
   – Мальчик мой, помни, что традиции помогают нам управлять страной мудро и справедливо. И потому следует их соблюдать для блага наших подданных, равно как и для собственного блага.
   Салех кивнул. О, эти слова он слышал уже, должно быть, тысячу раз… А быть может, и дюжину тысяч. Но спорить с отцом не стал – время, надеялся Салех, все расставит по своим местам. И через пару-тройку месяцев сможет он отправиться в древнюю восходную страну, дабы… Но следующие слова отца столь сильно изумили наследника, что он позволил себе переспросить:
   – Письмо, отец?
   – Да, мальчик, не удивляйся. Вместе с прочими регалиями ты получишь и ключ от вот этого шкафчика. В нем не хранятся никакие драгоценности, кроме, быть может, драгоценной мудрости твоего отца, и его отца, и его деда, и…
   – Но зачем письмо, отец? Ты собираешься покинуть меня? Покинуть страну? Ты…
   Тут страшная мысль пронзила Салеха.
   – Ты… болен, отец? Твои дни сочтены?
   Смертельная бледность сына бальзамом пролилась на душу халифа.
   – О нет, мальчик мой, – рассмеялся Мирза и потрепал сына по плечу. – Не тревожься за меня. Я здоров, хотя, конечно, и не молод. Я не собираюсь превращаться в отшельника, я буду жить рядом со столицей в доме отца твоей прекрасной матушки.
   – Но зачем тогда все это?
   – Все просто, мой друг. Каждый раз, когда жизнь будет ставить тебя в тупик, тебе придется принимать некое решение. Зачастую же подобные решения уже принимали и твой отец, и твой дед, и его отец… И потому я просто собрал вместе все советы, которые могут пригодиться начинающему правителю, для того чтобы ты каждый день по три раза не ездил ко мне советоваться…
   – Ты запрещаешь мне это, отец?
   Халиф улыбнулся и покачал головой.
   – О нет, более того, я мечтаю о том, что ты будешь со мной советоваться. Но, согласись, если ты из-за каждого пустяка будешь отправлять ко мне гонцов или появляться сам… Подданные могут подумать, что ты не в силах принять разумного решения… Ты, двадцатый из их справедливых и мудрых халифов…
   Салех подумал, что, безусловно, не стал бы из-за каждой мелочи отправлять гонцов к отцу. Но… «Аллах всесильный, – подумал юноша с облегчением, – отец просто оставил мне учебник!»
   – Да, мой мудрый отец, это было бы неразумно. И я благодарю тебя за этот дар. Ибо подсказка всегда может пригодиться… Даже двадцатому из мудрых халифов…
   И халиф Мирза Мудрый с пониманием улыбнулся будущему халифу Салеху. О, он всегда радовался, когда сын понимал его. И прекрасно знал, что юноше нужно время для осмысления каждого факта, что его порывы порой бывают несколько… опрометчивы.
   – И еще одно… Завтра, в преддверие коронации, я не смогу сказать тебе этого… Могу забыть, а могу и передумать. Но… Прошу тебя, мой друг, перед принятием любого решения, повторяю – любого, всегда бери время на размышление. Даже у самого себя, даже для того, чтобы решить, желаешь ты жениться или еще походить свободным… Отвлекись от задачи, подумай… да о чем угодно, пусть даже о красавице, с которой провел ночь… Одним словом, отвлекись. И лишь потом, очистив разум от суеты, принимай решение…
   Салех кивнул. О да, он знал за собой это, знал, что ему действительно следует брать время на размышление. Так, выходит, и отец таков, раз уж он дает этот совет?
   – Благодарю тебя, батюшка… – Юноша склонил голову к руке отца.
   – А теперь отправляйся отдыхать. Завтра тяжелый день…
   – Повинуюсь, батюшка…
   – А послезавтра утром мы вернемся к нашей беседе.
   Юноша, еще раз поклонился отцу и покинул царские покои. Но халиф Мирза не торопился уходить. Ибо у него было еще множество дел…

Макама вторая

   – Нет, малыш, – покачал головой Мирза, уже не халиф, а лишь отец халифа. – Слова эти вовсе не пусты. Просто ты еще не понимаешь, что каждое их них выверено пятью сотнями лет царствования нашей семьи… С годами ты убедишься в этом. А сейчас с тебя должно быть довольно и того, что ты выучил их наизусть… Они тоже когда-нибудь станут подсказкой тебе, как многократно становились подсказкой мне в тех случаях, когда я колебался, не зная, какое решение принять…
   Халиф же Салех сейчас почти не слушал своего отца. Он был утомлен долгим церемониалом и, конечно, еще не осознавал, какая ответственность легла на его плечи. Но уже понимал, что все мечты о странствии, вчера еще – почти настоящие планы, теперь сбудутся очень и очень не скоро… Что отныне его поведет по жизни не желание, а долг.
   – Отец, – проговорил Салех в ответ на собственные мысли, – но что же это за письмо?
   Мирза, уважаемый и почтенный отец халифа (о, как сладко и горько одновременно ему было произносить про себя свой новый титул!), торжественно встал и с поклоном вложил в ладони сына ключ от чинийского шкафчика, черного, расписанного драконами и райскими птицами, парящими среди облаков.
   – Здесь, мой мальчик, вся мудрость, какую собрал я за долгие годы царствования. Она изложена, быть может, и витиевато, но я все же прошу дочитать письмо до конца. Думаю, сейчас ты не сможешь запомнить все, что нужно тебе будет для мудрого и справедливого правления. Но ты хотя бы будешь знать, куда подсмотреть, чтобы найти верный ответ…
   – Благодарю тебя, отец, – проговорил Салех, вдруг осознав, что теперь он – правитель, верховный разум и честь страны. О, это ощущение было воистину пугающим – на его плечи словно возлег весь дворец вместе с поварами, слугами и наложницами.
   – Не благодари меня, мальчик. Я переложил на твои плечи столь чудовищную ношу… И в письме этом просто пытаюсь оправдать такой суровый шаг.
   Отец и сын улыбнулись друг другу, и внезапно халиф Салех почувствовал невероятную, удивительную душевную близость с собственным отцом. О, это было настоящее откровение – он в единый миг понял все: почему отец зачастую был неразговорчив, почему отсылал его, мальчишку, от себя, почему поучал его, должно быть, мечтая, что сын переменится от одних суровых слов родителя…
   И халиф Салех склонил голову перед мудростью отца. И перед тем, сколь достойно нес он все эти годы более чем тяжкое бремя ответственности за страну и всех ее обитателей, от младенцев до стариков.

   Закончились коронационные празднества, утихли песни и пиры. И после всего этого решился наконец халиф Салех развернуть длинный свиток, запечатанный синим сургучом и отцовской печатью.
   «Мальчик мой! – так начиналось письмо. – Далее ты найдешь более чем длинный перечень советов, каждый из которых сможет пригодиться в трудную минуту. Хотя я бы предпочел, чтобы никогда мой сын и наследник не знал трудных дней, чтобы его решения приходили к нему как озарения и были осенены истинной мудростью и подлинной заботой о благе страны и ее подданных. Да и о твоем собственном благе, мой друг…»
   Нет, слезы не навернулись на глаза молодого халифа. Отец, к счастью, был жив и здоров. Но эта забота, выраженная пусть и суховато, тронула сердце Салеха, и он принялся изучать письмо отца так, как совсем недавно изучал карты и планы военных действий.
   Юному халифу сразу стало ясно, что прочитать все одним духом и запомнить он не сможет, да, пожалуй, и не должен. Что к письму этому следует обращаться неоднократно до тех пор, пока мудрость девятнадцати халифов не станет его, Салеха, мудростью.
   «Мой юный друг, мой сын и наследник! Первый совет, какой я хочу тебе дать, поставит тебя в тупик. Не удивляйся глупости своего отца и не торопись назвать его выжившим их ума болтуном.
   В тот день, когда ты взойдешь на трон, халиф Салех, я буду рядом. Но сказать тебе этого не смогу. А потому призываю тебя, юный правитель, после воцарения приблизить к себе друзей своей юности и им передать должности, которые сейчас занимают люди, прошедшие через эти двадцать лет власти вместе со мной. О, пусть они опытны и разумны. Но они привыкли к почестям, пусть не всегда заслуженным, к привилегиям, которые достались им не за их светлый разум и усердное служение, а лишь как атрибут власти. Они устали радеть о благе страны и теперь радеют лишь о благе собственного тугого кошеля. А потому тебе следует заменить их всех – и первого советника, и казначея, и визиря, и главнокомандующего, и… Всех, до последнего писца последнего из письмоводителей последнего из советников.
   Ты также должен понимать, друг мой, что те, кто придет вместе с тобой к власти, будут всецело преданы тебе – ибо всем они будут обязаны двадцатому халифу Салеху. Разумно надеяться, что юноши эти не возмечтают воткнуть тебе нож в спину или подсыпать яду в шербет – ибо тогда они потеряют свои должности и все причитающиеся с ними почести столь же быстро, как и обрели их.
   Разумно было бы и предположить, мальчик мой, что те, кого ты сместишь, могут воспылать гневом на несправедливость судьбы. И ты должен быть к этому готов. Ибо чем дольше ты будешь медлить с этим болезненным, но необходимым деянием, тем более сильный гнев вызовет оно у каждого, кто в единый миг лишится всех постов и почестей.
   Провожай их с поклонами, но смести всех, решительно и неуклонно…»
   – Ох, отец, как же это будет непросто, – прошептал халиф Салех. – Да и не смогу я, пожалуй, сразу изгнать и казначея, и первого советника, и всех смотрителей и попечителей… Ибо, к сожалению, не так многочисленны ряды моих друзей, как было бы необходимо для этого сурового деяния.
   Увы, это было истинно. Ибо близкие его друзья, на которых всегда можно положиться, и впрямь были немногочисленны. Для столь всеобъемлющей замены даже одного дивана полагалось бы, чтобы друзья исчислялись десятками. А такого не может быть ни у одного живого человека, и уж тем более у наследника правителя.
   – И потому, отец, мне придется менять каждого из советников лишь после того, как найду я на его место человека доверенного, молодого и достойного. А это, увы, потребует весьма и весьма немалого времени. Увы, куда большего, чем ты пишешь в этом письме…
   Стражники, стоявшие за дверями покоев, конечно, слышали все – от первого до последнего слова молодого халифа. Должно быть, любой из советников дивана отвалил бы им немало золота, если бы знал, что их уютные должности им более не принадлежат. Что очень и очень скоро они услышат велеречивые слова церемониймейстера, которые будут провожать их на заслуженный отдых, отлучая тем самым от насиженных и таких хлебных мест.
   Но, увы, ничего этого не знали ни казначей, ни старый визирь, ни первый советник дивана, ни смотритель закромов прекрасной страны Аль-Миради. И потому спали спокойно.
   Халиф же вовсе не спал. Вновь и вновь перебирая воспоминания и придирчиво анализируя их, он решал, кто из его друзей сможет быть лучшим на том или ином посту.
   И наконец к утру решение было принято. Фархад, сильный и мужественный, должен был сменить главнокомандующего. И это должно было стать единственным безболезненным шагом – ибо командующий был уже столь немолод, что давно мечтал об отставке, не стараясь удержаться на своем посту ни одной лишней минуты.
   Джалал-ад-Дин, упорный и въедливый, должен был сменить на посту смотрителя всех школ страны. Ибо за учеными, как был свято убежден Салех, будущее государства. И потому неразумно, да и невыгодно, учить детей спустя рукава.
   Шимасу же, отличному игроку в шахматы, самому изворотливому и разумному, халиф Салех отвел пост визиря. О да, иногда хитрость, умение интриговать и просчитывать ходы визирю нужны куда больше, чем знание сотен и тысяч законов, уложений и правил.
   – А всеми остальными, отец, – проговорил Салех, вставая, – я займусь чуть позже…

Макама третья

   Он стоял посреди комнаты и решал, кем же станет сегодня – пустым вертопрахом, отправившимся на прогулку в поисках новых приключений, или пиратом, ступившим на берег в поисках большой, но чистой любви до самого утра… Быть может, стоило бы одеться солдатом?.. И просто нести стражу у какой-нибудь харчевни, чтобы в нужный момент наказать воришку… Или, быть может, спасти из злых рук юную прелестницу, которая по недоразумению выйдет на улицу в поздний час без сопровождения…
   О, он был воистину многолик. И пусть это была всего лишь игра, в которую он играл с самим собой, пусть о ней не знал никто, даже его самые близкие друзья… Правильнее будет сказать, что игра эта была именно тем и хороша, что о ней никто не знал.
   Каждый свободный вечер он посвящал своей игре и своим прогулкам. Сейчас он был уже куда более умелым, чем даже самый умелый лицедей. Ибо он играл не так, чтобы поверила глупая легковерная публика, а так, чтобы он сам верил в каждый свой поступок и в каждое свое слово.
   Его лицедейство воистину было лишь игрой – он не играл в разбойника, мечтающего опустошить сундуки богатого купца, он не играл в убийцу, получающего щедрое вознаграждение за то, что лишил жизни какого-то беднягу. О нет, ибо тогда, на войне, он видел вполне достаточно самых настоящих ран и смертей, чтобы навсегда воспылать отвращением даже к игре в убийство.
   Более всего ему – вечернему – подошло бы имя справедливого разбойника, или, если угодно, Справедливого Мстителя. О, это была для него самая уютная и приятная маска. И, к превеликому его сожалению, почти каждый его выход в город под чужой личиной заканчивался потасовкой.
   – Увы, – пробормотал он, натягивая черный, расшитый черным же бисером кафтан. – Род человеческий несовершенен… Но удивительнее всего то, что человеку удается это несовершенство скрывать днем. А вот вечером, должно быть, у него уже нет сил на то, чтобы быть добрым и справедливым… И пред светом вечернего фонаря или горящего костра предстает воистину отвратительная личина лжеца, подлеца или мздоимца. Или так действует на них красавица луна…
   Не договорив, он надел перевязь со шпагой, превращаясь во франка-гуляку, решившего в этот вечер не сидеть в духоте постоялого двора, а пошататься по улицам прекрасной столицы великолепной и спокойной страны Аль-Миради.
   Ибо не побродить по ярко освещенным улицам столицы было просто необыкновенной глупостью. Сотни и тысячи фонарей и фонариков окрашивали бархатный вечер во все оттенки синего, над головами сияла луна, полная и необыкновенно близкая. Распахнутые двери харчевен и постоялых дворов звали присоединиться к пиршеству или попировать самому. Речушка, протекающая через весь город и взятая в каменные берега, отражала это буйство света, но отвращала от сидения в четырех стенах, пусть даже самой уютной из харчевен. Ибо странно было бы прельститься запахом пылающих дров и подгорающего бараньего бока, когда благоухают магнолии и сотни цветов дарят любому прохожему головокружительные ароматы.
   Ноги сами вынесли его на главную площадь – тихую в этот поздний час. Темен был дворец – ни одно окно не горело в церемониальных покоях, глядящих на площадь. Он знал, что вся жизнь переместилась во внутренние комнаты, куда вхожи лишь немногие посвященные и посетить которые может лишь человек, которому халиф и его стража доверяют всецело.
   Он пожал плечами и неторопливо двинулся через площадь в сторону базара, не умолкающего ни в сумерках, ни даже ночью. Непонятно почему, но сейчас он вдруг пожелал найти новую перевязь к своей шпаге – с вышивкой побогаче и с каменьями повычурнее. Такое бывало и раньше, когда его личина становилась частью самой его натуры – у него появлялись желания, ему самому свойственные мало, но тому, в кого он обращался, свойственные всецело.
   Но сегодня поиски были тщетны – все, что он видел, вызывало у него лишь брезгливое отвращение. Он даже позволил себе презрительные слова:
   – Варварская страна… Варварские вкусы… Никакой утонченности…
   И сам этим словам усмехнулся. О, сейчас он был франком куда более, чем могли себе позволить быть настоящие франки, уважающие, или делающие вид, что уважают, законы и вкусы той страны, которая дала им приют.
   Он хотел было поразмышлять об этом, но его думы прервали звуки, менее всего свойственные и кожевенным рядам, и степенному базару вообще – неподалеку коротко вскрикнула женщина и раздались более чем торопливые шаги…
   – Ох, друг мой, – прошептал он. – И вновь кому-то в этот час может понадобиться твоя помощь…
   И это было прекрасно – ибо он был молод и силен как бык… И потому готов был вытащить из беды не одну девушку, а целую сотню… Кровь заиграла в его жилах, и он поспешил на звук.
   Буквально через миг он увидел серый в сумерках чаршаф девушки, убегающей от двух дюжих иноземцев, не имеющих понятия о шариате и об уважении. Их грубые голоса звучали в тишине переулка более чем отчетливо, выдавая и без того вполне понятные грязные намерения.
   – Фи, господа, – пробормотал он, почти бесшумно настигая преследователей. – Нехорошо быть столь грубыми по отношению к прекрасной незнакомке…
   – Проваливай, вонючий франк, – развернулся к нему тот, кто бежал вторым. – Не видишь, красотка наша…
   – Я вижу, мой друг, что ты непочтительно обходишься с женщиной, – проговорил он, достаточно легко уворачиваясь от удара могучего кулака. – А еще я вижу, что ты невежественен в драке.
   Его поистине невероятная сила позволила лжефранку одним ударом свалить противника наземь. А тренированное настоящими битвами дыхание даже не сбилось.
   – Да что тебе надо, урод? – развернулся в его сторону первый из преследователей.
   – Друг мой, я призываю тебя отказаться от своего намерения… – успел проговорить он, но тут первый бросился на него.
   Увы, и этот воистину вонючий наглец не имел понятия ни о красивой драке, ни об уважении к самому себе. Броситься-то он бросился, но подставил свой уязвимый живот под удар.
   И конечно, лжефранк не мог не воспользоваться этим. Двух ударов, которым он научился в том, далеком уже походе, вполне хватило для того, чтобы утихомирить наглеца. Он не сомневался, что оба преследователя выживут, но надолго потеряют желание охотиться за девушками в темных переулках. Ему же предстояло догнать незнакомку и проводить ее домой, чтобы новые наглецы не захотели воспользоваться ночной тьмой с недостойными намерениями.
   И вот серый чаршаф показался впереди. Он уже почти настиг ее, когда незнакомка вдруг развернулась прямо к преследователю и выпалила:
   – Кто ты такой, вонючий бурдюк, и почему преследуешь меня?
   «Ого, да девчонка-то не из трусливых…»
   – Я просто провожаю тебя, уважаемая…
   – Так, как провожали меня эти презренные, мечтавшие похвастать передо мной цветом своих исподних рубах?
   «Да она и неглупа… Ах, как бы мне увидеть ее лицо… Быть может, здесь, в переулке у базара, встретил я свою судьбу?»
   – О нет, уважаемая… Я не из хвастливых… Просто улицы вашего города освещены столь скверно… А ты столь слаба…
   – Скверно? – В голосе девушки зазвенел гнев. – Улицы нашего города скверно освещены?
   «Ну вот, теперь она рассердилась… Какое счастье – именно такую жену мне бы и хотелось найти!»
   – Да как смел ты, ничтожный франк, так непочтительно говорить о нашем прекрасном городе? Да наша столица лучше всех в мире! Она прекрасна, богата… В ней живут счастливые люди…
   – Прости мои слова, прекраснейшая… Но они же преследовали тебя!
   – Эти шакалы, должно быть, такие же иноземцы, как и ты… Ибо только иноземцы могут преследовать женщин на улицах нашего спокойного города…
   – Ну что ж, иноземцам дано и право защищать обиженных, ведь так?
   И тут наконец девушка перестала на него кричать. Она подняла голову, и в ее голосе зазвучали слезы.
   – Прости меня, уважаемый иноземец, Я так испугалась… И их, и тебя…
   – Не плачь, моя греза. Позволь мне только проводить тебя до ворот твоего дома. Я не буду хвастать цветом своей исподней рубахи, даю тебе слово настоящего дворянина…
   И они пошли рядом, мирно беседуя. Девушку звали Халидой, она была дочерью Рашада, мастера золотых дел, человека, знаменитого по всей стране. Он с удовольствием вспомнил, что рукоять его любимого клинка тоже сверкает золотой инкрустацией, созданной в мастерских уважаемого отца Халиды.
   – А вчера занемогла моя матушка. Она долго упрямилась и не хотела звать лекаря.
   – О да, – кивнул он, – матушки иногда упрямее сотни ослов. Они думают, что знают об этом мире все…
   – О, как хорошо, уважаемый, что ты это понимаешь! И лишь сегодня вечером мне удалось ее убедить, что следует позвать хотя бы знахарку… Вот поэтому я и побежала к уважаемой Зухре, которая всегда пользует мою упрямую матушку…
   – Но как же ты не побоялась ночной тьмы?
   – Но почему я должна бояться ночной тьмы, глупый ты иноземец? Никто не оскверняет наших улиц. Кроме, увы, невоспитанных иноземных гостей с их низменными желаниями…
   – Никто-никто?
   – Никто, поверь мне…
   – Должно быть, я живу в вашем городе совсем недолго. И потому поверить в такое мне совсем непросто. Ведь даже в столице мира, великом городе Константина, ночные улицы не предназначены для прогулок.
   – Наша страна не такая… – с гордостью произнесла Халида. – Нет страны спокойнее и прекраснее нашей, как нет уютнее и чище города, чем ее столица.
   Он не стал спорить, хотя отлично знал, что улицы ночных городов всего мира в равной мере не приспособлены для одиноких прогулок… Вместо этого он лишь склонился в поклоне, соглашаясь со словами девушки.
   – Прости, прекрасная Халида, глупого иноземца, который посмел спорить с очевидным…
   – Но ты так и не назвался, учтивый иноземец. Вот мой дом, через миг мы расстанемся, а я даже не знаю, как зовут того, кого следовало бы поблагодарить за спокойную прогулку и почтительную беседу.
   – Матушка, добрая душа, дала мне много имен при рождении. Я же буду признателен тебе, прекраснейшая, если ты станешь звать меня Жаком-бродягой.
   – Да будет так, – проговорила Халида. – Прощай же, Жак-бродяга. Я благодарю тебя за то, что ты заступился за меня. И прости мне неучтивые мои слова…
   – Ты была напугана, уважаемая Халида. До скорой встречи.
   За девушкой закрылась калитка в дувале. Он же остановился всего в двух шагах, радуясь, что, пусть и под личиной бродяги-франка, нашел, должно быть, свое счастье.

Макама четвертая

   «Наконец я увижу лицо моей любимой! – подумал Шимас, визирь халифа Салеха и самый влюбленный из всех влюбленных безумцев мира. – Неужели Аллах накажет меня, не подарив умной и сильной Халиде лика столь же прекрасного, как ее душа?..»
   У юноши едва хватило сил дождаться, когда все, присутствовавшие на тихой семейной церемонии, покинут комнату. Их ждал сад, уставленный столами с яствами и освещенный тысячами фонарей. Музыканты старались вовсю, радуя гостей веселыми мелодиями и приглашая пуститься в пляс. Но ему, Шимасу, не хотелось сейчас ничего – ни танцев, подаренных утонченными франками, ни лакомств со всего мира. Ему хотелось увидеть лицо любимой и наконец прижать ее к себе, ощутив сладость самого первого поцелуя.
   Он решительно встал и подошел к девушке. Подал ей руку, помогая подняться, и с радостью ощутил, как ту бьет дрожь.
   «Аллах всесильный! Какое счастье… Должно быть, она не менее, чем я, ждет этого мига…»
   – Позволь же мне, прекраснейшая из женщин мира, прикоснуться к твоим устам!
   – Я так долго ждала этого, о муж мой.
   Девушка решительно откинула с лица вуаль. Дыхание Шимаса замерло, он не мог произнести ни звука. Ибо Халида оказалась не просто хороша. Она оказалась воистину прекрасна. Светло-карие глаза, большие и смеющиеся, были опушены длинными черными ресницами, бросающими слабую тень на персиковые щеки. Вишневые губы горели желанием. Но кроме совершенных черт лицо Халиды поражало и ярким характером. О, глядя в лицо своей жены, он, Шимас, не мог поверить в свое счастье. Ибо Аллах подарил ему красавицу с сильным духом и острым разумом.
   – Здравствуй, моя греза, – проговорил потрясенный Шимас. – Нет и не будет в целом мире мужчины счастливее, чем я!
   – Здравствуй, муж мой, мой любимый, мой защитник…
   Шимас лишь улыбнулся этим словам. Да, некогда он защитил ее. И так обрел дом, семью и любовь. И единственного человека, посвященного в его сокровенную тайну.
   Но сейчас вовсе не время было думать о каких-то тайнах. Он наконец мог насладиться ею, самой прекрасной, самой желанной, воистину единственной из женщин, и больше не собирался тратить на размышления ни секунды.
   Он прикоснулся губами к губам Халиды. Она попыталась ответить, но, еще ничего не умея, лишь насмешила мужа.
   – Не бойся меня, моя греза. И не торопись. Теперь мы вместе. И вместе пойдем по этой дороге до самого конца.
   – Я не боюсь, мой суженый. Просто я… я ничего не умею.
   – Доверься мне. Не пытайся что-то мне показать. Просто будь сама собой.
   И Шимас вновь поцеловал Халиду. О, то был поцелуй куда более страстный, куда более зовущий, куда более жаркий. Ей показалось на миг, что умница Шимас исчез, а вместо него к ее устам жаждущим лобызанием прижался куда более опытный любовник. «Сколь много в тебе, о лучший из мужчин, скрыто разных людей…» – успела подумать Халида, еще не зная, что мужчины волшебно преображаются только в присутствии своих истинных избранниц. Для остальных они могут быть опытными любовниками, добрыми друзьями, но никогда не будут удивительно многолики.
   – Халида, красавица… – едва слышно проговорил Шимас, когда девушка сделала попытку вырваться.
   Халида сглотнула; ей показалось почти невозможным спокойно стоять, когда этот сильный и, о Аллах великий, такой красивый мужчина продолжил столь пылко целовать ее. О, если бы одни лишь поцелуи. Но сквозь тонкую ткань платья она почувствовала его горячие, жаждущие руки. Он прикасался к ней сначала робко, а потом все более пылко и смело. Конечно, Шимас желал куда большего, чем одни лишь прикосновения и поцелуи. И потому каждое его прикосновение становилось все более смелым. Кожа девушки показалось ему обжигающе горячей, и этот жар воспламенял его все сильнее. Теперь уже и ее платье стало мешать ему.
   Он прикоснулся губами к шее Халиды. Девушка вздрогнула от вожделения. Потом почувствовала, что он бережно совлекает с нее платье. Скольжение ткани по разгоряченному телу словно выпустило все ее желания наружу. О, теперь пришел ее черед преображаться. Неизвестно откуда, но к ней пришли желания более чем смелые, более чем откровенные, более чем отчаянные… Шимас, должно быть, прочитал это на дне ее глаз. Ибо в его глазах зажглись огоньки и он стал сдерживать свой натиск. Кто знает, для того ли, чтобы охладить себя, для того ли, чтобы разжечь ее.
   Его рука заскользила вверх по ее коже, лаская нежную шею.
   – Моя несравненная, моя греза… Моя жена, пери моих снов…
   Его голос бархатом услаждал слух, а пальцы наслаждением воспламеняли тело.
   Да, Халиде было хорошо, она не могла этого отрицать. Возбуждающие ласки Шимаса заставляли ее трепетать от удовольствия, обжигая страстью, от кончиков волос до пальцев ног.
   Шимас ласково провел пальцем от шеи к подбородку и заставил Халиду посмотреть ему прямо в глаза. Когда она встретила взгляд мужа, ее сердце забилось так, словно хотело выскочить из груди, кровь с бешеной скоростью понеслась по жилам.
   Шимас снова прикоснулся к шее Халиды, слегка подразнив нежную ложбинку в основании. Затем, скользнув выше, провел большим пальцем по скуле. Халида вздрогнула от сладости своих ощущений.
   Пристальный взгляд Шимаса приковывал к себе взор Халиды, а нежные пальцы дразнили горящую кожу. Девушка не в силах была отвернуться. Она зачарованно смотрела на любимого, отдаваясь нежной атаке его пальцев. Халида почти перестала дышать, когда Шимас большим пальцем провел по ее влажным, полуоткрытым губам, а потом надавил немного, чтобы проникнуть в уголок ее рта.
   Сердце до боли отчаянно забилось в груди, и Халиде на мгновение показалось, что Шимас собирается поцеловать ее. Но его рука снова опустилась к шее. Его ладонь легко заскользила по обнаженной коже, даря восхитительные ощущения, оставляя за собой огненный шлейф.
   Когда Шимас обольстительно повторил пальцем очертания ключицы, кожа Халиды воспламенилась. Однако он остановился, как только достиг возбужденно припухшей груди. Вместо того чтобы продолжить движение вниз, его теплые руки властно легли на плечи притихшей девушки.
   Халида резко вдохнула, когда муж притянул ее к себе вплотную. Его тело было таким огромным, таким сильным, таким прекрасным! Чем более смелым делался Шимас, тем более робкой становилась Халида. Наконец она произнесла:
   – Ты говорил, что не будешь меня торопить, что хочешь сначала просто прикоснуться ко мне.
   Шимас удивился. О, он не помнил, чтобы говорил такое. Но сейчас не время выяснять, кто что сказал или кто о чем промолчал. И юноша принял правила игры.
   – Объятия – это тоже прикосновение. Разве не дарим мы сейчас друг другу изумительных ощущений? Разве тебе это не нравится?
   Было какое-то коварное наслаждение в том, чтобы прижиматься к его крепкому, надежному телу. Халида чувствовала, как стучит ее кровь, как дрожь пробегает по спине. Но она попыталась поиграть в эту игру чуть дольше, чем готова была выдержать.
   – Нет, Шимас. Не нравится.
   – Коварная лгунья, – тихо пробормотал он.
   К удивлению и разочарованию девушки, муж отпустил ее. Но не отступил. Он просто легко провел тыльной стороной пальцев по кончикам грудей, заставив девушку затаить дыхание от сладостного ощущения, искрами рассыпавшегося по телу.
   О, Шимасу приходилось куда труднее. Ведь сейчас он был опытным и смелым мужчиной, ведущим к вершинам страсти свою робкую неумелую подругу. Он делал шаг вперед и тут же мысленно сжимался в предчувствии, что сделал этот шаг неправильно. Что прекрасная девушка, наслаждающаяся его прикосновениями, исчезнет, и появится обиженная малышка и разъяренная фурия, оскорбленная смелым чувственным уроком.
   И потому Шимас изо всех сил старался усилить ее желание, медленно скользя кончиками пальцев по нежной коже. Когда он бережно взял в руку одну прекрасную грудь, у Халиды подкосились ноги. Рука, обхватившая ее пульсирующую плоть, излучала жар, и этот жар разгорался с новой силой между ее бедрами. Халида никогда не думала, что ей дано будет испытать такие невероятные ощущения.
   Оба они уже стояли на коленях друг перед другом. По их обнаженным телам скользили серебряные блики – даже сама красавица луна, царица небосвода, старалась помочь им в их нелегком пути.
   Девушка закрыла глаза от удовольствия. Медлительность, с которой Шимас дарил ласки, сводила Халиду с ума, но ей не хотелось, чтобы он останавливался. Его прикосновение было таким нежным… таким правильным. Ураган ощущений заставил ее дрожать, разжег неутолимую боль глубоко внутри…
   – А теперь, о несравненная, мы сделаем вместе еще один шаг, дабы насладиться прекрасным и столь желанным нам обоим искусством великой любви.
   Сердце Халиды отчаянно забилось. В наступившем молчании Шимас пристально изучал выражение лица испуганной пери.
   – Ты не боишься отдаться мне, прекраснейшая? Ты желаешь этого?
   – Шимас… – вскрикнула Халида, когда он обхватил ее сильными и жаждущими руками.
   Улыбка, которой юноша наградил ее, была такой прекрасной и такой сводящей с ума.
   – Любимая, забудь обо всем, доверься мне.
   Не дав девушке пошевелиться, Шимас перетащил ее к себе на колени и заключил в объятия. Халида хотела вскрикнуть, но юноша с пылкой осмотрительностью завладел ее губами. Удерживая твердой рукой затылок, Шимас стал медленно целовать ее, разжигая огонь в жилах, заставляя сердце биться в безумном колдовском ритме.
   Халида задыхалась, когда Шимас наконец оторвался от ее губ, чтобы взглянуть в ее глаза.
   – О Аллах милосердный, прекраснейшая. Сколько в тебе огня!
   Юноша снова наклонил голову, на этот раз с гораздо большей нежностью касаясь губ любимой. Голова ее сладко кружилась, и в этот момент Халида почувствовала, что ее опускают на пышное ложе. О, это ложе… Его шелка в лунном свете так смущали Халиду. Она боялась даже рассмотреть его. Прикосновение прохладной ткани удивительным образом не остужало, а распаляло. Она чувствовала, что ею завладевают неведомые ранее, но более чем сладкие ощущения. Шимас растянулся рядом, наполовину прикрывая ее тело своим.
   Халида уперлась руками в грудь мужа, надеясь слегка прийти в себя от этого головокружительно прекрасного падения, призывая на помощь силу воли, но он поймал зубами ее нижнюю губу и стал легонько покусывать и тянуть к себе. Когда Халида тихонько вздохнула, Шимас наконец подарил ей настоящий, полный страсти и бесконечно долгий поцелуй. Поняв, что сопротивляться бесполезно, Халида пусть не так умело, но пылко стала отвечать на поцелуи юноши.
   «О, поцелуи Шимаса волшебны… Как и его прикосновения», – думала девушка. Теплые губы околдовывали, руки касались шеи, а потом заскользили ниже. Длинные пальцы ласкали кожу, повторяя контуры груди.
   Вскоре Халида вздрогнула, почувствовав, что Шимас все смелее ласкает ее изумительную, такую ждущую грудь, но дразнящие ласки его пальцев успокаивали, ладонь нежно закрывала спелые груди, а горячие губы заклинали довериться. Халида обнаружила, что выгибается навстречу прикосновениям юноши, всем свои существом желая восхитительного наслаждения, обещанием которого горели его глаза.
   Спустя некоторое время Шимас прервал обольстительные ласки и поднял голову, пристально глядя на любимую. Халида покраснела. Она лежала в сладострастной неге, принимая жадное внимание Шимаса.
   – О прекрасная, изумительнейшая, я хочу смотреть, я хочу любоваться тобой.
   Халида почувствовала, что ее возбуждает даже взгляд мужа. Она никогда бы не поверила, что простой взгляд может воспламенять, обжигать, обещать. Огонь, пылавший в глазах Шимаса, предал ее тело настоящей лихорадке. Даже ночная прохлада, льющаяся из распахнутых окон, не в силах была успокоить ее.
   И тогда руки присоединились к взгляду. Шимас провел кончиками пальцев по твердым как мрамор соскам, заставив Халиду тихо вскрикнуть.
   Глаза Шимаса загорелись от этого беспомощного ответа. Девушка почти стонала от сладкой пытки.
   – Шимас… от твоих прикосновений мне так…
   – Так – что?
   – Жарко… Словно все мои чувства пылают огнем.
   Он хотел ее, она это знала. Эта мысль принесла с собой изумительное ощущение силы, способное побороть чувство уязвимости, которое Халида испытывала, лежа рядом с мужем, оставаясь всецело в его власти.
   Халида замерла, и Шимас снова прильнул к ее губам.
   – Просто расслабься, моя греза, и позволь доставить тебе удовольствие, – прошептал любимый, обжигая дыханием нежную шею, а его руки бесчинствовали, лаская ноги, бедра, добираясь до самых потаенных уголков ее тела. И наконец розовая жемчужина ее страсти открылась ему, словно самая большая драгоценность этого мира. Страшное, горячее, обжигающее, лихорадочное пламя поразило девушку.
   Щеки Халиды стали пунцовыми, она сладострастно облизывала губы. Пальцы Шимаса наконец нашли вход в ее потаенную пещеру и начали там дивный, сводящий с ума танец. Девушка извивалась и изгибалась, пытаясь облегчить сладкую боль, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.
   – О да, прекраснейшая из женщин мира! Так будет всегда! – прошептал Шимас и с наслаждением вошел в ее горячее, источающее жажду лоно.
   Захваченная неописуемыми ощущениями, Халида взглянула на мужа, не в силах издать ни одного звука. Шимас на миг вышел из ее горячих объятий и тотчас же вошел вновь, столь глубоко, насколько мог. Халида ахнула, пронизанная страхом и вожделением одновременно. Он принялся ритмично двигаться, все ускоряя темп своего желания, и постепенно девушка успокоилась и начала двигать бедрами в одном темпе с ним.
   – Отдайся мне, почувствуй меня, звезда моя! Моя жена! – шептал Шимас.
   Слезы чистой радости брызнули у нее из глаз при этих словах. Она замерла, наслаждаясь ощущением желанности своего лона, его прекрасным предназначением, и выдохнула:
   – Да, о да!
   Он нежно поцеловал ее и проговорил:
   – Теперь нам нужно лишь стать единым целым, прекраснейшая! Слиться в волшебном сне, превратиться в одно!
   Юноша еще глубже проник в податливые глубины Халиды, она сладострастно задрожала, чувствуя, как бежит по телу огонь, зажженный его силой и страстью. В глазах у нее потемнело от стремительно приближающегося шквала огненных чувств. Она изо всех сил ногами прижала юношу к себе.
   – Шимас!
   Он воспринял этот возглас как мольбу и начал сокрушать ее первую крепость неутоленной страсти с удвоенной силой. Под этими мощными ударами панцирь ее неуверенности дал трещину. Халида взвизгнула, но Шимас запечатал ее уста поцелуем и продолжил свой штурм. Широко раскрыв глаза, она упивалась видом его искаженного страстью лица, теряла рассудок от его властных и сильных ударов. Он стал для нее осью вселенной, центром мироздания, властелином всех ее чувств.
   Его ненасытный горячий рот жадно всасывал ее прерывистое дыхание, бедра ходили ходуном, хриплый голос приводил ее в неистовство. Халида смутно осознавала, что рыдает от счастья. Шимас все быстрее и быстрее двигался внутри нее, словно задавшись целью разрушить ее до основания, дыхание его стало тяжелым и горячим. Вдруг где-то в глубине ее помутившегося сознания что-то взорвалось – и мириады сверкающих искр закружились у нее перед глазами. Она вскрикнула, пронзенная блаженством, словно клинком, чувствуя, что умирает в его объятиях.
   Лицо Шимаса исказилось сладострастной болью, и в тот же миг он излил в нее весь пыл, скопившийся в чреслах.
   Они еще долго лежали обнявшись. Слезы радости катились по ее щекам, на губах блуждала блаженная улыбка, а в глазах светилось счастье.

Макама пятая

   Увы, он уже не был тем всесильным хозяином дивана. Более того, он уже не был хозяином даже собственной судьбы – ибо теперь, с воцарением Салеха, двадцатого халифа, все изменилось. Должно быть, сам Аллах всесильный отвернулся от прекрасной страны Аль-Миради в тот миг, когда этот безусый и безбородый по новой моде юнец воссел на трон.
   Первый советник даже стал опасаться, не насильственным ли было смещение халифа Мирзы – уж очень круто Салех взялся за дело. Быть может, он опоил и собственного отца неведомым зельем, заставив его передать трон глупцу и нарушителю всех традиций и установлений. Ну где это видано, чтобы халиф сам приходил в диван, усердно участвуя во всех обсуждениях и неизменно указывая, что мудрецы, цвет дивана, не в силах придумать ничего по-настоящему разумного?
   «Ах, этот мальчишка-глупец не понимает, что мудрецам нет никакой необходимости что-то придумывать, менять в установившемся за столетия порядке вещей. Ибо мудрость самой природы позволяет хлебу расти, коровам – давать молоко, а крестьянам – безропотно взращивать урожай и отдавать в казну все, что нажито за годы трудов. Наше же дело – прославлять мудрость природы и халифа, всеми силами препятствуя каким бы то ни было переменам, ибо все они будут направлены лишь на уничтожение нашей прекрасной державы так же, как на уничтожение каждого из нас, ее верных рабов».
   О, тут первый советник был стократно прав – ибо диван в последние годы ничего не делал, кроме, конечно, произнесения цветистых славословий в адрес халифа. Все то, что действительно нужно было державе, решалось за стенами дивана – чаще всего в церемониальном зале халифа или его приемных, где толпились незнатные, но разумные советники советников мудрецов, и в самом деле озабоченные процветанием державы. Именно их слушал халиф Мирза, появляясь в диване лишь в дни больших праздников.
   Салех же правил всего несколько месяцев, но успел уже натворить множество глупостей, с точки зрения первого советника тем более обидных, что с ним, первым советником, ни о чем советоваться не стал. Халиф решительно отправил в отставку сначала престарелого визиря, заранее согласного со всеми решениями дивана и спорящего лишь о размерах мзды за свое молчание. Потом без всяких сомнений предложил почетную отставку с невероятными привилегиями никчемному солдафону, по недомыслию халифа Мирзы ставшему главнокомандующим. А потом, созвав все начальников тайных столов, оповестил их о том, что теперь во главе немалых тайных сил встанет мальчишка, сверстник самого халифа, который имел наглость служить под его началом и показал себя храбрецом и честнейшим человеком.
   – Ну разве дело, чтобы тайные столы страны возглавлял честный человек? – почти простонал первый советник, на миг задержавшись у главных дверей в диван.
   Этот честный глупец, конечно, мгновенно сместил всех проворовавшихся начальников, поставив на их место молодых и потому вовсе уж неразумных, а значит, пекущихся не о собственном благе, а о благе страны. К удивлению первого советника, смещенные не роптали, молча приняв судьбу. Должно быть, этот глупец нашел в прошлом каждого из них страшную тайну, оглашение которой было бы воистину смертельным.
   Когда он, первый советник, поинтересовался у бывшего главы шестого тайного стола об этом, тот лишь поджал свои тонкие губы.
   – Прости, уважаемый, но я не буду обсуждать с посторонними наши внутренние тайные дела.
   И более не сказал ни слова.
   «Должно быть, каждого из них держат на крепком крючке… И тайны эти ох как страшны…» – подумал тогда первый советник. Само собой разумеется, что после этой краткой беседы его крепкая дружба с начальником шестого стола как-то очень быстро пошла на убыль, а потом их встречи прекратились вовсе.
   Сейчас же, готовясь ступить в диван, первый советник был мрачен. Его одолевали предчувствия более чем скверные – проще говоря, он ждал того дня, когда и его, как его бывшего друга и бывшего начальника шестого стола, погонят взашей с того места, которое он за двадцать долгих лет привык считать своим до самой смерти.
   Распахнулись высокие двери, отделанные блестящими медными полосами (о да, зодчие, что возводили диван, постарались даже в мелочах воспроизвести диван столицы мира – великого Багдада, – где восседает сам халиф халифов), и первый советник вошел в главный зал.
   Мудрецы уже сидели на своих местах, вполголоса беседуя друг с другом. Лица их были озабочены, а некоторые даже суровы. Так могли выглядеть люди, ожидавшие большой беды. Как, собственно, все и обстояло на самом деле. Ведь каждый из мудрецов сейчас чувствовал себя ничем не лучше, чем первый советник – с минуты на минуту он ожидал появления церемониймейстера, который возвестит о его, мудреца имярек, почетной отставке и полагающихся ему отныне почестях, более похожих на подачки.
   При появлении первого советника лица мудрецов слегка посветлели – раз уж появился он, желчный и всем всегда недовольный, то и до них руки у нового халифа дойдут еще не скоро.
   – Да возвеличится имя двадцатого халифа Салеха Ас-Юсефа во веки веков! – привычно возвестил слуга у других дверей, откуда с минуты на минуту должен был появиться молодой халиф.
   – И да прострет он над нами длань своей мудрости! – вразнобой произнесли мудрецы привычную фразу, сейчас прозвучавшую более чем двусмысленно.
   «Аллах всесильный! Неужели мы больше ни одного дня не сможем провести здесь без появления этого назойливого юнца, делающего вид, что он печется лишь о благе страны! Ему легко так говорить – семья Ас-Юсефов была богата всегда, а двадцать поколений и вовсе сделали ее равной халифам великого Багдада. Нам же, ничтожным, приходится каждый день думать о том, что будут есть сегодня наши дети… Нам, ничтожным, приходится каждый день тяжким трудом зарабатывать на пропитание своих семей…»
   О, эти мысли едва не вызвали самые что ни на есть настоящие слезы у первого советника, сейчас «забывшего», что именно его караваны, хозяином которых, впрочем, считался его тесть, приносят ему тысячи и тысячи динаров ежемесячно. «Забыл» он сейчас и о том, что целый квартал домов, управителем которых числился его племянник, давали ему возможность жить в уютном дворце и пользоваться любовью четырех жен и целого гарема наложниц, не задумываясь о том, как же их прокормить. О, сейчас первый советник чувствовал себя учеником писца, всего день назад ступившего под сень дивана и бедного, как мышь, живущая в доме нищего.
   Первый советник решил, что следует все же побеседовать с самыми разумными из мудрецов и как-то… укротить двадцатого халифа в его нелепых претензиях на истинную власть. Увы, здесь, в диване, сделать это было бы просто невозможно – ибо у стен есть уши. Должно быть, уши могут найтись и дома у каждого из разумных мудрецов… Но где же тогда?..
   Додумать первый советник не успел – распахнулись двери, ведущие в диван из покоев халифа, и показался церемониймейстер. Первый советник с удовольствием заметил, что старик держит спину все так же прямо, что глаза его смотрят уверенно и строго. Значит, до него еще не добрались перемены, затеянные глупым Салехом.
   «Аллах всесильный! Быть может, пыл мальчишки уже угас? И мы сможем успокоиться и заняться наконец тем, что и должны делать в диване?..»
   Появиться-то церемониймейстер появился, но ни слова сказать не успел – мимо него решительно прошел, почти пробежал, молодой халиф.
   «Он не уважает нас, как не уважает и церемониал входа халифа в диван… Он не уважает вообще никого…»
   С каждой минутой первый советник, на время успокоившийся, приходил во все более сильное волнение. В душе его словно бил набат – надо было во что бы то ни стало укротить в юном халифе свирепую жажду перемен. И сделать это следовало как можно быстрее… Пока еще оставались силы и влияние…
   Меж тем Салех хмуро взглянул в лица мудрецов, ставших, как по мановению волшебной палочки, суровыми и деловитыми.
   – Да сохранит ваш светлый разум Аллах всесильный и всемилостивый, – проговорил он.
   Мудрецы подобрались. О, это было более чем не похоже на обычную ни к чему не обязывающую речь халифа.
   – Вчера вы рассказывали мне о том, сколь многое сделал диван и вы, его украшение, для победы в войне. Эти сведения были для меня новы и более чем интересны, особенно то, что касалось снабжения армии фуражом и провиантом. Ибо мне, воевавшему рука об руку с нашими солдатами, как-то не довелось увидеть ни тех гор сладких фиников, ни целых отар баранов, которыми, по вашим сведениям, ежемесячно снабжалось наше победоносное войско. Более того, я с удивлением узнал, что части сопровождали войсковые лекари, числом три тысячи. Это тем более удивительно, что все наше войско насчитывало едва ли больше десяти тысяч солдат. Выходит, каждый из тех, кто призван залечивать раны и увечья, должен был сопровождать трех солдат… Однако мне, к счастью, раненному в войне более чем легко, не повезло увидеть даже десятка лекарей.
   «Этот глупец даже не счел нужным похвалить нас за то, сколь быстро мы создали наш правдивый отчет о деяниях. Ну какая ему разница, сколько было фуража и лекарей? Зачем он взялся читать то, что должно было мирно покрываться пылью в душных кладовых при диване?..»
   Молчали мудрецы, ожидая окончания речи правителя. Но он, вместо того чтобы выслушать возражения советников, призванных растолковать халифу, сколь удивительна наука статистика, которая может из трех лекарей сделать в единый миг три тысячи, а из десятка баранов – целую отару, да к тому же появляющуюся неизвестно откуда каждый месяц, продолжил свою речь.
   Первый советник слушал и мысленно укреплялся в своем решении покончить с подобным рвением халифа раз и навсегда.

Макама шестая

   – Здравствуй, уважаемый! Входи же скорее!
   – Не бойся, почтенный! Я побеспокоился, чтобы никто не преследовал меня… Более того, я дал мальчишке монетку, и он всю дорогу сопровождал меня, проверяя, не следит ли кто за моими передвижениями.
   – Глупец! А если он нанят нашими недругами?
   – Прости меня, уважаемый, но подобные слова не к лицу человеку, обремененному заботой о казне столь великой державы, как прекрасная страна Аль-Миради. Я вовсе не глупец – и мальчишку этого вожу с собой… Для разных надобностей.
   – Прости мне эти непочтительные слова, мудрый посланник… Должно быть, я совсем лишился рассудка от страха…
   – Тебе нечего бояться, уважаемый. Да и чего может бояться почтенный хозяин дома, принимающий под своим кровом человека, привезшего письмо… от дяди?
   – О да, ты прав, уважаемый… Особенно если человек этот, раскрывая письмо, твердо знает, что его отец был единственным ребенком в семье… И потому у него не может быть не только дядей, но даже и теток – ни здесь, ни в сопредельной державе…
   Посланник лишь поклонился, ничего не ответив на это. Он удобно расположился посреди приемного зала, настоящего украшения дома казначея Исмаила. Воистину, деньги подобны волшебной палочке. А большие деньги подобны целой армии волшебников… Ибо никакому магу не под силу украсить стены скромного убежища казначея крохотной страны порфировыми мраморными колоннами, бросить на пол белые шелковые ковры головокружительной ценности и отделать простые с виду чаши инкрустациями из золота.
   Казначей меж тем закончил чтение длинного письма и вытащил абак.
   – Ну что ж, – бормотал он, – на словах вроде все верно… Но мы все же проверим подсчеты уважаемого Мехмета, моего доброго друга…
   – Ты не веришь моему хозяину, глупец?
   – Достойный посланник… Денежки счет любят… Не сбивай меня…
   «И так каждый раз! Никто более не проверяет подсчеты почтенного Мехмета… Все прочие знают его как человека кристальной четности. Да разве может быть иначе? Особенно тогда, когда выплачиваешь проценты таким людям, как казначей сопредельного царства?»
   Ореховые костяшки тем временем щелкали все быстрее. Должно быть, подсчеты подходили к концу. Так оно и оказалось.
   – Ну что ж, уважаемый посланник. Я проверил все. И остался более чем доволен. Твой хозяин, Мехмет-ага, удивительно честен и необыкновенно точен. Иметь дело с ним – всегда приятно…
   – Я передам Мехмету-ага твои добрые слова, – с поклоном ответил посланник, про себя в очередной раз удивившись глупости человеческой.
   – Сейчас я тебя оставлю… Ненадолго. Но вскоре вернусь – ибо хочу передать письмо твоему хозяину…
   Человек в иноземном платье вновь безмолвно поклонился. Когда же хозяин оставил его в одиночестве, он пробормотал:
   – Но каков глупец, Аллах всесильный! И этот человек управляет казной страны! Да он просто удачливый деляга… «Денежки счет любят!»…
   Посланник на миг замолчал, прислушиваясь к звукам дома.
   – Наверняка отправился в подвал – золото прятать… Осел. Письмо он хочет передать… Да что он может придумать, глупый лавочник?
   Послышались шаги, и Исмаил-ага появился на пороге.
   – Уважаемый, почти честью мой дом, отведай яств, приготовленных специально для тебя. Я… я передумал передавать письмо. Его могут прочитать враги…
   – Враги, уважаемый? – холодно осведомился посланник. – Ты укоряешь меня в двурушничестве? Смеешь назвать меня шпионом?
   – О, не таи обиды, достойнейший! Все мы лишь живые люди. И на любого из нас могут напасть разбойники… Особенно на человека, который везет письма… и золото…
   Посланник счел за благо промолчать. «Пусть считает себя самым мудрым человеком в мире… Главное, чтобы денежки исправно передавал…»
   – Вкуси щедрых яств, почтенный… А потом мы побеседуем… – вновь повторил Исмаил, провожая человека в иноземном платье в соседние покои, где и в самом деле был накрыт обед, увы, вовсе не такой щедрый, как можно было бы ожидать от такого богача, как казначей Исмаил.
   «Он задумал что-то… Иначе почему так бегают его глаза… Но, Аллах всесильный, пусть мой хозяин сам разбирается с этим ничтожеством».
   Посланник принялся за еду. «Удивительно, – думал он, – чем богаче дом, где мне приходится бывать, тем более скудная и невкусная там еда…» И в этот миг он вспомнил плов своей матушки, жены мастера по дереву. Плов, источавший тысячи неземных ароматов, обильно сочащийся вкусным мясным соком, полный приправ; плов, где каждое зернышко риса наполнено прекрасным золотистым сиянием… Плов, который может поместиться далеко не на каждом блюде…
   «А пирожки бабушки Зейнаб… А шербет тетушки Асии?»
   От одних воспоминаний у посланника захватывало дух. И именно эти воспоминания о настоящем, а не деланном гостеприимстве, о подлинных лакомствах помогли ему расправиться с необильным и невкусным «щедрым столом» казначея Исмаила.
   И почти сразу сам он появился на пороге.
   – А теперь пойдем в мои покои, почтенный! Я хочу, чтобы ты передал своему хозяину, уважаемому Мехмету, мои слова.
   – Я весь обратился в слух, уважаемый хозяин. И готов запомнить каждое их твоих слов без ошибок и без ошибок же передать их моему уважаемому нанимателю.
   Казначей опустился на подушки, взял в руки мундштук кальяна и только после этого жестом пригласил гостя последовать своему примеру.
   – Запоминай же… Подумалось мне, уважаемый, что нет никакой нужды вкладывать деньги в торговлю или странствия, ремесла или науки. Процент от этих вкладов мал, а те, кто ждет прибыли, не могут удовлетвориться теми ничтожными суммами, какие эта прибыль дает. Поэтому, мне кажется, можно заставить деньги работать куда более… успешно, если поступить иначе. Можно прокричать на всех углах, что некий иноземец – ибо последователям Аллаха всесильного запрещено быть ростовщиками… Да, так вот… Какой-нибудь иноземец с громким именем объявляет, что будет платить проценты в два или в три раза больше, чем остальные. К нему, конечно, сразу потянутся все разумные люди. Но объявить, что эти огромные проценты будут выплачиваться человеку только по истечении, скажем, года с того мига, когда человек этот поместит деньги у этого иноземца…
   «Пока в его словах нет ничего необыкновенного. Такого, чтобы нельзя было доверить бумаге», – с некоторым удивлением подумал посланник, заметив, впрочем, что почтенный хозяин почему-то волнуется.
   Меж тем почтенный казначей продолжил:
   – Кроме простых людей, думаю, появятся и те, кто располагает… некоторыми дополнительными суммами…
   «Богатеи, глупец! Жадные богатеи!»
   – Так вот… Этим можно начать платить проценты, скажем, уже через полгода… А если суммы будут… впечатляющими, то и через три месяца… Глупцы будут нести свои гроши, которые можно будет отдавать более достойным. И так будет продолжаться довольно долго – ведь и небедные люди будут вкладывать свои деньги в это прибыльное дело…
   «Аллах всесильный! Да этот вонючий бурдюк хочет обирать несчастных, которых и так готов обобрать любой…»
   – Думаю, – все так же тихо продолжал казначей, – что небедные люди постараются вложить в это заведение… скажем, не только свои деньги… Ведь проценты покроют любые… неприятности.
   «Не только свои, говоришь… Уж не собрался ли ты, достойный делец, обобрать кого-то из своих друзей? Или посмел все же бросить взгляд на казну? Или у тебя есть еще кто-то из богачей на примете, кроме твоего несчастного халифа?»
   Казначей наконец умолк.
   – Я передам твое послание слово в слово, уважаемый, – поклонился посланник и встал. – Думаю, эти более чем разумные мысли понравятся моему нанимателю, почтенному Мехмету-ага. Думаю, что, если он сочтет твое предложение разумным, ты будешь первым, на кого подобная практика станет распространяться… Ибо лишь настоящие деньги способны вызвать к жизни достойных богатеев…
   Казначей расцвел.
   – О да, уважаемый, это так верно!
   – Прощай же, достойный казначей! Я спешу к своему нанимателю, чтобы передать твои слова незамедлительно. Надеюсь, что вскоре смогу тебя порадовать наградой за радение о нашем общем деле.
   – Благодарю тебя за эти слова, почтеннейший! И буду с нетерпением ждать твоего появления!
   Посланник шел по улице. Лицо его озаряла улыбка, которую правильнее всего было бы назвать язвительной.
   – Ах, глупец, глупец… Неужели ты и в самом деле думаешь, что твои капиталы помещены в торговлю или в ремесла? Неужели считаешь, что одному тебе могут приходить в голову такие отвратительные жульнические мысли? Плохо же ты знаешь моего уважаемого хозяина Мехмета-ага! Он давно уже поступает только так. Он мудр и потому знает, кому какой процент назначить, кому платить исправно, а кого заставить томиться в ожидании, вынуждая подсчитывать гроши, которых он так никогда и не увидит…
   Показался постоялый двор, где остановился посланник.
   – Но вот то, что ты решил запустить руку в казну, моему хозяину понравится, клянусь всем золотом мира!

Макама седьмая

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →