Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Рост Петра Первого составлял примерно 213 см.

Еще   [X]

 0 

Домашняя готика (Ханна Софи)

Софи Ханна дебютировала на сцене криминального жанра с романом «Маленькое личико», и сразу стало ясно, что появился новый претендент на трон королевы детектива. Второй роман, «Солнечные часы», лишь подтвердил это, хотя далеко не всегда успех первой книги гарантирует, что и вторая будет не хуже. В случае Софи Ханны получилось даже наоборот, второй роман оказался сильнее первого. И вот третья книга. И снова изощренно запутанную историю расследуют Шарлотта (она же Чарли) Зэйлер и Саймон Уотерхаус, которым самим бы не заплутать в своих собственных проблемах.

Год издания: 2011

Цена: 109.9 руб.



С книгой «Домашняя готика» также читают:

Предпросмотр книги «Домашняя готика»

Домашняя готика

   Софи Ханна дебютировала на сцене криминального жанра с романом «Маленькое личико», и сразу стало ясно, что появился новый претендент на трон королевы детектива. Второй роман, «Солнечные часы», лишь подтвердил это, хотя далеко не всегда успех первой книги гарантирует, что и вторая будет не хуже. В случае Софи Ханны получилось даже наоборот, второй роман оказался сильнее первого. И вот третья книга. И снова изощренно запутанную историю расследуют Шарлотта (она же Чарли) Зэйлер и Саймон Уотерхаус, которым самим бы не заплутать в своих собственных проблемах.
   Однажды Салли, суматошная мамаша двух маленьких извергов, поругалась с няней, и через полчаса она же чуть не угодила под автобус. Салли уверена, что кто-то толкнул ее под колеса. Вернувшись домой, Салли слышит в новостях знакомое имя. Жена и дочь Марка Бретерика трагически погибли. Вот только человек из теленовостей – вовсе не тот Марк Бретерик, которого знает Салли. А еще через миг Салли ждет новое потрясение: она понимает, что невероятно похожа на погибшую жену фальшивого Марка. И совсем уж добивает ее сама история, – оказывается, Джеральдин Бретерик не просто погибла, а убила свою маленькую дочь, после чего покончила с собой. Так начинается новый детектив Софи Ханны. Прочитав его, нельзя не согласиться: претензии писательницы на детективный трон с каждым романом становятся все серьезнее.


Софи Ханна Домашняя готика

   Посвящается Сьюзан и Сьюзи
   – И твою семью заодно!
   Эти три слова она не произнесла, а выкрикнула. Пока Пэм проталкивается через толпу передо мной, я не слышу ничего, кроме этого последнего всплеска злобы. Слова впечатываются в мозг ударами боксера.
   Зачем втягивать моих родных? Они-то что ей сделали?
   Несколько человек остановились поглазеть, как я отреагирую на вспышку Пэм. Можно прокричать что-нибудь вслед, но она меня не услышит. Звуки так и несутся со всех сторон: сигналят автобусы; из дверей магазина вырывается музыка; уличные музыканты немилосердно лупят по струнам гитар. И низкий металлический гул – поезда прибывают и отправляются от станции Роундесли.
   Пэм быстро удаляется, оставляя за собой широкий клин в толчее. Еще долго видны ее белые кроссовки со светящимися полосками на пятках, коротенькое квадратное тело и темно-фиолетовые стриженые волосы. Я не собираюсь преследовать ее и не хочу, чтоб кто-то из зевак подумал, будто я сейчас брошусь за ней. Женщина средних лет, на руках которой ручки от пакетов оставили багровые следы, шепотом – как ей кажется – повторяет слова Пэм девочке-подростку в шортах и ярком топе, пропустившей все самое интересное.
   Меня не должно волновать, что сцену наблюдало столько народу, и все же неприятно. С моей семьей все в порядке, но с десяток посторонних людей уверены, что это не так, – и все благодаря карлице с фиолетовыми волосами. Следовало ответить Пэм, оставить за собой последнее слово.
   Выхлопные газы и пыль забивают легкие, пот течет по лицу. Жара ужасная, воздух точно кисель. Я всегда плохо переносила жару. Внутри словно кто-то надувает бетонный пузырь – вот что со мной делает злость. Я поворачиваюсь к аудитории, слегка кланяюсь и говорю: «Надеюсь, вам понравилось шоу». Девочка в шортах заговорщицки улыбается мне и отпивает из пластикового стаканчика. Так бы и врезала ей.
   Бросив еще один уничтожающий взгляд на зевак, иду в сторону «Фэрроу и Болл». Надо бы успокоиться. Я направлялась туда за образцами краски, и будь я проклята, если позволю Пэм с ее истерикой нарушить мои планы. Проталкиваюсь через толпу на Кэдоган-стрит, ожесточенно орудуя локтями и получая от этого чуть больше удовольствия, чем положено. Как же я зла на себя. Почему не кинулась и не схватила Пэм за ее нелепые волосы, не облаяла ее в ответ. Господи, да заурядное «Пошла ты на хрен!» лучше чем ничего.
   В магазине вовсю надрывается кондиционер, холод как в морозилке. Кроме меня тут только мамаша с дочкой. У девочки огромные металлические скобки на зубах. Желает выкрасить свою комнату в ярко-розовый, но мамочка полагает, что белый или другой нейтральный цвет будет уместнее. Они пререкаются шепотом в дальнем углу магазина. Вот как положено скандалить на публике – тихо, чтоб никто ничего не слышал.
   Сообщаю подошедшему консультанту, что просто смотрю, и поворачиваюсь к стенду с разноцветными картонками. Меня переполняет столь сильная ярость, что я даже шевельнуться не в силах. Пот на лице засыхает липкими полосками.
   Если опять встречу Пэм, сшибу ее на землю и раздроблю ей голову. Не только ей можно бесноваться! Я тоже умею устраивать истерики!
   Не могу я ничего покупать, когда не в настроении, а сейчас я точно не в настроении. Выхожу из ледяного магазина обратно в зной, взбешенная еще больше тем, что эта идиотка настолько выбила меня из колеи. Осматриваю Кэдоган-стрит, но Пэм не видно. Возможно, я и не размозжила бы ей башку – вообще-то я бы точно этого не сделала, – но приятно представить, что я из тех, кто способен нанести быстрый и беспощадный удар.
   Многоэтажная парковка находится на другой стороне городка, на Джиммисон-стрит. На ходу исследую сумочку в поисках талона, который надо скормить парковочному автомату. Талона нет. Лезу в застегнутый на молнию боковой карман. Пусто. И где именно я припарковала машину, на каком этаже и в какой зоне? Понятия не имею. Вечно я слишком спешу, стараясь впихнуть беготню по магазинам, которую бесконечно откладывала, между работой и детским садом. Кстати, что там на работе? Есть что-то срочное? Мозг опережает сам себя, впадая в панику прежде, чем для паники появится причина. Куда я положила предварительные исследования для Гилсенена? Отправила ли факс с диаграммами эрозии осадочных пород? Вроде бы все в порядке.
   Может, ничего важного я и не забыла, но лучше бы знать наверняка – как раньше. Теперь, когда у меня двое малышей, у работы появился дополнительный, личный аспект: каждый раз, когда я говорю или пишу о Венецианской лагуне, которая размывает город, я отождествляю себя с этим чертовым местом. Два сильных течения, по имени Зои и Джейк, возрастом четыре и два года, вымывают из моего мозга все важное, подменяя мыслями о Барби и «Калполе». Может, написать статью, набитую диаграммами и доказывающую, что мой разум зарос илом и нуждается в очистке? Написать и отправить Нику, у которого талант забывать про все на свете, кроме работы. Он вечно советует мне следовать его примеру.
   Детский сад закроется через сорок минут. И пятнадцать из них я потрачу, бегая вверх-вниз по бетонным коридорам, задыхаясь, рыча сквозь стиснутые зубы и пытаясь опознать свой черный «форд гэлакси». А потом, поскольку парковочный билет я потеряла, придется искать служителя и давать ему на лапу, чтобы он поднял шлагбаум и выпустил меня. И я снова опоздаю, и воспитательница снова будет недовольна, и образцов краски у меня по-прежнему нет, как нет и детской переноски, которую давно следовало купить для Джейка, а то он вечно вырывается у меня из рук и бросается прямо на проезжую часть. А пробежаться по магазинам я теперь не смогу до следующей недели, поскольку завтра прибывают люди из «Консорцио» и сорваться с работы пораньше не удастся.
   Сильный удар в правый бок. Я заскакиваю на бордюр в попытке устоять на ногах, но теряю равновесие. Бетонное покрытие дороги несется мне навстречу. Сзади кто-то кричит: «Осторожней, дорогая, осторожней!..» Разум, осознав неизбежность катастрофы, заходится в визге. Прямо на меня надвигается автобус, он уже нависает надо мной, а я будто издалека наблюдаю, как какой-то мужчина колотит по железному боку автобуса и орет: «Стой!»
   Времени нет. Автобус слишком близко. Я отвожу взгляд от огромных колес и пытаюсь откатиться в сторону. Отшвыриваю сумочку, и она приземляется в нескольких футах, и мне кажется, что это хорошо, что я барьер, благодаря которому телефон и ежедневник не пострадают. И зеркальце от Вивьен Вествуд в розовом мешочке уцелеет. Но нельзя же просто валяться здесь кулем. Шевелись! Бетон царапает лицо. Что-то пихает меня вперед. Огромные колеса вот-вот раздавят мне ноги.
   И вдруг колеса замирают. Пытаюсь пошевелиться и с удивлением обнаруживаю, что мне это удается. Я выползаю на свободу и сажусь, готовясь увидеть кровь и кости, торчащие из разорванной плоти. Чувствую я себя нормально, но мозг выкидывает разные штуки. Людям часто кажется, что все в порядке, а потом они падают замертво. Ник вечно достает меня мрачными историями из больницы.
   Платье разодрано, все в грязи. Колени и руки стерты, сочатся кровью и горят от боли. Какой-то человек надрывается в злом крике. Почему-то он одет в бежевую пижаму с забавным значком, и только через несколько секунд я понимаю, что это водитель автобуса, едва меня не убивший. Вокруг уже целая толпа, люди орут на водителя, требуя оставить меня в покое. Я смотрю, слушаю, чувствуя себя сторонним наблюдателем, хотя это уже второй скандал за сегодня с моим участием. Похоже, это входит в обычай. Я неуверенно улыбаюсь двум дамам, особо рьяно вступившимся за меня. Они придвигаются ближе.
   – Я в порядке, правда, – бормочу я. – Со мной все хорошо.
   – Но не стоит сидеть посреди дороги, милая, – говорит одна из дам.
   Но я не хочу двигаться. Да-да, конечно, сидеть здесь вечно я не могу – и команда из «Консорцио» приезжает, и ужин пора готовить, и детей забирать, – однако ноги словно приросли к бетону.
   Начинаю хихикать. Я ведь могла бы быть уже мертва, но – жива.
   – Меня чуть не задавили, – смеюсь я. – Так почему бы мне не посидеть тут пару секунд?
   – Нужно доставить ее в больницу, – предлагает мужчина, колотивший по автобусу.
   На заднем плане знакомый голос говорит:
   – Ее муж работает в центральной больнице Калвер-Вэлли.
   Я снова смеюсь. Вот умора. Как будто у меня есть время прохлаждаться в больнице.
   – Как тебя зовут, милая? – спрашивает женщина, держащая меня под правую руку.
   Не хочу называть свое имя, но и не ответить – невежливо. Надо придумать себе имя. Точно! Например, Джеральдин Бретерик. Я уже разок пустила его в ход, когда таксист проявил к моей особе чрезмерный интерес, а мне понравилось ощущение риска, заигрывания с судьбой.
   Но представиться я не успеваю, снова раздается знакомый голос:
   – Салли. Ее зовут Салли Торнинг.
   Странно, но только увидев лицо Пэм, я вспоминаю, что перед падением меня что-то толкнуло в бок. У Пэм не лицо, а бульдожья морда – все в складках, а посередке маленький носик. Так что же меня толкнуло? Чья-то рука?
   – Господи, Салли. – Пэм опускается на колени рядом со мной, наклоняется. Кожа в ложбинке груди у нее вся в морщинках, темная и плотная, а ведь Пэм нет и сорока. – Господи, ты в порядке! Слава богу! – Она оборачивается к публике: – Я отвезу ее в больницу. Я ее знаю.
   Слышу, как кто-то говорит: «Это ее подруга», и у меня в голове что-то взрывается. Я отшатываюсь от Пэм:
   – Лицемерка! Ты мне вовсе не подруга! Ты злобная ведьма! Это ты толкнула меня под автобус?
   И пусть для меня сегодня скандалы не в диковинку, зеваки-то этого не знают, и я вижу, как меняется выражение их лиц. До публики доходит, что я замешана в чем-то постыдном – приличные люди не падают просто так под автобусы.
   Подбираю сумочку и хромаю к парковке, Пэм ошеломленно смотрит мне вслед.

   Часом позже, погрузив в машину детей, я наконец въезжаю на Монк-Барн-авеню, все еще во власти ощущения «повезло-что-выжила». Это чувство сиянием обволакивает меня, не давая боли разлиться по телу. Нечто похожее я испытала, когда родилась Зои, – накачанная обезболивающим, я никак не могла поверить в случившееся.
   Я так рада видеть наш дом – впервые с тех пор, как мы в него переехали. Если мне предложат умереть или прожить в этом мирном доме всю жизнь, я точно выберу последнее. Надо бы поделиться этой мыслью с Ником, когда он опять заявит, что я слишком мрачная. Дом мне все еще кажется новым, хотя мы живем здесь уже полгода. Нам принадлежит лишь часть этого просторного, элегантного особняка, некогда имевшего даже художественную ценность. До того, как банда архитекторов-вандалов перепланировала его, разделив на три части. Мы с Ником купили треть. Прежде мы обитали в старинном, насчитывающем под три сотни лет коттедже в Силсфорде, с тремя спальнями и чудесным зимним садом, который любили Зои и Джейк. И мы с Ником.
   Я паркуюсь у бордюра, как можно ближе к нашему новому жилищу, чтобы было не так мучительно волочить к двери детей, их сумки, игрушки, одеяла и пустые бутылки. Монк-Барн-авеню – два аккуратных ряда четырехэтажных викторианских домов с узенькой полоской проезжей части меж ними. Узкой улицу делают машины, припаркованные вплотную друг к дружке по обе стороны. Гаражей тут нет, так что все паркуются на улице, – еще одна причина для моей неприязни к этому месту. В Силсфорде у нас был гараж на две машины с красивыми голубыми воротами.
   Приказываю себе не быть сентиментальной идиоткой – господи, гаражные ворота! – и выключаю двигатель. И тут же оглушает мысль: Пэм Сениор пыталась меня убить. Нет. Невозможно. В этом нет никакого смысла. В этом так же мало смысла, как и в том, что она прокричала мне на улице.
   Зои и Джейк спят. Рот у Джейка приоткрыт, он сопит, щечки розовые, оранжевая майка в пятнах – остатки дневной трапезы. У Зои головка склонена набок, ладошки на коленях, светлые кудряшки растрепаны. Каждое утро я провожаю ее в детский сад с аккуратным хвостиком, а возвращается она неизменно взлохмаченная, пушистые волосы золотистым облаком окружают лицо.
   Мои дети обескураживающе красивы, в отличие от нас с Ником. Я переживаю из-за их совершенства, ведь в Спиллинге тьма завистливых родителей, способных запросто похитить моих деток. Но Ник уверяет меня, что даже самые уродливые маленькие грязнули, с ног до головы измазанные соплями, для своих родителей столь же прекрасны, как Зои и Джейк для нас. Но верится мне в это с трудом.
   Смотрю на часы: семь пятнадцать. В голове пусто, никак не могу решить, что делать. Если разбудить детей, то после сна в машине они либо до десяти часов не успокоятся, либо, наоборот, будут вялыми и плаксивыми, так что придется поскорее их уложить, не накормив. А в половине шестого они подскочат с воплями «ЯЙКИ!!!», что на их языке означает яичницу.
   Достаю из сумки сотовый и звоню на наш домашний номер. Ник берет трубку, но отвечать не спешит. Голова у него явно занята чем-то другим.
   – Что случилось? – спрашиваю я. – Ты какой-то растерянный.
   – Я просто…
   Ну да, так и есть. Витает неизвестно где. На заднем плане слышно телевизор. Я жду, пока он спросит, почему я опоздала, где я нахожусь и где дети, но Ник усмехается в трубку и говорит:
   – Что за чушь! Да кто в это поверит!
   – Я снаружи, в машине, – сообщаю я. – Дети спят, выключи ящик и помоги мне.
   На месте Ника я бы разъярилась, попробуй кто-нибудь так мной командовать, но он пребывает в отменном настроении, а потому не обижается и через минуту возникает в дверях. Темные вьющиеся волосы примяты с одной стороны, – значит, валялся на диване с того момента, как вернулся с работы. В телефоне все бубнит голос Джона Сноу.
   Опускаю стекло и говорю:
   – Ты забыл положить трубку.
   – Господи, что у тебя с лицом? И с платьем? Салли, да ты вся в крови!
   Вот с этого момента я начну врать. Если скажу правду, Ник поймет, что я обеспокоена. И тоже забеспокоится. И притвориться, будто ничего не случилось, не получится.
   – Расслабься, ничего страшного. Ну упала, меня немного задавили, ерунда. Пара царапин и синяков.
   – Немного задавили? Ты имеешь в виду, затоптали? Выглядишь ужасно. Ты уверена, что в порядке?
   Я киваю, радуясь про себя. Ник такой доверчивый.
   – Ладно. – Он смотрит на заднее сиденье и хмурит брови. – Дети. Что будем делать?
   – Если оставим их спать, просидим в машине до девяти вечера, а потом они будут скакать до полуночи.
   – А если разбудим, они устроят нам кошмар прямо сейчас.
   Я молчу. Я бы предпочла кошмар сейчас, а не с девяти до полуночи, но хотя бы раз не хочу принимать решение. Одно из главных отличий между мной и Ником состоит в том, что он на все готов, лишь бы оттянуть неприятности, в то время как я предпочитаю с ними справляться. Как не устает повторять Ник, это означает, что я ищу проблемы на свою голову, тогда как он ловко избегает их.
   – Мы могли бы заказать еду, откупорить бутылку вина и устроить пикник в машине… Вечер такой теплый.
   – Ты мог бы, – поправляю я. – Извини, но твоя жена слишком стара и слишком сильно устала, чтобы жевать пиццу в машине, когда под боком нормальная кухня. Кстати, почему только одну бутылку?
   Ник ухмыляется:
   – Могу принести две, если это решит дело.
   Я качаю головой, сознавая, что единственный унылый взрослый человек, основная задача которого – портить всем удовольствие, тут я.
   – Мне их разбудить? – вздыхает Ник.
   Открыв дверцу машины, я кое-как выползаю наружу.
   – Господи! – вскрикивает Ник, увидев мои колени.
   Я хихикаю. Не знаю почему, но из-за его бурной реакции мне становится лучше.
   – Каким образом такой паникер, как ты, умудрился получить работу в больнице?
   Ник работает рентгенологом. Наверное, его бы уже уволили, если бы он имел привычку пугать раковых больных криками «Господи, отродясь не видел такой ужасной опухоли».
   Открываю багажник и начинаю собирать детское барахло, пока Ник осторожно тормошит Зои, нежно уговаривая ее проснуться. Я пессимист, поэтому прикидываю, что у меня есть примерно двадцать секунд, чтобы добраться до двери и покинуть зону поражения, прежде чем дети сдетонируют. Нагруженная багажом, несусь к укрытию, в кильватере полощутся детские одеяла, врываюсь в дом и, сцепив зубы в ожидании боли, которая наверняка заявит о себе, когда придется согнуть разбитые колени, начинаю подниматься по лестнице.
   Дом номер 12-А по Монк-Барн-авеню обладает одной необычной особенностью: он почти целиком состоит из лестниц. О, тут есть кусочек холла, пара ярдов лестничной площадки, а если вам действительно повезет, можете споткнуться о комнату, но, по большому счету, мы купили кучу лестниц в приличном месте. Вообще-то это самое приличное место в округе, и проживание здесь гарантирует, что Зои и Джейк отправятся в начальную школу Монк-Барн.
   Я жалею, что из-за школы нам пришлось сюда переехать, так что, надеюсь, школа действительно хорошая. В прошлом году ее показывали по телевизору, в программе про государственные начальные школы (кроме Монк-Барн, еще одна в Гилфорде и одна в Эксетере), сравнимые по качеству образования с частными. Я предпочла бы заплатить за частную школу и остаться в нашем старом доме, но Ник учился в жутко дорогой частной школе, и годы, проведенные там, вспоминает с ужасом, так что частные школы мы отвергли с самого начала.
   Из окна нашей ванной открывается вид на игровую площадку этой школы. Впервые увидев ее, я была разочарована, поскольку выглядело все вполне обычно. Неужели мы покинули уютное насиженное место ради вот этой бетонной скукоты? Я-то рассчитывала, что как минимум в этом бетоне будут вырезаны ученые тексты на латыни.
   Ежась от боли, преодолеваю первый лестничный пролет и ковыляю мимо нижнего туалета, спальни, которую делят Зои и Джейк, и ванной. Самое интересное в нашей квартире – квадратная выгородка, скрывающая еще одну лестницу, которая ведет в квартиры 12-В и 12-С. Ужасно раздражает, что посреди моего дома стоит огромная коробка, а в ней – чужая лестница, мало того, что сжирающая половину пространства, так еще из-за нее приходится то и дело поворачивать за угол. Когда мы только переехали, я подскакивала всякий раз, когда за стенкой раздавался топот буйволиного стада. Вскоре я поняла, что это всего лишь соседи возвращаются домой.
   Хромая мимо кухни, слышу крики с улицы. Дети проснулись. Бедный Ник, ему и в голову не придет, что я попросту сбежала от бедлама, который сейчас накроет его с головой. Поворачиваю за угол. Наша спальня слева. Она настолько крошечная, что если вздумаешь, стоя в дверях, упасть, то приземлишься на кровать. Эта идея мне нравится, но я продолжаю идти, снова поворачиваю за угол и оказываюсь в гостиной; это единственная комната, из которой видно улицу, а я хочу проверить, как Ник держится против объединенных сил Зои и Джейка.
   Стараясь не замечать почерневшую банановую кожуру на подлокотнике дивана, подхожу к окну. Ник стоит на коленях, держа под мышкой вопящую Зои. Джейк лежит на обочине, заходясь в плаче, лицо у него багровое. Ник безуспешно пытается подобрать его, едва не роняя при этом Зои. Та вопит во все горло: «Паааапаа, ты чуть не уронил меняяяя». Наша дочь недавно научилась констатировать факты и старается как можно больше практиковаться.
   Наши соседи Фергус и Нэнси выбрали самый подходящий момент, чтобы припарковать свой сверкающий красный «мерседес»-кабриолет. Крыша, само собой, опущена. Фергусу и Нэнси принадлежит дом 10 по Монк-Барн-авеню – целиком, и в первозданном виде. Оставив машину на улице после тяжелого рабочего дня, они могут пройти прямо в квартиру, налить себе по бокалу вина и расслабиться. Нам с Ником это кажется чем-то из области фантастики.
   Я открываю окно гостиной, чтобы впустить немного воздуха, ставлю телефон на базу и выключаю телевизор. Лучший способ не дать порезам и ссадинам зарубцеваться – продолжать двигаться. Об этом я напоминаю себе, быстро приводя гостиную в порядок: подушки на диван, программу на кофейный столик, пиджак Ника в шкаф. Бегу на кухню, размахивая банановой кожурой. Если я когда-нибудь уйду от Ника к другому, сперва обязательно удостоверюсь, что этот другой – аккуратист.
   Возвращаюсь в гостиную, раскрываю пакеты, раскладываю вещи пятью привычными кучками: пустые молочные бутылки и стаканчики из-под сока, грязная одежда, требующая внимания корреспонденция, разнообразный мусор и произведения искусства, которыми должно восхищаться. Дети все еще воют. Слышно, как Ник пытается тактично избавиться от Фергуса и Нэнси, которые вечно норовят остановиться и поболтать. «Простите, я, пожалуй…» – слышу я голос мужа, визг Джейка заглушает остальное.
   «Ох, господи, бедняжка», – прорывается голос Нэнси. Только вот кто там «бедняжка» – Ник или верещащий Джейк? У наших соседей всегда такие перепуганные лица, когда они наблюдают, как мы сражаемся с Зои и Джейком. Сейчас они наверняка убеждены, что в детском саду случилось нечто ужасное – всех покусала бешеная собака, к примеру. Представляю, как бы они опешили, скажи я им, что это нормально и подобные истерики случаются по два раза на дню.
   Когда Нику удается затащить детей в кухню, я уже загрузила в мойку большую часть посуды, протерла все поверхности, плюхнула по порции пастушьего пирога в две тарелки и сунула в микроволновку. Дети вваливаются в кухню как выжившие с «Титаника»: мокрые, растрепанные и стенающие. Веселым голосом сообщаю, что к чаю будет их любимый пастуший пирог, но они меня не слышат. Джейк плашмя валится на пол: «Бутылочка! Кроватка!» Игнорируя эти требования, я продолжаю соловьем разливаться про пастуший пирог.
   Зои хнычет:
   – Мамочка, я не хочу пастуший пирог на ужин. Я хочу пастуший пирог!
   Ник зигзагом огибает ее, добираясь до холодильника.
   – Вино! – рычит он.
   – Ты и получишь пастуший пирог, дорогая, – говорю я Зои. – И ты, Джейки. А теперь давайте-ка все к столу.
   – Неееет! – кричит Зои. – Не хочу!
   Джейк, видя, как Ник наливает вино в два стакана, садится и тычет пальцем:
   – Дай. Дай!
   – Джейк, тебе нельзя вино. Хочешь лимонад? Апельсиновый сок? Зои, ты не будешь пастуший пирог? Чего тогда ты хочешь? Сосиски с фасолью?
   – Неееет! Я же сказала! Я не хочу пастуший пирог, я хочу пастуший пирог!!!
   Моя дочь для своих четырех лет очень развитая. Уверена, никто из ее сверстников не додумался бы до такого простого и гениального способа вывести родителей из себя.
   – Хочу! – Джейк снова тычет в стакан Ника: – Пить! Стлиттл!
   Мы с Ником переглядываемся. Мы единственные люди в мире, кто понимает все, что говорит Джейк.
   Перевод: наш сын желает усесться перед телевизором со стаканом вина и смотреть «Стюарт Литтл». Я его понимаю. За исключением пары деталей, я хочу того же.
   – После ужина можно посмотреть «Стюарт Литтл», – твердо говорю я. – А теперь, Зои, Джейк, давайте все сядем за стол, вы поедите замечательного пастушьего пирога и расскажете нам с папой, как прошел день. Мы устроим чудесный семейный ужин. – Я даже сама себе кажусь наивной идиоткой. Но попытка не пытка.
   Ник поднимает Джейка с пола и сажает на стул. Сын ожесточенно извивается. Зои хватает меня за ногу, все еще настаивая, что она одновременно и хочет и не хочет пастуший пирог.
   – Ладно, – уступаю я, мысленно переходя к плану Б. – Кто хочет посмотреть «Стюарт литтл»?
   Данное предложение вызывает страстный отклик среди младших членов общины.
   – Хорошо. Идите в гостиную и садитесь на диван, а я принесу ужин. Но вам придется все съесть, ладно? Иначе я выключу телевизор.
   С восторженным визгом Зои и Джейк несутся в гостиную.
   – Они не станут это есть, – сулит Ник. – Зои будет размазывать еду вилкой по тарелке, а Джейк – по полу.
   – Попробовать стоит, – кричу я через плечо, поднимаясь по лестнице с тарелками пастушьего пирога в каждой руке.
   Джейк первым добирается до верха лестницы. Через пару секунд его догоняет Зои, он тут же легонько шлепает ее по носу. Она бьет его в ответ, он падает на меня. Я тоже падаю. Прибежавший Ник застает следующую картину: Зои рыдает на лестнице, Джейк рыдает в дверях гостиной, а я ползаю на четвереньках и собираю облепленные шерстью фарш, морковь, грибы и куски картошки.
   – Так! – объявляет Ник. – Если все перестанут плакать, то… получат шоколадку!
   В руке он держит наполовину развернутый батончик «Кранч». Так разбойник держал бы пистолет. В глазах мужа – откровенное отчаяние.
   – Никакого шоколада! – говорю я. – Спать! Немедленно!
   Подбираю остатки пастушьего пирога, сгребаю детей и волоку вниз, в их комнату.
   Твердо решив настоять на своем вопреки судьбе, натягиваю на Зои ночнушку, Джейка засовываю в пижаму и запихиваю обоих под одеяла. Грозно приказываю им ждать и удаляюсь за теплым молоком. По возвращении застаю обоих сидящими рядышком на кровати Зои. Сестра обнимает братика, Джейк лучезарно улыбается.
   – Я почистила зубы себе и Джейку, мамочка, – гордо сообщает Зои. Я замечаю розовую и голубую зубные щетки, торчащие из-под кровати Джейка, и широкие белые разводы на ковре и на левой щеке Джейка.
   – Умница, солнышко.
   – Азка? – с надеждой спрашивает Джейк.
   – Какую сказку вы хотите?
   – Еселыферки, – говорит он.
   – Ну хорошо.
   Беру с полки «Веселые циферки» доктора Сюса и сажусь на кровать. Зои и Джейк переворачивают страницы и ищут спрятанные цифры. Но стоит закончить, как Джейк говорит «Ова!», и я читаю снова. Потом переношу Джейка в его кроватку, укрываю и пою колыбельную. Я сочинила ее, когда Зои была совсем крохой, и теперь нам с Ником приходится распевать ее каждый вечер, а дети хохочут над нами, будто мы пара чудаковатых старых дураков, ведь песня состоит из их имен и нагромождения непонятных слов.
   Целую детей и закрываю дверь. Не понимаю я их. Если они устали и хотят спать, почему просто не скажут об этом?
   Ник устроился на полу, веник и совок валяются рядом. Опять смотрит новости и пьет вино. Нику нравятся все новости: 24, Четвертый канал, Си-эн-эн. Прямо новостной наркоман.
   – Как они?
   – Хорошо. Дорогой, ты не собираешься… – деликатно киваю на веник.
   – Секунду. Только досмотрю. Этого не достаточно. Только не сегодня, когда меня пытались убить. Ведь если человека толкнули под автобус, значит, его хотели убить, верно?
   – Попробуй совместить, – предлагаю я. – Можешь смотреть и убирать одновременно.
   Бесполезно. Ник глядит на меня как на сумасшедшую.
   – Я просто хочу сказать, это было бы намного эффективней.
   Он понимает, что я говорю серьезно, и смеется:
   – Почему бы мне не перейти сразу к последнему дню жизни? Это было бы очень эффективно.
   – Я звоню Эстер, – цежу я сквозь зубы и, схватив телефон, направляюсь в ванную.
   Теплая ванна с лавандовыми пузырьками все расставит по местам.
   – Не забудь заодно поужинать, поспать и съесть завтрашний завтрак, – кричит Ник мне вслед. – Так будет гораздо эффективней.
   Он понятия не имеет, что обычно я и делаю сто дел разом.
   Включаю горячую воду и набираю номер Эстер. Приветствие для меня у Эстер традиционное:
   – Уже спасла Венецию?
   – Нет пока, – отвечаю я.
   – Ну ты и тормоз. Давай уже за работу!
   Я работаю три дня в неделю на фонд «Спасем Венецию», а Эстер считает название дурацким и пафосным. Мы дружим со школы.
   – Кстати, о тормозах… – стонет она. – Имбецил, ну такой имбецил. Знаешь, что он сегодня отмочил?
   Эстер работает в университете Роундесли. Она секретарь декана исторического факультета.
   – Сегодня для него поступила куча электронных писем. Аж шесть штук. Понятно, я переслала все шесть ему и – поскольку знаю, что он за имбецил, – предложила два варианта: он может ответить напрямую сам или сказать мне, что написать, и я отвечу за него. Два простых варианта, так?
   Я соглашаюсь, очень надеясь, что история скоро закончится. Мне надо выговориться.
   Надо? Я собираюсь ей рассказать?
   – Через три часа на мою почту сваливаются уже семь писем, все от имбецила. В одном он сообщает, что ответил на все сам. Остальные шесть – ответы всевозможным важным типам из мира исторической науки. Он-то думает, что отправил письма этим типам, хотя на самом деле отправил их мне. Просто кликнул «ответить»! И этот болван – декан целого факультета!
   Ее гнев меня утомляет. Надо бы просто разозлиться, но вместо этого я просто оцепенела.
   – Сэл? Ты там?
   – Ага.
   – Что случилось? Делаю глубокий вдох.
   – Мне кажется, что приходящая няня Пэм Сениор сегодня днем пыталась меня убить.

   Пэм не была постоянной няней Зои и Джейка, но она часто с ними сидит и помогала Нику, когда в прошлом году я уезжала на неделю. Обычно это жизнерадостная, говорливая женщина, пусть и немного упрямая, если речь заходит о лекарствах или прививках. Встретив ее в Роундесли, я обрадовалась – решила, что теперь не придется ей звонить. В будни я часто настолько устаю к вечеру, что сил на звонок и осмысленный разговор просто не остается.
   Я окликнула Пэм, и, судя по всему, она тоже обрадовалась встрече, принялась расспрашивать про Зои и Джейка, которых называет «мелкими». Потом я поинтересовалась:
   – Вы ведь сможете присмотреть за Зои на осенних каникулах?
   У Пэм сделался какой-то хитроватый вид, как будто она что-то знает, но не скажет.
   Осенние каникулы в начальной школе Монк-Барн совпадают с конференцией, на которой я должна присутствовать. Большинство венецианских экологов и эксперты со всего мира, работающие над спасением Венецианской лагуны, собираются на пять дней в Кембридже. Как один из организаторов, я обязана быть там, а значит, нужно найти кого-нибудь, чтобы присматривать за Зои. Сперва я рассчитывала на детский сад, надеялась, что они подержат ее хотя бы неделю, но у них и так все забито. Когда Зои уйдет оттуда в начале сентября, другой ребенок сразу же займет ее место. И я вспомнила о Пэм.
   – Без проблем, – согласилась она три месяца назад. – Запишу это в ежедневник. – Ни следа неуверенности, никаких «точно скажу ближе к делу». Надежность, сказала бы я еще сегодня утром, главная черта Пэм. Ежедневник цвета морской волны всегда при ней.
   Кажется, у Пэм вообще нет личных интересов. Она одинока, и, насколько я могу судить, ее социальная жизнь ограничивается общением с родителями, с которыми она до сих пор ездит на отдых каждый год. Они останавливаются в отелях одной и той же сети по всему миру и собирают баллы, которыми Пэм очень гордится. Всякий раз, как мы разговариваем, она сообщает мне текущий счет, а я стараюсь изобразить восхищение. Однажды она заявила, что они с мамой всегда оставляют комнату в безупречном состоянии. «После нашего отъезда уборщицам там нечего делать, нечего!»
   Книг она не читает, в кино или театр не ходит, не смотрит телевизор. Не увлекается никаким спортом, хотя вечно щеголяет в сиреневых или бледно-розовых спортивных костюмах, велосипедных шортах и куцых лайкровых топиках. Искусство ее не интересует: однажды она спросила, почему у меня на стенах висят «все эти картинки-кляксы». Она не любит ни готовить, ни есть, ни мастерить что-нибудь, ни работать в саду. В прошлом году Пэм сообщила, что больше не будет сидеть с детьми по выходным, поскольку ей нужно больше времени для себя. Понятия не имею, что она собиралась делать с этим временем. Однажды она упомянула, что они с родителями записались на курсы по витражу, но речь об этом больше никогда не заходила – не похоже, чтоб из этого что-нибудь вышло.
   Сегодня, на мой вопрос об осенних каникулах, Пэм ответила:
   – Я собиралась вам позвонить, но все никак руки не доходили.
   – Все ведь в порядке, правда? – заволновалась я.
   – Ну… есть небольшая закавыка, ага. Дело в том, что моя соседка уезжает в больницу в ту же неделю, и… в общем, я ужасно себя чувствую из-за того, что приходится вам отказывать, но я вроде как сказала, что посижу недельку с ее близнецами.
   Близнецы. Мамаша которых заплатит Пэм вдвое больше того, что я заплачу за Зои. Серьезно ли она больна? Мать-одиночка? Мне необходимо было знать, что Пэм кидает меня по уважительной причине.
   – Я думала, мы твердо договорились. Ты ведь сказала, что записала в свой ежедневник.
   – Знаю, и мне очень жаль, но эта женщина ложится в больницу. Может, я подыщу вам кого-нибудь еще? Знаете что, а почему бы не попросить мою маму? Я уверена, она согласится.
   Немалая часть меня склонялась к тому, чтобы быстренько согласиться, – часть, которая жаждала пропустить все неудобные подробности, лишь бы вопрос был решен. Иногда – нет, часто – я чувствую, что вся моя жизнь, а заодно и мой рассудок разлетятся на тысячу маленьких кусочков, если мне придется заниматься еще одним делом. На данный момент я начинаю день со списком из тридцати-сорока пунктов, которые требуют внимания. И с раннего утра до позднего вечера список этот крутится в моей голове, и каждый пункт его начинается с глагола: позвонить, заказать, забронировать, назначить, купить, сделать, приготовить, отправить, выписать счет…
   Как легко было бы сказать: «Спасибо, Пэм, твоя мама отлично подойдет». Но я встречалась с матерью Пэм. Она коротышка и передвигается с таким трудом, что четырехлетнего ребенка доверять ей рискованно. И я сказала: «Нет, спасибо, сама что-нибудь придумаю». И не удержалась, добавила вполголоса, что надеюсь, ее соседка поправится.
   – О, она не больна, – охотно объяснила Пэм. – Она себе пластику груди собралась сделать. За пару дней обернется, но проблема в том, что ни ее мужа, ни ее сестры на той неделе не будет, так что помочь ей некому, а после того, как сиськи сделают, тяжести поднимать нельзя, так что она не сможет носить близнецов, им всего по шесть месяцев.
   – Пластику груди? Ты серьезно?
   Пэм кивнула.
   – А когда она тебя попросила? – Видимо, я что-то упустила.
   – Пару недель назад. Я обещала, что и Зои тоже возьму, только вот мне нельзя больше троих за раз, а на ту неделю у меня еще один ребенок записан.
   – Не понимаю, – стараясь сохранять спокойствие, произнесла я. – Мы договорились обо всем месяц назад. Ты пообещала, что запишешь в дневник. Когда тебя попросила соседка, почему ты просто не сказала «нет», не сказала, что уже занята?
   Уголок рта Пэм чуть дернулся.
   – Слушайте, я думала, что справлюсь с четырьмя, на одну-то недельку, но моя мама сказала – и она права, – что оно не стоит того, чтобы нарушать правила. Няням нельзя брать больше троих за раз. Я не хочу проблем.
   – Я знаю, но… прости, если это звучит мелочно… но почему ты извиняешься передо мной, а не перед своей соседкой или родителями другого ребенка?
   – Я подумала, вы это воспримете лучше, чем остальные родители. Вы более… покладисты.
   Прекрасно, вот тебе наказание за хорошее поведение.
   – Если я заплачу вдвое, это не изменит ситуацию? Если заплачу столько же, сколько мама близнецов? – Улыбаюсь самой ободряющей улыбкой. – Пэм, я в отчаянии. Кто-то должен присмотреть за Зои на той неделе, а ты ей очень нравишься. Не думаю, что она захочет остаться с незнакомым человеком…
   Выражение сочувствия сползло с лица Пэм. Глядя в ее глаза, я буквально видела, как превращаюсь для нее в склизкую пупырчатую тварь.
   – Я у вас денег не выпрашиваю, – отрезала Пэм. – Мне от вас лишнего не надо. Вы что вообразили, будто я вас шантажирую?
   – Нет, конечно нет. Я просто… Господи, Пэм, прости, я не хочу тебя умолять, но поставь себя на мое место. Впереди у меня очень важная конференция. Я месяцы угрохала на ее организацию, так что никак не могу не поехать, и Ник не может бросить работу – весь свой отпуск он уже использовал. А ты меня подводишь ради женщины, которая пожелала большие сиськи? А попозже она не может свое силиконовое вымя смастерить?
   – Она не хочет большие сиськи! Она вообще операцию по уменьшению груди собирается сделать, хотя вам-то что! У нее спина адски болит, она даже с постели иной раз встать не может!
   Я тут же пошла на попятную и рассыпалась в извинениях – да-да, я все неправильно поняла, это серьезная медицинская проблема, – но Пэм уже не слушала. Обозвав меня заносчивой стервой, объявила, что всегда знала: со мной что-то не так. А потом принялась орать, чтобы я отвалила, оставила ее в покое, что я ей никогда не нравилась, что она не хочет иметь со мной ничего общего, видеть меня больше не желает. И мою семью заодно!
   Мне казалось, что так кричать, как орала Пэм, можно, только если убивают твоих детей или поджигают твой дом…

   – Или толкают тебя под автобус, – завершает мой рассказ Эстер. И хихикает.
   – Она меня не толкала. – Убираю волосы с шеи, чтобы кожа ощутила прохладу бортика ванны. Вода умеренно теплая – сегодня и так жарко, а тут еще все тело изранено. – Если бы она меня толкнула, то не пыталась бы мне потом помочь.
   – Это почему? Люди сплошь и рядом так делают.
   – Как «так»? Что за люди? – Шевелю мутную воду пальцами ног. Пена уже вся осела, надо было вылить всю бутылку. Ванная комната в нашей новой квартире меня тоже раздражает. Она слишком узкая. Если, сидя на унитазе, чуть наклониться вперед, то носом уткнешься в дверцу шкафа.
   – Откуда я знаю, что за люди, – нетерпеливо отвечает Эстер. – Но ведь известно: преступник бросается жертве на подмогу, чтобы избежать подозрений.
   На заднем плане слышен писк микроволновки. Интересно, что она разогревает сегодня – готовое блюдо или вчерашнюю еду на вынос? Мимолетный укол зависти к простой, бесхлопотной жизни Эстер заставляет меня закрыть глаза. Живет себе одна, в просторной, перепланированной на заказ квартире, на самом верху роскошной башни, получившей награды за дизайн, с большим балконом и видом на реку и город. Две стены ее гостиной целиком из стекла, и – с этим смириться труднее всего – в ее квартире ни единой лестницы.
   – Я уверена, что она пыталась убить тебя. Может, просто увидела, как ты бредешь, ничего не замечая вокруг, и дала волю ярости. И понятно, почему она повела себя так мило, когда ты и вправду пострадала, – перепугалась и пожалела о том, что претворила в жизнь свою фантазию о мести.
   Эстер всегда с энтузиазмом придумывает сценарии. По-моему, она зря растрачивает свой талант в университете Роундесли, ей кино надо снимать. За годы работы кем она только не воображала своего босса-имбецила: геем, свидетелем Иеговы, влюбленным в нее, сайентологом, масоном, националистом и больным булимией. Обычно я нахожу полет ее фантазии забавным, но сегодня мне нужны серьезность и здравый смысл. Я вымотана. И не уверена, хватит ли сил выбраться из ванны.
   – Там было полно народу. Кто-нибудь мог толкнуть меня случайно.
   – Возможно, – нехотя признает Эстер.
   – Господи, не могу поверить, что обозвала Пэм злобной ведьмой. Надо позвонить, извиниться.
   – Не усердствуй. Она тебя никогда не простит, даже за миллион лет. – Эстер снова хихикает. – Ты ее правда так назвала? Ты же такая чопорная и правильная.
   – Вот как?
   Кое-чего Эстер обо мне не знает. Однажды она попросила не рассказывать ей своих секретов, иначе, «если история интересная, я не смогу удержаться и не разболтать всем». По-моему, про «всем» она говорила буквально…
   – То есть, думаешь, мне не надо… обратиться в полицию или вроде того?
   Эстер уже хохочет в голос.
   – Точно! В полицию! Что они сделают, опросят свидетелей? Так и вижу заголовки: «Автобусная катастрофа года».
   – Я даже Нику не сказала.
   – И не вздумай ему рассказывать. – Эстер фыркает, будто я предложила излить душу мойщику окон. – Кстати, что за история про соседку и сиськи? Это же полная чушь. У нее шестимесячные близнецы, так?
   – Да.
   – Наверняка кормила грудью как полоумная, вот ее сиськи и пали духом. А теперь хочет заменить их на новые, развеселые как прежде. Вся эта медицинская чушь просто для эмоционального шантажа, чтоб муж раскошелился.
   Слышу, как меня зовет Ник. Я игнорирую, но он не унимается. Обычно он сдается почти сразу.
   – Пойду, наверное, – говорю я в трубку. – Ник зовет. Кажется, это срочно.
   – Ник? Срочно?
   – Невероятно, но факт. Ладно, я перезвоню.
   – Нет, возьми меня с собой! – командует Эстер. – Знаешь ведь, какая я любопытная. Хочу прямой репортаж с места событий.
   Я корчу рожу телефону, потом кладу трубку на бортик ванны и заворачиваюсь в полотенце. При этом не успеваю сообразить, что на белом полотенце наверняка останутся пятна от крови. «Ваниш» у нас кончился, так что в список дел добавляются два пункта: купить пятновыводитель и вывести пятна крови с полотенца.
   Ник по-прежнему сидит на ковре, телевизор изливает поток круглосуточных новостей от Би-би-си.
   – Ты это видела? – спрашивает он, указывая на фотографию женщины и маленькой девочки на экране.
   Мать и дочь. Под снимком – рамка с именами. Они мертвы. Я успеваю сложить слова и фотографию в общую картину.
   – В новостях целый день крутят, – говорит Ник. – Забыл тебе рассказать. Не часто Спиллинг упоминают на национальном телевидении.
   Через ватную пелену шока я вдруг замечаю, что женщина похожа на меня. Пугающе похожа. У нее такие же густые, длинные, волнистые темно-каштановые, почти черные волосы. Мои в мокрую погоду на ощупь становятся как моток шерсти, у нее наверняка тоже. Как и у меня, у нее удлиненное овальное лицо, большие карие глаза, темные ресницы. Нос поменьше, чем у меня, и губы более пухлые; она красивее меня, но общее впечатление…
   Понятно, почему Ник захотел, чтобы я ее увидела.
   – Они жили примерно в десяти минутах отсюда. Я даже дом знаю, – говорит он.
   – Что там происходит? – Господи помилуй! Я и забыла, что прижимаю к уху телефон.
   Не могу ей ответить, потому что не в состоянии оторваться от слов на экране. Смерть Джеральдин и Люси Бретерик: полиция подозревает, что мать совершила самоубийство после того, как убила свою дочь.
   Джеральдин Бретерик. Нет, это невозможно. И в то же время я знаю, что это именно она. Дочь Люси. И тоже мертва. О господи, господи. Сколько в Спиллинге женщин с таким именем и с дочерью Люси? Джеральдин Бретерик. Я ведь едва не назвалась этим именем сегодня, когда чуть не угодила под автобус.
   – Что с тобой? – спрашивает Ник. – Странно выглядишь.
   – Салли, что происходит? – требовательно спрашивает голос у меня в ухе. – Ник только что сказал, что ты выглядишь странно. Почему? Как ты выглядишь?
   Заставляю себя сообщить Эстер, что со мной все в порядке, но мне нужно идти – дети зовут. Бездетные люди с готовностью принимают эту отмазку и затыкаются быстрей, чем пугливый сексист, услышавший о «проблемах женщин». Но только не Эстер. Я даю отбой, несмотря на ее протесты, и выдергиваю телефонный шнур из розетки.
   – Салли, не… Что ты делаешь? Я жду звонка насчет велосипедной прогулки в субботу.
   – Тсс!
   Стараюсь не пропустить ни слова телекомментатора.
   Марк Бретерик, муж Джеральдин и отец Люси, нашел тела, вернувшись из деловой поездки. Он не входит в число подозреваемых.
   Ник поворачивается к экрану. Он уверен, мой интерес обусловлен тем, что я люблю местные новости, а тут еще умершая женщина выглядит точь-в-точь как моя сестра-близнец и живет рядом с нами. А мертвая девочка… Пытаюсь не поддаться ужасу. Может, я неправильно все поняла, может, это из-за шока… но нет, все так и есть. Люси Бретерик тоже мертва.
   Девочка на фотографии нисколько не похожа на Зои. Облегченно перевожу дух. У Люси длинные темные волосы, как и у меня, обычно заплетенные в две толстенькие косички, одна из которых вечно непослушно изгибается и упирается хвостиком в шею. Белые заколки с мультяшными мордашками. Девочка на фото улыбается, видны белые, чуть торчащие вперед зубы. Джеральдин тоже улыбается, ее рука лежит на плече Люси. Одна, две, три, четыре улыбки – две на заколках, две на лицах.
   Джеральдин. Люси. Мысленно я была с ними на короткой ноге уже больше года, хотя они обо мне даже не слышали.
   Комментатор рассказывает о других подобных случаях. О родителях, которые лишили жизни себя и своих детей.
   – Девочке всего шесть, – говорит Ник. – Подумать страшно. У матери наверняка с головой было не в порядке. Сэл, включи телефон. Представляешь, как себя чувствует отец ребенка?
   Я моргаю и отворачиваюсь от телевизора. Надо держать себя в руках. Если разревусь, Ник сразу сообразит, что это новости довели меня до слез. Обычно, если показывают про какие-то происшествия с детьми, я тут же прошу переключить канал. Легко не обращать внимания на ужасы, если тебя они не касаются.
   Может, расспросить Ника, не говорили ли в новостях, почему – почему Джеральдин Бретерик сделала это?
   Полиция знает?
   Но я молчу. Меня все еще трясет. Никак не могу свыкнуться с мыслью, что жена и дочь Марка Бретерика мертвы.
   О, Марк, мне так жаль. Хочу сказать это вслух, но, конечно же, не говорю.
   Когда я снова сосредотачиваюсь на экране, двое мужчин и женщина беседуют в студии. Понимаю, что они обсуждают «семейное убийство».
   – Кто это? – спрашиваю я Ника.
   У людей в телевизоре серьезные лица, но видно, что они наслаждаются дискуссией.
   – Женщина – наш член парламента. Лысый – какой-то напыщенный идиот-социолог, помогающий полиции. Написал книгу о людях, которые убивают свои семьи, он по ящику каждый вечер, с того момента, как это случилось. В очках – психиатр.
   – А… Полиция уверена? Что мать это сделала?
   – Сказали, расследование продолжается, но они считают, что мать совершила убийство, а потом покончила с собой.
   Смотрю на бледные губы лысого социолога. Он говорит, что женщины – «уничтожительницы семей» (он изображает в воздухе кавычки) до последнего времени встречались гораздо реже, чем мужчины, но он уверен, что их будет больше и больше, все чаще женщины станут убивать себя и своих детей. Бегущая строка сообщает, что это «профессор Кит Харбард, Университетский колледж Лондона, автор книги „Разрушение домашнего очага: жестокие убийства в семье“». Он самый разговорчивый, хотя остальные и пытаются – безуспешно – прервать поток его словоизлияний. Интересно, на его взгляд, бывают не жестокие убийства?
   Женщина, член парламента, обвиняет его в раздувании нездоровых интересов, утверждает, что у него нет права делать столь мрачные предсказания, не подкрепляя их фактами. Знает ли он, насколько противно природе матери убивать собственное потомство? И даже если происшедшее – действительно убийство с последующим самоубийством, то это всего лишь единичный случай, и таковым и останется.
   – Но матери убивают своих детей, – присоединяется к дискуссии Ник. – Как насчет младенца, которого скинули с балкона девятого этажа?
   Я изо всех сил стараюсь не заорать, чтобы он заткнулся. Чтобы все они заткнулись. Никто из них ничего не знает об этом. Я ничего не знаю об этом. Кроме…
   Но я молчу. Ник так ничего и не заподозрил – и не должен заподозрить. Меня бросает в дрожь, когда я представляю, как какой-нибудь кошмар происходит с моей собственной семьей. Нет-нет, не такой кошмар, как в новостях, но все же. К примеру, Ник уходит от меня, забирает детей каждые выходные, знакомит их со своей новой женой. Нет! Этого не случится. Я должна вести себя так, будто у меня к этой истории лишь праздный интерес и у нас с Ником нет ничего общего с Бретериками.
   Внезапно картинка на экране сменяется, появляются другие люди. Тоже двое мужчин и женщина. Все трое плачут. Один из мужчин отвечает в микрофон на вопросы журналистов.
   – Родственники? – спрашиваю я.
   Марк, наверное, слишком расстроен, чтобы говорить о смерти жены и дочери. Это, должно быть, кто-то из близких – возможно, его родители и брат. Я знаю, что у Марка есть брат. Хотя семейного сходства не вижу. У человека на экране каштановые с проседью волосы, болезненно-желтоватая кожа. Голубые глаза с набрякшими веками, нос тяжелый и длинный, губы тонкие. Не самая заурядная внешность, хотя и не скажешь, что непривлекательная. Возможно, это родственники Джеральдин.
   – Я любил Джеральдин и Люси всем сердцем, – говорит мужчина. – И буду всегда их любить, даже теперь, когда их нет.
   Почему Марк не сказал, что я – копия его жены? Думал, что меня это разозлит? Что почувствую себя использованной?
   – Бедный парень, – вздыхает Ник.
   Человек у микрофона всхлипывает. Пожилая пара поддерживает его.
   – Кто это? – спрашиваю я. – Как его зовут?
   Ник бросает на меня странный взгляд.
   – Муж этой сумасшедшей.
   Я собираюсь сказать ему, что он ошибается – это вовсе не Марк Бретерик, но вовремя вспоминаю, что не должна этого знать. По официальной версии, которую придумали мы с Марком, мы никогда не встречались. Я помню, как мы смеялись над этим. Марк тогда говорил: «Хотя, само собой, я не буду бегать и кричать, что отродясь не встречался с некой Салли Торнинг, это выглядело бы подозрительно».
   Муж сумасшедшей. Ник очень спокойный человек, но я не знаю никого, кто был бы склонен к столь же категоричным суждениям по любому поводу. Если бы я ему рассказала правду, он бы меня не понял, да и кто бы стал его за это винить?
   – Разве это ее муж? – безучастно вопрошаю я.
   – Ну разумеется, муж. А то кто, по-твоему, их молочник?
   На экране появляется бегущая строка. У меня едва не отвисает челюсть, когда я читаю: Марк Бретерик, муж Джеральдин и отец Люси.
   Но это не он. Точно не он. Я знаю, потому что провела неделю с Марком Бретериком в прошлом году. Сколько в Спиллинге Марков Бретериков, у которых есть жена Джеральдин и дочь Люси?
   – Где они живут? – спрашиваю я напряженным голосом. – Ты говорил, что знаешь их дом.
   – Корн-Милл-хаус, здоровенный шикарный особняк рядом со Спиллинг-Велветс. Я постоянно мимо него проезжаю на велосипеде.
   Мне становится нехорошо, как будто кровь резко прилила к голове.
   Я помню историю дома, почти слово в слово. У меня хорошая память на имена и названия. «На самом деле никакой кукурузной мельницы там не было[2]. Мельница стояла рядом, а люди, владевшие им до нас, – напыщенные сволочи. И Джеральдин нравится название. Она не разрешает мне его поменять, хотя я, поверь, старался».
   Так кто мне это говорил?
   Я провела неделю с Марком Бретериком в прошлом году, и человек, на которого я смотрю сейчас, – определенно не он.

   Вещественное доказательство номер VN8723
   Дело номер VN87
   Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

   Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,
   запись 1 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,
   найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,
   Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

   18 апреля 2006, 10.45 утра

   Я не знаю, чья это ошибка, но моя дочь верит в монстров. Дома мы о таком не говорим, так что, наверное, она узнала о них в школе, как и о Боге (о котором дома она слышала так мало, что поначалу даже называла его Боб, – Марк считал это забавным) и о том, до чего же чудесен розовый цвет. Образование, даже фальшивое (простите, творческое), по системе Монтессори[3], за которое мы платим бешеные деньги, не более чем промывка мозгов – надо учить детей думать самим, а они делают все наоборот. Так или иначе, Люси теперь боится чудовищ и согласна спать только при включенном ночнике и открытой двери.
   Узнала я об этом вчера, когда укладывала ее спать в восемь тридцать – и, как обычно, выключила свет и закрыла дверь. При этом почувствовала обычное невыразимое облегчение (не думаю, что смогу объяснить кому-нибудь, как важно для меня закрывать эту дверь) и триумфально вскинула руки – я часто так делаю, когда Марк не видит. Руки мои летят вверх, прежде чем мозг успевает их остановить. Чувство такое, будто сбежала из тюрьмы – кошмар позади, и даже уверенность, что завтра он начнется снова, не может испортить мне радость. Когда Люси отправляется в постель, моя жизнь и мой дом снова мои, и я могу быть собой, я свободна и вправе делать все, что захочу, без оглядки, и все в моей жизни снова «о’кей».
   Так было до вчерашнего дня. Я закрыла дверь, вскинула руки, но не успела сделать и пары шагов на свободе, как раздался громкий вопль. Она? Я замерла. Но нет, это не кошка на улице, и не проезжающая машина, и не колокола в церкви через поле (какое блаженство, когда все происходит наоборот: слышишь слабое жалобное хныканье и уверена, что это ребенок, а потом – о, слава Бобу! – оказывается, что это просто сигнализация чьей-то машины, и, значит, опасность миновала). Но в этот раз звуки издавала моя дочь.
   У меня есть правило, которое я установила для себя именно на такой случай и придерживаюсь его, что бы ни случилось: как бы я себя ни чувствовала, как бы мне ни хотелось вызвериться на Люси, я делаю все ровно наоборот. Так что я спокойно вернулась в ее комнату, погладила по голове и спросила: «Что случилось, милая?» – хотя на самом деле мне хотелось выхватить ее из кроватки и трясти, пока у нее зубы не вывалятся. Я надеялась, что несколько ласковых слов вернут «статус кво».
   Бывают родители столь строгие и внушающие такой ужас, что их дети стараются не раздражать их. Я их не выношу и одновременно завидую им. Дети этих жестоких злодеев-людоедов ходят на цыпочках и лишний раз глаза родителям не мозолят. А моя дочь меня ни на грош не боится. Вот чего она сегодня раскричалась, ведь все с ней в порядке: выкупана, накормлена, поцелована, обнята и только что прослушала три сказки на ночь.
   Мне необходимо, чтобы вечером ее не было рядом. Вечером! Можно подумать, я имею в виду время с шести до полуночи. Но нет, мне нужны жалкие два с половиной часа с восьми тридцати до одиннадцати. Я настолько устаю днем, что физически не в состоянии ложиться позже. Ношусь как белка в колесе, с приклеенной к лицу фальшивой улыбкой, говорю то, чего говорить не хочется, никогда не успеваю поесть, прихожу в восторг от «шедевров», которым самое место в мусорном баке. Таков мой самый обычный день. Вот почему время с половины девятого до одиннадцати неприкосновенно, а то я рехнусь.
   Когда Люси сообщила, что боится монстра, который придет за ней в темноте, я объяснила, насколько могла терпеливо и добро, что монстров не существует. Поцеловала ее, закрыла дверь и замерла на лестничной площадке. Снова раздались крики. Я просто слушала – минут десять или около того. Отчасти я делала это ради Люси – понимала, что существует опасность (никогда нельзя недооценивать опасность, а то может случиться что-нибудь ужасное), что я разобью ее голову об стену, настолько я была зла за то, что она отняла у меня целых десять минут. Я не могу уделить ей больше времени, чем уже уделила, ни секунды больше. Плевать, что нельзя так говорить, – это правда. Важно говорить правду, не так ли? Пускай только самой себе.
   Удостоверившись, что контролирую свою ярость, я вошла в комнату и снова уверила ее, что монстров не существует. Но, сказала я – понимающая и разумная мамочка, – ночник я оставлю включенным. Я закрыла дверь и на этот раз спустилась до середины лестницы, прежде чем она опять заорала. Я вернулась, поинтересовалась, что на этот раз не так. «Темно!» – был мне ответ. Люси потребовала еще и дверь оставить открытой.
   – Люси, – сказала я самым уверенным-но-добрым голосом, на какой была способна. – Спать нужно с закрытой дверью. Ты всегда спала с закрытой дверью. Если хочешь, я открою шторы, чтобы немного света попадало с улицы.
   – На улице темно! – завопила она.
   К этому моменту она уже билась в истерике. Лицо покраснело, все слезах и соплях. Ладони у меня так и чесались, пришлось стиснуть кулаки, чтобы не ударить ее.
   – Скоро твои глаза привыкнут, и небо не будет казаться таким уж черным.
   Как объяснишь ребенку, что небо ночью не черное, а серое? Марк у нас в семье за умного, слушают только его. (Откуда мамочке знать о чем-нибудь важном? Мамочка ведь не производит ничего полезного для общества. Вот что думает папочка.)
   – Я хочу, чтобы дверь была открыта! – завыла Люси. – Открыта! Открыта!
   – Прости, дорогая, – сказала я. – Понимаю, ты напугана, но в этом нет никакой необходимости. Спокойной ночи. Увидимся утром.
   Я наполовину раздвинула шторы, вышла из комнаты и закрыла дверь.
   Вопли усилились. Беспричинные вопли, ведь в комнате уже вовсе не было темно. Я сидела на лестнице, и ярость разрывала меня. Я не могла утешать Люси дальше, потому что не воспринимала ее как напуганного ребенка – крики были оружием. Я была жертвой, а она – моей мучительницей. Она могла испоганить мой вечер, и она это знала. Она может испоганить всю мою жизнь, если захочет, в то время как я ее – не могу, потому что, во-первых, Марк меня остановит, а во-вторых, я люблю ее. Я не хочу быть ужасной матерью, я не брошу ее и не стану бить, так что я в ловушке: она может заставить меня страдать столько, сколько ей захочется, а я не могу ответить тем же. У меня нет власти – вот что бесит меня сильней всего.
   Люси и не думала умолкать. Можно было решить, будто ее заживо сжигают прямо в постели. Через какое-то время она выбралась из кровати и попробовала открыть дверь. Но я вцепилась в ручку снаружи. Тогда она запаниковала. Люси привыкла, что все двери всегда открываются. Я все еще не чувствовала ничего, кроме ярости, хотя и знала: надо просто подождать. Так что сидела под дверью, пока Люси не охрипла, пока она не начала умолять меня вернуться и не оставлять ее одну – и пока я не начала жалеть ее сильней, чем жалела себя. Когда я вошла, она лежала на полу. Вцепившись в мои ноги, она принялась причитать: «Спасибо, мамочка, спасибо, ох, спасибо!»
   Я подняла ее, посадила себе на колени. Капельки пота покрывали маленький лобик. Я успокоила ее, обняла, гладила по голове. Стоит ей дойти до полного отчаяния, как я снова становлюсь доброй. Но никак не раньше. Раньше я просто не в силах симпатизировать этому сытому и залюбленному ребенку, который жалуется и вопит, несмотря на то что у него есть все: дом, дорогая школа, одежда, любые игрушки, книжки и диски с кино, друзья, каникулы за границей.
   Пережив крайнюю степень отчаяния и получив наконец материнское прощение, Люси становится такой нежной и благодарной. Настоящий «момент истины». Вот тогда мне легко почувствовать то, что должна чувствовать мать. Хотела бы я научиться пробуждать в себе материнский инстинкт в любой момент. Однажды Люси стало плохо, прежде чем я заставила себя успокоить ее, и я поклялась никогда так далеко не заходить.
   Я похлопывала ее по спине, и вскоре она заснула у меня на коленях. Я уложила дочь в постель, укрыла стеганым одеялом. Потом вышла из комнаты и закрыла дверь. Я победила, хотя это и заняло немало времени.
   Марку я ничего не рассказала в полной уверенности, что и Люси промолчит, но она проболталась. «Папочка, – сообщила она утром за завтраком, – я боюсь монстров, а мамочка не разрешила мне оставить дверь открытой вчера вечером, и мне было страшно». Губы у нее задрожали. Она устремила на меня полный негодования взгляд, и я поняла, что мой мучитель, этот пыточных дел мастер – всего лишь ребенок, наивная маленькая девочка. Она боится меня не так сильно, как мне иногда кажется, и не так сильно, как я сама себя боюсь, и не так сильно, как следовало бы ей бояться меня. Это не ее ошибка – ей всего пять лет.
   Папочка принял сторону любимой дочурки, само собой, и теперь у нас новая система: дверь открыта, тщательно подобранный ночник на месте (не слишком яркий, но вполне достаточно). Я не могла возражать, не открыв собственной иррациональности. «Нам же все равно, открыта дверь в ее комнату или закрыта, – сказал Марк, когда я пыталась убедить его. – Какая разница?»
   Я ничего не ответила. Разница есть; мне нужно, чтобы эта чертова дверь была закрыта. Вечером, вместо того чтобы чувствовать, что я наконец свободна, я передвигалась по дому на цыпочках и повсюду слышала ее дыхание, посапывание, шорох одеяла. Я чувствовала ее присутствие каждой частичкой своего тела, чувствовала, как она вторгается на территорию, которая по праву принадлежит только мне.
   Хотя не так все плохо. Всякий раз, как я пытаюсь пожаловаться, моя убийственно жизнерадостная мамочка заявляет, что мне повезло больше, чем многим женщинам, – Люси ведь в основном ведет себя хорошо, и мне помогает Мишель, а потому все прекрасно. Тогда почему я просыпаюсь каждую субботу с чувством, будто меня будут душить сорок восемь часов подряд, без всякой уверенности, что я доживу до понедельника?
   Сегодня говорила с Корди по телефону, и она сказала, что ее Уна тоже озабочена монстрами. Корди винит детей из класса Люси и Уны, детей «с той стороны улицы» (ее слова, не мои).
   – Готова держать пари, родители забивают им голову чушью про фей и дьяволов, и наши дети этим заразились, – сердито сказала Корди. – Ты платишь бешеные деньги, чтобы отправить дочь в частную школу, где, надеешься, она не будет общаться со всякой белой рванью, но потом оказывается, что она таки общается, потому что у некоторой рвани много денег.
   – Благодаря соляриям и совершенной технологии эпиляции зоны бикини, – горько добавила она.
   Я не очень поняла, что она имела в виду.
   Что еще? Ах да, человек по имени Уильям Маркс, похоже, собирается разрушить мою жизнь. Пока он этого не сделал, но, должна признать, особых надежд я не питаю. Поживем – увидим.

7.08.07

   Саймона и прежде многое раздражало, но в последнее время его бесило буквально все: окружение, друзья, коллеги, семья. Теперь его зачастую переполняло не раздражение, но отвращение. Когда он увидел трупы Джеральдин и Люси Бретерик, рот его наполнился непереваренными остатками последней трапезы, но все же он воспринял их смерть вовсе не так, как отнесся бы к ней раньше. Занимаясь этим ужасным делом, он удивлялся собственной бесчувственности.
   – Саймон? Ты в порядке?
   Машина переваливалась по глубоким рытвинам на дорожке, ведущей к особняку Корн-Милл-хаус. Комботекра был новым начальником Саймона, так что игнорировать его не представлялось возможным, да и послать было нельзя. Желание послать тоже было неправильным, поскольку Комботекра – честный и достойный малый.
   Он перевелся из полицейского департамента Западного Йоркшира год назад, когда Чарли ушла из отдела убийств. Она, впрочем, продолжала работать в том же здании, так что Саймону приходилось встречаться с ней и выслушивать ее неестественно-вежливые приветствия и вопросы о самочувствии. Сам он предпочел бы никогда с ней больше не встречаться, если все не может быть по-прежнему.
   Новая работа Чарли – полный идиотизм. Она и сама должна понимать это, считал Саймон. Теперь она возглавляла команду, совместно с социальными службами трудившуюся над созданием позитивной обстановки для местной швали, дабы той расхотелось нарушать закон. Саймон читал о ее деятельности в полицейском новостном листке: Чарли с подчиненными покупала чайники и микроволновки всяким подонкам, а также ломала голову, какую бы работу, расширяющую кругозор, предложить кокаиновым дилерам. Слова суперинтенданта Бэрроу о заботливой полиции цитировали в местной газете, и Чарли – с ее новой, фальшивой, фотогеничной улыбкой – была у них за главную, следила, чтобы всяким говнюкам подтирали задницы мягчайшей туалетной бумагой, будто говнюки от этого станут лучше. Бред. Она должна работать с Саймоном. Все должно было оставаться как раньше. А не как сейчас.
   Саймон ненавидел, когда Комботекра называл его по имени. Все остальные звали его Уотерхаус: и Селлерс, и Гиббс, и даже инспектор Пруст. Только Чарли звала его Саймоном.
   – Если что-то не так, лучше об этом сказать, – предпринял новую попытку Комботекра.
   Они подъехали к развилке. Вправо дорога уводила к группке серых, явно не жилых зданий – Спиллинг-Велветс, там было заасфальтировано и все выглядело ухоженным. Дорога, уходившая влево, была вся в рытвинах. Дважды по дороге в Корн-Милл-хаус Саймон встречал машину, и оба раза ему приходилось пятиться задним ходом до Роундесли-роуд. Все равно что кататься спиной вперед по американским горкам из необработанного камня.
   Саймона бесила ситуация с Чарли. Без нее он чувствовал себя чужаком, отделенным от других людей.
   Чарли была единственным человеком, сумевшим приблизиться к нему, и он не понимал, почему потерял ее. Она покинула отдел из-за него – в этом Саймон не сомневался, но понятия не имел, что сделал не так. Срань господня, он рисковал своей карьерой, чтобы защитить ее, что ей не понравилось-то?
   Но все это никоим образом не касалось Комботекры. Усилием воли Саймон заставил себя сосредоточиться на работе. Там тоже пакости хватало. Он не верил, что Джеральдин Бретерик убила свою дочь и покончила с собой, и его неприятно удивило, что большая часть команды вроде бы склонялась к этой версии. Но он и раньше ошибался, порой сильно, – а психология и сама жизнь Бретериков были ему совершенно чужды.
   Марк Бретерик и Джеральдин жили в конце длинной и практически непроезжей дороги. Саймон никогда не поселился бы там, куда так сложно добираться. И ему было бы стыдно жить в доме с названием, а не с номером. Он чувствовал бы, что притворяется аристократом. Его собственный дом – аккуратный квадратный коттедж с двумя комнатами на каждом этаже – стоял в ряду таких же аккуратных квадратных коттеджей, напротив еще одного такого же ряда на другой стороне улицы.
   Вместо сада – маленький квадратный газон, окруженный узкой дорожкой, с маленькой бетонной площадкой, тоже квадратной.
   Сад Бретериков наводил на него ужас. Там всего слишком много. И такой огромный, что из одного окна целиком взглядом не охватишь. Крутые террасы, заросшие деревьями, кустами и травой, окружали дом со всех сторон. Многие деревья стояли в цвету, но выглядели искусственными, поникшими и безразличными, терялись в море всклокоченной зелени. Что-то зеленое и цепкое покрывало стены, окна на нижнем этаже заросли, граница между домом и садом была размыта.
   Террасы сбегали вниз к большой квадратной лужайке, единственному аккуратному участку. Еще ниже располагался заброшенный сад, в который, казалось, годами никто не заходил, а за ним – ручей и заросший выгул. Сбоку от дома находилась двойная теплица, заполненная чем-то, на взгляд Саймона, напоминающим волосатые зеленые конечности, и корытами с грязной водой. Ветки прижималась к стеклу, точно змеи, рвущиеся на волю. На широкой дорожке по другую сторону дома стояли два каменных здания, которые, похоже, никак не использовались. Каждое вполне могло бы вместить семью из трех человек. В пристройке одного из зданий обнаружился пыльный, давно не работающий туалет с треснувшим черным унитазом. Вторая постройка, как выяснилось, раньше служила угольным складом. Саймон не понимал, как люди могут терпеть на своей земле два бессмысленных дома. Чрезмерность, расточительность и заброшенность – все это вызывало у него отвращение.
   Каменная лестница между двумя пристройками вела в гараж, куда также можно было попасть с Касл-парк-лейн. Если подняться по лестнице и посмотреть вниз, создавалось впечатление, будто Корн-Милл-хаус упал с дороги и приземлился прямо на подстилку из дикой зелени. Крышу дома покрывала черная черепица, но сам он был серым. Не равномерно серым, как шкафы с документами в полицейском управлении, а размытого, воздушно-серого оттенка, как подернутое туманом небо. При определенном освещении цвет казался скорее болезненно-бежевым. Из-за этого дом выглядел призрачно. Все окна располагались на разной высоте, все странной формы. Огромные гостиная и прихожая были обшиты темным деревом и оттого производили мрачное впечатление.
   Оконные рамы отсутствовали, стекла были вставлены прямо в каменные стены, и это сбивало с толку: казалось, что дом похож на тюрьму. Но Саймон понимал, что попал сюда не в лучшее время: приехал по вызову, зная, что увидит здесь мертвых мать и дочь. Наверное, не стоило обвинять в этом дом.
   Марк Бретерик был директором компании под названием «Спиллингское Магнитное Охлаждение», которая производила оборудование для исследований в области физики низких температур. Саймон понятия не имел, что это означает. Когда на первом брифинге Сэм освещал детали дела, Саймон представил себе кучку ученых, стучащих зубами от холода в своих белых халатах. Марк с нуля создал компанию, теперь на него работало семь человек. И не надо было слушать приказы тех, кому платят больше, чем тебе. «Я что, завидую Бретерику? – спросил себя Саймон. – Если да, с головой у меня гораздо хуже, чем кажется на первый взгляд».
   – Думаешь, он это сделал? – спросил Сэм Комботекра, паркуясь на бетонном дворе перед особняком.
   Места здесь хватило бы для двух десятков машин. Саймон ненавидел людей, которые старались произвести впечатление. Относился ли к ним Марк Бретерик или к нему правда приезжает столько народу? Считает ли он, что заслуживает большего, чем обычный человек? Чем, к примеру, Саймон?
   – Нет, – ответил он. – Мы знаем, что он этого не делал.
   – Точно. – В голосе Комботекры звучало облегчение. – Мы его проверяли под микроскопом, изучили его передвижения, состояние финансов – он не искал профессионалов для этого дела. А если и нашел, то не заплатил им. Если ничего нового не выяснится, он чист.
   – Не выяснится.
   «Человек по имени Уильям Маркс, похоже, собирается разрушить мою жизнь». Вот что записала Джеральдин Бретерик в своем дневнике. Вернее, напечатала. Дневник нашли на жестком диске ноутбука, который стоял на антикварном столике в углу гостиной. У Марка имелся свой компьютер, в кабинете наверху. Прежде чем уволиться со службы, чтобы ухаживать за Люси, Джеральдин работала в компании, занимающейся разработкой различных программ, так что в компьютерах она явно разбиралась, но даже если и так… кто ведет дневник в компьютере?
   Комботекра пристально смотрел на него, явно ожидая продолжения, так что Саймону пришлось добавить:
   – Уильям Маркс их убил. Кто бы он ни был.
   Комботекра покачал головой:
   – Колин и Крис проверили и ничего не нашли.
   Саймон отвернулся, чтобы скрыть раздражение. Первый раз, когда Комботекра назвал Селлерса и Гиббса «Колин и Крис», Саймон не сразу понял, о ком он говорит.
   – Пока мы не нашли Уильяма Маркса, который был знаком с Джеральдин Бретерик.
   – Он не был с ней знаком, – нетерпеливо прервал Саймон. – И она его не знала. Иначе бы она не написала «человек по имени Уильям Маркс», она бы написала просто «Уильям Маркс» или «Уильям».
   – Откуда такая уверенность?
   – Вспомни остальных, кого она упоминает. Люси, Марк, Корди. Не «женщина по имени Корделия О’Хара».
   Вчера Саймон провел два часа за разговором с миссис О’Хара, настоявшей, чтобы он называл ее Корди. Она была твердо уверена, что Джеральдин Бретерик никого не убивала. Саймон посоветовал ей поговорить с Комботекрой. Он сомневался, что сумеет объяснить сержанту, насколько Корди уверена в неспособности Джеральдин совершить убийство или самоубийство.
   Но либо миссис О’Хара не удосужилась найти Комботекру и поделиться с ним своим видением ситуации, либо ей не удалось поколебать его уверенность в том, что Джеральдин в ответе за обе смерти. Саймон давно заметил, что вежливость и мягкие манеры Комботекры прячут упорство, которое было бы совсем не таким эффективным, играй он в открытую.
   – Мишель Гринвуд знала Джеральдин не так хорошо. – Комботекра говорил извиняющимся тоном. – Она время от времени сидела с ребенком, с Люси, и все. Да, дочь и мужа Джеральдин называет в дневнике по именам, но как насчет «моя убийственно жизнерадостная мамочка»?
   – Есть существенная разница между ироничной характеристикой члена семьи и «человеком по имени Уильям Маркс», и не говори мне, что ты ее не видишь. Ты бы назвал Снеговика «человеком по имени Джайлс Пруст»? В дневнике, не предназначенном для чужих глаз?
   Впрочем, Саймон никогда не слышал, чтобы Комботекра называл инспектора Пруста «Снеговиком». В то время как Саймон, Селлерс и Гиббс порой забывали, что у их шефа есть какое-то иное имя.
   Комботекра ободряюще кивнул:
   – Хорошо. Верно замечено. Ну и к чему это нас приводит? Предположим, что Джеральдин не знала Уильяма Маркса, но знала о нем.
   – Думаю, так.
   – Ну и каким образом человек, которого она даже не знала, с которым никогда не встречалась, мог разрушить ее жизнь?
   Саймона бесила сама постановка вопроса.
   – Я еврей, гей и коммунист в инвалидном кресле и живу в Германии в тридцатые годы, – устало ответил он. – Я лично не знаком с Адольфом Гитлером и никогда с ним не встречался…
   – Ладно, – согласился Комботекра. – То есть она узнала нечто такое об этом Уильяме Марксе, из-за чего решила, что он может разрушить ее жизнь. Но мы не можем его найти, – мы не можем найти ни одного Уильяма Маркса, хоть как-то связанного с Джеральдин Бретерик.
   – Это не значит, что он не существует, – проворчал Саймон.
   На крыльце их ждал Марк Бретерик. Пока они вылезали из автомобиля, Марк распахнул входную дверь. То же самое было вчера. Ждал ли он в холле, вглядываясь сквозь грязное освинцованное окно? – спрашивал себя Саймон. Или бродил по своему огромному дому, разыскивая жену и дочь? Марк был в голубой рубашке и вельветовых брюках, которые не менял с тех пор, как нашел тела Джеральдин и Люси. Под мышками темнели пятна в белом ореоле засохшего пота. Бретерик сделал было шаг навстречу, но тут же отступил, словно оценил расстояние и понял, что преодолеть его не хватит сил.
   – Она написала предсмертную записку. – Спокойный голос Комботекры следовал за Саймоном до самого дома. – И муж, и мать опознали ее почерк, и все наши проверки это подтвердили.
   Это тоже в привычках Комботекры – огорошить самым сильным аргументом, придержав его до момента, когда крыть тебе наверняка нечем.
   Саймон уже протягивал руку Бретерику, который, казалось, со вчерашнего дня похудел еще больше. Костлявые пальцы вцепились в ладонь Саймона железной хваткой, точно проверяя кости на прочность.
   – Детектив Уотерхаус. Сержант. Спасибо, что приехали.
   – Нет проблем, – сказал Саймон. – Как вы?
   – Никак. – Бретерик отступил, пропуская их внутрь. – Не всегда понимаю, что делаю. Если вообще что-нибудь делаю.
   Это был не тот сдавленный голос, к которому Саймон почти привык. Бретерик говорил свободней, он больше не выталкивал из себя каждое слово.
   – Вы уверены, что вам стоит здесь оставаться? Одному? – спросил Комботекра. Он никогда не сдавался.
   Бретерик не ответил. Он был тверд в своем желании вернуться домой, как только полиция закончит изучать место преступления, и отказывался от многочисленных попыток приставить к нему офицера-наблюдателя.
   – Скоро приедут мои родители и мать Джеральдин. Проходите в гостиную. Хотите чего-нибудь выпить? Я, кажется, нашел кухню. Такое случается, если проводить дома больше времени, чем полчаса утром и час вечером. К сожалению, пока мои жена и дочь были живы, я здесь практически не бывал.
   Саймон решил, что право ответа он предоставит Комботекре, и сержант уже начал произносить приличествующие случаю слова: «Это не ваша вина, Марк. Никто не может отвечать за самоубийство…»
   – Я отвечаю за то, что поверил в ваши истории, вместо того чтобы подумать самому.
   Марк Бретерик горько рассмеялся. Он остался стоять, а Саймон и Комботекра уселись по разным концам длинного дивана, который был бы очень к месту при дворе французского короля.
   – Самоубийство. Именно так. Вы уже все решили.
   – Расследование не завершится, пока мы не выясним все обстоятельства, – заявил Комботекра. – Но да, в данный момент мы рассматриваем смерть вашей жены как самоубийство.
   На одной из стен гостиной висело двадцать с лишним рисунков в рамах. Произведения Люси Бретерик. Саймон смотрел на улыбающиеся рожи, солнца, дома. Часто встречались держащиеся за руки фигуры, иногда по три за раз. Над некоторыми в воздухе плыли слова. «Мама, папа, я». Если эти картинки хоть что-нибудь значат, Люси была нормальным, счастливым ребенком из нормальной, счастливой семьи. Как там сказала Корди О’Xара? Джеральдин была не просто довольна жизнью, она лучилась счастьем. И она вовсе не была наивной дурочкой. Она реалистически и приземленно относилась к жизни – ее трудно было увидеть раздраженной. И Марк – она могла по-разному о нем отзываться, но ей нравилась такая жизнь, даже глупые повседневные мелочи делали ее счастливой: новые туфли, новая пена для ванной, что угодно. В этом отношении она была как ребенок. Джеральдин была из тех немногих людей, кто наслаждается каждой минутой каждого дня.
   Свидетельские показания, особенно если свидетель был близок с жертвой, бывают ненадежны, но все же… Комботекре надо услышать то, что слышал Саймон. Слова Корди О’Xара, как ему показалось, заслуживали большего доверия, чем предсмертная записка Джеральдин Бретерик.
   Бретерики отпраздновали десятую годовщину свадьбы за три недели до смерти Джеральдин и Люси. Поздравительные открытки все еще стояли на каминной полке, – вернее, снова стояли на каминной полке. Наверняка команда, работавшая на месте преступления, их исследовала. Если бы Саймон по-прежнему работал вместе с Чарли, он обсудил бы с ней открытки и их содержание. С Комботекрой говорить на эту тему бессмысленно.
   – Одного из костюмов не хватает, – сообщил Бретерик. Он говорил резко, будто ожидая возражений. – От Освальда Боатенга, коричневый, двубортный. Он исчез.
   – Когда вы видели его в последний раз? Когда заметили пропажу? – спросил Саймон.
   – Сегодня утром. Не знаю, что заставило меня посмотреть, но… я не слишком часто его ношу. По-моему, вообще ни разу не надевал. Так что затрудняюсь сказать, когда он пропал.
   – Марк, я не понимаю, – вступил Комботекра. – По-вашему, пропавший костюм имеет отношение к тому, что случилось с Джеральдин и Люси?
   – Именно так. Если кто-то их убил, у него на одежде осталась кровь, а ему нужно было в чем-то уйти из дома.
   Саймон думал о том же. А Комботекра явно нет, Саймон понял это по его чрезмерно сочувственному тону:
   – Марк, я понимаю, сама мысль о том, что Джеральдин совершила самоубийство, для вас невероятно печальна…
   – Не самоубийство! Убийство. Убийство нашей дочери. Не изображайте тактичность, сержант. Можно подумать, я смогу забыть, что Люси мертва, если вы не произнесете этого вслух.
   Бретерик вдруг словно обвис. Обхватив голову руками, будто защищаясь от удара, он беззвучно зарыдал, раскачиваясь взад-вперед.
   – Люси…
   Комботекра подошел и похлопал его по спине:
   – Марк, почему бы вам не присесть?
   – Нет! Как вы объясните это, сержант? Почему пропал мой костюм? У вас есть объяснения, кроме того, которое я предложил? Он пропал. Я обыскал весь дом! – Бретерик повернулся к Саймону: – А вы что думаете?
   – Где обычно висел костюм? В шкафу в вашей спальне?
   Бретерик кивнул.
   – И вы точно его оттуда не брали? Не оставляли в отеле? – предположил Саймон.
   – Он висел в моем шкафу! Я не терял его, не отдавал на благотворительность и никому не дарил.
   Бретерик вытер мокрое лицо рукавом.
   – А Джеральдин не могла отнести его в химчистку, скажем, на прошлой неделе? – спросил Комботекра.
   – Нет. Она относила одежду в химчистку, только когда я просил. Точнее, когда я приказывал, потому что я был слишком занят, чтобы самому заботиться о чистоте своей одежды. Грустно, правда? Вот и хожу теперь грязный. – Бретерик поднял руки, демонстрируя новые влажные пятна под мышками. – Вы, наверное, удивляетесь, почему я вообще расстроен, – он обращался к сводчатому потолку, – я ведь едва знал жену и дочь. Даже когда они были здесь, я на них не смотрел – пялился в газету, или в телевизор, или в смартфон. Будь они живы, проводил бы я с ними больше времени? Вряд ли. Так что с этой точки зрения я не так уж много и теряю, правда? Теперь, когда они мертвы.
   – Вы проводили с ними все выходные, – терпеливо проговорил Комботекра.
   – Если не уезжал на очередную конференцию. Я никогда не одевал Люси, представляете? Ни разу, за все шесть лет ее жизни. Ни разу не купил ей ничего из одежды – ни пары туфель, ни кофты. Все это делала Джеральдин…
   – Вы покупали ей одежду, Марк, – сказал Комботекра. – Вы много работали, чтобы содержать семью. Джеральдин смогла отказаться от работы благодаря вам.
   – Я думал, она этого хотела! Она так сказала, и я думал, что она была счастлива. Сидя дома, присматривая за Люси, обедая с другими родителями из школы… Я-то ни с кем из них не знаком. Корди О’Xара – вот ее теперь знаю. Я вообще многое узнал о своей жене, прочитав этот дневник…
   – Какой химчисткой пользовалась Джеральдин? – спросил Саймон.
   Бретерик мрачно усмехнулся:
   – Откуда мне знать? Я никогда не встречался с ней днем.
   – Она предпочитала делать покупки в Спиллинге или в Роундесли?
   – Я не знаю. И там и там, думаю.
   Он упал в кресло, голос его стих до едва слышного бормотания:
   – Чудовища. Люси боялась чудовищ. Я с трудом вспомнил разговор про ночник – едва слушал Джеральдин. Я думал: «Разберись с этим сама, не грузи меня, я слишком занят работой, я делаю деньги». Разберись с этим – я так на все отвечал.
   – В дневнике написано иначе, – заметил Саймон. – Судя по записи Джеральдин, вы были достаточно озабочены этой проблемой, чтобы убедить ее позволить Люси спать с открытой дверью.
   Бретерик фыркнул.
   – Поверьте, я больше и не вспоминал, что моя дочь боится монстров, – думал, у нее просто такой период.
   – Дети проходят через столько всяких «периодов», что вполне естественно забывать о них, когда они заканчиваются.
   У Комботекры было двое мальчиков, семи и четырех лет. Он носил их фотографии в бумажнике, там же, где и деньги. Фотографии вываливались всякий раз, как он доставал банкноту, и Саймону частенько приходилось подбирать их с пола.
   – Джеральдин не писала этот дневник. Теперь я уверен, сержант.
   – Прошу прощения?
   Саймон смотрел, как глаза Комботекры медленно округляются. С удовольствием смотрел.
   – Тот, кто его писал, знал о жизни Люси и Джеральдин достаточно, чтобы сделать его убедительным. Отдаю ему должное – он знал о Люси и Джеральдин больше, чем я.
   – Марк, вы позволяете своему…
   – Я подводил свою семью много раз, сержант. Даже не сосчитать сколько. И теперь я тоже не многое могу для них сделать, но хотя бы то единственное, что в моих силах. Я отказываюсь принимать вашу убогую теорию. Где-то бродит убийца, и если вы думаете, что не сможете его найти, – скажите мне, я заплачу тому, кто это сделает.
   Комботекра выглядел смущенно. Он никогда не вступал в открытые конфликты, всячески избегал их.
   – Марк, я понимаю, что вы чувствуете. И все же нельзя выстраивать гипотезу на пропаже костюма, нет никаких улик, зато есть предсмертная записка, найденная на месте преступления. Прошу прощения.
   – Вы уже нашли Уильяма Маркса?
   Саймон напрягся. Этот вопрос задал бы и он. Ему не хотелось выступать в качестве союзника Бретерика против Комботекры, и он не хотел думать так же, как этот фактически незнакомый ему человек, – чтобы случайно не почувствовать его боль.
   Он знал, что Бретерик сейчас представляет, как Уильям Маркс – насколько возможно представить незнакомца – покидает Корн-Милл-хаус, одетый в коричневый костюм от Освальда Боатенга, а под мышкой у него сверток с окровавленной одеждой. Он и сам это сейчас представлял. Ладно, он представлял просто коричневый костюм. Модный бренд не говорил ему ничего, кроме «наверняка абсурдно дорогой».
   – Я хочу знать, кто он, – сказал Марк. – Если Джеральдин… встречалась с ним…
   – Мы не нашли никаких свидетельств в пользу того, что у Джеральдин была связь с другим мужчиной. – Комботекра улыбнулся, используя шанс сказать что-нибудь одновременно правдивое и воодушевляющее. – Пока имя Уильям Маркс ничего не дало, но мы делаем все, что в наших силах, Марк.
   «Делаем или делали?» – подумал Саймон. Изначально над делом работали три группы. Теперь, когда с Марка Бретерика сняты подозрения, когда нет причин предполагать, что в смерти девочки повинен кто-то другой, а не мать, расследование продолжали только Саймон, Селлерс, Гиббс и Комботекра. Пруст выжидал, не вмешиваясь, чтобы облить их ледяным неодобрением в самый неподходящий момент, – так он представлял себе обязанности лидера. Саймон сомневался, что поиски упомянутого в дневнике Уильяма Маркса продолжатся.
   Ему захотелось в туалет, и он уже собрался встать, как вспомнил: в Корн-Милл-хаус есть только две ванные комнаты, обе наверху. Бретерик еще в прошлый их визит сообщил, что переделка большой кладовой в ванную комнату значилась на первом месте в списке ожидаемых улучшений дома. И добавил: «Теперь этого не будет».
   Тело Джеральдин нашли в большой, примыкающей к хозяйской спальне ванной, а Люси – во второй, поменьше, хотя все равно огромной ванной, по соседству с ее комнатой. Саймон невольно вспомнил, как контрастно это выглядело: родительская ванна, наполненная красной от крови водой, и нетронутый белый мрамор второй ванной, прозрачная вода, чистое тело Люси. Лицо погружено в воду, волосы, точно черные водоросли, колышутся вокруг головы. В одну ванную комнату вели полированные каменные ступени прямо из спальни, дверь во вторую располагалась посреди коридора. Ванны были устроены по центру помещения, как будто их вынесли на сцену, чтобы подать эти чудовищные смерти как можно драматичнее.
   Саймон решил потерпеть. Не станет он подниматься ни в одну из этих ванных комнат.
   – Моя теща, мать Джеральдин… она хотела бы прочесть дневник, – сказал Бретерик. – А я этого не хочу. Это ее убьет. В отличие от меня, она верит, что это написала Джеральдин, потому что так считает полиция. – В его голосе угадывалось презрение. – Что ей сказать? Что обычно происходит в таких случаях?
   Нет больше таких случаев, подумал Саймон. По крайней мере, он не сталкивался. Он повидал достаточно зарезанных в драках у ночных клубов, но только не матерей с дочерями, убитыми в одинаковых ваннах с забавными витыми бортиками и золочеными ножками-лапами… как будто ванна вот-вот прыгнет и обрушит на вас свое содержимое…
   – Это тяжелый выбор, – Комботекра опять похлопывал Бретерика по плечу, – тут не может быть правильного решения. Сделайте так, как будет лучше и для вас, и для матери Джеральдин.
   – Тогда я не буду ей показывать, – сказал Бретерик. – Не буду расстраивать ее, поскольку знаю, что Джеральдин этого не писала. Дневник написал Уильям Маркс, кто бы он ни был.

   – Я знала, что возникнут проблемы, – говорила Филлис Кент. – На том первом собрании я так и выложила суперинтенданту. Повернулась к нему и сказала: «Ничего хорошего из этого не выйдет». Вам-то что! Так оно и получилось. Это для меня все проблемы.
   Чарли Зэйлер позволила заведующей Спиллингским почтовым отделением завершить тираду. Они смотрели на фотографию радостно скалящего зубы члена приходского совета Робби Микена. Фото было прикреплено к небольшому красному почтовому ящику на стене, справа от рабочего места, и рекламировало Микена в качестве представителя полиции Спиллинга. «Полиция Калвер-Вэлли – мы работаем ради большей безопасности в обществе». Слоган, написанный жирными прописными буквами, на вкус Чарли, выглядел угрожающе. Под фотографией значился телефон Микена и призыв к гражданам – звонить ему по любому волнующему их вопросу.
   – Я повернулась и сказала суперинтенданту: «Почему он должен быть красным? У нас красные почтовые ящики для нормальных писем. Люди будут путать». Они и путают. Постоянно возвращаются и говорят: «По-моему, я опустил письмо не в тот ящик». А обратного хода нет. Ваш человек ящик-то запер и ушел, и все письма пропали.
   – Если к нам что-то попадет по ошибке, мы сделаем все возможное, чтобы переслать письмо по назначению, – пообещала Чарли. Интересно, каким идиотом надо быть, чтобы не заметить огромной полицейской эмблемы на ящике? – Я поговорю с Микеном и остальной командой и проверю.
   – Сегодня утречком приходила женщина, – продолжала Филлис. – Прямо кипела от ярости. Написала письмо своему дружку, а письмо-то не дошло. Я ей и говорю: «Это не я виновата, милочка, обратитесь в полицию». Но злятся-то они все на меня. И почему суперинтендант не может прийти и поговорить со мной? Почему он вместо этого прислал вас? Ему слишком стыдно? Понял наконец, что идея ужасная?..
   Монологу конца-края не было. Чарли сдавленно зевнула. Точно такой же полицейский ящик висел в почтовом отделении Силсфорда, и там никто не жаловался. Исследование, которое она провела в прошлом году, недвусмысленно показало, что люди желают иметь больше возможностей связаться с местной полицией.
   Чарли подозревала, что Филлис Кент наслаждается своим выступлением. Придется ходить в супермаркет, только бы не слушать нудных речей этой дамы. А жаль. Почта Спиллинга была также и магазином – и неплохим, на вкус Чарли. В маленьком помещении продавалось ровно по одному варианту всего необходимого, так что не приходилось тратить время, ковыряясь в рядах с одинаковым товаром. Нарезной белый хлеб и мягкий чеддер соседствовали с довольно необычными продуктами – консервированными маринованными осьминогами и фазаньим паштетом. И располагался магазин как раз на полпути между работой и домом Чарли. Удобней и не придумаешь. Чарли даже начала планировать свои покупки в зависимости от того, что имелось в продаже у Филлис. Хлопья на завтрак, бутылка джина «Гордонс» и шоколадные конфеты на день рождения сестре Оливии, для ванны – медовый «Радокс», единственное жидкое мыло, имевшееся в магазинчике. Оно стояло за холодильником, на третьей полке снизу, между зубной пастой «Колгейт Тотал» и супердлинными прокладками «Олвэйс» с крылышками.
   – Я прослежу, чтобы Микен вернул всю почту, которая попадет к нам по ошибке, – повторила Чарли, когда Филлис все же умолкла.
   – Ну так мне-то ее возвращать, поди, ни к чему, а? Ее надо опустить в нормальный ящик, как тот, что снаружи.
   – Если письма будут с марками и адресом, мы так и поступим.
   Ничего иного Чарли пообещать не могла, так что оставалось надеяться, что Филлис этим удовлетворится. Но почтальоншу было не так-то легко успокоить.
   – Вы ведь не уходите, нет? – всколыхнулась она, заметив, как Чарли медленно отступает к двери. – Что насчет женщины?
   – Какой женщины?
   – А той, что утречком заходила. Ну, та, что бросила письмо своему полюбовнику в ваш ящик. Она хочет получить свое письмецо обратно. Я так и сказала: «Положись не меня, дорогуша. Я прослежу, чтоб суперинтендант забрал твое письмо. Весь этот бедлам из-за него».
   Чарли вздохнула. Господи, почему бы этой бабе не позвонить своему кавалеру? Или не отправить электронное письмо? Или, в конце концов, не запустить в его окно кирпичом – в зависимости от характера сообщения, которое она хотела передать.
   – Я обязательно прослежу, чтобы Микен прислал кого-нибудь за почтой.
   – А сами-то, что, не можете открыть ящик? Вы вроде бы говорили, что вы сержант.
   – У меня нет ключа. – Чарли рискнула ответить честно. – Понимаете, этот ящик, честно говоря, ко мне не относится. Я предложила прийти просто потому, что Робби Микен в отпуске по уходу за ребенком, и… ну, мне нужно было сделать покупки.
   – У меня есть ключик! – воскликнула Филлис, и глаза ее победно сверкнули. – Я его здесь держу, под прилавком. Но мне нельзя открывать ящик, это должен сделать офицер полиции.
   Чарли больше не могла держать набитые покупками пакеты. Она нежно опустила их на пол, чтобы не разбить яйца и лампочки. Значит, у Филлис имеется ключ. Так какого черта она так законопослушна? Открыла бы ящик, достала письмо для полюбовника, а прочее не трогала. Зачем напрягать Чарли, если ничего не стоит самой с этим справиться?
   Но раз уж Филлис такая ярая любительница правил… Однако ничто не мешает менее щепетильному человеку в любой момент залезть в ящик и спереть пару писем, когда рядом нет полиции, то есть – давайте смотреть фактам в лицо – когда угодно. Чья это была смехотворная идея – оставить ключ на почте? Чарли с удовольствием сказала бы этому болвану пару ласковых.
   Пока Филлис искала ключ, она достала из кармана телефон и стерла десяток эсэмэсок. Хоть какое-то занятие. Перспектива даже минуту остаться без дела приводила Чарли в ужас. Такой опасности не было на работе или дома, там дел хватало. Чарли ободрала стены во всем доме около года назад и теперь переделывала комнату за комнатой. Это был долгий и медленный процесс. На данный момент она закончила кухню и занялась спальней, в прочих помещениях стены могли похвастать только голым бетоном.
   – Хоть бы оставила старую мебель, пока не купишь новую, – регулярно ворчала ее сестра, ерзая на деревянном кухонном стуле. Оливия была принципиальной противницей подобного спартанского существования – округлости ее фигуры не приспособлены к прямым углам и твердым сиденьям.
   – Не хочу старую, хочу поменять на новую. Я бы и себя поменяла, будь такая возможность, – отвечала ей Чарли. – Заменила бы на новую модель.
   – Вариантов хватает, – радостно огрызалась Оливия, пытаясь спровоцировать сестру.
   Правда заключалась в том, что Чарли не хотела заканчивать ремонт. Закончишь – а что потом? Что делать дальше? Найдет ли она достаточно масштабное предприятие, чтобы не оставалось места для мыслей и чувств? Легко содрать старые обои и заменить их более радостными, а вот с отчаянием разобраться не так просто.
   Из глубин конторы вынырнула Филлис Кент, помахивая ключом. Вручила его Чарли и отступила в сторону, изготовившись разразиться очередным монологом. Чарли не знала, читала ли о ней Филлис в газетах в прошлом году. Некоторые читали, некоторые – нет. Кто-то знал, кто-то – нет. Филлис вполне могла бы брякнуть что-то, если б знала, но Чарли не обольщалась. Каждый, с кем она разговаривала, рано или поздно вдруг вспоминал о той истории. И всякий раз это было словно выстрел в спину.
   Большинство знакомых все понимали и старались не судить строго. Но от слов, что это не ее вина, внутри Чарли все так и скисало. Им бы честно сказать: «Как ты, мать твою, могла быть такой тупицей?»
   Она отперла ящик, вынула четыре конверта и разлинованный листок. Два конверта адресованы Робби Микену, на одном ни имени, ни адреса, а еще один, вздувшийся так, что, казалось, сейчас лопнет по швам, предназначался Тимоти Лэшу.
   – Вот ваше письмо, – сказала Чарли, сочувствуя бедному мистеру Лэшу. Несчастному придется продраться через роман. У Чарли самой периодически возникало искушение написать такое же письмо Саймону. К счастью, она сдерживалась. Дурная идея – рассказывать о своих чувствах. Нет уж, увольте.
   Филлис выхватила конверт из рук Чарли и бросила в железный поддон под стеклянной крышкой прилавка, как будто письмо могло взорваться. Два конверта, адресованных Микену, Чарли опустила обратно в ящик и развернула линованный листок. Это письмо тоже предназначалось Микену, автором его был доктор Морис Гидли, который обедал на прошлой неделе в «Бэй Три» в Спиллинге, и на пути от ресторана к машине ему докучали подростки. Молодежь на него не напала, но над ним насмехались «в неприемлемой и оскорбительной манере». Он хотел знать, можно ли что-нибудь сделать, дабы «нежелательные элементы» не шатались вокруг его любимых ресторанов, а именно «Бэй Три Шиллингс Брассери» и «Хэд 13».
   А как же, доктор. Закон 2006 года о нежелательных элементах… Чарли улыбнулась. С каким удовольствием она пересказала бы эту абсурдную записку Саймону, но все это в прошлом. А теперь у нее не осталось даже его эсэмэсок. Она уже жалела, что стерла их, хотя большую часть могла воспроизвести слово в слово. Это серьезно. Пора бросать пить и встретиться лицом к лицу с музыкой. Так Саймон ответил на вопрос, как у него с похмельем после особенно бурного вечера. Гуляю по воздуху, парю в лунном небе. Ее любимое. Она была в замешательстве, получив его, совершенно не понимала, в чем дело. Позже уточнила у Саймона, что бы это значило.
   А она взяла и удалила. Дура. Идиотка, потому что нажала на кнопку, удалив то, что хотела сохранить, и дважды идиотка, потому что хотела сохранить. Ничего особенного, обычные ничего не значащие слова, написанные больше года назад. Господи, я жалкая дура.
   Она положила письмо доктора Гидли в ящик и открыла четвертый конверт, без адреса. Это могло быть как дурной шуткой, так и чем похуже. Неподписанные запечатанные конверты редко содержат что-нибудь приятное.
   – А вам можно это открывать? – раздался из-за плеча голос Филлис.
   Чарли не ответила. Она смотрела на короткое отпечатанное письмо. В голове билась мысль: это шанс снова встретиться, слишком хороший, чтобы его упускать. Чарли моргнула и прочла еще раз. Джеральдин и Люси Бретерик. Дело, над которым работает Саймон. Ну и остальная команда.
   Чарли скучала по всем. Даже по Прусту. Стоять в его кабинете, выслушивать дурацкие покровительственные выволочки… Всякий раз, проходя мимо бывшего своего отдела, Чарли чувствовала, как ее сердце рвется туда.

   Пожалуйста, передайте это тому, кто расследует смерти Джеральдин и Люси Бретерик.

   Длиной всего в один абзац, письмо было отпечатано обычным шрифтом, без засечек и маленьким кеглем.

   Возможно, человек, которого в новостях назвали Марком Бретериком, на самом деле – не Марк Бретерик. Присмотритесь к нему повнимательней и удостоверьтесь, что он тот, за кого себя выдает. К сожалению, не могу сказать больше.

   И все. Ни объяснений, ни имени, ни подписи, ни контактной информации.
   Чарли достала телефон. Выбрав номер Саймона, замерла. Надо всего лишь нажать кнопку. Ну что может случиться?
   Чарли знала по опыту, что случиться может такое, что и в страшном сне не приснится. Она вздохнула, прокрутила телефонную книжку и позвонила Прусту.

   Четверг, 7 августа 2007

   Сегодня утром меня преследовали. Или я схожу с ума.
   Я иду к столу, опустив глаза, через весь наш просторный офис без перегородок. Из-за того, что все постоянно на виду, мы стараемся не замечать друг друга и притворяемся, будто работаем в отдельных комнатах.
   Включаю компьютер, открываю первый попавшийся файл, делая вид, что работаю. Это старый черновик доклада, который я представляю в Лиссабоне в следующем месяце: «Искусственное создание солончаковых экосистем». Вроде нормально.
   Интересно, есть хоть одно доказательство того, что от глубоких вдохов становится легче?
   Кто-то преследовал меня на красной «альфа ромео». Я запомнила номер: YF52 DNB. Эстер посоветовала бы позвонить в автоинспекцию и уговорить их выдать мне имя владельца машины, но я не умею уламывать людей. И пусть в каждом голливудском фильме всегда найдется один отчаянный клерк, с радостью готовый предоставить информацию незнакомцу, в реальном мире – по крайней мере, в моем мире – большинство клерков обычно с нетерпением ждут возможности сообщить, как мало они могут для вас сделать и как им строго запрещено хоть чуточку облегчить вашу жизнь.
   У меня есть идея получше. Беру телефон, игнорирую прерывистый писк, уведомляющий, что на автоответчике есть сообщения, набираю 118118 и прошу соединить меня со спа-отелем Сэддон-Холл. Мужской голос интересуется, в каком городе.
   – Йорк, – отвечаю я.
   – Одну минуту.
   Только бы не начали задавать вопросы, от которых мне обычно хочется разбить себе голову чем-нибудь тяжелым. Голос спрашивает:
   – Вас соединить?
   – Да. Я так и сказала – «не могли бы вы меня соединить», – не сдержалась я. Включи мозги, болван. Любое промедление стоит мне толики моей жизни.
   Даже если никто и не пытается меня убить, все равно лишней жизни у меня нет. Пытаюсь найти в происходящем что-то забавное – безуспешно.
   В трубке раздается другой голос, женский, и выдает стандартное приветствие: «Доброе-утро-отель-„Сэддон-Холл“». Это я уже слышала прежде. Прошу ее проверить, останавливался ли у них некий Марк Бретерик между пятницей, второго июня, и пятницей, девятого июня 2006 года. Первые два дня он провел в номере 11, потом переехал в номер 15. Ясно представляю оба номера, расположенные на галерее над внутренним двориком.
   Судя по возникшей паузе, она уже смотрела новости.
   – Могу я спросить, как вас зовут?
   – Салли Торнинг. Я останавливалась в отеле в это же время.
   – Могу я узнать, зачем вам эта информация?
   – Просто хочу кое-что проверить.
   – Ну, обычно мы не…
   – Ладно, забудьте Марка Бретерика, – прерываю ее я. – Возможно, его звали не так. Я просто хочу узнать, кем был мужчина, останавливавшийся у вас со второго по девятое июня прошлого года. Он занял номер одиннадцать на всю неделю, но потом возникла проблема с горячей…
   – Простите, мэм, – прерывает меня вежливый голос. Слышу тихий гул ее компьютера; возможно, прямо сейчас она смотрит на его имя. – Сожалею, что не могу вам помочь, но мы не сообщаем информацию о гостях без веских причин.
   – У меня есть веская причина. Кто бы он ни был, я провела неделю с этим человеком. Он сказал, что его зовут Марк Бретерик, но, по-моему, это был не он. И по причинам, которые я не могу выдавать из-за моей собственной политики конфиденциальности, мне необходимо узнать его имя. Срочно. Так что если вы можете проверить записи…
   – Мне правда жаль, но, боюсь, мы не храним записи так долго.
   – Да, конечно. Само собой.
   Я швыряю телефонную трубку. Вот тебе и уломала. Говорила слишком честно или, наоборот, недостаточно честно? Или говорила как самоуверенная стерва? Ник считает, что иногда я задаю вопросы таким тоном, что люди безумно радуются, если не знают ответов.
   Вчера вечером я дождалась, пока Ник уйдет спать, и сочинила письмо в полицию. Никакой конкретной информации я не сообщала, просто уведомляла, что человек, именующий себя Марком Бретериком, может оказаться самозванцем. По дороге на работу я завернула на почту и сунула письмо в полицейский ящик. К этому времени кто-нибудь уже должен был его прочитать.
   Наверняка они сочтут, что писал чокнутый. Любой мог такое написать, чтобы привлечь внимание или устроить бедлам, – пьяный подросток, скучающий пенсионер, да кто угодно.
   Но я провела с этим человеком неделю и могла бы сообщить это полиции, не выдавая своего имени. Почему я этого не сделала? Чем больше подробностей, тем выше вероятность, что они мне поверят.
   Объясни я, как и почему все это случилось… Как же хочется поделиться с кем-нибудь всей правдой! Пусть даже с полицией и пусть даже анонимно. Больше года я держала все в полном секрете, рассказывая только самой себе.
   Выделяю черновик статьи про солончаки и стираю его, оставляя лишь заголовок – на случай, если кто-нибудь заглянет через плечо. И начинаю печатать.

   7 августа 2007

   Тем, кого это может касаться.
   Я уже писала вам о Бретериках. Первое письмо отправила сегодня утром около восьми тридцати, по дороге на работу. Оно тоже было анонимным. Я пишу снова, потому что поняла, что вы, вероятно, предпочтете не тратить время на мое письмо.
   Я не могу назвать своего имени по причинам, о которых скажу ниже. Я женщина, 38 лет, замужем, есть дети. Я работаю полный день. Я закончила университет, и у меня докторская степень (пишу это, поскольку мне почему-то кажется, что вы тогда станете воспринимать меня всерьез, так что я, наверное, еще и сноб).
   Как уже упоминалось в предыдущем письме, у меня есть причины считать Марка Бретерика, которого я видела в новостях вчера вечером, не настоящим Марком Бретериком. Эта история может показаться на первый взгляд не имеющей отношения к делу, но, поверьте, это не так, а потому, пожалуйста, дочитайте до конца.
   8 декабре 2005 года мой босс предложил мне поехать в заграничную командировку, на неделю, со второго по девятое июня. В то время дети были еще совсем маленькими, а на работе я разрывалась между несколькими проектами, так что это был ад. Каждый день давался с боем. Я сказала боссу, что у меня, скорее всего, не получится. После рождения второго ребенка я не уезжала из дома больше чем на одну ночь. Уехать на целую неделю казалось нечестным по отношению к мужу и детям, и вряд ли я бы пережила генеральную уборку, которую пришлось бы устраивать после возвращения. В общем, оно того не стоило. Я была немного огорчена, поскольку проект казался интересным, но я даже не слишком раздумывала, настолько была уверена в решении.
   Позже я рассказала о предложении мужу, ожидая ответа вроде «ну и правильно, ты ведь никак не сможешь поехать». Но он посмотрел на меня как на сумасшедшую и спросил, почему я отказалась.
   – Это же твой шанс. Если бы мне такое предложили, я бы зубами вцепился.
   – Но это просто невозможно, – ответила я, удивляясь, как это ему удалось забыть, что у нас маленькие дети.
   – Почему? Я же буду дома. Мы отлично справимся. Может, я и не стану бодрствовать до полуночи каждый день, выглаживая носки и платочки, но как-нибудь устроимся.
   – Я не могу, – упорствовала я. – Если я уеду на неделю, у меня потом уйдут две, чтобы со всем разобраться.
   – В смысле, на работе? – удивился он.
   – И дома. И дети будут сильно скучать.
   – Все с ними будет в порядке. Мы повеселимся. Я разрешу им объедаться шоколадом и не спать допоздна. Только учти, я не могу присматривать за детьми и содержать дом в чистоте одновременно. Но мы найдем подмогу.
   И он упомянул имя одной женщины, которая регулярно сидела с нашими детьми.
   Когда он обрисовал план – помню так живо, словно это было вчера, – во мне начало расти странное чувство. Рискуя показаться излишне мелодраматичной, скажу, что это напоминало озарение или откровение. Я могу поехать. Это возможно. Муж прав, с детьми ничего не случится. И я ведь могу звонить им каждое утро и каждый вечер, они будут слышать мой голос.
   Кто бы ни читал это, простите мне мою восторженность. Но если я не расскажу этого, в остальном не будет смысла. Это не оправдания, просто объяснение.
   Уехать на неделю, размышляла я. На целую неделю. Семь спокойных ночей. Я смогу отоспаться за все недосыпы. В те времена мы с мужем просыпались по три-четыре раза за ночь. И мы оба работаем на полную ставку. Не похоже, чтобы это напрягало моего мужа. «В самом худшем случае, – обычно говорил он, – мы устанем. Но это же не конец света». (Мой муж сказал бы то же самое, если бы наткнулся на человека с большой ядерной бомбой в руках и с бейджиком «Нострадамус».)
   Я позвонила боссу и сообщила, что все-таки смогу по-ехать. Наняла няню, о которой упоминал муж, и через пару дней все было готово к поездке. Я должна была поселить-ся в пятизвездочном отеле, в котором никогда не бывала. Я уже смаковала предстоящую поездку. Днем – работа, а вечера – в моем полном распоряжении. Буду нежиться в горячей ванне и заказывать чудесные ужины в номер. И никакой готовки! Буду заваливаться в постель в полдесятого и спать до семи часов следующего утра – этого я ждала больше всего. А то мне уже начинало казаться, что мои отношения со здоровым сном безвозвратно испорчены.
   То, что так недавно представлялось нереальным, вскоре превратилось в навязчивую идею. Каждый раз, как выдавался тяжелый день на работе или трудная ночь с детьми, я повторяла про себя название отеля и города, куда предстояло поехать. Если доживу, говорила я себе, то все будет в порядке. Отдохну недельку душой и телом, компенсирую ущерб, нанесенный годами переработки и недосыпания. (Я, кстати, еще и трудоголик. Даже после рождения детей в отпуск по-настоящему не уходила – работала, сколько могла, дома, а они спали в кроватках рядом с моим столом.)
   Поездка была запланирована на июнь прошлого года. В марте босс сообщил, что проект отменили. Значит, моя поездка тоже накрылась, вот так вот просто. Я едва не расплакалась. Думаю, босс заметил мое разочарование, потому что весь день приставал с вопросами, в порядке ли я, все ли хорошо дома.
   Я чуть не заорала тогда на него: «Дома все будет, мать вашу, просто отлично, если я смогу хоть на неделю оттуда свалить!» Я уже не представляла, как выживу без передышки, на которую так рассчитывала. Перестроиться и отказаться от этой идеи не получалось. Мне срочно требовалась замена сдохшей поездке. Я спросила босса, не может ли он отправить меня куда-нибудь еще. Компания, в которой я работаю, выполняет заказы для разных организаций, так что просьба была не такой уж абсурдной. К сожалению, он не сумел ничего предложить.
   Чувствуя себя совершенно разбитой, я собралась выйти из его кабинета, но он меня остановил. Глянул строго и сказал:
   – Если хочешь отдохнуть – вперед. Возьми неделю отпуска.
   И как я сама об этом не подумала! Но он тут же все испортил, добавив:
   – Свози детей на море.
   Однако его слова упали на подготовленную почву.
   Я решила уехать, никому ничего не объясняя. Забронировала себе номер в спа-отеле на безопасном расстоянии от дома. Решила: расслаблюсь, отдохну и вернусь совершенно другим человеком. Чувства вины я тогда не испытывала. Убедила себя, что если бы муж знал, то одобрил бы. Раз или два я подумывала признаться: «Кстати, мою командировку отменили, но вместо этого я недельку поваляюсь у бассейна. И это обойдется нам примерно в две с половиной тысячи фунтов. Ты не против?»
   Да, он мог и согласиться, но я побоялась рисковать. Даже если бы он сказал: «Отлично, поезжай», я не решилась бы на такой поступок. Я не могла сделать это в открытую – оставить своих детей на неделю и свалить туда, где мне в спину будут втирать апельсиновое масло. Я лгала, ведь вся эта затея казалась такой легкомысленной и в то же время – не могу даже описать, насколько – абсолютно, отчаянно необходимой. Я чувствовала, что умру, если не сделаю этого.
   Я выехала утром в пятницу, второго июня, даже не позаботившись упаковать вещи для командировки. Мой муж и за миллион лет не заметил бы, что я что-то забыла, ему бы в голову не пришло спросить: «Минуточку, а почему она эту штуку с собой не взяла?» Он никогда ничего не замечает, так что врать ему легко.
   Отель оказался такой красивый! В первый же день мне сделали полный массаж (впервые в жизни!) – никогда не испытывала ничего подобного. Я заснула на массажном столе. Проснулась через шесть часов. Массажистка объяснила, что она пыталась разбудить меня, но я не просыпалась. Потом она просмотрела анкету, которую я заполнила при регистрации, заметила, что я поставила «двадцать» на шкале стресса от одного до десяти, и решила дать мне поспать.
   Проснувшись, я чувствовала себя совсем иначе. Мозги прочистились и уже не так скрипели. В тот вечер я позвонила мужу из шикарного бара. Сообщила, что прибыла в отель. Названия он, конечно, не помнил. Я сказала, что буду жутко занята, так что звонить мне разумней на мобильный. Не удержалась и назвала отель, в который должна была поехать в командировку, на другом конце мира.
   Положив телефон обратно в сумку, я подняла голову и увидела, что он смотрит на меня. У него были темные золотисто-каштановые волосы, зеленые глаза, бледная кожа и веснушки. Мальчишеское лицо, такие в любом возрасте выглядят молодыми. Перед ним стоял небольшой стакан, полный чего-то прозрачного. Я заметила белые волоски у него на манжетах. Помню, что на нем был голубой с сиреневым свитер с закатанными рукавами и черные брюки, по-моему, из чертовой кожи. Он усмехнулся.
   – Простите, – сказал он. – Мне не следовало подслушивать.
   – Не следовало, – согласилась я.
   – Я и не подслушивал, – поспешно объяснил он немного пьяным голосом.
   – Но услышали, и теперь вам интересно, почему я солгала.
   Не знаю почему, но я рассказала ему все: об отмененной командировке, о массаже, о том, как заснула прямо на столе. Он повторял, что я ничего не должна объяснять, но мне хотелось выговориться, ведь причины моей лжи казались мне самой такими безобидными. Это, по большому счету, была самозащита. Я действительно верила в это, и верю до сих пор. Он рассмеялся и сказал, что знает, как тяжело иногда бывает. У него у самого есть дочь, зовут ее Люси.
   Мы разговорились. Он представился мне как Марк Бретерик. Его жену зовут Джеральдин, они вместе почти девять лет. Рассказал, что работает директором компании, производящей научное оборудование – холодильники со сверхнизкой температурой.
   Я спросила, есть ли в этих его холодильниках специальные полочки для яиц. Он рассмеялся и сказал, что нет. Не помню, что точно он говорил, но что-то там было про жидкий азот. Он сказал, что если бы я увидела один из его агрегатов, то даже не поняла бы, что это холодильник.
   – На нем не написано «Бош» или «Электролюкс». Туда не положишь фаршированные оливки или сыр бри, – рассмеялся он.
   Потом выяснилось, что он живет в Спиллинге. А мы в то время жили в Силсфорде, совсем недалеко от Спиллинга, – забавное совпадение. Я рассказала ему о своей работе, ему вроде было интересно – он задавал много вопросов. И все время говорил о своей жене, Джеральдин, – было очевидно, что он любит ее. Впрямую он этого не говорил, но я поняла, как много она для него значит. Он был из тех мужчин, которые в каждой фразе поминают жену. Если я спрашивала, что он думает о чем-либо (а спрашивала я часто, не в тот вечер, а всю неделю, что мы провели вместе), он отвечал, а потом сразу же добавлял, что думает по этому поводу Джеральдин.
   Я поинтересовалась, работает ли она. Оказывается, Джеральдин четыре года проработала начальником техподдержки в Институте Гарсия Лорки в Роундесли, но всегда мечтала бросить работу, что и сделала после рождения Люси.
   «Повезло ей», – сказала я. Хотя я и не могу без работы, все-таки почувствовала укол зависти при мысли о легкой и спокойной жизни Джеральдин.

   В тот первый вечер в баре Марк Бретерик произнес одну странную фразу, которая засела у меня в голове. Когда я спросила, считает ли он, что я неправильно поступаю, обманывая мужа, он ответил:
   – По мне, ты почти идеальна.
   Я рассмеялась.
   – Я серьезно, – сказал он. – Ты не совершенна, и это делает тебя совершенной. Джеральдин – идеальная мать и жена в традиционном смысле, и иногда меня это… – Он за-пнулся и тут же вернулся к обсуждению моих достоинств: – Ты эгоистка. (Судя по голосу, он находил это восхитительным.) Ты рассказывала практически только о себе, о том, что тебе нужно, чего ты хочешь, что ты чувствуешь.
   Я предложила ему отвалить.
   Даже не подумав отвалить, он сказал:
   – Слушай… Проведи эту неделю со мной.
   Я уставилась на него, лишившись дара речи. Неделю? Я была не уверена, хочу ли провести с ним следующие десять минут. Да и что он имеет в виду?
   – По-настоящему. Со мной, в моем номере.
   Я обозвала его говнюком. И вообще наговорила кучу грубостей.
   – Ты хочешь недельку покувыркаться с какой-нибудь дурочкой, а потом вернуться к своей идеальной жизни со своей идеальной Джеральдин. Отсоси! – Прямо так и сказала. Практически слово в слово.
   – Нет, – он схватил меня за руку, – все не так. Слушай, возможно, я неправильно выразился, но… Ты сказала, что мечтала о неделе отдыха, мечтала отоспаться, что такая возможность у тебя появится снова не скоро, ну и… – Он замолчал, подбирая слова. И не сумел. Лицо его сморщилось, он отвернулся. – Забудь. Может, ты и права. Отсосу согласно полученным инструкциям.
   Сперва меня поразила его напористость, а теперь – его внезапное отступление. Судя по лицу, он готов был расплакаться, и я почувствовала себя виноватой. Возможно, я слишком поспешно его осудила.
   – Что? – спросила я.
   Он вздохнул, склонился над стаканом.
   – Я собирался сказать, что сон и отдых – не единственное, чего тебе не хватает после рождения ребенка.
   – Ты имеешь в виду секс?
   – Нет, – он почти улыбнулся, – я имею в виду приключения. Веселье. Непредсказуемость жизни.
   Я растерянно молчала. Скажи он все что угодно, только не это, – и я бы осталась при своем.
   – Знаешь, я часто бываю в разъездах, – продолжал он. – Постоянно. Уезжаю на день, на два. Сейчас вот на неделю.
   И каждый раз, вселяясь в очередной отель, я бросаю сумку на кровать и думаю, чего же хочу больше – спать или приключений. Заказать обед в номер, посмотреть телевизор перед сном, лечь пораньше и проснуться попозже – или пойти в бар отеля и попробовать подцепить интересную незнакомку.
   Я рассмеялась:
   – И сегодня ты выбрал второе. – Хотя вряд ли я казалась ему интересной. Я ведь живу меньше чем в полутора часах езды от его дома. – Ты сказал, что Люси всего пять лет. Она, наверное, сейчас уже спит.
   – Не могу вспомнить, когда в последний раз говорил ей «спокойной ночи». – Он выглядел несчастным, но решительным. Почти разозленным. Он меня заинтриговал.
   – Черт, – сказала я. – Меня не предупредили, что может стать хуже.
   – Может. – Неожиданно он улыбнулся. – Но может стать и лучше. Немного. К примеру, на эту неделю. Нет?
   Я никогда не изменяла мужу до этого. Никогда не изменю в будущем. Мне ненавистна сама идея супружеской неверности.
   – Ты напрасно тратишь время, – сказала я.
   – Ты не можешь сказать «нет». Я тогда просто умру от унижения. Единственный способ спасти – сказать «да».
   Я осознавала, что этот тип должен бы раздражать меня все сильнее с каждой секундой, но он начинал мне нравиться.
   – Прости, – вздохнула я, – не могу. Мне действительно нужно отдохнуть. Провести неделю с другим мужчиной – это чересчур. Я впаду в панику и вернусь домой в худшем состоянии, чем уезжала.
   – Всего одна неделя. Нам не нужны дальнейшие отношения. Мы оба счастливо женаты и не хотим разрушать семьи. Нам обоим есть что терять. Мы родители. Другими словами, никто не ждет от нас никаких тайн или необычных поступков.
   Он был прав. Моя лучшая подруга, которая до сих пор живет одна, постоянно твердила, что я слишком правильная и чопорная. А она всего-то и видела пару раз, как я пытаюсь заставить детей есть брокколи или переключаю на другой канал, если на экране кого-нибудь убивают. По ее мнению, я превращалась в унылую клушу, и это меня бесило. А кроме того, я находила этого мужчину – Марка Бретерика – физически привлекательным, особенно после того, как он пообещал, что мы сможем ограничить наше небольшое приключение, как он это называл, днем и ранним вечером, так что я смогу получить свои семь часов сна.
   Мы не жили в одном номере. Мы ни разу не провели ночь в одной кровати. Ежевечерне, к десяти тридцати, каждый возвращался в свою постель. Но мы ели вместе, вместе ходили на массаж, вместе сидели в джакузи и вместе нежились в турецкой бане – и, понятное дело, занимались понятно чем.
   Однажды вечером, в ресторане, он вдруг расплакался. Беспричинно. Он вскочил и убежал, а вернувшись, попросил меня забыть о случившемся. Я переполошилась, уж не влюбился ли он в меня, но в последующие дни он вел себя как обычно, так что я успокоилась.
   Как бы ужасно это ни звучало, я не чувствовала никакой вины за собой. Мне вспоминалась книга, которую я читала подростком, «Цветы для Элджернона», не помню, кто написал[5], но там рассказывалось про умственно отсталого уборщика, который внезапно стал умным. То ли он принимал какое-то лекарство, то ли кто-то ставил над ним эксперимент. Ему это кажется чудом. Он влюбляется и начинает жить полной счастливой жизнью. А потом эффект начинает выдыхаться, и он понимает, что скоро опять станет дурачком, не сможет ясно мыслить и его чудесная жизнь, которую он так любит, закончится.
   Вот так и я себя ощущала. Я знала, что у меня всего неделя. И нужно вместить в нее все, чего так не хватало в моей жизни, – отдых, приключения, возможность заняться собой. Но что очень важно – я чувствовала, что, вернувшись домой, буду вполне счастлива. Я ведь была уверена, что муж никогда не узнает, он и не узнал.
   А вчера ночью я увидела в новостях человека, которого назвали Марком Бретериком, но это был не он. Возможно, мужчина, которого я встретила в отеле, просто назвался чужим именем.
   Но даже если так, он должен хорошо знать семью Бретериков, он ведь мне очень много рассказывал об их жизни. У меня и сомнений не возникло, так можно говорить лишь о своей семье.
   Если то, что я тут понаписала, не имеет никакого отношения к смерти Джеральдин и Люси Бретерик, то прошу прощения, что трачу ваше время. Но я никак не могу избавиться от мысли, что мой рассказ может пригодиться. Джеральдин и Люси Бретерик умерли несколько дней назад, муж говорит, что в газетах только об их гибели и пишут. Я-то газет в руки не брала с тех пор, как родился мой первый ребенок. Но если это так, человек, которого я встретила в отеле в прошлом году, наверняка должен знать о случившемся. И к настоящему моменту он наверняка догадался: мне известно, что он не тот, за кого себя выдает. Это может показаться безумием, но вчера кто-то толкнул меня под автобус, и я чуть не погибла. А сегодня меня преследовала красная «альфа ромео», номер YF52 DNB.
   К сожалению, не могу сообщить ни название отеля, ни свое имя, ничего, кроме того, что уже сообщила. Если каким-либо образом в процессе расследования вы узнаете, кто я, пожалуйста, пожалуйста, позвоните мне на работу, а не домой, и не рассказывайте ничего моему мужу. Иначе моя жизнь рухнет.

   За спиной раздается низкий скрежещущий голос, и я испуганно подскакиваю.
   – Я вижу мертвецов!
   Отзываюсь нервным смешком и оборачиваюсь.
   Оуэн Мэллиш, самый неприятный из моих коллег. Обвисаю на стуле проколотым воздушным шариком. Быстро крутанувшись к компьютеру, сворачиваю файл, лицо у меня горит. Оуэн громко смеется и хлопает себя по коленям, довольный, что напугал меня. Его приземистое пухлое тело, затянутое в узкую зеленую майку и рваные джинсовые шорты, зажато во вращающемся кресле, которое он катает туда-сюда, отталкиваясь волосатой ногой-бочонком.
   – Я вижу мертвецов, – повторяет он громче, надеясь развеселить остальных коллег.
   С каким бы удовольствием я выдрала его бороденку, волосок за волоском.
   Никто не смеется.
   Оуэн теряет терпение:
   – Что, никто «Шестое чувство» не смотрел?
   Бубним, что смотрели.
   – Эта баба в новостях – Бретерик. Ну, та, что пришила своего ребенка и покончила с собой, – предвестник несчастья. Особенно для Сэл, не так ли? Стремно-то как!
   До чего же у него неприятный голос – будто ему постоянно нужно прочистить горло. Когда Оуэн говорит, слышно, как у него в горле что-то булькает, просто омерзительно.
   – Тебя и впрямь ждет несчастье, если не научишься водить, – хихикает он. – Что ты устроила на улице сегодня?
   Он оглядывается, приглашая остальных поглумиться надо мной. Как Пэм Сениор вчера, прилюдно разоравшаяся. Наверное, это Оуэн сигналил мне, пока я парковалась перед нашим зданием.
   – Извини, – бормочу я. – Просто устала.
   – Забудь! – Оуэн хлопает меня по спине. – На твоем месте я бы тоже был не в себе. Знаешь, согласно легенде, если твой двойник умирает, ты тоже умрешь.
   – Правда? – Я вымученно улыбаюсь, демонстрируя, что мне его подколки по барабану. Но это не так. Они меня успокоили. Оуэн всегда так предсказуем. Эта чушь про двойников заставляет меня собраться. Ну и что с того, что Джеральдин Бретерик похожа на меня? Куча людей похожа на кучу других людей, и ничего плохого в этом нет.
   Я отношусь с симпатией почти ко всем коллегам, но Оуэна Мэллиша искренне не перевариваю. Он мнит себя остроумцем, но все его шутки сводятся к откровенным издевкам. Однажды я позвонила в офис сообщить, что застряла в пробке примерно на час, а он рассмеялся и ответил: «Ага, пораньше-то выезжать надо, когда на дорогах пусто».
   Оуэн моделирует осадочные породы, и, к сожалению, мне приходится с ним работать едва ли не над каждым проектом. Он создает компьютерные гидродинамические модели осадочных пород, а я не могу работать без них. Его программы могут рассчитать любое возможное изменение воды или шельфа, естественное или антропогенное, с любым видом осадка, от песка до густой грязи, с любым размером частиц. Меня бесконечно раздражает мысль, что без Оуэна и его программ моя работа была бы гораздо менее точной.
   В данный момент мы с ним корпим над исследованием для «Гилсенен Лимитед» – корпорации, которая хочет построить большую охлаждающую установку в устье реки Калвер. Наша задача состоит в том, чтобы рассчитать возможные уровни загрязнения – в случае постройки станции.
   Мы должны выдать итоговый отчет через две недели, а «Гилсенен» должны притвориться, что им вроде как есть дело, поскольку их имидж требует стремления защищать окружающую среду. Так что мне часто приходится обсуждать работу с Оуэном, слушать его булькающий голос, и я не могу выкинуть из головы, что у них с женой всего четыре месяца назад родился первенец, а два месяца назад Оуэн ушел к другой. Теперь он каждые выходные водит детей своей новой подружки в парк и даже хранит в бумажнике их фото, но никогда не упоминает о собственном сыне, у которого врожденный порок сердца.
   – «Тем, кого это может касаться». – Оуэн смотрит на экран, где опять красуется мое письмо. Должно быть, случайно его развернула. – Что это? Завещание пишешь? Очень разумно. Что у тебя с лицом, кстати? Муж опять побил?
   Хватаю мышку и пытаюсь закрыть файл. Хочу ли я сохранить изменения? Оуэн продолжает маячить за спиной, и в спешке я случайно щелкаю «нет».
   Боже! Боже, помоги…
   Открываю файл. Пожалуйста, пожалуйста…
   Бога нет. Письмо не сохранилось. Черновик доклада про солончаки снова на месте. Оттолкнув Оуэна, выбегаю в коридор. Письмо, которое далось мне с таким трудом, уничтожено одним кликом мышки. Дерьмо! Отправила бы я его? Сомневаюсь, что хоть одно отделение полиции в мире хоть раз получало такое письмо, но мне все равно – каждое слово в нем было правдой, и, пока я его писала, мне было легче. Надо вернуться к компьютеру и написать заново, но сейчас я не готова.
   Пытаюсь сконцентрироваться на неприязни к Оуэну, но думать могу только о красной «альфа ромео». В полицию я писала, чтобы отодвинуть эти мысли на задний план. Теперь, когда письмо пропало, от них не спрятаться.
   Первый раз я заметила ее по дороге в детский сад. Машина почти все время ехала следом, а я как завороженная пялилась в зеркало заднего вида. Обычно в машине я накладываю макияж и завтракаю – единственный момент за все утро, когда можно причесаться, подушиться и съесть банан. Сегодня я чувствовала, что за мной следят, и не могла заставить себя заняться привычными делами.
   Водителя «альфа ромео» я не видела, потому что солнце отражалось от лобового стекла. Конечно, я первым делом подумала на Пэм, но это не ее машина. У нее черный «рено». Я свернула налево, на Болксхэм-роуд, где находится детский сад, «альфа ромео» проехала прямо. Почувствовав облегчение, я даже посмеялась над собой, вынимая Джейка из детского сиденья, пока Зои ждала на тротуаре, помахивая своей розовой сумочкой с голубыми бабочками. Моя дочь одержима сумочками, из дому без сумочки она ни ногой. В сегодняшней лежат пятьдесят пенсов монетами по десять и двадцать пенсов, розовый пластиковый ключ от машины и браслет из разноцветных пластмассовых бусин.
   – Никто за нами не следит. Глупая мама, – пробормотала я.
   – А кто за нами следил? – Зои повертела головой и устремила на меня внимательный взгляд.
   – Никто, – твердо ответила я. – Никто за нами не следил.
   – Но ты думала, что следил, так про кого ты думала?
   Я улыбнулась, гордая за логический склад ума своей дочери, но ничего не ответила.
   Я оставила детей в саду и на выходе столкнулась с Антеей, менеджером садика, – ей за пятьдесят, но одевается она как подросток, в короткие топики и тугие джинсы, под которыми явственно угадываются стринги. Накручивая на указательный палец длинные мелированные волосы, она прочла мне нотацию. Четырежды за последние две недели я опаздывала забрать детей и забыла принести новую порцию подгузников для Джейка, так что девушкам пришлось использовать казенные запасы. И то и другое считается в саду ужасающим преступлением. Я извинилась, мысленно добавила «купить подгузники, покончить с опозданиями» в свой список и, матерясь сквозь зубы, побежала к машине.
   Сегодня тяжелый день на работе, и времени на лекции Антеи не было. Почему она просто не потребовала деньги за подгузники для Джейка? Почему они не берут дополнительной платы, если персоналу приходится задерживаться, когда кто-то опаздывает? Я бы с удовольствием заплатила вдвойне, даже вчетверо, за лишний час. Все равно чек приходится выписывать один раз, в конце месяца. Меня не особо волнуют деньги, но от мысли о потере хотя бы секунды драгоценного времени просто трясет.
   Я заехала на почту отправить свое анонимное письмо, периодически поглядывая в зеркало заднего вида. Ни следа. Снова я заметила красную «альфа ромео», только проехав полдороги до Силсфорда. Тот же номер. Солнце все так же отражалось от лобового стекла, и по-прежнему не удавалось разглядеть водителя. Только темный силуэт. К горлу подступила тошнота с банановым привкусом.
   Я съехала на обочину и проводила взглядом красную машину, пролетевшую мимо. Это просто совпадение, убеждала я себя, не одна я живу в Спиллинге, а работаю в Силсфорде.
   С трудом успокоившись, я завела мотор и оставшуюся дорогу до работы поглядывала в зеркало каждые несколько секунд, как начинающий водитель под бдительным взглядом инструктора. Красная «альфа ромео» не показывалась, и, добравшись до Силсфорда, я решила, что это и впрямь совпадение. Но, свернув за угол, увидела ее на стоянке и не сумела сдержать вскрик. Сердце учащенно забилось. Этого не может быть. Я поддала газу, но «альфа» при моем приближении сорвалась с места и скрылась за углом, прежде чем я успела разглядеть водителя.
   Черт! Номер! Вид красной машины меня настолько потряс, что на номера я не посмотрела. Я не могла поверить в собственную глупость. Ведь наверняка та же самая. Сколько людей ездит на «альфах»? Сзади громко сигналили. Я вдруг поняла, что стою посреди дороги, перекрывая движение в обе стороны. Посигналила, извиняясь, – как выяснилось, именно Оуэна Мэллиша я задержала, – и свернула налево, на подземную парковку «ГР».
   «ГР» в названии компании значит «гидравлические решения». Мы занимаем первые пять этажей прямоугольной высотки, уродливой и неуклюжей. Снаружи здание состоит из темного металла и зеркал, а внутри – сплошь белое и бежевое, с коричневыми замшевыми диванами, растениями в горшках и маленьким фонтанчиком в шикарном вестибюле.
   Я работаю здесь два дня в неделю, а остальные дни – в фонде «Спасем Венецию». Спасителям Венеции был нужен кто-то из «ГР» на полставки на три года. Практически все в офисе подали заявки, соблазнившись перспективой оплаченных поездок в Венецию. Уверена, Оуэн тоже был среди кандидатов и до сих пор не может мне простить, что выбрали не его.
   Возвращаюсь в офис.
   – Мадам Рыло только что звонила тебе, – сообщает Оуэн. – Сказал ей, что ты где-то прячешься от работы, она почему-то не пришла в восторг.
   – По вторникам и четвергам я не работаю на нее, – сухо отвечаю я.
   – Ох, да мы обиделись, – ухмыляется он. – Я бы на твоем месте послушал голосовую почту. Ты ведь ее до смерти боишься.
   Там два сообщения от Наташи Прэнтис-Нэш, или Мадам Рыло, как зовет ее Оуэн. Она директор фонда «Спасем Венецию» и настаивает, чтобы ее называли именно директором, а не директрисой. Еще два сообщения от Эстер – в семь сорок и в восемь утра, – их я удаляю. Слушаю оставшиеся – из детского сада в восемь десять, из начальной школы Монк-Барн в девять пятнадцать, от Ника в восемь тридцать. «О, привет, это я, Ник… пока» – и все, ни слова больше, ни просьбы перезвонить.
   После привета от Ника в трубке раздается глубокий баритон, который я не узнаю. Но тут же представляю чуть обрюзгшие щеки и белозубую улыбку над шейным платком, хотя не уверена, что знаю, как выглядит шейный платок. «Привет, это сообщение для, хм, Салли. Салли Торнинг». Похоже, тип этот не слишком хорошо знает меня, если звонит в полдевятого утра во вторник. «Привет, Салли, это, хм, Фергус. Фергус Ленд». Фергус Ленд? Это кто еще? И вдруг вспоминаю: наш сосед, мужская половина кабриолета «Фергус&Нэнси». А ведь у него действительно чуть обвисшие щеки! Надо же, угадала.
   – Это немного странно, – говорит Фергус, – ты можешь мне не поверить, но, уверяю, это правда.
   Я замираю. К еще одной странности я сегодня не готова.
   – Я вот сейчас сижу с книгой, которую взял из библиотеки на прошлой неделе. Про «Тур де Франс». Понимаешь, только что купил новый горный велосипед.
   А я тут при чем?
   – В общем, если коротко, я нашел в книге водительские права Ника. Ну, знаешь, маленькие, розовые, с фотографией. Он, очевидно, брал когда-то эту книгу – я знаю, он фанат велосипедов, – и, наверное, использовал права как закладку или вроде того… в общем, они у меня. Не хочу оставлять их в почтовом ящике, у вас ведь там и другие люди живут, но можешь заскочить попозже и забрать…
   Я слабею от облегчения. Ник оставил права в библиотечной книге. Вполне в его духе, ничего зловещего.
   Беседовать с Наташей Прэнтис-Нэш сил нет, так что звоню на мобильный Нику.
   – Наш сосед Фергус нашел твои права.
   – А я их потерял.
   – Угадал. Они были в библиотечной книжке про «Тур де Франс».
   – А, точно, – голос у мужа довольный, – наверное, использовал их как закладку.
   – Ты звонил. Чего хотел?
   – Правда?
   – Да.
   – А, ну да. Звонили из детского сада. Сказали, ты не отвечаешь на звонки.
   – Пропустила парочку, – уклончиво отвечаю я. – Довольно суматошное утро.
   Я перестала реагировать на телефон после четырех попыток Эстер дозвониться до меня. Она знает – что-то происходит, и полна решимости разведать, что именно.
   – Чего они хотели?
   – Джейк повредил ухо.
   – Что?! Я же только что его там оставила. Что-то серьезное?
   Муж медлит.
   – Они не уточнили.
   – Сказали, что ничего серьезного?
   – Ну… нет, но…
   – Что случилось?
   – Не знаю.
   – Они хоть что-нибудь сказали?
   – Ничего, только то, что я уже передал. Просто сказали, что Джейк повредил ухо, но теперь все в порядке.
   – А если с ним все в порядке, зачем бы они звонили? Ничего с ним не в порядке!
   Даю отбой и звоню Антее, которая сообщает, что Джейк бодр и весел. Слегка оцарапал ухо и немного поплакал, но давно уже успокоился.
   – Мы заметили, что ему неплохо бы подстричь ногти. – Антея говорит извиняющимся тоном, будто ей неприятно лезть в чужие дела.
   – Каждый раз, как надо стричь ногти, он орет, словно его тащат на гильотину. – Я понимаю, что защищаюсь. Тащат на гильотину? Я правда это сказала? Знает ли Антея, что такое гильотина? Может, ее представления об истории ограничиваются прошлым сезоном «Большого Брата»?
   – Бедняжка, – вздыхает она, и мне становится стыдно за свой снобизм.
   Когда я была подростком, от любого проявления снобизма я заходилась в яростном протесте. Однажды мама посмела предположить, что мне, возможно, не следует идти на свидание с Уэйном Москропом, отец которого в тюрьме, так я неделю ходила за ней по дому с воплями: «Ох, ну конечно! Значит, мне можно встречаться только с парнями, родители которых не сидели в тюрьме? Значит, если бы у Нельсона Манделы был сын, который помогал бы отцу бороться с апартеидом, ты бы не хотела, чтоб я с ним встречалась?»
   Если Зои когда-нибудь спутается с парнем, хоть как-то связанным с исправительными учреждениями, я заплачу ему, чтобы он исчез и забыл о ней. Интересно, сколько он запросит денег? Надеюсь, он не окажется столь же благородным и принципиальным, как воображаемый Мандела-младший.
   – Просто я не понимаю, – говорю я в трубку. – Если Джейк в порядке, зачем вы звонили его отцу? И оставили сообщение мне?
   – Мы должны ставить родителей в известность о любых травмах. Таковы правила.
   – То есть забирать его сейчас не нужно?
   – Нет, нет, он в полном порядке.
   – Хорошо.
   Выкладываю Антее свою проблему с октябрьскими каникулами и намекаю, что подарю ей стринги, усыпанные бриллиантами, если она поступится правилами и приютит Зои на одну неделю. Она обещает посмотреть, что можно сделать.
   – Спасибо! – сердечно благодарю я. – И… вы уверены, что Джейк в порядке?
   – Конечно, это всего лишь царапина. Он и не плакал почти. Маленькая розовая царапинка на ухе, вы ее и не разглядите.
   Устало благодарю, завершаю разговор и звоню Пэм Сениор. Ее нет дома, так что я оставляю сообщение – униженные извинения. Прошу ее перезвонить, надеясь, что к тому времени я буду уверена, что она не пыталась меня убить. Затем звоню в начальную школу Монк-Барн. Секретарь хочет знать, почему я не заполнила регистрационную форму для нового ученика и не оставила телефона для экстренной связи. Отвечаю, что не получала никаких форм.
   – Я передала их вашему мужу, – сообщает секретарша. – Когда он приводил Зои на день открытых дверей.
   В июне. Два месяца назад. Прошу отправить новые по почте и удостовериться, что конверт адресован мне. К концу недели я их верну.
   Провести неделю вместе. Так он и сказал, Марк Бретерик, или как его там зовут. Откуда он мог знать, на какой срок я остановилась в отеле? В тот первый вечер я не упоминала о неделе. Рассказала про отмененную командировку, но не уточняла, сколько она должна продлиться или как долго собираюсь оставаться в Сэддон-Холл.
   Он тоже приехал туда на неделю. В этот раз на неделю, так он сказал. Бизнес. Но я не слышала, чтобы он отменял какие-нибудь встречи, и определенно ни на одной не был. Я тогда решила, что он плюнул на работу ради меня, но ведь и по телефону он ни разу не разговаривал. Я видела его мобильник, но ни разу – как он им пользуется, ни разу.
   О господи. Он же поменял номер. Перебрался из комнаты 11 в комнату 15. Объяснил, что в ванной проблема с горячей водой. Но разве такое возможно в пятизвездочном отеле, где номера по триста фунтов за ночь? Я не слышала, чтобы он разговаривал с кем-нибудь из персонала отеля. Просто однажды утром небрежно заметил, что переехал. Жил в обычном номере, теперь в «романтическом».
   А что, если он оказался в Сэддон-Холл только потому, что следовал за мной? Потому что я похожа на Джеральдин?
   Я больше не в силах выносить эту неопределенность. Выключаю компьютер, хватаю сумку и вылетаю из офиса.
   Оказавшись в машине, звоню Эстер.
   – Вовремя, – говорит она. – Я почти решила, что разрываю нашу дружбу. Можешь остановить меня только одним способом – немедленно рассказать, что происходит. Ты же знаешь, какая я любопытная.
   – Заткнись, Эстер.
   – Что?
   – Слушай, это важно, понятно? Я тебе все расскажу, но не сейчас. Я еду в место под названием Корн-Милл-хаус, поговорить с человеком по имени Марк Бретерик.
   – С тем самым, из новостей? У которого жена и дочка погибли?
   – Да. Уверена, все обойдется, но если вдруг я не позвоню тебе через два часа и не скажу, что со мной все в порядке, звони в полицию, ясно?
   – Нет, не ясно. Сэл, что за хрень творится? Если ты думаешь, что можешь надуть меня этим…
   – Обещаю, я все объясню позже. Просто, пожалуйста, пожалуйста, сделай это.
   – Это как-то связано с Пэм Сениор?
   – Нет. Возможно. Не знаю.
   – Не знаешь?
   – Эстер, ничего не говори Нику. Ничего! Поклянись, что не скажешь.
   – Звони через два часа – или я звоню в полицию, – отвечает она, как будто это ее идея. – И если не объяснишь, что происходит, я сама столкну тебя под автобус. Понятно?
   – Ты просто ангел.
   Бросаю телефон на пассажирское сиденье и мчусь в Корн-Милл-хаус.

   Вещественное доказательство номер VN8723
   Дело номер VN87
   Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

   Выдержка из дневника Джеральдин Бретерик,
   запись 2 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,
   найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,
   Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

   20 апреля 2006, 10 вечера

   Не думаю, что мы с Корди останемся подругами. Жаль, она из тех немногих людей, кто мне нравится. Она звонила пару часов назад и рассказала, что влюбилась в какого-то мужика, с которым провела всего четыре дня. И при этом заявляет, что жизнь у нее одна и, несмотря на очевидное безумие этой идеи, хочет прожить ее с ним. Дермот, видимо, все знает и совершенно раздавлен. Я сказала, что не могу винить его за это. В прошлом году Корди заставила его сделать вазэктомию. Он не хотел, но согласился на «процедуру», чтобы ей не приходилось больше принимать таблетки.
   Она сказала, что не может оставаться с Дермотом всю жизнь только потому, что у него перекрыт «кран».
   – Я не настолько склонна к самопожертвованию, – заявила она. – Вот ты бы пошла на это?
   Честно говоря, я не знала, что ответить. Так и хотелось сказать: «А шла бы ты лесом». Последние пять лет я чувствовала себя запертой в крошечном помещении на подводной лодке, где на исходе запас кислорода, и не сделала ничего, чтобы это изменить. До сих пор не сделала. Сегодня я в кухне нарезала чоризо к ужину, а Люси подкралась сзади, обняла меня за ноги и запела песенку, которую выучила в школе. Громко. Я опять ощутила приступ паники, почувствовала себя бабочкой, зажатой в кулаке. Это чувство всегда охватывает меня, стоит Люси неожиданно появиться рядом. «Привет, милая, обними маму покрепче», – а в голове уже зазвучал знакомый крик: нет места, нет покоя, нет выбора, и это навсегда…
   В общем, я сказала Корди, что на ее месте проявила бы больше жертвенности и осталась бы с мужем. В ответ она злобно зарычала. Мне стало жаль ее, и я уже собралась взять свои слова назад – откуда мне знать, что бы я сделала на ее месте? – но тут она добавила:
   – Я не могу остаться, но… жить без Уны – это будет настоящее мучение.
   Услышав это, я похолодела.
   – В смысле… если ты уйдешь, то не возьмешь Уну с собой? – спросила я, стараясь говорить обычным тоном. А потом поняла ее замысел. Корди сказала, что если она уйдет от Дермота, то Уна останется с ним.
   – Я себя не прощу, если отберу у него ребенка. В конце концов, у него больше не может быть детей, а брак разрушаю я.
   И на этих словах расплакалась.
   Корди неглупа. Она обдурила бы кого угодно, но не меня. Если она уйдет от Дермота – а это произойдет, без сомнения, – новый любовник тут будет совершенно ни при чем, зато еще как при чем будет отчаянное желание отвязаться от ребенка, снова стать свободной. Обычно говорят о прочных узах брака, но это чушь. Пока у нас не появилась Люси, мы с Марком были абсолютно свободны.
   Гениальность плана в том, что никто и не подумает обвинять ее. Она притворится невинной жертвой, ставящей нужды бедного Дермота выше собственных и страдающей от разлуки с драгоценной доченькой.
   – Уверена, Дермот разрешит мне часто с ней видеться, – всхлипнула Корди. – Она будет оставаться со мной каждые выходные и на праздники. Может, даже будет проводить у меня половину времени, у нее будет два дома.
   – Многие мужчины отказались бы в одиночку растить ребенка, – сказала я.
   Вспомним Марка – он бы ни за что не справился. Он ни разу даже обеда для Люси не приготовил. Да никому не приготовил, если подумать.
   – Ты уверена, что Дермот согласится? Может, он предпочтет, чтобы Уна жила с тобой, при условии, что он сможет с ней видеться.
   – Нет, Дермот не такой. Он прекрасный отец. Он все делал, с самого начала. Мы вместе заботились о ребенке, все делали вместе. Он наверняка захочет, чтобы Уна осталась с ним.
   – Ну конечно.
   Чувствую, как меня заполняет раскаленная добела зависть. Вот тогда я и поняла, что не выдержу. Если Корди сбежит и начнет новую жизнь, избавившись от Уны, да еще будет выглядеть при этом невинной жертвой, я больше не смогу с ней общаться.

7.08.07

   – Есть прогресс. – Сэм Комботекра обращался ко всей команде, но его взгляд продолжал сверлить Саймона. – Я только что говорил по телефону со Сью Слейтер, секретарем юридической фирмы из Роундесли, специализирующейся на бракоразводных процессах. Две недели назад Джеральдин Бретерик звонила миссис Слейтер. Представилась и попросила соединить ее с адвокатом. Миссис Слейтер ничего не подозревала, пока не увидела вчерашние новости. Фамилия необычная, так что она врезалась ей в память.
   – Комботекра – тоже необычная, – заметил инспектор Пруст. – Бретериков, должно быть, тысячи.
   Сержант нервно рассмеялся, а у Пруста сделался довольный вид.
   – Миссис Бретерик попросила соединить ее с кем-нибудь, кто занимается «разводами, делами об опеке и тому подобным», – это дословная цитата. Когда миссис Слейтер спросила, нужен ли адвокат ей самой, она вышла из себя. Крикнула, что это не имеет значения, и бросила трубку. Миссис Слейтер поначалу не хотела звонить, но потом решила, что это может оказаться важным.
   – Какая гражданская ответственность.
   Привалившись к стене, Снеговик перекидывал из руки в руку мобильный телефон, каждые несколько секунд бросая взгляд на дисплей. Его жена Лиззи уехала на всю неделю на кулинарные курсы – покинула супружеский дом больше чем на одну ночь, впервые за тридцать лет. Пруст позволил – при условии, что она «будет на связи». «Жаль, что в Хэрроугейте есть телефоны», – подумал Саймон. Лиззи уехала вчера утром, после чего Снеговик «выходил на связь» пять раз вчера и уже трижды сегодня. И это только те звонки, свидетелем которых стал Саймон. «Она в отеле, – мрачно оповещал Пруст. Или: – Она в магазине, покупает свитер. Видимо, там прохладно».
   Слева от лысой головы инспектора висела большая белая доска, на которую переписали предсмертную записку Джеральдин Бретерик. Ниже, таким же черным маркером, кто-то добавил письмо, брошенное в почтовый ящик Робби Микена на почте в Спиллинге.
   Возможно, человек, которого в новостях назвали Марком Бретериком, на самом деле – не Марк Бретерик. Присмотритесь к нему повнимательней и удостоверьтесь, что он тот, за кого себя выдает. К сожалению, не могу сказать больше.
   Пруст довольно невразумительно объяснил, как письмо из ящика на почте Спиллинга попало к нему на стол, но Саймон ни секунды не сомневался, что передала письмо Чарли. Следовательно, она предпочла пойти к Прусту, а не к нему. Тогда почему сейчас Саймон ненавидит весь мир, но только не ее?
   – Ну, сержант? – обратился Пруст к Комботекре. – Показания миссис Слейтер действительно так важны?
   – Да, сэр. Возможно, Джеральдин Бретерик собиралась оставить Марка Бретерика и звонила в юридическую фирму именно с этой целью. Намеревалась узнать, прежде чем начинать процесс, каковы шансы получить опеку над Люси.
   – А захотела бы она получать опеку? – спросил Пруст. – Судя по дневнику в ноутбуке, это сомнительно.
   – Она писала о своей подруге Корди, о том, как та уходит от мужа и оставляет ему дочь, – заметил Крис Гиббс, теребя толстое золотое обручальное кольцо. – Может быть связь?
   Гиббс женился меньше года назад, и с тех пор появлялся на работе со странно блестящими волосами, распространяя едучий аромат, как те яркие пластиковые штуки, которые иногда кладут в туалетах, чтобы забить дурной запах агрессивным цветочным, еще более ужасным.
   – Думаете, Джеральдин звонила от имени Корди? – вступил Колин Селлерс, почесывая кустистые бачки.
   Саймон невольно вспомнил густую растительность, покрывающую стены Корн-Милл-хаус.
   – Это ведь вы говорили с миссис О’Хара, Уотер-хаус?
   Саймон кивнул. С тех пор как Комботекра занял место Чарли, Саймон старался как можно меньше выступать на общих собраниях, чего никто не замечал. Это был молчаливый протест, направленный на то, чтобы производить минимальный эффект.
   – Поговори с ней еще раз. Узнай, не изменила ли она решения оставить дочь с мужем, чтобы подавить чувство вины, и не просила ли Джеральдин Бретерик позвонить адвокату вместо нее.
   Саймон позволил пренебрежению проступить на лице. Корди О’Хара не была ни робкой, ни вялой. Она бы позвонила адвокату сама.
   – Я не это имел в виду, сэр, – возразил Гиббс. – Джеральдин завидовала тому, что миссис О’Хара может избавиться от дочери, – она так и написала, совершенно недвусмысленно. Возможно, это вдохновило ее на то же самое.
   – Немного чересчур, вам не кажется? – удивился Селлерс. Увидев выражение лиц остальных, он только вскинул руки: – Понял, понял.
   Все взгляды переместились на увеличенные фотографии места преступления, занимающие четверть стены. Одинаковые высокие белые ванны с золочеными ножками-лапами; чистая вода в одной ванне и густая красная жидкость в другой, завитки волос, как черные лучи мертвого солнца. Саймон не мог заставить себя посмотреть на лица. Особенно на глаза.
   – Надо заметить… – Комботекра мельком глянул на свои записки. – Опека – так больше не говорят. Миссис Слейтер объяснила мне, что сегодня юристы говорят о совместном проживании и главном опекуне. Суды по семейным делам на все смотрят с точки зрения ребенка.
   – Глупость какая, – фыркнул Пруст.
   – Они добиваются не победы или проигрыша одного из родителей, а наилучшего варианта для ребенка. При любой возможности пытаются найти компромиссное решение.
   – Сержант, чудесная лекция по вопросам социальной политики и законодательства, но…
   – Я как раз подбираюсь к сути, сэр. – Кадык у Комботекры задергался, как всегда, когда он оказывался в центре внимания. – Это просто гипотеза, но… Джеральдин Бретерик не работала с самого рождения дочери. У нее не было сбережений, все деньги зарабатывал муж. Деньги – это власть, а женщины, долго сидящие с маленькими детьми, часто теряют уверенность в себе.
   – Это правда, сэр, – встрял Селлерс. – Стейси вечно на это жалуется. Теперь вот убедила меня, что ей надо выучить французский, и я раскошеливаюсь каждую неделю на двухчасовые уроки. Поговаривает даже о том, чтобы пойти в колледж. Не понимаю, каким образом это придаст ей уверенности, если только она не собирается переезжать во Францию.
   – Кризис среднего возраста, – поставил диагноз Гиббс.
   Саймон вонзил ногти в ладонь. Его переполняло отвращение к столь очевидной глупости. Если Стейси Селлерс не хватало уверенности, то виновато в этом вовсе не незнание иностранного языка, а многолетний роман Селлерса со Сьюки Китсон, певичкой, выступающей в местных ресторанах. А Селлерсу, чтобы не тратиться на уроки французского, стоит попробовать бросить Сьюки и посмотреть, что из этого выйдет. Возможно, Стейси быстро охладеет к французскому.
   – Многие матери, оставляющие работу после рождения детей, чувствуют, что им больше нет места в реальном мире, если можно так выразиться, – продолжал Комботекра.
   Пруст наклонился вперед, грозно ткнул телефоном в сторону Комботекры:
   – Если бы я хотел выслушать доклад об общественных проблемах, я бы позвонил Эмилю Дюркгейму[6]. Французу, кстати, так что твоя женушка, Селлерс, наверняка про него все знает. Вполне достаточно, что нам навязали этого самовлюбленного идиота Харбарда. Чтоб еще и ты заделался социологом, сержант… Держись фактов и говори по сути.
   Никому в команде не нравилось работать с профессором Китом Харбардом, но суперинтендант Бэрроу настоял: надо показать, что департамент полиции привлекает сторонних экспертов. «Семейное убийство», как упорно называли его журналисты, оказалось слишком шокирующим преступлением, чтобы разбираться с ним обычным способом.
   Особенно учитывая, что убийца – женщина, мать. «В этом деле нам понадобятся все возможные пути», – заявил суперинтендант. В результате они получили жирного плешивого профессора, который и пустил в оборот определение «семейное убийство», старательно перечисляя перед камерами названия своих статей и книг любому, кто готов слушать. Кроме того, Харбард был, как верно заметил Пруст, самовлюбленным идиотом.
   – Несмотря на то что написано в дневнике, матери редко соглашаются отдавать детей, когда доходит до дела, – сказал Комботекра. – И если Джеральдин убила и Люси, и себя, – а мы считаем, что именно так она и поступила, – можно сделать вывод, что она не хотела расставаться с дочерью даже в смерти. Да, она могла испытать мимолетную зависть к Корди О’Хара, но это вовсе не значит, что она на самом деле хотела бросить Люси. В конце концов, это можно сделать в любой момент. Что ее останавливало? Марк Бретерик – богатый успешный человек. Богатство и успех – это власть. Возможно, Джеральдин боялась, что в суде у нее не будет шанса.
   Комботекра нервно улыбнулся Саймону, и тот поспешно отвел взгляд. Ему вовсе не хотелось, чтобы Комботекра считал его союзником. Он мечтал, чтобы Селлерс и Гиббс почаще приглашали Комботекру в паб. Это сняло бы напряжение Саймона, развеяло бы чувство, что он не делает чего-то, что должен делать. У Селлерса и Гиббса оправданий не было: их неприветливость не была связана с уходом Чарли. Им просто не нравилась вежливость Комботекры. Саймон слышал, как за спиной они называют его «стэпфордским муженьком». Сами они были способны на цивилизованное поведение только в ситуациях вроде сегодняшнего совещания, когда боялись оказаться мишенью для ледяного и острого, как сосулька, сарказма Снеговика.
   – Помните историю про царя Соломона, сержант? – спросил Пруст. – Мать предпочла отдать ребенка другой женщине, только бы не делить его пополам. – Когда до инспектора дошло, что три четверти команды взирают на него с полным непониманием, он сменил тему: – Вся эта фигня про женщин и их утраченную уверенность в себе – полная чушь! Моя жена не работала много лет. И я ни разу не встречал более уверенной в себе женщины. Я зарабатывал на хлеб, но Лиззи вела себя так, будто каждый пенни заработан ее тяжким трудом, а не моим. Я регулярно приходил домой на рассвете после серии потасовок с самыми непривлекательными типами, каких только может предложить наше общество, только чтобы услышать, что моя смена была в два раза легче, чем ее. А что касается власти в семье, так женщина там – настоящая тиранша. – Инспектор глянул на телефон. – Вся эта болтовня про женщин, теряющих уверенность… Будь это правдой… – Он встретился взглядом с Саймоном.
   Саймон знал, что оба они думают об одном и том же. Сказал бы Пруст то же самое, если бы Чарли все еще работала с ними?
   Саймон не выдержал.
   – «Ты», а не «мы». – Он смотрел на Комботекру. – Это ты веришь, что Джеральдин Бретерик убила Люси и покончила с собой. Я – нет.
   – Это был вопрос времени… – пробормотал Пруст.
   – Да ладно, – протянул Селлерс. – Кто еще мог это сделать? Проникновения в жилище не было.
   – Очевидно, Джеральдин кого-то впустила. В доме обнаружили несколько неопознанных отпечатков пальцев.
   – Обычное дело, ты же знаешь. Они могут быть чьи угодно. Может, замеряли окна, чтоб пошить новые занавески.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →