Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Чтобы проскочить незамеченным мимо полицейских камер слежения на трассе, необходимо перемещаться со скоростью 28 000 миль в час.

Еще   [X]

 0 

Полужизни (Ханна Софи)

Софи Ханна – истинная королева по части запутанности сюжетов и их психологической напряженности. И с каждым романом сюжеты становятся все изощреннее.

Год издания: 2011

Цена: 109.9 руб.



С книгой «Полужизни» также читают:

Предпросмотр книги «Полужизни»

Полужизни

   Софи Ханна – истинная королева по части запутанности сюжетов и их психологической напряженности. И с каждым романом сюжеты становятся все изощреннее.
   Хрупкая Рут Басси изо всех сил пытается достичь равновесия в жизни, забыть мрачное прошлое и вновь научиться радоваться. Но есть люди, которые притягивают беды. И Рут как раз из таких. Только-только начала она возрождаться к жизни, как судьба наносит новый удар, и не один. Сначала сумасшедшая художница Мэри Трелиз устраивает безобразную сцену и избивает Рут. А затем возлюбленный признается Рут, что много лет назад убил человека, женщину. По имени… Мэри Трелиз. Но как такое возможно? Ведь Рут видела эту Мэри совсем недавно, даже дралась с ней? Неужели она снова оказалась в центре зловещей истории? И Рут не остается ничего, как обратиться в полицию, но только к человеку, способному понять ее невероятную историю. И она знает такого человека – Шарлотту Зэйлер, а попросту Чарли, которая и сама пережила слишком много. От невероятности происходящего в романе очень скоро начинает кружиться голова, тайны прошлого, преступления настоящего закручиваются в тугую историю, в которую неожиданной пряностью проникает толика юмора.


Софи Ханна Полужизни

   Все права защищены. Воспроизведение в любой форме, в том числе на Интернет-ресурсах, а также электронное копирование для частного или публичного использования только с разрешения владельцев авторского права. Книга издана при любезном содействии литературного агентства «Синопсис»

13 декабря 2007 года, четверг

   Воздух от напряжения почти звенел, а наши липкие, плотно переплетенные пальцы подрагивали.
   – Не обязательно рассказывать все, – шепнул Эйден. – Просто побольше... – Он умолк, но тут же с нажимом повторил, явно решив, что и этого достаточно: – Побольше!
   Его теплое дыхание ласкало мою кожу, словно волна, которая набегает на берег и тут же спешит обратно. Мы сидели в изножье кровати, прямо перед зеркалом, мы не двигались, но мне вдруг почудилось, что Земля вращается все быстрее и быстрее. Наши лица блестели от пота, сердца колотились, словно за спиной – марафонская дистанция, хотя все наши перемещения – за стеклянную дверь отеля, к стойке администратора, к лифту, из лифта, узким, озаренным точечными светильниками коридором к двери с золотым номером 436 – были подчеркнуто медленными. Мы оба знали: в номере ждет то, что нельзя откладывать ни на секунду.
   – Побольше, – эхом повторила я слова Эйдена. – А потом никаких вопросов.
   Эйден кивнул. Его глаза блеснули в полумраке комнаты, и я поняла, как много для него значит мое согласие. Страх по-прежнему корчился внутри меня, но теперь я могла его контролировать, тем более мы договорились: никаких вопросов. Теперь ситуация в моих руках!
   – Я совершила глупый, нет, непростительный поступок! – чересчур громко начала я и тут же понизила голос: – По отношению сразу к двум людям...
   Имена я бы не назвала, даже пытаться не стоило. Я ведь даже мысленно называю тех двоих «Он» и «Она».
   Эйдену я могла сообщить лишь голые факты, хотя каждое слово той истории насквозь прожигало память. Не сосчитать, сколько раз я ее себе пересказывала, обсасывая одну невыносимую подробность за другой. «Старую рану бередит», – скажут люди и будут не правы. Рана не старая, а свежая, зияющая. До сих пор не зарубцевалась, так часто я ее бережу.
   «Совершила непростительный поступок...» Я малодушно надеялась подобрать другое начало, хотя чувствовала: альтернативы нет. Будь я безгрешна, ничего бы вообще не случилось.
   – Дело давнее, и за поступок я поплатилась. – Голова гудела, словно в ней работал мощный генератор. – Дорого поплатилась. До сих пор... оправиться не могу... Да и вообще, все так несправедливо. Думала, с переездом полегчает, но... – Я пожала плечами, изображая спокойствие, которого не было и в помине.
   – Да уж, гадости – как хвост, куда ты, туда и они, – вздохнул Эйден.
   От его сочувствия стало еще хуже. Я вырвала руку и пересела на краешек кровати. Номер у нас ужасный, сущая телефонная будка, на шторах, постельном белье, стульях – почти всюду сине-зеленая клетка с красной каймой. Дольше минуты смотреть невозможно: перед глазами плывет. Готова спорить: в этом отеле «Драммонд» все номера такие! Дополняют интерьер три пейзажа – один над телевизором, еще два на хлипкой стене между ванной и спальней, – такие скучные и безжизненные, что без слез не взглянешь, да и цветовая гамма – само уныние. За панорамным стеклопакетом шумит серый, подсвеченный желтыми фонарями Лондон. Ясно, что заснуть не удастся, а я-то мечтала спрятаться, раствориться в темноте.
   Зачем же я терзалась этой псевдоисповедью? Зачем выдавала единственную приемлемую для себя версию – абстрактную «рыбу», подходящую для любой истории?
   – Извини, Эйден! Я не скрываю от тебя, просто... не могу произнести. Слова не идут!
   Ложь, чистой воды ложь! Согласиться на игру в исповеди – одно дело, а настоящая откровенность – совсем другое. Если бы я не скрывала, наверняка упомянула бы папку, которую храню дома под кроватью, с протоколом судебного заседания, письмами и газетными вырезками.
   – Извини, что почти ничего не рассказала! – пробормотала я. Слезы жгли глаза, не давали дышать, но выплакать их не получалось.
   Эйден присел передо мной на корточки, накрыл мои колени ладонями и буквально впился в меня взглядом.
   – Разве это ничего? Для меня это очень много. Я поняла, что слово он сдержит и вопросы задавать не станет, и с облегчением выдохнула.
   Я молчала, и Эйден явно решил, что моя «история» уже рассказана.
   – Что бы ты ни сделала, мои чувства к тебе не изменятся, – поцеловав меня, заверил Эйден. – Я очень тобой горжусь. Теперь нам будет легче.
   Что нам будет легче? Впервые заняться любовью? Не расставаться до скончания дней? И то и другое? На прежней жизни я поставила жирную точку, теперь у меня новая жизнь с Эйденом. Увы, какая-то часть сознания упорно, упрямо, даже настырно не желала в это верить.
   За секс я не волновалась. План Эйдена сработал, хотя, вероятно, не так, как он рассчитывал. Я рассказала обрывок истории и теперь была согласна на что угодно, кроме разговоров. Секс избавит от болезненных откровенностей? Прекрасно, значит, займемся сексом.
   – Подожди! – Эйден встал.
   Теперь его очередь «исповедоваться». Не хочу ничего слышать, не желаю! Разве могут прошлые поступки человека не влиять на отношение к нему в настоящем? Я слишком хорошо знаю людей, чтобы, подобно Эйдену, говорить: «Мои чувства не изменятся».
   – Много лет назад я убил человека, – объявил он неестественно спокойным, невыразительным голосом.
   «Пусть это будет мужчина!» – подумала я и ужаснулась кощунству своей мысли.
   – Я убил женщину, – словно услышав меня, проговорил Эйден. Его глаза наполнились слезами. Эйден шмыгнул и часто-часто заморгал.
   Душу наполнила боль, такая острая, что дольше секунды не вытерпеть. Внутри клокотали отчаяние, злоба, недоверие – все, что угодно, кроме страха.
   – Ее звали Мэри, – наконец сказал Эйден. – Мэри Трелиз.

1
29 февраля 2008 года, пятница

   Не свернула. Серебристый «ауди» сбавляет скорость и останавливается в зоне, обозначенной «Только для служащих полиции». Руки покраснели от холода. Я грею их в теплых флисовых карманах куртки и достаю вырезку из «Роундесли энд Спиллинг телеграф». Ничего не подозревающая Шарлотта Зэйлер выходит из машины, а я сравниваю ее со снимком из газеты: те же высокие скулы, тот же аккуратный рот с пухлыми губами и волевой подбородок. Да, передо мной та самая женщина, только без очков и с отросшими до плеч волосами. Сегодня она не плачет, а вот на маленькой черно-белой фотографии видно, как по щекам бегут слезы. Почему она их не вытерла, знала же, что журналисты и фотографы набегут? Может, кто-то посоветовал показать обывателям «человеческое лицо»?
   Сержант Зэйлер вешает сумку на плечо и шагает к мрачному квадратному зданию из красного кирпича, отбрасывающему на стоянку такую же мрачную квадратную тень, – управлению полиции Спиллинга. Велю себе следовать за ней, только ноги не слушаются. Я жмусь к машине и дрожу от холода: тепло зимнего солнца ощущается только на лице.
   Мрачное здание из красного кирпича не связано с участком, в котором мне довелось побывать, – это нужно повторять про себя, словно мантру. Это просто здание – такое же, как кинотеатр, церковь, ресторан. Бояться нечего! Не боюсь же я проходить мимо спиллингского кинотеатра или бистро «Лавр».
   Сержант Зэйлер медленно приближается к входу, двойной стеклянной двери, на ходу роясь в сумке. Сумка ужасная – бесформенная, с кучей молний и выпирающих карманов. Она вытаскивает пачку «Мальборо лайтс», засовывает обратно, достает сотовый и, остановившись, набирает номер длинным ногтем большого пальца. Нагнать ее не составит ни малейшего труда.
   «Ну, вперед!» – подгоняю себя я.
   На сей раз все иначе. На сей раз я здесь добровольно.
   Добровольно ли? Единственной альтернативой было бы отправиться к Мэри домой.
   Только бы зубы не стучали, только не сейчас! Во всех пособиях психологи советуют превратить ободряющие фразы в мантры и почаще их повторять. Ерунда! Повторять мантры – это одно, а руководствоваться ими – совсем другое. Почему люди так верят в силу слов?
   Вспоминается одна моя подростковая байка. Я представляла себе, как спорю с папой из-за Библии, а потом врала подружкам, что мы действительно поспорили, даже поругались. «Пап, это же одни слова! – якобы говорила я. – Тысячи лет назад кто-то, в одиночку или компанией, сел и написал все эти истории, совсем как Джеки Коллинз!» Соврать оказалось легче легкого, ведь я сотни раз прокручивала остроумные реплики в голове, а вот озвучить их пороху не хватало. Подружки знали: Джеки Коллинз – моя любимая писательница, но не подозревали, что ее книги я храню под кроватью в коробке из-под обуви.
   Отвращение к себе заставляет сдвинуться с места: надо же, вспомнила об отце, что угодно, лишь бы от затеи отказаться! Шарлотта Зэйлер вот-вот исчезнет за дверью, и я бросаюсь бежать. Как назло, в туфлю попал камешек, и я чуть не вскрикиваю от боли. Нет, не успеть: пока доковыляю, сержант Зэйлер скроется в неведомом кабинете и, вероятно, даже нальет себе кофе для успешного начала рабочего дня.
   – Подождите! – кричу я. – Пожалуйста, подождите!
   Шарлотта Зэйлер оборачивается. Поднимаясь по ступенькам крыльца, она расстегивала пальто, и теперь мне видно, что под ним форма. В уголовной полиции не носят форму. Вдруг эта женщина не сержант Зэйлер?
   Она шагает ко мне, вероятно приняв за пьянчужку, болтающуюся на стоянке.
   – Вы мне? – спрашивает она.
   Вокруг столько людей – кто садится в машину, а кто, наоборот, выходит, – и все смотрят на меня, – конечно, мой отчаянный вопль услышали. Сбывается самый жуткий кошмар: я в центре внимания незнакомцев. От ужаса меня бросает то в жар, то в холод, язык немеет. Так хочу я или нет, чтобы эта женщина оказалась Шарлоттой Зэйлер?
   – Вы меня зовете? – поравнявшись со мной, снова спрашивает она.
   – Вы сержант уголовной полиции Шарлотта Зэйлер? – спрашиваю я, невольно делая шаг назад.
   – Когда-то я действительно служила в уголовной полиции, – женщина растягивает губы в вежливой улыбке, – а теперь просто сержант. Мы знакомы?
   Я качаю головой.
   – Но вам известно, кто я.
   Я столько раз репетировала свои реплики, а о том, что может сказать сержант Зэйлер, даже не задумалась.
   – Как вас зовут?
   – Рут Басси. – Кажется, мое имя ей ни о чем не говорит. Слава богу.
   – Очень приятно, Рут. Сейчас я вроде участкового, с местным населением работаю. Вы живете в Спиллинге?
   – Да.
   – Но, как я понимаю, речь пойдет не об охране общественного порядка, верно? Вы хотите побеседовать с детективом?
   Нельзя, чтобы она перепоручала меня кому-то другому, ни в коем случае! Я крепко сжимаю спрятанную в кармане вырезку.
   – Нет, мне бы хотелось поговорить с вами. Пожалуйста, уделите мне минуту!
   Сержант Зэйлер смотрит на часы.
   – Почему вам нужна именно я? И вообще, откуда вам известно, кто я такая?
   – Речь о моем... близком друге, – мямлю я. Наверное, начинать разговор в полиции ничуть не легче, да к тому же, если объясню, в чем дело, она перестанет спрашивать, откуда мне известно ее имя. – Он считает, что убил человека, но он ошибается.
   – Ошибается? – Шарлотта Зэйлер оглядывает меня с головы до ног. – Хорошо, я вас выслушаю. Только давайте не на улице, а в моем кабинете.
   Мы шагаем к управлению. Я пытаюсь каким-то образом переместить камешек, который трет кожу между пальцами, но, увы, безрезультатно. Зато чувствую теплую липкость – кровь. Не обращать внимания! Не обращать внимания! В регистратуре людно. Одни полицейские в форме, другие в синих джемперах с надписью «Полиция» на спине. Сколько синего вокруг: ковровая дорожка «в елочку», два дивана из искусственной замши – стоят в углу перпендикулярно друг другу. Длинная конторка из светлой полированной сосны делит помещение пополам, словно барная стойка кухню.
   Сержант Зэйлер останавливается поболтать с седым толстяком средних лет. У него аккуратный подбородок с ямочкой, волосы, напоминающие пух, и живот колесом. Толстяк зовет ее не Шарлоттой, а Чарли. Правая рука моя машинально ныряет в карман куртки и натыкается на вырезку. Как же здесь не по себе. Если бы не стертая в кровь нога, я бы точно сбежала. Хотя Чарли наверняка кинется следом. Конечно, после того, что услышала... Кинется и наверняка догонит.
   – Пойдемте! – Наговорившись с толстяком, сержант Зэйлер вспоминает обо мне, и я послушно хромаю следом.
   В пустом коридоре куда спокойнее. Из-за голых кирпичных стен он кажется намного древнее приемного помещения. Где-то рядом течет вода. Неужели кран не закрыли? На стенах, примерно на уровне глаз, плакаты в рамках. Справа от меня «наглядная агитация» – плакаты изобличают домашнее насилие и распространение наркотиков, призывают поддерживать общественный порядок и обменивать использованные шприцы на новые. Слева не плакаты, а черно-белые гравюры с видами Спиллинга. На мой вкус, достаточно реалистичные: переданы и легкая клаустрофобия узких переплетающихся улочек старого города, и нервный контур зданий, и даже скользкий блеск мостовой. Художника мне искренне жаль: его работы висят здесь исключительно ради соответствия местной тематике, а не из уважения к их художественной ценности. По сути, та же наглядная агитация.
   – Все в порядке? – Шарлотта Зэйлер оборачивается и ждет меня. – Вы хромаете...
   – Вчера лодыжку вывихнула... – бормочу я и чувствую, как заливаюсь краской.
   – Неужели? – Она загородила дорогу, вынуждая остановиться. – При вывихе лодыжка чуть ли не вдвое распухает, а ваша выглядит нормально. Кажется, проблема со стопой. Вас кто-то обидел? Извините, но напрашивается именно такой вывод. Это ваш друг не сдержался?
   – Эйден? – Я вспоминаю, как он целует розовый шрам, который спускается у меня от груди к животу. После памятной ночи в лондонском отеле Эйден ни разу не спросил, откуда шрам... Разве он способен на насилие? Разумеется, нет!
   – Эйден? – повторяет Чарли Зэйлер. – Так зовут вашего друга?
   Я киваю.
   – Так это Эйден вас обидел? – Она скрещивает руки на груди. Теперь мимо мне точно не пройти и вопросов не избежать.
   – Нет, это просто мозоль. Боюсь, я стерла ногу до крови.
   – Тогда зачем сказка про вывих лодыжки? Отчего было просто не сказать правду?
   Господи, почему мне трудно дышать? Теперь саднит не только нога, но и в груди. Не ждала я от сержанта Зэйлер такой подозрительности. Она ведь столько натерпелась, должна же проявить понимание, быть добрее.
   – Вот как мы сейчас поступим, – громко и чуть ли не по слогам, словно обращаясь к недоразвитому ребенку, говорит сержант Зэйлер. – Я отведу вас в кабинет, принесу чай и пластырь...
   – Не нужен мне пластырь! – взрываюсь я. Над верхней губой набухают бусинки пота. – Я правда в порядке, не стоит...
   – ...а потом мы поговорим о вашем друге Эйдене!
   Шарлотта Зэйлер чуть ли не бежит, и я едва за ней поспеваю. Может, она специально меня испытывает? Нога теперь болит так, что я без труда представляю камешек, который торчит из кровоточащего пореза и с каждым шагом вонзается все глубже. Дыхание скрежещет в груди, в глазах все плывет.
   Чарли Зэйлер сворачивает за угол. В этом коридоре прохладнее, и тут есть окна. Никаких плакатов и гравюр, только дипломы в рамках, с внушительными печатями. Но они висят слишком высоко, а мы идем слишком быстро, чтобы разобрать, что там написано.
   Увидев светло-зеленую дверь, я резко останавливаюсь. Однажды я уже шла длинным узким коридором к закрытой двери. К зеленой двери, темно-зеленой...
   – Рут! – окликает меня сержант Зэйлер и щелкает пальцами. – У вас такой вид... Что случилось? Нога?..
   – Нет. Ничего не случилось...
   – У вас астма? Ингалятор с собой?
   Астма? Ингалятор? О чем она?
   – Все в порядке, – бормочу я.
   – Тогда пойдемте!
   Сержант Зэйлер берет меня за руку и тащит по коридору. Потом отпирает дверь, волочет меня к стулу и просит подождать. Оставаться одной совсем не хочется, но «Пожалуйста, не уходите!» прозвучит совсем глупо.
   Кроме стула, на котором я сижу, в кабинете имеются еще два таких же стула, пластмассовая корзина для бумаг и стол с цветущим белым цикламеном, которому давно нужен горшок побольше. За цикламеном ухаживают, иначе бы листья так не блестели. Нужно быть идиотом, чтобы ежедневно ухаживать за цветком, но не догадываться, что его пора пересадить!
   Зеленый... Дверь нашего номера в отеле «Драммонд» тоже была зеленой. Одна-единственная ночь навсегда изменила мою жизнь, и какая-то часть души так и осталась в отеле.
   Во всех книгах по психоанализу написано, что жизнь не приемлет сослагательного наклонения. Иными словами, тратить время на «если бы» да «кабы» не стоит. Но что делать тем, кто на них уже подсел? Увы, на этот счет советов не дают, а в аптеках нет пластыря, который, если приклеить на руку, избавил бы от пагубной «сослагательной» зависимости.
   Если бы тем декабрьским вечером мы с Эйденом не отправились в Лондон, я бы сейчас так не мучилась.
* * *
   – Мой друг утверждает, что убил женщину, но это не так.
   – Чтобы разыскать ее, понадобится имя и адрес. – Сержант Зэйлер берет ручку и готовится записать данные, но я подавленно молчу. – Рут, если Эйден сильно избил женщину и она...
   – Нет, он ее не бил! – Господи, ну как ей объяснить?! – Она в полном порядке. Никто не пострадал. Я... я уверена, что Эйден пальцем ее не тронул!
   – Никто не пострадал? – удивленно переспрашивает Шарлотта Зэйлер.
   – Никто!
   – Вы в самом деле уверены?
   – Абсолютно!
   Несколько секунд Шарлотта молчит, а потом расплывается в улыбке.
   – Ладно, к вашему другу и той женщине вернемся чуть позже. Если не возражаете, для начала хотелось бы выяснить основные моменты. – Тактика радикально меняется: раздраженности и подозрений как не бывало. Покровительственные нотки тоже исчезли, теперь мы подруги или как минимум приятельницы, вместе участвуем в викторине, и она записывает мои ответы. – Вас зовут Рут Басси, верно? Б-а-с-с-и?
   – Да, верно.
   – А второе имя?
   Она что, шутит? Зачем ей второе имя?
   – Зинта.
   – Серьезно? – улыбается Шарлотта.
   – Моя мать из Латвии.
   – Красивое имя! – восклицает она. – Мое второе имя – Элизабет, а я всегда мечтала о чем-то поинтереснее. Теперь мне нужен адрес.
   – Блантир-Лодж, Блантир-парк, Спилл...
   – Вы живете в парке?
   – В коттедже, сразу за воротами парка.
   – Знаю, такой забавный домик с черно-белым верхом?
   «С гонтовой кровлей», – мысленно уточняю я, но вслух поправить не решаюсь, простого кивка более чем достаточно.
   – Я по дороге на работу каждый день мимо него проезжаю. Это ваш коттедж?
   – Нет, я его только снимаю.
   – Давно смотрю на дом и думаю: откуда на крыше бахрома из красных листьев? Вы в трубу что-то посадили? Когда плющ по стене вьется, это понятно, а вот...
   – Какая разница? – резковато перебиваю я. – Коттедж я просто снимаю, никаких плющей не сажала и не собираюсь.
   – Кто вам его сдает?
   – Мэрия Спиллинга, – со вздохом отвечаю я. Раздражаться и спешить ни в коем случае нельзя. Шарлотта намеренно затянет наш разговор, если почувствует неладное. Ее спокойная решимость как путы: захочет – я тут целый день просижу.
   – Как давно вы живете в коттедже?
   – Почти четыре года.
   – Арендную плату своевременно вносите?
   А это тут при чем? Только ведь она неспроста спрашивает.
   – Своевременно.
   – А приобрести жилье не думали? Наконец-то собственницей стать?
   – Я... (Что за идиотский вопрос?!) Я пока не готова...
   – Не готовы осесть на месте и пустить корни? – с улыбкой подсказывает Шарлотта. – Мне самой тоже долго так казалось. – Она стучит ручкой по блокноту. – А до Блантир-Лоджа где жили?
   – Я... Можно воды?
   – Сейчас чай принесут. Так где вы жили до Блантир-Лоджа?
   Вперив глаза в стол, я называю старый адрес:
   – Попл-стрит, 84, Линкольн.
   – Тоже в съемном доме?
   – Нет, тот был у меня в собственности.
   – Значит, в Линкольне вы пускали корни. Почему же переехали?
   Уже открываю рот, чтобы соврать, но вовремя вспоминаю, чем закончилась выдумка про вывих лодыжки.
   – Зачем вы задаете все эти вопросы? – недоуменно спрашиваю я, вытирая липкие ладони о джинсы. – Разве важно, почему я уехала из Линкольна? Я пришла поговорить о своем друге...
   Закончить не дает распахнувшаяся дверь. На пороге стоит высокий худой юноша, на вид едва ли не школьник, с двумя кружками, в зеленую и коричневую полоску. Неужели кружки фарфоровые? Мне достается с зелеными полосками и сколотыми краями. – Спасибо, очень вовремя! – Сержант Зэйлер улыбается молодому коллеге, потом мне. Парень что-то шепчет в ответ и показывает на блокнот. – Судя по всему, никто не пострадал, – она устремляет на парня взгляд, значение которого мне не понятно. – Спасибо, Робби! – Едва Робби исчезает за дверью, Шарлотта вновь сосредоточивается на мне. – Пейте чай, Рут, и попробуйте успокоиться. Спешить некуда. Знаю, вы пришли по важному делу, и мы обязательно до него доберемся. Вопросы я задаю стандартные, переживать не стоит.
   Иными словами, от вопросов не отвертишься! А я, дурочка наивная, решила, что Шарлотта Зэйлер человечнее других полицейских. Да после всех испытаний небось вырвала человечность с корнем и дыры листовой сталью залатала! Я сама пыталась сделать нечто подобное и понимаю, чем это чревато.
   К счастью, о причине отъезда из Линкольна Шарлотта больше не спрашивает. Теперь она хочет выяснить, есть ли у меня работа. Я склоняюсь над чашкой, и пар от чая согревает лицо. До чего же приятно.
   – Я работаю на моего друга, – сообщаю я.
   – Как его зовут? – впившись в меня взглядом, уточняет Шарлотта.
   – Я уже говорила.
   – Эйден?
   – Да.
   – А фамилия?
   – Сид.
   – Чем же занимается Эйден?
   – У него свой бизнес, «Багетная мастерская Сида».
   – Да, я видела вывеску. Мастерская у реки, недалеко от бара, как же его...
   – Да, там.
   – И давно вы работаете на Эйдена?
   – С августа.
   – А прежде где работали? Сразу после переезда в Спиллинг?
   «Скоро все это кончится, – успокаиваю себя я. – Даже пытки не длятся вечно».
   – Сразу после переезда я не работала, а потом устроилась в Галерею Спиллинга.
   – Багетчицей?
   – Нет! – Я чуть не плачу. Как же мне надоел этот бессмысленный допрос! – В то время я понятия не имела, как делают багеты и рамы вообще. Этим занимался мой босс. Я была менеджером – общалась с посетителями и продавала картины. Когда перешла к Эйдену, он всему меня научил.
   – И теперь вы умеете делать багеты! – Шарлотта Зэйлер явно рада моим успехам. – А в Линкольне чем занимались?
   – У меня был собственный бизнес.
   – Рут, я же не ясновидящая! – ободряюще улыбается Шарлотта.
   – У меня было свое маленькое агентство по ландшафтному дизайну. Называлось оно «Райские кущи», – быстро отвечаю я, надеясь избежать дополнительных вопросов.
   – От ландшафтного дизайна к багетам – вот так перемены! А как звали вашего босса в Галерее Спиллинга?
   – Сол Хансард, – безжизненным голосом отвечаю я.
   Шарлотта откладывает ручку с блокнотом и смотрит на меня, крутя кольцо на безымянном пальце левой руки. Кольцо золотое с бриллиантиком, обрамленным тонкими золотыми зубцами. «Помолвочное», – догадываюсь я.
   Ее личное счастье меня не касается, и я отлично это понимаю. Это прекрасное доказательство того, как сильно меня изменила памятная поездка в Лондон.
   Чем лучше себя знаешь, тем проще измениться, – именно так пишут в моих книгах по психологии.
   – Значит, вы с Эйденом Сидом вместе делаете багеты в мастерской у реки. Вас как, не затапливает там? – бодро спрашивает Шарлотта Зэйлер. – Бар-то затапливает периодически. «Звезда» – вот как он называется! Я и вашу вывеску видела, «Багетная мастерская Сида», но решила, что бизнес заглох. Сколько ни проезжаю мимо, у вас постоянно закрыто и табличка висит.
   Я пристально смотрю на Шарлотту Зэйлер. Все, мое терпение иссякло! Вскочив, я неловко толкаю столик и проливаю чай – больше из ее кружки, чем из своей.
   – Эйден считает, что убил женщину по имени Мэри Трелиз, – во второй раз объявляю я. – Но мне точно известно: это не так.
   – Скоро дойдем и до этого, – обещает Шарлотта Зэйлер. – Пожалуйста, Рут, сядьте и ответьте на мой вопрос: «Багетная мастерская Сида» еще не закрылась?
   – Нет, не закрылась, – пунцовая от унижения, цежу я. – Мы с Эйденом работаем по шесть, а то и по семь дней в неделю. На табличке написано не «Закрыто», а «Прием по записи». Мелкие заказы нам неинтересны. Порой люди по часу выбирают раму и паспарту для одной-единственной картины. Если выслушивать каждого, много не заработаешь!
   – Понятно, – кивает Шарлотта Зэйлер. – И кто ваши клиенты?
   – Господи, какое это имеет значение?! Местные художники, музеи, галереи... Есть несколько корпоративных клиентов...
   – Как давно Эйден занимается изготовлением багетов? Его мастерская появилась сравнительно...
   – Шесть лет, – перебиваю я. – Что вас еще интересует? В каких школах учились мы с Эйденом? Девичьи фамилии наших матерей?
   – Это – нет, а вот где сейчас живет Эйден, интересует. Он живет с вами?
   – Да, фактически.
   – Как давно?
   – Два... нет, уже два с половиной месяца, – отвечаю я, а про себя добавляю: «С той ночи в лондонском отеле». – У Эйдена есть и своя квартира, совсем маленькая, при мастерской, хотя она больше похожа на склад. – Все, хватит, и так наговорила больше, чем нужно!
   – Многим холостякам и в грязной пепельнице уютно! – ухмыляется Шарлотта Зэйлер. – Эйден снимает эту квартиру или он владелец?
   – Снимает. – Я решительно откидываю волосы с глаз. – Предвосхищая следующий вопрос, сообщу: арендную плату он вносит своевременно.
   Шарлотта скрещивает руки на груди и улыбается.
   – Спасибо, Рут, спасибо за терпение! А сейчас, пожалуйста, расскажите об Эйдене и Мэри Трелиз.
   Выдержала я этот странный экзамен или завалила – непонятно. Ллихорадочно беру себя за шиворот и уверенно сообщаю:
   – Эйден ее не убивал.
   – Позвольте уточнить еще раз: вам известно, что ни Эйден, ни кто другой не убивал женщину по имени Мэри Трелиз, верно?
   Я киваю.
   – Она цела и невредима?
   – Да, можете проверить...
   – Проверю непременно.
   – ...и убедиться.
   – Тогда почему Эйден считает, что убил ее?
   – Не знаю... – Из груди вырывается тяжелый вздох. – Он не говорит.
   – Это что, шутка? – Шарлотта недоуменно вскидывает брови.
   – Увы, нет. Страшная нелепость, которая превращает нашу жизнь в ад.
   – Так, мне нужны подробности! – Шарлотта решительно хлопает ладонью по столу. – Кто такая Мэри Трелиз? Чем занимается? Где живет? Сколько ей лет? Где вы с Эйденом с ней познакомились?
   – Мэри – художница, живет в Спиллинге. А насчет возраста не могу сказать точно... Вероятно, ей, как и мне, под сорок, может, чуть больше.
   Все мои ответы только вредят нам с Эйденом. Шарлотта Зэйлер это еще не поняла, но скоро поймет, и тогда... Страшно подумать, но тогда она махнет на меня рукой.
   На Шарлоттином лице написано чувство, давно ставшее моим вторым «я», – полное замешательство.
   – Попробую разобраться... – наконец говорит она. – По вашим словам, Эйден... Кстати, как давно вы вместе?
   – С августа.
   – То есть роман начался, как только вы стали у него работать.
   Я киваю.
   – Эйден считает, что убил Мэри Трелиз, а вам точно известно, что она не только жива, но и невредима?
   – Верно. – Я откидываюсь на спинку стула, довольная тем, что меня наконец поняли.
   – Не знаю, может прозвучать глупо, – Шарлотта Зэйлер прищуривается, – но вы говорили Эйдену, что Мэри Трелиз жива?
   – Конечно. – По щеке сползает слеза. – Не просто говорила, а до мозоли на языке повторяла.
   – А он что?
   – А он... Он лишь качает головой и твердит, дескать, Мэри не может быть живой, потому что он ее убил.
   – Вы искренне пытались ему втолковать?
   – Сотни раз. Говорила, где она живет, предлагала ему съездить туда и собственными глазами убедиться, но он не желает. И сам не едет, и меня не слушает. Честное слово, руки опускаются!
   Шарлотта Зэйлер тыкает ручкой себе в щеку.
   – Рут, ваша история звучит очень странно. Надеюсь, вы понимаете, как странно она звучит?
   – Разумеется, я же не идиотка!
   – Где познакомились Эйден и Мэри?
   – Не знаю...
   – Великолепно! – бормочет Шарлотта. – Вдруг Эйден вас разыгрывает? Он вам про это убийство не первого апреля рассказал? – Наверное, выражение моего лица красноречивее любых слов, потому что она вмиг перестает ерничать. – Когда он вам рассказал? При каких обстоятельствах? Простите, Рут, но история кажется... едва ли не фантастической.
   – Про убийство я услышала тринадцатого декабря прошлого года во время поездки в Лондон.
   – Почему вы отправились в Лондон именно в тот день?
   – Чтобы сходить на выставку.
   – Ясно, продолжайте, – кивает Шарлотта.
   – Случилось все в отеле. Было поздно, мы поужинали в городе, вернулись в номер около половины десятого, и... Эйден рассказал про убийство.
   – С бухты-барахты? Взял и выложил: знаешь, Рут, я хладнокровно убил человека.
   – О «хладнокровно» речь не шла. Эйден просто сказал, что убил Мэри. И не с бухты-барахты. Он переживал, что если мы не раскроем друг другу все секреты, то наши отношения не сложатся. Раскрывать этот секрет ему явно не хотелось. Я чувствовала: он боится. И сама тоже боялась.
   – Почему? – Шарлотта Зэйлер подается вперед. – Как правило, откровения близких, особенно любимых, страх не вызывают. Многим женщинам даже нравится их слушать! У вас были причины думать, что Эйден способен совершить тяжкое преступление?
   – Никаких причин не было! – качаю головой я. «Многим женщинам...» Шарлотта явно имеет в виду тех, для кого слово «секрет» ассоциируется с чем-то заманчивым и соблазнительным, а не с болью и муками.
   – Как именно выразился Эйден?
   – «Много лет назад я убил женщину, – зажмурившись, вспоминаю я. – Ее звали Мэри. Мэри Трелиз».
   – «Ее звали Мэри Трелиз», – задумчиво повторяет Шарлотта Зэйлер. – Он явно считал, что вы с Мэри не знакомы. Он не подозревал, что это совсем не так?
   Такого вопроса я не ожидала!
   – Я не знаю Мэри, – бормочу я, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой.
   – Что?
   – Я не знакома с Мэри Трелиз.
   – Тогда... Извините, Рут, возможно, я что-то пропустила, но если вы не знакомы с Мэри, то откуда знали, что она жива, когда Эйден впервые обмолвился об убийстве?
   Шарлотта все равно не поверит! Тем не менее я пошла бы на откровенность, но тогда встреча с Мэри наверняка встанет перед глазами. Меня же от одной мысли в дрожь бросает! Я смотрю на остатки чая, морщусь и жду нового вопроса. Но сержант Зэйлер его не задает. Она ждет ответа.
   – Послушайте, вам нужно лишь убедиться, что Мэри жива. Ее адрес: Мегсон-Кресент, дом номер пятнадцать...
   – Это Уинстэнли-Истейт?
   – Да, вроде бы... – мямлю я. Раз утверждаю, что не знакома с Мэри, то уверенно говорить нельзя.
   – Мегсон-Кресент – кандидат на звание самой неблагополучной улицы Спиллинга. На первых этажах там даже окна не стеклят, потому что все равно выбьют, проще досками заколотить! – Шарлотта Зэйлер выразительно поднимает брови. – Мэри Трелиз – непризнанный талант? Судя по адресу, ее работы продаются не слишком успешно.
   Меня душит истерический смех.
   – Да они вообще не продаются!
   – Выходит, у нее есть другой источник дохода?
   – Не знаю.
   – Неужели? Рут, по-вашему, я не способна распознать ложь? По-вашему, я никогда не сталкиваюсь со лжецами? Увы, сталкиваюсь, причем наивысшей пробы! Хотите, расскажу, какие они?
   – Я не лгунья. Я не знакома с Мэри и ни разу не слышала о ней до того как Эйден... Эйден сказал...
   – Сказал, что много лет назад ее убил?
   – Да. – Собственный голос кажется чужим и доносится будто издалека.
   – Вы паникуете, Рут, и лжете не краснея, уж простите за шаблон. – Шарлотта Зэйлер откидывается на спинку стула и сладко зевает. – А мог Эйден убить другую Мэри Трелиз? – спрашивает она таким тоном, словно кроссворд разгадывает. – Вообще-то Трелиз не самая распространенная фамилия, но вдруг...
   – Не-ет, – срывающимся голосом отвечаю я. – Когда я сказала, что она художница возрастом около сорока, что живет на Мегсон-Кресент, что у нее длинные черные локоны с обильной проседью, он ее явно узнал. (В лице Эйдена тогда читалось не только узнавание, но и мертвенный ужас.) Это та самая женщина, которую он якобы убил. И я вовсе не лгу, зачем мне?
   – Обильная проседь, хотя Мэри, возможно, нет и сорока? Впрочем, брюнеты рано седеют. – Шарлотта Зэйлер барабанит пальцами по столу и хмурится. – Получается, вы ее видели. Раз упомянули обильную проседь, то наверняка видели, хотя, возможно, и не познакомились.
   Я подавленно молчу.
   – Или, может, вы фотографию видели? Нет, вряд ли. Фотография бы вас не успокоила. Эйден сказал, что убил Мэри, и вам нужно было увидеть ее живую. Абсурдность ситуации – ведь человек заявил, что он убийца! – не напугала вас, вы решили найти убитую. И чудо – она оказалась живой. Так все было?
   Надо успокоиться, представить, что Шарлотты здесь нет, что я одна в кабинете...
   – Чем дальше, тем интереснее, – бормочет сержант Зэйлер. – Ладно, задам вопрос попроще. Зачем вы пришли? Поболтать со мной ни о чем?
   – Что, простите?
   – Зачем вы пришли? Эйден никого не убивал – хорошо. Мэри Трелиз жива – замечательно! От меня-то что требуется?
   Вот теперь я в своей тарелке.
   – Пожалуйста, проверьте, что сказанное мной правда! И если это так, поговорите с Эйденом, убедите его! У меня ничего не получилось, но вы полиция, вас он послушает.
   – Если это так? Иными словами, вы не стопроцентно уверены, что Эйден не убивал ту женщину? Рут, вы понимаете, что говорите?
   – Я-то абсолютно уверена, но... вдруг эта женщина не Мэри Трелиз? Вдруг... наверное, звучит глупо, но вдруг эта женщина просто похожа на Мэри, ее родственница или... или... – «Или выдает себя за Мэри», – едва не добавляю я, но вовремя сдерживаюсь: нельзя выставлять себя совсем уж идиоткой! – Полиция может выяснить то, что мне не под силу.
   – Полиция может что-то выяснить, только если расследует преступление, а по вашим словам, преступление не совершено, так что расследовать нечего. – Шарлотта Зэйлер умолкает. Просто задумалась или ей надоело меня слушать? – Лично у меня три вопроса. Первый: убил ли Эйден женщину, известную вам как Мэри Трелиз, ту, о которой вы говорите?
   – Нет, не убивал. Это невозможно. Она жива.
   – Замечательно. Тогда вопрос номер два: убил ли он другую женщину по имени Мэри Трелиз? И наконец, вопрос номер три: он вообще кого-нибудь убил? Вдруг где-то лежит тело и ждет, чтобы его нашли? Хотя за годы оно наверняка разложилось...
   – Нет, я знаю Эйдена, он никого не убивал.
   Шарлотта с шумом выдыхает.
   – В таком случае вам нужно к психотерапевту, а не в полицию.
   – Нет, Эйден здоров! – качаю головой я. – В остальных ситуациях он ведет себя совершенно нормально, даже на стресс нормально реагирует, поэтому я и волнуюсь. (Неужели... сержант Зэйлер задавала бессмысленные вопросы о работе и арендной плате с одной целью – проверить, как я реагирую на стресс?) Вы слышали о синдроме Котара? Ну, когда человек живет в плену своих иллюзий?
   – Нет, я слышала только о «Боге как иллюзии».
   – Синдром Котара – душевное расстройство, при котором человек страдает от депрессии и низкой самооценки. Например, уверен, что смертельно болен.
   – Будь у меня этот синдром, не пережила бы, что выкуриваю по пятнадцать сигарет в день! – ухмыляется Шарлотта, но меня ее шутки не интересуют.
   – Насколько я разобрала, а я изучила немало литературы, мутаций у этого синдрома нет. О других расстройствах, при которых больные приписывают себе убийства живых и здравствующих людей, я не слышала и от психологического объяснения давно отказалась. Эйден вряд ли совершил тяжкое преступление, просто... боюсь, случится что-то ужасное! – выдаю я неожиданно для себя самой. – Я очень боюсь, а чего – не знаю сама.
   Шарлотта Зэйлер смотрит на меня долго и пристально.
   – А подробности того, что совершил, – или думает, что совершил, – Эйден не сообщил? Где, когда и почему он убил Мэри Трелиз?
   – Все, что знаю, я уже изложила. Эйден сказал, что убил ее много лет назад.
   – Сколько именно лет назад?
   – Он не уточнил.
   – А где и когда?
   – Тоже не сказал.
   – В каких они были отношениях? Где и при каких обстоятельствах встретились?
   – Сколько раз повторять, я не знаю!
   – Мне показалось, Эйден хотел вам довериться. Может, хотел, да передумал? Как он на расспросы отреагировал?
   – Я его не расспрашивала.
   – Не расспрашивали? Почему?
   – Ну... один вопрос я все-таки задала – спросила, было ли убийство случайным. Эйден взглянул так, словно я нож ему в спину вонзила! Мы заранее договорились: никаких вопросов. Он слово сдержал, а я нет.
   – Ясное дело, – кивает сержант Зэйлер, – вы не поверили, что он способен умышленно кому-то навредить. И что он сказал?
   – Ничего. Только смерил меня выразительным взглядом.
   – И вы больше ни о чем не спросили?
   – Нет.
   – Извините, но это абсолютно нелогично. В такой ситуации любой бы пристал с расспросами. Как же вы удержались?
   – Так вы поможете мне или нет? – собрав остаток сил, спрашиваю я.
   – Как помочь, если вы утаиваете больше половины важной, с вашей точки зрения, информации, – при условии, что вообще все не сочинили? Для человека, которому нужна помощь, тактика престранная. Эйден признался в убийстве тринадцатого декабря прошлого года. Почему же вы прождали два с половиной месяца, прежде чем обратиться за помощью?
   – Надеялась сама разобраться, – бормочу я, понимая, как неубедительно звучит правда.
   – Мне во всем мерещатся махинации, такой уж у меня пунктик, – сокрушенно говорит Шарлотта. – В этом случае пока не понятно, кого избрали на роль жертвы – вас или меня. Создается впечатление, что все это чистой воды хохма.
   Я холодею. Пытаюсь представить себе большую красную кнопку. Сейчас нажму на нее – и черные мысли исчезнут. Нажимаю, давлю, но не помогает. Автор книги, в которой я прочла этот совет, – самый настоящий лгун.
   Заговоры и махинации – именно их я боюсь больше всего. Похоже, я сильно ошибалась и мой кошмар начался не с памятной поездки в Лондон, а куда раньше. Список возможных отправных точек бесконечен: встреча с Мэри Трелиз, знакомство с Ним и Ею, появление на свет в ипостаси дочери Годфри и Инге Басси.
   Сержант примирительно поднимает руки:
   – Не волнуйтесь, если преступление действительно совершено, я приложу все силы, чтобы в нем разобраться!
   Но ее слова не утешают. Эйден и Мэри Трелиз сговорились против меня. Если это правда, подробности мне не нужны. Я... я их не вынесу! С ней он был, когда не ночевал дома?
   Я встаю и снова морщусь от боли в ноге.
   – Напрасно я сюда пришла... Извините меня!
   – Все в порядке, Рут. Прошу вас, присядьте! Чтобы помочь вам, мне нужно письменное заявление.
   – Нет! Ничего писать не буду! Я передумала.
   – Рут, пожалуйста, успокойтесь.
   – Я знаю законы! Свидетельские показания вы из меня не вырвете! Никакого преступления я не совершила, поэтому арестовать меня вы не имеете права, и мне можно уйти.
   Я распахиваю дверь и шагаю по коридору, но быстро не получается, и сержант Зэйлер тут же меня нагоняет. Она идет рядом и молчит, пока мы не выбираемся на крыльцо, где ветер встречает ледяной пощечиной. Шарлотта смотрит на свои длинные ногти и насвистывает, словно оказалась в моей компании по чистой случайности.
   – Знаете, Рут, какой завтра день? – как ни в чем не бывало спрашивает она.
   – Нет.
   – День моей помолвки. По этому случаю устраиваю небольшую вечеринку. Вы... вы же не выскочите из торта с криками «Сюрприз! Сюрприз!»? Надеюсь, ваша проблема с моей помолвкой не связана? А если все-таки связана, надеюсь, не по инициативе некоего Колина Селлерса?
   Я резко поворачиваюсь к ней:
   – Не понимаю, о чем речь. Пожалуйста, забудьте все, что я наговорила!
   Я бросаюсь бежать. К счастью, Шарлотта меня не преследует, лишь кричит вслед, что мы обязательно увидимся. Захлопнув дверцу машины, я продолжаю чувствовать, как ее глаза буравят затылок.
   Шарлотта знает, где я живу, и в покое не оставит, но это потом. Только бы отделаться от нее сейчас, и все образуется.
   Завожу мотор, блокирую дверцы и так быстро даю задний ход, что шины скрипят. Вскоре я уже на трассе и Шарлотту больше не вижу. Слава богу!
   Почему я дрожу от холода? Потому что забыла куртку. Куртка осталась в кабинете на спинке стула. В правом кармане лежит мятая вырезка со статьей о Шарлотте Зэйлер.

2
1/03/2008

   «Кто-то должен сказать пару слов, – размышляла Чарли, – небольшую речь произнести». Черт, слишком поздно. Почему это пришло ей в голову лишь сейчас? И сама не позаботилась, и Саймон вряд ли потрудился. Если только не приготовил сюрприз... «Ну конечно, сюрприз, размечталась, – одернула себя Чарли. – По части организации помолвок он еще больший профан, чем я!» Чарли рассмеялась, представив, как Саймон стучит вилкой по стакану и говорит: «Вообще-то я не привык...» Лучшего начала для воображаемой речи не придумаешь: слово «не привык» идеально выражает сущность Саймона Уотерхауса.
   «Заставлю его, – решила Чарли, перебирая всевозможные угрозы. – В конце концов, кто затеял вечеринку? Заставлю подняться и перед сотней людей поклясться в вечной любви». Господи, сколько гостей – болтают, смеются, некоторые даже танцуют. Чарли демонстративно от них отвернулась. Почему гостям веселее, чем ей?
   Она подлила себе шампанского, приподняла желтую скатерть, наклонилась, чтобы сунуть пустую бутылку под стол, и пожалела, что не может остаться под столом навечно или как минимум до конца сегодняшнего празднества. До жути не хотелось растягивать губы в лучезарной улыбке: да, мол, этот чудесный вечер в мою честь.
   Отчасти проблема заключалась в том, где именно происходило веселье. Ни Саймон, ни Чарли не желали устраивать помолвку дома, поэтому вся огромная толпа – они сами, друзья, родственники и коллеги – стали гостями (разумеется, не бесплатно) паба «Солодовая лопата» в Хамблсфорде. Насколько знала Чарли, о существовании этого местечка никто из приглашенных даже не подозревал. «Солодовая лопата» оказалась первым заведением, где взяли телефонную трубку и на вопрос «У вас есть банкетный зал?» дали положительный ответ. Продолжать обзвон не было ни времени, ни желания, поэтому Чарли решила попробовать. Хамблсфорд – чудесная деревенька с полем для гольфа, поклонным крестом и церковью на площади, а «Солодовая лопата» оказалась премиленьким белым домиком с соломенной крышей и ящиками с красными и желтыми цветами на окнах. Располагался паб очень выигрышно – напротив ручья с мостиком – и идеально соответствовал планам Чарли.
   А в планах этих значилась не только помолвка, но и массированное очковтирательство. Зачем только Саймон затеял эту вечеринку, совершенно ведь не в его духе! Неужели решил пропиарить их отношения? Получается, что так, но стоило спросить его об этом, проблеял невнятное: «Разве не так полагается?»
   И дело тут вовсе не в желании угодить матери. Кэтлин Уотерхаус по пабам не разгуливает, единственное публичное место, которое она посещает, – дом престарелых, где работает на полставки. Саймон больше недели уговаривал мать и добился согласия с оговоркой, что она посидит с гостями лишь час. Неужели и вправду уйдет в девять и ни минутой позже? Сильно напудренная Кэтлин явилась ровно в восемь с мужем Майклом под руку: «Сынок, надеюсь, мы не первые?» Саймон с Чарли шумно радовались их приходу, но ответной радости не наблюдалось. О подарке Кэтлин не позаботилась, а вместо дежурного «поздравляю» сказала Чарли: «Милочка, ты в курсе, что мы только на час? Саймон предупредил? Не люблю пьяные компании и шумные сборища». На столике у входа красовалась батарея бутылок и пивных банок. Глаза Кэтлин расширились от ужаса, и Чарли подумала: «Неужели я добровольно связываю себя брачными узами с сыном воинствующей трезвенницы?»
   Оставив наконец бутылку в покое, Чарли повернула голову и увидела что-то блестящее. Серебристая лодочка на шпильке такой высоты, что бледная стопа изгибается под немыслимым углом, плавно переходя в шоколадную от автозагара лодыжку. Стейси, жена детектива Колина Селлерса, игриво толкнула Чарли бедром, и та чуть не потеряла равновесие. «Прячешься, принцесса-невеста? – не спросила, а пропела Стейси. – Мы с Колином такой подарочек вам принесли – закачаешься!»
   Чарли нисколько в этом не сомневалась. Свою машину Стейси украшала стикерами с надписями вроде: «Если хочешь – не молчи, посигналь, намекни». Иными словами, вкус у нее был более чем посредственный, причем во всем, даже в выборе мужа. Уже много лет Колин Селлерс кувыркался в постели с певичкой Сьюки Китсон, и об этом знали все, кроме тупой как пробка Стейси.
   Лишь когда Стейси отстала, Чарли вынырнула из-под стола и взглянула на часы. Без четверти девять – до ухода родителей Саймона пятнадцать минут. Если Кэтлин сдержит слово, можно будет включить музыку на нормальную громкость, а пока слова песни «Капли сочувствия» едва слышались. Убавить громкость попросила Кэтлин, заявив, что этого кошмара не вынести.
   Чарли покрутила головой, пытаясь за силуэтами гостей разглядеть будущую свекровь. «Будущая свекровь, о господи!» Но следующая мысль оказалась еще ужаснее – даже слезы на глаза навернулись. «Не будет этого! Саймон не захочет на мне жениться, в самый последний момент передумает!»
   «Может, и к лучшему, если передумает?» – далеко не в первый раз спросила себя Чарли. Неужели она хочет, чтобы Саймон, запутавшись в собственной глупости и неопытности, связал себя узами брака, который нужен ей, но не ему? Чарли сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Хватит нелепых терзаний! Ведь это нелепость, самая настоящая нелепость! Ума у Саймона не отнимешь. Умные люди не предлагают пожениться, да еще так настойчиво, если сами этого не хотят, верно? «Неужели я такая же идиотка, как Стейси?» – с горечью подумала Чарли.
   Разноуровневым потолком банкетный зал напоминал сауну, но, увы, запущенную – об этом кричали и обои горчичного цвета в ромбик, и подъемные окна с грязными стеклами и облупленными рамами. Другими словами, владельцы «Солодовой лопаты» вкладывали средства исключительно в наружную отделку. «Очки втирать бесполезно», – решила Чарли, поднимая бокал в шутливом тосте, и огляделась по сторонам в поисках персонала, чтобы отключили отопление.
   Саймон у окна разговаривал с Крисом Гиббсом и его женой Дебби. Перехватить его взгляд не получилось. А если попробовать телепатию и мысленно телеграфировать ему слово «речь»? Не вышло. Тогда, может, «родители»? Где Кэтлин и Майкл? Чарли с раздражением поняла, что беспокоится о родителях Саймона больше, чем он сам. Пусть бы они общались с кем-нибудь приличным! Идеальные кандидаты – инспектор Пруст и его жена Лиззи. Впрочем, Пруст хоть и трезвенник, но способен запросто выдать оскорбительную колкость. Вот если он, по своему обыкновению, станет лишь кивать и поддакивать Лиззи, то все в порядке.
   Чарли очень нравилась жена инспектора. Среднего роста, хрупкая, с белым ежиком волос – кто скажет, что Лиззи уже под шестьдесят? Ни капли надменности или высокомерия, лишь спокойствие и уверенность в себе; она умела приспосабливаться к любым обстоятельствам и буквально излучала доброжелательность. Чарли мучилась угрызениями совести, ведь это она придумала Лиззи прозвище – Снежная баба. Пруст, конечно, холодный мизантроп, но его жена тут при чем? Тем более кто, кроме Лиззи, способен растопить его ледяное сердце?
   Джайлс и Лиззи Пруст стояли у буфетной стойки и болтали с Колином Селлерсом. Судя по красному, покрытому испариной лицу, Селлерс уже как следует набрался, хотя Пруста это не возмущало. Впрочем, Снеговик вообще скуп на эмоции, и присутствие краснолицего пропойцы абсолютно ничего не изменило. В памяти Чарли встрепенулась смутная тревога. Что такое? При чем тут Селлерс? Ах да... та женщина, назвавшаяся Рут Басси... Чарли спросила, не Колин Селлерс ли подбил ее рассказать нелепицу про дружка, якобы убившего женщину, которая живет себе припеваючи. Вчера Чарли допускала, что это дурацкая шутка и раскроется на сегодняшней вечеринке...
   О той женщине, как бы ее ни звали, думать совершенно не хотелось. На вид – воплощение невинности: золотистые локоны до середины спины, вытертые джинсы и романтическая блузка с цветочной вышивкой, тошнотворно женственные туфли с лентой вокруг лодыжек. Ни колготок, ни носков – разумеется, ее трясло от холода. А вдруг... Вдруг все это было просчитано? И умоляющие глаза, и беспомощные жесты... Чарли почти поверила в байку, но потом в кармане куртки, забытой Рут на стуле, обнаружила газетную вырезку с собственной фотографией. Тогда Чарли даже замутило, пришлось сесть и закрыть глаза, а ночью долго не удавалось заснуть: какие только мысли не лезли в голову! Неудивительно, что вечеринка вызывала одно лишь раздражение.
   За спиной раздался знакомый смех. Чарли обернулась. Неужели папа и мама общаются с родителями Саймона? Этого еще не хватало! Но дело обстояло именно так: Кэтлин и Майкл Уотерхаус жались к стене и храбро противостояли атаке в виде анекдотов Говарда Зэйлера, отца Чарли, и неестественно громкого хохота ее матери, Линды. Улыбаться Уотерхаусы и не думали.
   Сил нет на это смотреть! Схватив бокал с шампанским, Чарли стала пробираться к двери. Маршрут эвакуации, иначе не скажешь! Уже на пороге она обернулась и перехватила взгляд Саймона. Тот быстро отвел глаза и кивнул Дебби Гиббс. Убранные в пучок волосы, длинное черное платье с воротником-стойкой, вроде бы обтягивающее, но не вульгарное, – Дебби казалась воплощением элегантности. «Спасибо за праздник, мать твою!» – прошипела Чарли и бросилась по лестнице крыльца, облив брюки шампанским. Конечно, гости пришли к ним с Саймоном, а не к владельцам «Солодовой лопаты», и их нужно развлекать, но разве трудно подарить хоть одну улыбку? Неужели Саймон думает, что показных поцелуев с объятиями вполне достаточно? Может, добрым католикам запрещено улыбаться?
   Чарли с удовольствием окунулась в прохладу сумерек и присела на парапет. «Как хорошо!» – подумала она, хотя прекрасно понимала, что скоро замерзнет, закурила и услышала шаги. Кейт Комботекра! Ее муж Сэм – за вежливость и стремление угождать Селлерс и Гиббс звали его Степфордским мужем или попросту Степфордом – занял место Чарли в уголовной полиции и стал новым боссом Саймона. Так же, как Дебби Гиббс и Стейси Селлерс, Кейт пришла, что называется, при полном параде. Блестящее платье с открытыми плечами цветом напоминало Средиземное море в лучах полуденного солнца, ласково облегало полную фигуру Кейт и колыхалось в такт каждому движению, а золотистая шаль и золотистые лодочки прекрасно подчеркивали его необычный цвет.
   Неужели все жены детективов сговорились разодеться в пух и прах и выставить ее помолвку в истинном, то есть абсурдном, свете? Чарли искренне пожалела, что вместо единственного имеющегося в гардеробе платья надела вишневый топ с треугольным вырезом, черные брюки и черные лодочки. В качестве украшения, дани празднику, которым должна была стать помолвка, она позволила себе лишь узкую бархотку. Без нее могло показаться, что Чарли заглянула в бар по пути в офис, где собиралась распечатать протокол последнего собрания.
   – Не можешь терпеть жару, не ходи по барам, – вытирая лоб, пошутила Кейт. – Останься я там на секунду дольше, пришлось бы вываливать на голову лед из твоих ведерок.
   – Ведерки не мои, а местные.
   Кейт внимательно посмотрела на Чарли и понимающе улыбнулась.
   – Пообщалась с твоей будущей свекровью. Неудивительно, что вид у тебя такой, словно в преисподнюю заглянула!
   – Спасибо огромное! – Чтобы набрать полные легкие дыма, Чарли втянула щеки.
   – Ты знаешь, о чем я, – спокойно отозвалась Кейт, белокурые волосы и лицо которой всегда выглядели так, словно над ними только что поработал стилист. – О настроении, а не о внешности.
   – Поразительно, но, узнав близких родственников человека, лучше видишь его недостатки и слабости, – проговорила Чарли. Кейт оскорбила ее, поэтому в наказание пусть выслушивает занудные откровения. – Чувствуешь, с человеком что-то не так, потом встречаешь его родителей и думаешь: «В этом-то все и дело!» Саймон с моими родителями тоже встретился, и я гадаю: очевиднее теперь для него мои слабости, которые с годами лишь усугубятся?
   – Иногда можно побороть и наследственность, и среду! – усмехнулась Кейт. – Посмотри на Сэма: он такой добрый, отзывчивый, а его родители – самые настоящие чурбаны, и братья с сестрами тоже... Весь клан Комботекра как на подбор! Приедут в гости, сядут в гостиной и сидят как короли, а мы с Сэмом вокруг них суетимся, прислуживаем. Мои сыновья, даже когда были маленькими, так себя не вели!
   Чарли невольно улыбнулась. Надо же, и у роскошных блондинок проблемы имеются.
   – Они получат по заслугам, – прищурившись, процедила Кейт. – В этом году я не приглашу их на рождественский ужин. Они об этом еще не знают, а я уже все решила и собираюсь злорадствовать целых девять месяцев.
   – На дворе только март! – взмолилась Чарли.
   А чем займутся в Рождество они с Саймоном? Устроят совместное празднование семей Зэйлер и Уотерхаус? Чарли аж в холод бросило.
   Родственники Сэма наверняка ужасные, раз Кейт отказывает им от дома. Ее ведь хлебом не корми, дай затащить человека в гости, накормить ужином и уложить спать. Чарли едва знала Кейт, когда впервые попала на семейный обед в дом Комботекра. Сейчас, после бессчетного количества таких обедов, Чарли оставалось лишь считать Кейт подругой. Разве плохо иметь подругу, которая печет умопомрачительные пироги с яблоками и клюквой? Кейт всегда говорила, что секрет ее пирогов в виски, только Чарли считала: куда важнее родиться человеком, способным на большее, чем доставать магазинное печенье из пачки.
   – А вы с Сэмом отмечали помолвку? – спросила Чарли и тут же ответила на свой вопрос: – Конечно, отмечали! Почти уверена, праздник проходил у вас дома!
   Кейт не без труда вырвалась из плена грез: она явно смаковала предстоящую месть.
   – Да, у моих родителей. Родители Сэма и слышать о празднике не желали... – Кейт осеклась. – А ты вроде бы не хотела отмечать у себя, а Саймон – у себя.
   – Да, верно, – тихо отозвалась Чарли.
   – Саймон не насладился бы праздником, если бы гости к нему пожаловали, так? А у тебя ремонт в самом разгаре. Хотя ремонты вечно в самом разгаре! – пожала плечами Кейт.
   – Не напоминай!
   – Говорила я тебе: нет лучше места для вечеринки, чем дом, требующий ремонта, – никто дорогие обои не заблюет.
   – Ты была права, а я не послушалась и забронировала грязный банкетный зал, потому что я не ты, а Саймон не Сэм. На гостеприимство мы не способны, а комедию ломать проще на чужой территории. – Чарли нравилось шерстить себя. Она считала это своеобразной компенсацией, ведь других-то ей частенько шерстить приходилось. – У вас кто-нибудь с речью выступал?
   – На помолвке? Да, Сэм. Получилось очень путано и искренне. А что, ты тоже хочешь пару слов сказать? Или Саймону поручила?
   – Нет. Конечно, нет. У нас же все не как у людей.
   – Вообще-то речь – дело добровольное, – напомнила Кейт, с удивлением взглянув на Чарли. – Готовить не обязательно. Порой экспромтом...
   – Да я лучше кислотой обольюсь! – перебила Чарли. – Саймон, наверное, тоже.
   – Если бы он точно знал, что речь удастся, вряд ли стал бы обливаться, – вздохнула Кейт, плотнее кутаясь в шаль. – Ему катастрофически не хватает уверенности. Выступления на людях для него – дело непривычное.
   – Похоже, ты знаешь его куда лучше, чем я.
   – Я знаю, что Саймон тебя обожает, а прежде чем спросишь: «Почему вида не показывает?» – отвечу. Он показывает, а если ты не замечаешь, значит, не туда глядишь.
   – Я же вроде в преисподнюю гляжу, точнее, заглядываю, – съязвила Чарли.
   – Ты ждешь знаков внимания, которые принято оказывать в такой ситуации, а у Саймона все по-другому, даже знаки внимания другие. Ему нужно время привыкнуть к новому статусу. После свадьбы времени будет предостаточно, верно? – Судя по тону, Кейт считала брак полезным для здоровья не меньше, чем прогулка на свежем воздухе. – Хватит думать о том, как поступают «нормальные люди», хватит сравнивать себя с окружающими. Вы дату свадьбы уже назначили?
   – Ты безнадежная оптимистка, Кейт! – засмеялась Чарли. – Ты единственный человек, который не считает нашу предстоящую свадьбу величайшей ошибкой в истории человечества. Мы с Саймоном присоединяемся к мнению большинства.
   Кейт вырвала сигарету у Чарли изо рта, швырнула на землю и растоптала золотистой лодочкой.
   – Тебе давно пора бросить! Представь, каково будет твоим детям хоронить мать?
   – Я не собираюсь заводить детей!
   – Ерунда, обязательно заведешь! – безапелляционным тоном заявила Кейт. – Хочешь пожалеть себя? Сейчас я дам тебе повод! Знаешь, о чем болтают там? – она кивнула на паб. – Большинство гадает, занимались ли вы хоть раз этим. Двое предсказывают, что ваш брак не протянет и года, а пятеро или шестеро вообще сомневаются, что вы поженитесь. Угадай, какой подарочек принесла тебе Стейси Селлерс?
   У Чарли аж под ложечкой засосало.
   – Вибратор! Она рассказывала о «сюрпризе» Робби Микину и Марку Злоснику и хихикала, мол, Саймон не поймет, что это за штука. «А когда разберет, тут же деру даст!»
   – Хватит! – Чарли соскочила с парапета, быстро зашагала к мосту и закурила еще одну сигарету. Умереть не так и страшно, тем более несуществующие дети не увидят!
   Увы, от Кейт так просто не избавишься.
   – А потом добавила: «От страха Саймон припустит во всю прыть, но бедняжка Чарли хоть один оргазм сорвет!»
   – Стейси – настоящая гнида!
   – Скорее, мокрица, – поправила Кейт. – Блестящая, скользкая, отвратительная. Если убежишь со своей помолвки, мокрица будет на седьмом небе от счастья. Хочешь показать ей, что стыдишься отношений с Саймоном?
   – Я не стыжусь, просто мне наплевать на мнение посторонних.
   – Ты любишь Саймона сильнее, чем большинство женщин любят своих мужей. – Кейт схватила Чарли за руки и поморщилась от табачного дыма. – Понадобится – ты жизнь за него отдашь.
   – Неужели?
   – Можешь мне поверить!
   Чарли кивнула, хотя понимала, что стоит поспорить. Почему она должна верить Кейт? Разве, угощая гостей «Запеченной Аляской», в душу им заглянешь?
   Кейт отпустила руки Чарли.
   – Слушай, возможно, конечно, все сплетни не в тему, хотя, по-моему, так не бывает... Получается, у вас с Саймоном какие-то проблемы с сексом. – Чарли открыла рот, чтобы осадить Кейт, но та уже продолжала: – В чем дело, я не знаю, и объяснений не прошу. Я точно знаю другое: и в любви, и в жизни вообще секс далеко не самое главное. Чтобы остановить гнусные сплетни, нужно заткнуть рот всем болтунам сразу. Нельзя, чтобы они продолжали болтать, хватит! Обратись к гостям! Встань на стул – у тебя же каблуков нет и в помине – и произнеси речь.
   Неожиданно для себя Чарли рассмеялась. «Каблуков нет и в помине» – Кейт действительно так сказала?
   – Чарли, подожди меня! – послышалось из-за росших у моста деревьев, и Чарли раздосадованно зажмурилась. Черт, сколько успела подслушать Оливия?
   Кейт вопросительно подняла брови.
   – Моя сестра! – ответила на безмолвный вопрос Чарли.
   – Жду тебя в пабе самое большее через три минуты!
   – С кем это ты разговаривала? – спросила Оливия.
   – С женой Сэма Комботекры. Ты опоздала.
   – Это не концерт! – отозвалась Оливия, перенявшая это выражение от отца.
   Говард Зэйлер сравнивал с концертом все мероприятия, на которые позволял себе опаздывать. О гольфе, в который играл дважды в неделю, он так никогда не говорил. Всепоглощающей страстью к гольфу Говард заразил, точнее, инфицировал жену, хотя оба притворялись, что ее любовь к игре проснулась внезапно и без принуждения.
   – Ну так что, ты выступишь с речью? – спросила Оливия.
   – Угу. Видимо, да.
   Оливия вырядилась в чересчур узкую юбку и могла двигаться лишь маленькими шажками. Чарли так и подмывало заорать: «Пошевеливайся!» Сейчас она войдет в паб и вмажет любому, кто, судя по виноватому виду, сомневается, что их с Саймоном помолвка приведет к чему-нибудь путному. «Да как они смеют?! Как смеют угощаться шампанским за наш счет и поносить нас у нас же за спиной?!» Ее речь – шагая за семенящей к бару сестрой, Чарли собиралась с мыслями – быстро вправит мозги всем, кто этого заслужил. Ладно, пусть праздничным ее настроение не стало, зато апатия улетучилась.
   Вернувшись в банкетный зал, Чарли забралась на стул. Стучать вилкой по стакану не пришлось: все взгляды как по команде устремились к ней.
   – Пожалуйста, сделайте музыку потише! – попросила Чарли.
   Парень в белой рубашке с черной бабочкой кивнул и бросился к двери. «Я-то не знаю его имени, – подумала Чарли, – а вот он, возможно, знает мое. Вдруг сплетни о моей блеклой интимной жизни даже до официантов докатились? Так, Кэтлин с Майклом уже ушли. Наверняка ни с кем не попрощались!» – мельком оглядев гостей, отметила Чарли, но тут же одернула себя: сама-то сбежала и попрощаться бы все равно не смогла! Саймон стоял в дальнем углу. «Раз уж решила выставить себя на посмешище, надо было предупредить!» – говорил его встревоженный вид.
   Песня оборвалась. Чарли сделала глубокий вдох и открыла рот. Буквально две секунды назад она знала, что скажет, но теперь взгляд падал не на тех людей. Лиззи Пруст смотрела с одобрением, Кейт Комботекра беззвучно шептала: «Давай, давай», а Саймон вдруг решил улыбнуться.
   «Не могу! Не могу разнести всех сразу! Больше половины гостей разноса не заслуживают! Нет, разнос должен быть адресным. Господи, я же стою на стуле посреди зала! Нужно что-то придумать».
   – Хочу рассказать одну историю. Прежде никто из вас ее не слышал... – начала Чарли, мысленно спрашивая себя: «Что я замутила?»
   Эта история хранилась в тайне по веской причине: в ней Чарли выглядела полной идиоткой. Оливия нахмурилась: она свято верила, что знает о старшей сестре все. Впрочем, она почти не ошибалась. Чарли утаила лишь пару фактов, один из которых собралась обнародовать.
   – Когда я только пришла в полицию, меня отправили в начальную школу знакомить детей с правилами дорожного движения.
   – Директор школы явно не видел, как ты машину водишь! – крикнул Колин Селлерс.
   Гости покатились от хохота, а Чарли едва его не расцеловала: как раз такие непритязательные слушатели ей сейчас и нужны.
   – Помимо меня и тридцати с лишним детишек в классе сидела учительница и ее помощница-практикантка, совсем молодая девушка.
   – Молодая женщина! – поправил кто-то из гостей.
   – Да, конечно, женщина, – согласилась Чарли. – Так вот, практикантка явно не бездельничала – вытирала носы, помогала рисовать знаки дорожного движения, водила детишек в туалет. В начале урока учительница представилась мне, потом велела каждому из детей назвать свое имя, а о практикантке даже не заикнулась, что мне показалось невежливым. В общем, лекцию я почти закончила и ждала звонка, когда учительница подошла к доске и сказала: «Ребята, сейчас мы поблагодарим констебля Зэйлер за очень интересное выступление! Давайте похлопаем!» Детишки похлопали, и учительница добавила: «А сейчас мы поблагодарим Марию!» – Чарли внутренне содрогнулась, вспоминая давний конфуз, и увидела, что Сэм Комботекра, стоящий рядом с женой, едва сдерживает смех. Он один догадался, что услышит дальше. – Я подумала: ладно, бедной практикантке хоть воздастся за ее старания, и давай в ладоши хлопать. Мой почин никто не поддержал, какое там, детишки смотрели на меня, словно на ненормальную. Я далеко не сразу заметила, что они сложили ручки, как для молитвы.
   По залу прокатились сдавленные смешки, а отец Чарли захохотал во все горло. Мама с Оливией стояли рядом и внимательно следили за его реакцией, пытаясь определить, насколько весело ему и как сильно можно веселиться им.
   «Думай о хорошем!» – подбадривала себя Чарли. Кейт Комботекра подняла большой палец, мол, умница, так держать, а Стейси Селлерс застыла с перепачканным гуакамоле{Закуска из мякоти авокадо. – Здесь и далее примеч. перев.} ртом.
   – Тут я вспомнила, что школа католическая, а Мария не только самое распространенное женское имя, но и имя Богоматери. Я-то выросла в семье атеистов-хиппи, которые поклонялись исключительно Бобу Дилану, и о католицизме не знала абсолютно ничего. – По лицам Линды и Оливии Зэйлер скользнула тень тревоги, но глава семьи изволил засмеяться, и они тоже улыбнулись, не забыв многозначительно взглянуть на Шарлотту: не зарывайся, мол. – Католиков я считала закомплексованными извращенцами, уверенными, что они правы везде и всегда. – Чарли выдержала небольшую паузу и произнесла ключевую фразу. – А потом я встретила Саймона.
   Теперь гости смеялись во весь голос, Стейси Селлерс – чуть громче и старательнее остальных. «Поздно опомнилась, милочка!» – подумала Чарли, а вслух сказала:
   – Саймон, воспитанный добрыми католиками, наверняка имел устоявшееся представление о детях атеистов-хиппи: безнравственные, распущенные, несдержанные на язык, портящие жизнь себе и всем вокруг. – Чарли снова сделала паузу, мысленно отсчитывая секунды: одна, две, три, четыре. – А потом он встретил меня! – Хохот гостей стал оглушительным, но Чарли старалась на них не обижаться. – Сейчас он смотрит на меня как на прокаженную и, возможно, собирается отменить помолвку. Искренне надеюсь, что не отменит, ведь тогда придется вернуть подарочки. – Тут появилась идея, и Чарли добавила: – В этом случае, Стейси, ты получишь вибратор обратно. А он тебе вроде ни к чему, вы же с Колином двух чудесных малышей вполне естественным способом сделали! Ладно, не смею злоупотреблять вашим вниманием! Спасибо, что пришли на наш праздник! Выпивки еще достаточно, так что всем доброго вечера!
   Не успев слезть со стула, Чарли увидела, что к ней направляется Саймон.
   – Какого черта... – зашипел он, но договорить не сумел по милости Лиззи Пруст, которая встала между ними, притащив на буксире мужа.
   – Прекрасная речь, лучше не придумаешь! – зачастила она. – Джайлс, тебе ведь тоже понравилось?
   – Угу, – отозвался Пруст.
   – Вот я и говорю, замечательная! – захлебывалась Лиззи. Правой рукой она обнимала Чарли, а левой держала возле себя мужа. Когда Чарли удалось вырваться, Саймона уже и след простыл.
   – А суженому твоему вряд ли понравилось, – хмуро заметил Пруст.
   – Зато понравилось большинству гостей, сэр! – решительно парировала Чарли и улыбнулась. Не позволит она испортить только что исправившееся настроение, ни за что не позволит! Пусть говорят что хотят, но ее речь удалась на славу. Куда подевался Саймон? Он же не по-настоящему разозлился!
   Тут снова включили музыку, громче, чем прежде, да еще поставили другой диск – вторую часть альбома «Карнавал» Уайклефа Джина. Судя по выражению лица, такая музыка Прусту не нравилась. «Неужели он и в юности был занудой?» – подумала Чарли. Кто-то по-дружески сжал ее ладонь. Дебби Гиббс!
   – Чарли, даже завидно стало, вот бы мне так над собой смеяться! – воскликнула Дебби, в глазах которой блестели слезы.
   – Хочешь, я над тобой посмеюсь, – предложила Чарли, но Дебби покачала головой: шутку она не поняла. «Ты служишь в полиции, а не в цирке!» – одернула себя Чарли.
   Едва Дебби ушла, Оливия оттащила Чарли в сторону и прошипела:
   – Папа с мамой никогда не были хиппи!
   «Она права», – подумала Чарли, а вслух сказала:
   – Ладно, кем они были? Либералами в лимузине? Богачами, которые участвовали в маршах за ядерное разоружение и через день макаронами лакомились? Не годится, слишком длинно и расплывчато! Нашего папу и то проще охарактеризовать – зацикленный на гольфе.
   – Чарли, пожалуйста, только не начинай!
   Когда Оливию лечили от рака, Говард жил ее бедой – так же, как и Линда с Чарли. Бегство от реальности началось после ухода на пенсию. В 2006 году, когда имя Чарли склоняли во всех газетах, он практически не обсуждал с ней происходящее. «Это же не конец света, правда?» Если Чарли звонила днем, он опаздывал на гольф, а если вечером – в бар на встречу с друзьями. «Передаю трубку маме, – из раза в раз говорил он. – Потом она введет меня в курс дела».
   – Уж прости, но я намерена защищать родных, несмотря на все их недостатки! – запальчиво воскликнула Лив, буравя сестру гневным взглядом. – Да и в моем положении, боюсь, не до жиру. У меня все родственники далеко не сахар! Что же мне теперь, порвать с ними окончательно и бесповоротно, отправиться в приют и ждать, когда меня удочерит новая правильная семья?
   Чарли благоразумно решила, что тему развивать не стоит. Однако Лив уже закусила удила.
   – Слушай, сегодня всем можно говорить с полной откровенностью или это только твоя привилегия? Я собиралась молчать о том, что считаю твою помолвку нелепым спектаклем...
   – Собиралась, но потом изменила планы, да? – бросилась в контратаку Чарли.
   Ответить Лив помешали крики, доносившиеся от входной двери, оттуда, где стоял стол с подарками. Кричал Саймон, и гости дружно ринулись узнать, в чем дело.
   Стейси Селлерс рыдала, а Саймон, как дубинкой, размахивал гигантским вибратором.
   – По-твоему, нам это нужно? – взревел он и швырнул подарок на пол. Вибратор приземлился на растерзанную упаковку.
   – В интимных игрушках ничего аморального нет! – верещала Стейси. – Неужели ты «Секс в большом городе» не смотрел? Неужели не понимаешь, что к чему?
   – Отсутствие либидо печально, но не трагично, а вот отсутствие чувства юмора совершенно непоправимо, – шепнула сестре Оливия.
   – Саймон, Лив заберет вибратор, если он нам не нужен! – крикнула Чарли.
   – Собирайся! – подняв голову, велел Саймон. – Мы уходим!
   – Уходим? Саймон, сейчас же только десять минут десятого! Мы не можем уйти, это наш праздник!
   – Еще как можем! Давай ключи!
   Ключи? Неужели он решил ночевать в ее доме? Да, похоже. Он ведь предельно ясно выразился! Чарли огляделась по сторонам: не ухмыляется ли кто? Но гостей больше занимали драматические всхлипывания Стейси. Никто не знал, что они с Саймоном ни разу не спали вместе, и Чарли боялась, что это и после свадьбы не случится.
   – Я поеду с тобой! – заявила Чарли, схватив с вешалки куртку и сумку.
   – Но я же только что пришла! – возмутилась Оливия. – Неужели Саймон подождать не может?
   Уж в чем, в чем, а в умении ждать Саймону Уотерхаусу никто не откажет, – подумала Чарли. Он умел ждать так здорово, что сердце Чарли едва мхом не поросло! Чарли вытащила из сумочки сотовый и, несмотря на протесты Оливии, вызвала такси.
* * *
   – Ну, ты мне расскажешь? – Саймон сидел на полу гостиной Чарли – колени подтянуты к груди, в руках непочатая банка пива. Кожа казалась серой и шероховатой, в волосах белела перхоть. Неужели перед походом в паб он душ не принял?
   Чарли стояла посреди абсолютно пустой гостиной, готовой к ремонту, и от тоски готова была взвыть. Ради этого они ушли с помолвки? Чтобы тухнуть в грязных четырех стенах и терзаться бестолковой беседой?
   – Господи, Саймон, какая разница?!
   – Так ты мне не скажешь?
   – Саймон, это телесериал о четырех жительницах Нью-Йорка! – простонала Чарли. – Они подружки и трахаются направо и налево.
   – Его все видели! Все, кроме меня!
   – Да на свете тьма людей, которые про него даже не слышали!
   – «Закомплексованные извращенцы». Это я твою блестящую речь цитирую!
   – Речь действительно удалась! – Чарли пыталась подбодрить себя: не раскисай, мол, нельзя! – Причину я уже объяснила. Кейт Комботекра сказала по секрету, что многие гости поливают нас грязью, вот я и подумала, что нужно лишить их удовольствия.
   – Я иду домой! – вскочив на ноги, объявил Саймон.
   Чарли загородила ему дорогу:
   – Так ты сбежал с нашей помолвки, чтобы расспросить меня о «Сексе в большом городе»? Неужели только ради этого? Неужели ты не слышал, что болтают о нашей интимной жизни, вернее, ее отсутствии? По словам Кейт, об этом все кому не лень шушукаются! Может, ты инсценировал наш совместный побег, чтобы доказать обратное?
   – Проблема в том, что я слышал от тебя! – заорал Саймон. – «Безнравственные, распущенные, несдержанные на язык...» Слава богу, моих родителей не было!
   – До сих пор боишься, что папочка с мамочкой увидят мое истинное лицо?
   – Но даже их присутствие тебя бы не остановило, верно?
   – Их. Там. Не было. Ты ведешь себя глупо, в тебе поруганное тщеславие играет!
   – А в тебе извращения и... эксгибиционизм. История про начальную школу – это правда? Все остальное было полной ерундой, вот я и спрашиваю...
   – Так ты считаешь ее лишь предлогом, удобным поводом оплевать католиков?
   – Для тебя ничто не свято, ты кого угодно оплюешь, чем беззащитнее, тем лучше!
   Удивленная его вспышкой, Чарли отступила на шаг. «Стейси Селлерс еще дешево отделалась!» – подумала она.
   – Саймон, кто это беззащитный? Католики?
   – Так что на самом деле случилось? Учительница сказала: «Поблагодарим Марию», и ты не поняла, в чем дело? Прости, но тогда... – Саймон не договорил, отвернулся и закрыл лицо руками.
   – Но тогда – что?..
   – Тогда что у нас общего? Мы живем на одной планете?
   «Не может быть! Этого не может быть!» – в панике подумала Чарли, а вслух сказала:
   – Поступай как знаешь, отговаривать не буду! – Она вышла из гостиной и поднялась на второй этаж.
   Дверью Чарли решила не хлопать, наоборот, аккуратно прикрыла. Речь пришлась по вкусу и Лиззи Пруст, и Дебби Гиббс. Ужасная, разнузданная речь. И что на нее нашло? «Безнравственные, распущенные, несдержанные на язык...» Саймон еще «портящие жизнь всем вокруг» пропустил!
   Горестное «Эх!» повисло в спертом воздухе спальни. Интересно, а что подумала о заключительной части речи Кейт Комботекра, которая подвигла ее на рискованное выступление?
   Дверь открылась.
   – От чего не станешь отговаривать? – спросил Саймон. Вид у него был несчастный, впрочем, как всегда.
   – Разорвать помолвку! Вот кольцо! – Чарли сняла кольцо с безымянного пальца. – Из-за самого крохотного бриллианта в мире препираться не стану.
   – Я... У меня и мыслей таких не было. Слушай, прости меня, напрасно я разозлился!
   – Да неужели? – От сердца отлегло, но она не покажет этого, ни за что не покажет! Хотя досадно. Скольким потенциальным женихам понравилась бы история про Марию? Миллиардам, ну как минимум миллионам, причем большинство тут же потащили бы ее в койку!
   – На службе был трудный день, – начал оправдываться Саймон. – Пришлось говорить человеку...
   – Бедняжка! А в столовой бифштексы и почки в тесте прямо на тебе закончились?
   – Заткнись и надень чертово кольцо! – прорычал Саймон.
   – Вчера у меня тоже был трудный день на службе! – рявкнула Чарли. – Настолько трудный, что даже в выходной расслабиться не удалось, тем не менее я ухитряюсь вести себя прилично. Точнее, ухитрялась, пока ты на меня не накинулся! – Чарли смахнула слезы и надела кольцо. «Из-за самого крохотного бриллианта в мире...» Неправда, и говорить так не следовало. – Извини, кольцо мне очень нравится, и ты это знаешь! – произнесла она, а про себя подумала: «Если мы поженимся и если из нашего брака выйдет толк, он первым будет спрашивать меня, как дела на службе!»
   – Всю вторую половину дня я провел с человеком, который признался в убийстве, – сообщил Саймон. – Проблема в том, что женщина, которую он якобы убил, жива.
   Чарли вмиг позабыла о личных неурядицах.
   – Что?
   – Да, звучит ошеломляюще, у самого мороз по коже. Сидеть с тем типом в одном кабинете – то еще удовольствие!
   – Расскажи, как все было, – неожиданно для себя попросила Чарли.
   Праздник в честь помолвки и ссора отступили на второй план, она мысленно перенеслась во вчерашний день. Вот приемная полицейского управления. Вот Рут Басси – хромающая, с дрожащим голосом, которая боится, что случится что-то ужасное, боится, а чего именно, не знала сама.
   «Нет, нет, нет! Не может быть, что я снова ошиблась!»
   – С самого начала я не присутствовал, меня только сегодня привлекли, – пояснил Саймон. – В первый раз тот тип пришел вчера, и его допрашивал Гиббс.
   – Вчера? В какое время? Как зовут того человека?
   – Эйден Сид.
   – Невероятно!
   – Ты его знаешь?
   – Не совсем. Так в какое время он появился?
   – Между часом и двумя, – нахмурившись, ответил Саймон.
   Чарли шумно выдохнула.
   – Без десяти двенадцать у здания управления меня караулила его подружка. Дожидалась, когда я заступлю на смену.
   – Его подружка?
   – Да, представилась как Рут Басси.
   – Эйден упоминал ее, – кивнул Саймон. – Не по фамилии, естественно, он звал ее просто Рут. Что хотела от тебя Рут?
   – Видимо, то же самое, что Эйден – от вас с Гиббсом. Заявила, что ее друг уверен, будто убил женщину по имени Мэри Трелиз.
   – Про это я тоже слышал, – сказал Саймон.
   – И добавила, что этого не может быть, поскольку Трелиз жива. Я сперва решила, что нарвалась на душевнобольную, и задала несколько вопросов о ее жизни и работе. Чем больше мы разговаривали...
   – ...тем больше ты убеждалась, что она в своем уме? – перебил Саймон. – Болезненно замкнутая, но в своем уме.
   – Болезненно замкнутая – это еще мягко сказано. Я в жизни немало неудачников и размазней перевидала, но Рут Басси – настоящая чемпионка мира. Тряслась от страха, плакала, то и дело уходила в себя, врала, причем явно и по-глупому. Она сильно хромала и сказала мне, что растянула лодыжку. Я заметила, что «растянутая» лодыжка распухшей не выглядит, и она на ходу перестроилась: мол, стерла ногу.
   Расхаживая по комнате, Саймон покусывал большой палец – так он обычно пытался сосредоточиться.
   – Эйден Сид, наоборот, держался очень твердо. Был сдержан. Сперва я тоже решил, что по нему психушка плачет, но нет, он рассуждал здраво, даром что настаивал на совершенно невероятном. Мои доводы слушать отказывался, сказку свою повторил раз тридцать, очень четко.
   – В смысле – здраво?
   – Я попросил описать внешность убитой, и Сид деталь за деталью выдал подробный портрет. Сегодня утром я встретился с той женщиной и убедился: словесный портрет соответствует ее внешности...
   – Ты встречался с Мэри Трелиз? – Почему-то эта мысль показалась Чарли абсурдной.
   – Да, мы с Гиббсом видели ее паспорт и права. Потом она показала документы на дом, бумаги от адвоката, выписки со счета.
   – Зачем столько всего? – удивилась Чарли. – Хватило бы паспорта и прав.
   – Наверное, Мэри решила, что теперь полиция будет каждый день документы проверять, вот и собрала сразу все, чтобы доказать, насколько абсурден рассказ Сида. Она вела себя, словно... боялась, что мы с Гиббсом замыслили похитить ее личность.
   – Говоришь, выглядела испуганной?
   Саймон задумался.
   – Да, Мэри хоть и хорохорилась, но страх я разглядел без труда.
   Две испуганные женщины... Это Чарли совершенно не нравилось.
   – А ты-то здесь при чем? Сида же сперва к Гиббсу направили!
   Чарли приготовилась услышать, что на каком-то этапе Эйден потребовал встречи именно с Саймоном. Она еще не распрощалась с мыслью, что все это – чья-то грубая шутка, махинация, жертвой которой избрали ее. Если Рут Басси и Эйден Сид в курсе, что они с Саймоном помолвлены...
   – Комботекра отправил Гиббса на другое задание, – объяснил Саймон. – Иначе говоря, счел, что Гиббс не справится.
   – Комботекра считает, что Гиббс не способен проверить, жив человек или нет?
   – Мэри Трелиз не впустила его, – сказал Саймон. – Поэтому дом изнутри Гиббс не видел и, естественно, не видел главную спальню, ту, с окнами на улицу. Вчера Сид заявил, что именно там бросил бездыханное тело Мэри Трелиз.
   – Подожди. Когда, говоришь, он ее убил?
   – Когда – Сид не сказал, почему – тоже. Зато сказал как: он ее задушил.
   – По словам Рут Басси, Сид заявил ей, что убил Мэри Трелиз много лет назад.
   – Уверена? – Саймон растерянно моргнул.
   – Кто, она или я? Я уверена, что слышала эти слова от Рут, а Рут явно не сомневалась, что слышала их от Эйдена. Она же по памяти процитировала: «Много лет назад я убил женщину. Ее звали Мэри. Мэри Трелиз».
   – Бессмыслица какая-то, – поворачиваясь к окну, пробормотал Саймон.
   «Поэтому Комботекра и не хотел, чтобы Сидом занимался Гиббс», – подумала Чарли. Спиллингское отделение уголовной полиции чаще всего занималось преступлениями, в которых присутствовала логика. Люди калечат и убивают друг друга из-за денег, наркотиков, денег и наркотиков одновременно. Они воруют в магазинах, нарушают общественный порядок, терроризируют соседей, потому что иначе не способны вырваться из нищеты. Картина, безусловно, мрачная, но, по крайней мере, смысл в ней присутствует. Чарли уже собралась спросить, какими логическими доводами Сид убеждал его, что убил Мэри Трелиз, но Саймон заговорил первым:
   – Много лет назад Сид убил Мэри Трелиз, оставил тело на кровати в главной спальне дома номер пятнадцать по улице Мегсон-Кресент, а теперь вдруг решил признаться и рассчитывает, что оно до сих пор там лежит? Полная бессмыслица! – Саймон поставил на гипотезе жирный крест. – Во-первых, «много лет назад» Трелиз в том доме не жила. Она купила его в 2006 году у семьи Миллс.
   – Два года назад, – уточнила Чарли, понимая, какая реакция последует. Сможет она когда-нибудь вспоминать 2006 год и не чувствовать, как сосет под ложечкой?
   – «Много лет назад» обычно значит больше, чем два года, – как по заказу ответил Саймон, – и тебе это прекрасно известно.
   Возражений у Чарли не нашлось. По версии Рут Басси, Сид признался в убийстве в декабре прошлого года, следовательно, тогда 2006-й был лишь «прошлым годом».
   – Что еще Сид рассказал тебе помимо того, что тело Трелиз оставил на кровати в главной спальне и что он ее задушил?
   – Тело якобы лежало не просто на кровати, а посреди нее. Мол, он бросил Трелиз голой посреди двуспальной кровати. Сид несколько раз повторил, что он ее не насиловал, но больше ничего не сказал.
   – Такие подробности Рут Басси не сообщила. – Чарли вытащила сигарету из лежащей на подоконнике пачки, но зажигалку не нашла. – Это Сид ее раздел или Трелиз просто разделась на его глазах? Они вместе спали?
   – Он не сказал.
   – Он был голый, когда ее душил?
   – Тоже не сказал.
   Чарли сомневалась, что придумает вопрос, который Саймон не задал Сиду. Саймон наверняка спросил, и не раз, обо всем, что упустил бы из виду Гиббс.
   – На одни вопросы он отвечал весьма охотно и подробно, на другие вообще не реагировал.
   – Его подружка вела себя точно так же.
   – С подобной тактикой я еще не сталкивался, – покачал головой Саймон. – Сама знаешь, люди либо говорят, либо нет. Порой сначала молчат, но стоит подтолкнуть, языки развязываются. Или же, наоборот, врут напропалую, но стоит указать на нестыковки – тотчас затыкаются. Эйден Сид ни к одному из этих типов не относится. Создалось впечатление, что у него в голове два списка вопросов – разрешенные и запрещенные. Когда я задавал вопросы из первого списка, он старался отвечать поподробнее. Например, внешность Мэри описал вплоть до родимого пятна карамельного цвета под нижней губой – так и выразился, карамельного, – изящных мочек и жестких вьющихся волос, черных, с проседью.
   – Мэри симпатичная? – поинтересовалась Чарли. – Не смотри на меня так, я же не спрашиваю, понравилась она тебе или нет, а факты выясняю.
   – Пожалуй, нет, не симпатичная, – подумав, ответил Саймон.
   – Но хотя бы привлекательная? Сексапильная?
   Саймон промолчал. «Два списка вопросов в голове не только у Эйдена Сида!» – подумала Чарли, а вслух спросила:
   – Сид в постели ее убил или уже потом тело переложил?
   Этот вопрос был явно из «разрешенного» списка Саймона. «Неужели я на все готова, чтобы его порадовать? Неужели досрочно со службы уйду и стану разгуливать в жутких свитерах и с клюшкой для гольфа в руках?»
   – Он убил ее в постели, – ответил Саймон и хлебнул пива. – Нет, ты только подумай, о чем мы говорим! «Перекладывал Сид тело или не перекладывал?» Если Сид с подружкой ненормальные, мы почти их прижали! Какое тело? Мэри Трелиз жива!
   – Ты упомянул «разрешенные и запрещенные вопросы». Интересно, кто разрешает и запрещает? Рут Басси? Она тоже пичкала меня информацией, но только в ответ на определенные вопросы. Стоило чуть отклониться, порой просто задать логически вытекающий из ее же слов вопрос, и она замыкалась, то есть вообще ни слова не говорила, даже «Извините, ответить не могу».
   – А если здесь фигурирует третий человек, который решает, что можно говорить, а что нельзя?
   – Мэри Трелиз? – предложила Чарли, но Саймон лишь отмахнулся.
   – Зачем ей подстрекать Сида с Басси к походу в полицию? А байка об убийстве зачем? Да и с какой стати Сиду и Басси ее слушать? – Ответов Саймон не ждал, прекрасно понимая, что у Чарли их нет. – Когда Гиббс спросил Мэри, не знакома ли она с неким Эйденом Сидом, она ответила «нет». Гиббс решил, она лжет, поэтому сегодня я спросил еще раз, сказал, сколько ему лет и что он багетчик. Она снова ответила «нет», и, по-моему, честно. Впрочем, на репетицию честности у нее были целые сутки. А вот Сид точно не прикидывался, его однозначно гложет сильное чувство вины. Не знаю, какие тараканы у него в голове, но мне такие не нужны. Он словно заведенный повторял: «Я убийца», твердил, что когда пальцы сомкнулись на шее Трелиз, то он почувствовал, будто умирает сам.
   – Неужели прямо так и сказал?
   – Да, – кивнул Саймон. – Шея у Мэри Трелиз тоньше, чем у тебя, пальцы Сида без труда бы на ней сомкнулись!
   – Но ее никто не задушил, она жива-здорова! – Чарли содрогнулась. – У меня уже голова кругом. Много раз слышала, как люди сознаются в преступлениях, которых не совершали, но эти преступления неизменно совершал кто-то другой. Зачем сознаваться в убийстве живой женщины? По словам Рут Басси, Сид не рассказывал ей ни про спальню, ни про удушение. Спрашивается – почему?
   – Наверное, не хотел сообщать подружке жуткие подробности.
   – А о своих отношениях с Мэри Трелиз что сказал? Как они познакомились? – Ответ Чарли угадала по выражению лица Саймона. – Он не пожелал об этом говорить? – Чарли лихорадочно подбирала следующий вопрос, словно правильная формулировка могла пролить свет на непонятную ситуацию. На ум ничего не приходило. – Эту парочку нужно привлечь за то, что попусту тратят наше время!
   – Не думаю, что попусту. Эйден Сид не похож на безмозглого лжеца, который просто решил поморочить голову полиции. Его в самом деле что-то терзает.
   Чарли точно так же думала о Рут Басси, пока не нашла газетную вырезку.
   – Что делать дальше, решит Комботекра. Сам я для начала взял бы показания у всех фигурирующих в этом деле. У Сида как минимум. Хотя, по большому счету, к чему эти показания? – Саймон нахмурился, явно подумав о чем-то другом. – А что собиралась делать ты, после того как переговорила с Басси?
   – «Излишним рвением не страдаю» – вот мой девиз, – с горечью произнесла Чарли. – Я вообще не собиралась ничего делать, хотя Басси твердила, что сильно боится, что произойдет нечто ужасное. И слепой бы увидел: она сама не своя. Но, в отличие от вас с Гиббсом, я даже не проверила, жива ли Мэри Трелиз. – Чарли сунула сигарету в рот: вот оно, лучшее успокоительное.
   – Ничего не понимаю... – признался Саймон.
   Чарли выскочила из спальни и скатилась вниз по лестнице.
   – Что? Что я такого сказал? – заполошенно выкрикнул Саймон, бросившись следом.
   – Ничего, мне зажигалка нужна!
   В гостиной на каминной полке лежало несколько зажигалок, все как на подбор пластиковые и одноразовые.
   – Что ты не договариваешь?
   – Это вопрос из запрещенного списка. Извини! – Чарли криво усмехнулась и закурила, тут же почувствовав, как волшебная сила никотина делает свое дело.
   – Ты сказала, что Рут Басси ждала тебя возле управления?
   – Неужели сказала?
   «Слишком умен. И ему самому, и окружающим от этого только хуже», – подумала Чарли.
   – Почему именно тебя?
   Сумка висела на дверной ручке. Чарли достала из нее газетную вырезку.
   – Басси забыла в кабинете куртку. Вот что лежало в кармане.
   Саймон хоть представляет, насколько тяжело ей показывать эту статью? Может, он в свое время ее не читал? Он же принципиально не читает местную прессу.
   Саймон остался в спальне, а Чарли взяла сигареты и через кухню вышла на задний двор, наплевав на холод и не надев ни куртку, ни кроссовки. Взгляд упал на «инсталляцию», как Оливия в шутку прозвала гору старой мебели, которую Чарли разобрала и вынесла во двор два года назад. «Неужели так трудно сложить все в контейнер и вызвать мусоровоз?» – с недоумением спрашивала Лив всякий раз, когда приходила в гости. Трудно или нет, Чарли не знала, а желания выяснять не было. «Соседи небось спят и видят, когда я перееду! – думала она. – Особенно те, кто, едва заселившись, разбили во дворах клумбы и лужайки и теперь любуются на тошнотворно-аккуратные белые, красные и синие островки. Какой смысл тратить время и силы, если газон крошечный?»
   Почувствовав чье-то прикосновение, Чарли испуганно вскрикнула и лишь секунду спустя сообразила, что это Саймон. Он ласково обнял ее за плечи.
   – Ну, прочитал?
   – Клевета! – коротко ответил Саймон. – Как и все, что ты сегодня про себя наговорила.
   – Разве то, что я не проверила информацию о Трелиз, не доказательство моей лени? – Чарли прекрасно поняла, что Саймон имеет в виду речь на празднике, но решила прикинуться дурочкой.
   – Не уверен, – покачал головой Саймон. – Мы оба знаем: преступление совершено не было. Басси заявила, что Трелиз жива, – так оно и оказалось.
   – Значит, Сэм Комботекра делу ход не даст. Разве оно для полиции? Три идиота разыгрывают идиотский спектакль, а мы-то тут при чем?
   – Тебя устраивает такое объяснение? – со вздохом спросил Саймон. – Сид и Басси приходят в один и тот же день, но по отдельности и выдают две разные версии одной и той же истории... Тебе не хочется докопаться до сути?
   – Рут Басси боялась, что случится нечто ужасное, – уже не в первый раз произнесла Чарли. Почему-то вспоминалась именно эта часть разговора, и теперь она чувствовала: если это и махинация, то потенциальная жертва не она.
   – Если хотим двигаться дальше, кое-что обязательно должно случиться.
   – Что именно? – Вопрос был риторический, но Чарли думала о другом: «Он до сих пор меня обнимает, не должен, но обнимает!»
   Саймон принялся напевать «Прогулку по воздуху» Аледа Джонса.
   – Кстати, дальше будешь двигаться ты один, а вовсе не «мы», – напомнила Чарли. – Я под началом Пруста больше не служу.

3
2 марта 2008 года, воскресенье

   – Это я.
   Эйден! Тиски разжимаются, нервное напряжение спадает.
   – Ты вернешься? – спрашиваю я. Вопросов у меня превеликое множество, но в данный момент важен только один.
   – Да, – отвечает Эйден. Я жду обычного продолжения: «Рут, я всегда возвращаюсь, ты же знаешь!» – но на сей раз его не слышу. Тишину нарушают лишь глухие удары моего сердца.
   – Где ты был? – спрашиваю я. Он отсутствовал дольше обычного – целых два дня.
   – Работал.
   – В мастерской тебя не было.
   В трубке тишина. Эйден жалеет, что дал мне ключ? Неужели сейчас попросит вернуть? Ключ Эйден мне дал, как только я начала работать у него, – один и от мастерской, и от квартиры. Мне это казалось знаком особого доверия.
   Две последние ночи я отчасти провела в неопрятной квартирке за мастерской, плакала и ждала возвращения Эйдена. Измученная и обессилевшая, я периодически засыпала, но вскоре просыпалась с уверенностью, что, вернувшись, Эйден будет искать меня в моем доме. Бессчетное число раз я металась из одного конца города в другой, чувствуя, что опоздаю, упущу Эйдена буквально на долю секунды.
   – Рут, нам нужно поговорить.
   Ну конечно, слава богу, он это понял! Я начинаю плакать.
   – Тогда возвращайся.
   – Я уже в пути, никуда не уезжай. – Не дав сказать ни слова, он отсоединяется.
   Конечно, конечно, я никуда не уеду. Куда мне ехать? Я ползу обратно в холл, где с шести утра сидела по-турецки, глядя на небольшой монитор у входной двери. Онемевшее от неподвижности тело ломит. Ликвидировать двухдневный бардак и навести порядок нет сил, но я должна.
   Пульт нужно убрать на место: заметив его на полу, Эйден поймет, что я просматривала кассеты, и рассердится. Я гляжу на монитор. Вдруг отвернусь на секунду – и пропущу нечто важное? Зернистая черно-белая картинка меняется: вместо округлых тисовых изгородей, окаймляющих парк с одной стороны, я вижу тополя, растущие с другой стороны от дома, и парковые ворота. «Никто не проберется незамеченным. Никто».
   Я поднимаю пульт и выпрямляюсь, но так неловко, что задеваю краем одеяла и опрокидываю переполненную, зловонную пепельницу, которая в последнее время стала моей лучшей подругой. «Черт!» – бормочу я, досадуя, что не спросила Эйдена, где он находится. Когда он вернется, через пять минут или через два часа? Испачканная кровью туфля валяется у входной двери – именно там я бросила ее в пятницу: хотелось скорее в ванную, вымыться.
   Если бы я сказала Чарли Зэйлер, что у меня в туфле камешек, она наверняка бы скомандовала: «Разувайтесь!» Разве сумела бы я объяснить, что не замечать камешек гораздо проще?
   В ванне тоже осталась кровь. Надо было еще в пятницу ее вытереть, да сил не хватило. Я тогда с трудом доковыляла до ванной, сунула ногу под кран и включила воду. Бойлер снова сломался. В доме было не теплее, чем в парке, а вода из крана текла и вовсе ледяная. Зажмурившись, я мыла истерзанную стопу, пытаясь нащупать и удалить то, что в нее вонзилось. Под холодной водой нога запульсировала, и, когда в ванну упало что-то твердое, мне стало дурно.
   Не открывая глаз, я сняла душ и принялась поливать в разных направлениях, пока не сочла, что острый предмет исчез в сливе.
   Стараясь наступать только на пятки, я выношу в мусорный контейнер изуродованные туфли вместе с пустой бутылкой из-под водки. От движения окоченевшее тело немного согревается. Быстро сметаю пепел и окурки, затем как следует ополаскиваю ванну, то и дело отдыхая, чтобы не упасть в обморок от слабости. Батончик мюсли и пачка чипсов – вот и все, что я съела за сегодняшний день.
   «Рут, нам нужно поговорить!»
   Необходимо двигаться, иначе в голову полезет самое страшное из того, что может наговорить Эйден, и я захлебнусь в панике.
   Только собираюсь положить пульт на полку рядом с монитором, как за окном гостиной раздается шум. Я замираю и прислушиваюсь. Почти через целую минуту шум раздается снова, на сей раз отчетливее. Ветки колышутся, значит, у моего дома кто-то стоит. Я опускаюсь на колени, ползу в гостиную и скрючиваюсь за креслом.
   Пусть это будет Чарли Зэйлер! Путь принесет куртку, которую я забыла в ее кабинете. Господи, пусть это будет Шарлотта! Она меня не обидит, хотя в пятницу мне не терпелось от нее избавиться.
   Услышав смех и два незнакомых голоса, выглядываю из-за кресла и вижу на улице подростка. Он расстегивает ширинку и кричит приятелю, чтобы подождал, отлить, мол, надо. На щеках и подбородке щетина, из-под джинсов на добрых три дюйма торчат боксеры. Я закрываю глаза и прижимаюсь к подлокотнику. «Это просто дети, они ничего о тебе не знают и вообще тобой не интересуются». За деревьями слышен голос второго пацана, называющего приятеля свиньей. Сегодня меня не волнует, что мальчишка наверняка обмочил стену моего дома, хотя при обычных обстоятельствах возмутило бы до глубины души.
   Парень уходит, а я все сижу за креслом – надо же удостовериться, что он не оглянется. Вот он мелькает в первом окне эркера, потом во втором, потом в третьем, поправляет джинсы и скребет затылок, не чувствуя моего пристального взгляда. Если бы он сейчас обернулся, наверняка увидел бы меня.
   Остекленный витражным стеклом эркер – гостиная словно в витрине находится – и убедил меня снять именно этот дом. Малькольм признался, что арендаторов найти непросто. «Сами видите, тут не уединишься!» – вздохнул он, едва мы приблизились к воротам парка, явно решив заранее перечислить недостатки Блантир-Лодж. Чтобы въехать на территорию парка на машине или, наоборот, выехать за нее, мне придется поднимать тяжелый шлагбаум, а потом, разумеется, опускать. Гостиная и спальня неправильной формы: в обеих комнатах один угол словно срезали. «Скрывать бесполезно, – продолжал Малькольм, – вы же все равно заметите!»
   – К уединению не стремлюсь, – заявила я тогда. – Нет ничего плохого в том, что я буду видеть людей, а люди – меня. – Собственные слова удивили, и я не знала, правда это или полная противоположность моим чувствам. Помню, что подумала: если спрячусь, никто не сможет мне помочь.
   – Купите себе хорошие занавески, – посоветовал Малькольм, и я поежилась, представив за плотной тканью два лица – Его и Ее.
   – Нет! – ответила я специально для Малькольма, которому вообще-то было все равно. – Я хочу видеть парк, раз уж решила в нем поселиться.
   Я с удовольствием делила бы парк с прохожими, детьми и бегунами. Он мог быть моим садом, за которым не нужно ухаживать, потому что он принадлежит государству. Свежий воздух, зелень, среди людей, но вдали от толпы, – парк подходил мне идеально.
   – У прежнего жильца были японские ширмы, – гнул свое Малькольм, явно не услышав моих слов. – Большие, за такими обычно переодеваются. Он приставил по одной к каждому окну.
   – Не буду закрывать окна, – заявила я, решив, что если в доме есть шторы, то сниму и их. К фасаду крепились два фонаря, направленные на широкую тропку, которая делила парк пополам. – Когда на улице темнеет, фонари включаются автоматически?
   Малькольм кивнул, и я поняла, что даже во мраке увижу краски. Ночью из любого окна гостиной смогу наслаждаться великолепием деревьев, кустарников и цветов – темно-зеленым, красным, пурпурным. «Парк разбивали со знанием дела», – подумала я, глядя на блестящие ягоды черной калины, вечнозеленый зверобой и хебе, посаженные вокруг веера новозеландского льна.
   – Когда можно въезжать?
   – Какая вы быстрая! – засмеялся Малькольм. – Может, сначала внутрь заглянете?
   – Я здесь живу! – покачала головой я и отступила на шаг, чтобы запечатлеть в памяти домик с обвитой диким виноградом крышей. Я могла бы любоваться им часами. В моем сознании его живописный вид ассоциировался с выздоровлением. Именно живопись, картина поселила во мне надежду, что при желании я смогу наладить свою жизнь. Разумеется, Блантир-Лодж был не картиной, а домом, нужным мне жильем. Тем не менее я считала его красивым и в то время верила, как бы высокопарно это ни звучало, что все красивое и близкое по духу способствует моему выздоровлению.
   Вероятно, поэтому, даже когда Малькольм двинулся дальше, я осталась стоять перед домом. Делая шаг навстречу выздоровлению, я каждый раз испытывала странное, абсолютно неправильное чувство, что спешить некуда.
   После разговора в лондонском отеле выздоровление остановилось. Картины, которые я так долго собирала, больше не помогли, как и проволочные зверушки, и резная деревянная скульптура, и керамика, и абстрактные металлические фигурки, заполнившие новый дом. Пока не разберусь, что не так с Эйденом, и не залечу его раны, мне ничто не поможет.
   Дверь неожиданно распахивается. Эйден! На нем туфли, которые он ждал целых два года, – ту историю я услышала сразу после знакомства – и черный, единственный в его гардеробе пиджак. В пиджаке, больше напоминающем куртку, Эйден похож на мусорщика, точнее, на мусорщика тех времен, когда работники коммунальных служб еще не носили оранжевую люминесцентную форму.
   Эйден сразу замечает, что я держу в руках. Он подходит ко мне и забирает пульт.
   – Хватит! – качает головой Эйден. Неужели речь о будущем? Он больше не позволит мне просматривать кассеты? Эйден нажимает на кнопку, и монитор отключается.
   Те, кто заходит в дом, замечают над дверью монитор, только если оборачиваются, ну и когда уходят, конечно. Впрочем, кроме меня сюда заходят лишь Эйден и Малькольм. Ландшафтный дизайнер Калвер-Вэлли каждый дюйм этого дома по памяти нарисует, а мои родители Блантир-Лодж ни разу не видели.
   – Он снова наведывался, – сообщаю я Эйдену. – И вчера, и сегодня утром. Шел по дорожке и опять разглядывал дом.
   – Ясное дело, наведывался. Он же собаку выгуливает. Пожалуйста, не начинай снова! – На лице Эйдена боль и огорчение: он хочет поговорить не об этом.
   – Где ты был? – спрашиваю я.
   – В Манчестере. – Эйден снимает пиджак. – Джинетт понадобилось несколько новых рам. Пришлось делать их на месте.
   Он снял пиджак! Он остается!
   – Слушай, тут прямо Северный полюс! Бойлер опять сломался?
   Я пристально смотрю на Эйдена. Как бы мне хотелось ему верить! Джинетт Голенья, директор Манчестерской художественной галереи, и раньше вызывала к себе то одного Эйдена, то нас обоих. От Спиллинга до Манчестера три часа езды, но Джинетт охотно платит за бензин и за отель. Эйден – один из немногих багетчиков, которые никогда ни на чем не экономят. В своей профессии он лучший – об этом я тоже услышала сразу после знакомства.
   – Не веришь мне, спроси у Джинетт, – предлагает Эйден.
   – Почему не позвонил? Я же вся извелась!
   – Прости! – Он обнимает меня за плечи. – До отъезда в Манчестер я был в полиции.
   Новость для меня как гром среди ясного неба.
   – Что?
   – Ты прекрасно слышала!
   Я отстраняюсь, заглядываю Эйдену в глаза и вижу: что-то изменилось. Такое ощущение, будто... Даже не знаю, как выразиться. Такое ощущение, будто он успокоился. Невидимая война, бушевавшая в его душе с памятной поездки в Лондон, закончилась. Я сжимаю волю в кулак и жду, что он скажет. Сама я ничего менять не хочу.
   Тогда зачем я караулила Чарли Зэйлер у входа в управление?
   – Они бы все равно до меня добрались, иначе просто не бывает. Вот я и решил: чем томиться ожиданием, лучше отправлюсь к ним сам.
   – Я тоже, – вырывается у меня. Эйден не рассердится: я поступила так же, как он.
   – Ты была в полиции?
   О том, что я ждала именно Шарлотту Зэйлер, лучше не говорить: получится слишком похоже на преступный сговор.
   Эйден улыбается. Судя по блеску в глазах, его переполняют эмоции.
   – Поверила! – вздыхает он. – Ты наконец-то поверила, что я ее убил!
   – Нет!
   – Да, Рут. Иначе бы ты не пошла в полицию.
   – Я не верила и не верю! Как же так, Эйден? Как я могу верить, что ты убил Мэри, если собственными глазами видела ее живой и невредимой?!
   Эйден молчит.
   – Что сказали в полиции?
   – То же самое, что ты. Вчера ко мне приходил детектив Саймон Уотерхаус.
   – Вчера? Детектив сюда приходил? – недоумеваю я. Вчера я за двоих надрывалась в мастерской и проверяла все потенциальные тайники в поисках картины Мэри. – Ты же вчера был в Манчестере!
   – Не надо подлавливать меня, Рут! – после долгой паузы цедит Эйден. Даже не пытается увязать только что сказанное с ложью про Манчестер.
   Наверное, нужно закрыть тему, но я не могу.
   – Где картина? Что ты с ней сделал? Где ты сегодня ночевал? У Мэри?
   Лицо Эйдена превращается в маску.
   – Думаешь, я смог бы туда пойти, даже если бы захотел? Будь моя воля, я бы на щепки этот дом разнес!
   Я тоже не могу там находиться! Прошлой ночью, когда Эйден не пришел, когда я заглянула в мастерскую и никого не обнаружила, когда ожидание стало невыносимым, я решила, что должна снова побывать на Мегсон-Кресент. В половине третьего утра я села в машину, пяткой нажала на педаль сцепления и сказала себе: «Нужно съездить к Мэри». Я ведь уже к ней ездила, а если справилась с чем-то однажды, справлюсь еще раз. Но я не смогла. Когда свернула на Сибер-стрит, увидела детскую площадку Уинстэнли-Истейт, все эти десятилетние слои краски, облезающие с горок, качелей и каруселей, здоровая нога нажала на тормоз. Пришлось развернуться и ехать домой. Каким бы ничтожным ни был шанс застать Эйдена у Мэри, искушать судьбу я не желала. Я бы просто этого не вынесла!
   – Зачем мне возвращаться в дом, где совершил убийство? Зачем? – с перекошенным от боли лицом вопрошает Эйден.
   – Но... разве тот детектив не объяснил, что Мэри жива? Разве он не ездил на Мегсон-Кресент и не разговаривал с ней? – Я стремительно теряю контроль над ситуацией. В последнее время такое чувство возникает постоянно, от других я уже отвыкла.
   – Да, он ездил и разговаривал. – Эйден меряет гостиную шагами. – Та женщина, кем бы она ни была, твердит, что никогда обо мне не слышала.
   – Что значит «кем бы она ни была»? – Холодные волны страха накрывают меня с головой. – Неужели он не проверил...
   – Та женщина предъявила водительские права и паспорт. Ее зовут Мэри Трелиз, а внешность до мелочей соответствует словесному портрету, который я составил.
   – Эйден, я...
   – Вот, имею результат! – неестественно громко восклицает Эйден. – В полиции мне не верят и делу хода не дадут. – Он зло усмехается, издеваясь, судя по всему, над собой. – Никто не ворвется сюда среди ночи и не утащит меня в кутузку. Это нужно отметить!
   – Эйден...
   – Ура мне, троекратное ура! – Брызги слюны попадают мне на лицо. – Почему шампанское не открываешь? Не каждый день твоему любимому сходит с рук убийство!
* * *
   С Эйденом мы познакомились не случайно. Я составила подробнейший план, хотя, чтобы претворить его в жизнь, понадобилось все мое самообладание. Двадцать второго августа прошлого года я встала, надела джинсы с футболкой, сунула ноги в шлепанцы – наряд не менялся с начала лета – и села в машину, не дав себе шанса передумать.
   Адрес Эйдена, записанный на обороте квитанции, лежал в кармане джинсов. Где находится «Багетная мастерская Сида», я знала наизусть, но с бумажкой было сложнее отказаться от плана. В книгах это называется дополнительной мотивацией. Я и до этого ее несколько раз использовала – вроде помогало.
   Я оставила машину в конце Димейн-авеню, откуда к реке убегает грунтовая дорога, и пошла пешком. Чтобы снять напряжение, я отсчитывала шаги и на сороковом увидела здание из серого кирпича с плоской крышей и широкой деревянной дверью, нижняя часть которой покоробилась, потрескалась и вздулась, как шелковая юбка. Дверь оказалась приоткрыта. С внутренней стороны виднелись две большие петли и два засова размером еще больше. И те и другие покрылись ржавчиной, напоминающей экзотический красно-коричневый мох. Будь дверь закрыта, я вряд ли набралась бы смелости постучать.
   Сол Хансард, до недавнего времени мой босс в Галерее Спиллинга, гарантировал, что Эйден обрадуется знакомству со мной. Сол повторял это тысячу раз, а я не верила, потому что до сих пор везде оказывалась не ко двору. Я стояла у приоткрытой двери и слушала «Мадам Джордж», песню Вана Моррисона. Постучав, я стала ждать, слушать уже бешеный стук своего сердца и смотреть в длинное прямоугольное окно в пластиковой раме, единственное, насколько успела разобрать. Оно было справа от меня и тянулось вдоль всего здания. Сквозь него я и разглядела трубки люминесцентных ламп, бетонный пол, у стены десятки деревянных планок, и крашеных, и необработанных, два больших стола, застеленных чем-то вроде разноцветных бархатных скатертей, и маленький приемник с перепачканной краской антенной. На одном столе были разложены рулон коричневой бумаги, ножницы, клещи, большой макетный нож, стопки каталогов.
   Эйдена Сида не наблюдалось.
   Несмотря на жару, я дрожала и нервничала до тошноты. Страшно хотелось сбежать, благо – малодушно уверяла я себя – имелись все основания. Я ведь постучала, но никого не было. Что же теперь делать, не входить же без приглашения? Пальцы судорожно сжали ключи от машины. Убегу! Больше ни к одной мастерской близко не подойду! Никто не догадается, что я приезжала. Эйден Сид, где бы и кем бы он ни был, вообще не в курсе...
   Сол Хансард догадается! Сол этого на тормозах не спустит. При одной мысли о Хансарде стало стыдно. Хватит с меня его записок и отеческого участия! Следовало убедить его, что я в порядке, а для этого существовала одна-единственная возможность.
   «Это отрицательная мотивация! – одернула себя я. – А нужна положительная!»
   Я постучала снова, громче и настойчивее.
   «Если справлюсь, если хватит смелости предложить Эйдену Сиду свои услуги, я снова начну зарабатывать деньги, – обещала я себе. – Тогда смогу подольше остаться в Блантир-Лодж и завесить стены новыми картинами. Я должна, иначе просто нельзя!»
   В то время на ночь я читала книгу под названием «А если все получится?». «Мы научим вас жить надеждой, а не страхом!» – сулил текст на обложке.
   После третьего стука послышался низкий мужской голос. «Иду!» – крикнули мне с таким раздражением, словно отвечали уже несколько раз, а я не унималась. В дверях возник Эйден, истрепанным полотенцем вытирая мокрые руки.
   – Слушаю вас! – проговорил он, оглядывая меня с головы до ног.
* * *
   Чувства, которые я испытала, впервые увидев Эйдена, – самое яркое воспоминание о том дне. Дело было вовсе не в привлекательности, хотя его физические данные я оценила моментально. «Это он, тот самый», – крутилось в голове. Я смотрела на совершенно незнакомого человека и понимала: он подходит идеально, правда, для чего именно, не могла объяснить даже себе. Я просто знала, что хочу остаться с ним навсегда.
   – Я занят, – холодно объявил Эйден. – Что вам угодно?
   Потрясенная своими ощущениями, я почти забыла, зачем пришла.
   – Э-э... Я от Сола Хансарда из Галереи Спиллинга. Он сказал, что вы ищете помощника, – пролепетала я, оглядывая блестящие погончики на черном пиджаке-куртке, щетину на подбородке, темные, почти черные волосы, которые давным-давно не расчесывали. К верхней губе тянулся кривоватый шрам. Эйден подошел ближе, и я увидела, что глаза у него темно-синие с серыми крапинками вокруг зрачков. По первому впечатлению я решила, что ему слегка за сорок.
   Эйден тоже буравил меня взглядом.
   – Я никого не ищу.
   – Ой! – Сердце упало, решимость таяла, как снег на солнце.
   – Но это не значит, что мне никто не нужен, – просто искать нет времени.
   – Значит, вы заинтересованы...
   – У меня не десять рук, сам все не успеваю! – И Эйден фыркнул, словно я в чем-то его упрекала. – Вам нужна работа?
   – Да, могу приступить немедленно.
   – Вы багетчица?
   – Я... – Вопрос застал врасплох, но я постаралась себя не выдать. За время работы у Сола я не сделала ни одного багета и понятия не имела, что к чему. Только интуиция подсказывала, что «нет» говорить нельзя. Продолжить разговор с Эйденом хотелось не меньше, чем пару минут назад – сбежать. Просто так он от меня не отделается! Необъяснимое влечение к незнакомцу пугало. – Сейчас я без работы, – призналась я. – Какое-то время работала у Сола в Галерее Спиллинга, но потом...
   – Сколько вы у него работали?
   – Почти два года.
   – Ясно... (Он улыбается или усмехается?) И что думаете о Хансарде как о багетчике?
   – Ну... трудно сказать... – промямлила я, понимая, что каждый багетчик работает по-своему, но говорить об этом вслух неразумно.
   – Так он обучил вас? – допытывался Эйден.
   – Нет, – призналась я, решив, что лучше честность, чем вранье и отговорки. – Рамами занимался Сол, а я была администратором – отвечала на звонки, общалась с клиентами, находила покупателей на картины...
   – За два года вы не обрамили ни одной картины?
   Я покачала головой.
   – Если приведу вас туда, – он кивнул на мастерскую, – и скажу: приступайте, вы сориентируетесь?
   – Нет.
   – Тогда вы мне не подходите. Я багетчик и ищу помощника, чтобы выполнять в два раза больше заказов, – проговорил он медленно и четко, словно глупому ребенку, и испачканной в краске рукой откинул волосы с глаз.
   – Я научусь, – пообещала я. – На лету все схватываю.
   – Вы администратор, а мне администратор не нужен, причем Хансарду я об этом говорил. Увы, он не слушает. Неудивительно, в голове у него полный бардак. Да вы наверняка в курсе, раз у него работали!
   Неужели он меня испытывал? Я не собиралась чернить Сола, который всегда хорошо ко мне относился.
   – Нельзя одновременно быть багетчиком и директором картинной галереи, – продолжал Эйден. – Хансард хватается за все и в результате по-настоящему ничем не занимается. Поэтому я и поинтересовался вашим мнением. Его рамы откровенно дрянные: он ни бескислотную бумагу, ни картон для паспарту не использует. – Наверное, вид у меня был совершенно озадаченный, потому Эйден тяжело вздохнул и проговорил: – Основная функция рамы – защитная, то есть когда снимут раму, картина должна быть в таком же состоянии, в каком ее туда поместили, сколько бы времени ни прошло. Это – первое, что должен усвоить багетчик.
   Либо я совершенно запуталась, либо Эйден собрался предложить мне работу.
   – Вы ведь Рут, правильно?
   Уверенность в себе испарялась, словно пот. Вспомнилось последнее сообщение, которое Сол оставил на моем автоответчике. «Я дал тебе блестящие рекомендации. Если Эйден не дурак, он за тебя ухватится».
   – Почему вы хотите здесь работать?
   Это что, собеседование?
   – Возможно, прозвучит банально, но я люблю искусство, – зачастила я, стараясь скрыть нервозность. – Нет ничего прекраснее...
   – Насколько мне известно, вы тот еще администратор, – процедил Эйден. – Разругались с клиенткой Хансарда, прибыльного заказа его лишили.
   – Кто вам сказал? – спросила я, отчаянно пытаясь сохранить спокойствие.
   – Хансард, конечно, кто же еще?
   Эйден, похоже, не врал, зачем ему? Гнев большой свинцовой гирей раздавил остатки здравого смысла. Сол выманил меня из дома и заставил прийти сюда, предварительно лишив малейшего шанса получить работу. Окончательно сломленная, я смотрела под ноги и умоляла себя не устраивать скандал. Сегодняшний случай далеко не единственный. В воспаленном сознании он стал магнитом, к которому железными опилками потянулись неприятные воспоминания. Тот же ужас, только в другом проявлении! После выпавших на мою долю мытарств страх, досада и унижение уже не внове. Каждое из этих чувств испытано и пропущено через себя, каждое узнаю, как старого друга, почти родственника.
   – Простите за беспокойство, – буркнула я и зашагала прочь.
   – Что, критика не по нутру?
   Издевательский тон окончательно вывел из себя. Если бы не злость на Сола, я вряд ли решилась бы на то, что сделала дальше. «Бесстрашие – это страх, которым правят бесы» – где я это вычитала? Я развернулась и медленно, отсчитывая шаги, двинулась обратно к Эйдену.
   – Основная функция моей психики – защитная, то есть по окончании разговора с вами я должна быть в таком же состоянии, в каком сюда приехала, – надменно заявила я. – Прошу вас, забудьте о моей просьбе и моем приходе вообще. Всего доброго!
   Я побежала к машине, и на сей раз меня не окликнули. Я упала на сиденье и, тяжело дыша, захлопнула дверцу. Следовало навести порядок в мыслях. Насчет Эйдена я ошиблась и ничего особенного не почувствовала. Вообще ничего. Ошиблась я и насчет Сола: думала, он обо мне заботится, а он издевался.
   Что же делать? Где работу искать? В галерее сблизиться с картинами и художниками не получалось. Мир искусства тесен, а спиллингский – тем более, я осознала это только что, не получив работу из-за недавнего скандала с клиенткой. Вряд ли Сол рассказал об этом только Эйдену. Можно, конечно, отправиться в Лондон, но тогда прощай любимый домик в парке! Интуиция подсказывала: вместе с ним я потеряю все.
   Разумеется, я могла устроиться на обычную работу – уборщицей или кассиром в ресторан фастфуда, но к чему себя обманывать: нет, не смогла бы. Как бы я ни нуждалась в деньгах (а нуждалась я отчаянно), на все ради них я бы не пошла. Если нет занятия по душе, зачем жить? По привычке? Думаю, не стоит.
   Я включила зажигание и тут же выключила. Отравление угарным газом – простейший вариант, тем более есть машина, и я в ней сижу. Если в багажнике найдется шланг, приступлю немедленно.
   Мысли перепутались. В них вдруг возникли Он и Она, и в кои-то веки между нами не было противоречий. Неужели, сведя счеты с жизнью, я перераспределю вину за случившееся? Я ведь взяла вину на себя и несу ее бремя в одиночку. Я так устала. Потом... пусть кто-нибудь высчитывает оптимальные, справедливые для всех троих пропорции.
   Услышав громкий стук, я вздрогнула и от сильного головокружения не сразу разобрала, что у машины стоит Эйден. Вот так штука! За пару секунд я напрочь о нем забыла. Эйден Сид потерял для меня интерес, как и весь мир, который я собралась покинуть. Не буду обращать внимания, пусть себе стучит.
   Эйден распахнул дверцу.
   – Что с вами? – испуганно спросил он. – У вас такой вид!
   – Оставьте меня в покое!
   – Вам плохо? Помощь нужна?
   Очень хотелось пить. Весь день я ничего не ела и не пила – слишком сильно нервничала – и сейчас представила чашку горячего чая, стакан шипящей колы, да пусть даже выдохшейся... Из глаз потекли слезы. Может человек одновременно мечтать о смерти и о коле?
   – Я полная идиотка! – прошептала я.
   – Ваши профессиональные качества можно обсудить потом, – сказал Эйден. – Из-за таких, как я, расстраиваться не стоит. Не умею я собеседования проводить. Никогда подчиненных не нанимал, всю жизнь один. Если по-прежнему хотите работать у меня, я вас беру.
   – Нет, не хочу. – Я вытерла слезы.
   Эйден присел на корточки у раскрытой дверцы.
   – Рут, Сол Хансард не обливал вас грязью. Наоборот! Сол лишь сказал, что вы нечаянно обидели его постоянную клиентку, от которой он мечтал избавиться. Если от клиента мечтает избавиться мягкий человек вроде Сола Хансарда... В общем, кошмарные клиенты есть у каждого из нас, спросите любого багетчика. Такие мнутся, жмутся, заставляют решать за них, а потом встают в позу и хают работу. Меня особенно раздражают неврастеники, которые вдруг замечают под стеклом пылинку, требуют снять раму и вычистить стекло. Приходится ставить новую раму, естественно, бесплатно.
   Голова моя безвольно поникла, ладони взмокли – я поняла, что теряю сознание. К счастью, Эйден меня поймал.
   – Что с вами? – с тревогой спросил он. – Давайте я отвезу вас в больницу!
   – Все нормально! – проговорила я скорее для самой себя. – Я просто устала и проголодалась. Сейчас поеду домой и...
   – Никуда вы не поедете! В таком состоянии за руль садиться нельзя. Пойдемте со мной!
   Поддерживая обеими руками, Эйден помог мне выбраться из машины. От его прикосновений кожа едва ли не воспламенялась. Он повернул меня в нужную сторону, туда, мол, идем туда. Опираясь на его плечо, я добрела до мастерской.
   – У вас есть кола? – пробормотала я, даже не пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы, и истерически захохотала. – Как видите, я на собеседованиях держусь не лучше вашего. Вот к чему привела попытка устроиться на работу!
   – Я уже сказал, что беру вас.
   – А я не хочу!
   – Хотите, – тихо возразил Эйден, остановившись у двери мастерской и взглянув на меня. – Вам нужна эта работа, и дело не только в деньгах.
   – С чего вы...
   – Я лучший в своей профессии, и вам хочется работать в моей мастерской. Кстати, я тоже упрям. Эти туфли, – он показал на свою обувь, – я ждал целых два года. Мне порекомендовали сапожника из Хамблсфорда, великолепного мастера. Я отправился в Хамблсфорд и выяснил, что у него лист ожидания на два года вперед. Пришлось записаться и ждать. Запросто ведь мог купить в магазине готовую дрянь, но я не стал. Я не сомневался, что получу самое лучшее, поэтому и ждал два года. Старые туфли до дыр сносились, а я все ждал. – Явно смущенный, Эйден выдержал паузу и продолжил: – Хансард сказал, что вы прекрасный человек. Багетчик он хреновый, а вот в людях разбирается.
   Мой ответ получился самым идиотским и бестолковым из всех возможных:
   – Жаль, вашему сапожнику эльфы не помогали.
   Эйден пропустил мои слова мимо ушей. Неужели в детстве не читал сказку «Эльфы и сапожник»?
   – Что вы говорили, прежде чем уйти? Ну, об искусстве?
   – Ничего особенного.
   – «Нет ничего прекраснее...»
   – Вы будете смеяться.
   – Раз начали, говорите до конца! – нетерпеливо потребовал Эйден. – Ну?
   – Я... просто одержима искусством, – густо краснея, призналась я. – Поэтому и устроилась работать к Солу.
   – Вы художница? – Эйден прищурился.
   – Нет, вовсе нет, художницы из меня бы не вышло.
   – Вот и славно, – кивнул Эйден, – потому что мне нужен багетчик.
   Он провел меня по захламленной мастерской в еще более захламленную жилую комнату – незаправленная постель, горы одежды, книг, дисков, немытой посуды... Я с трудом выключила внутренний голос, отметивший, что такой бардак простителен двадцатилетнему парню, а сорокалетнему мужчине – нет. Подобные мысли очень в духе моего отца, с которым мне не хотелось иметь ничего общего.
   В комнате пахло фруктовым мылом или гелем для душа. Я поискала глазами раковину, но не увидела. Где же санузел? С другой стороны мастерской? Я уже собралась спросить, когда обратила внимание на стены и удивилась, что не сразу заметила главную «изюминку» комнаты. Три из четырех стен были завешаны не иначе как творениями самого Эйдена – рамами, как экстравагантными (одну венчала резная корона), так и простыми, деревянными и пластиковыми, темными и светлыми, с плоским и выпуклым багетом.
   Необычным казалось и то, что все рамы были пустые.
   Эйден присел перед маленьким холодильником.
   – Хотите бутерброд с сыром? Боюсь, ничего другого... Хотя еще апельсиновый сок есть! – воскликнул он с искренним удивлением.
   Эйден встал и перехватил мой восторженный взгляд.
   – Говорю же, я самый лучший! – Он подошел ближе и стал показывать: – Вот эта, с рифлением по углам, в стиле Палладио, сделана в стиле греческого храма, а эта – совсем другая. Видите овы?{Орнамент, имеющий вид птичьих яиц, помещенных одно возле другого и образующих горизонтальную полосу.}
   – Почему они пустые? Почему вы ничего в них не вставили?
   – Это коллекционные рамы. И они не пустые – в них черный картон. Это как неоконченная фраза, художник хочет, чтобы вы задумались. – Он расхохотался. – Я вас разыгрываю! Это просто черный картон!
   Не люблю, когда меня разыгрывают. Эйден вдоволь похохотал, но почему рамы пустуют, не объяснил. Если честно, меня это мало волновало. Все мысли были о бутерброде с сыром и апельсиновом соке. От голода ни о чем другом я думать не могла, а еще я боялась, что у меня пахнет изо рта. Неужели я даже зубы не почистила? Впрочем, если перекушу, можно будет не беспокоиться.
   В маленькой квартирке Эйдена я вдруг остро почувствовала, как опустилась за последние два месяца. Почему так получилось? Что со мной? Почему я такая слабая?
   – О чем вы думаете? – спросил Эйден, отрезая сыр заляпанным краской макетным ножом.
   – Ни о чем!
   – О чем-то же думаете.
   Раз Эйден не ответил на мой вопрос о рамах, я тоже отвечать не обязана, и он прекрасно это понимал.
   Эйден сделал мне бутерброд, налил сок, и я, сев по-турецки на пол, принялась за еду. Все было потрясающе вкусно.
   – Хотите еще? – предложил Эйден, глядя, как я с волчьим аппетитом вгрызаюсь в бутерброд.
   Я кивнула.
   – Не расскажете, почему ушли от Хансарда?
   – Тут и рассказывать нечего. Художница принесла картину, которую хотела вставить в раму. Я спросила, нельзя ли купить эту картину, но художница ответила, что нет, картина не продается. Тогда я спросила про другие картины, и она сказала, что вообще не продает свои работы.
   – Что за безумие?! – воскликнул Эйден. Он стоял ко мне спиной и рылся в холодильнике. – Художник принципиально не продает свои работы? В жизни не слышал ничего подобного!
   «Безумие? – содрогнувшись, подумала я. – А завесить стены пустыми рамами не безумие?»
   – А дальше? – полюбопытствовал Эйден.
   – Художница заявила, что я к ней пристаю. – Я глотнула сок, надеясь, что он сменит тему.
   – Обычная служебная неприятность, – отметил Эйден. – Та к почему вы ушли? Хансард ведь принял вашу сторону?
   Судя по тону, наверняка Эйден не знал. Выходит, Сол ему не рассказал?
   – Останься я в галерее, пришлось бы встречаться с той женщиной снова и снова, – пояснила я. – Она регулярно в галерее появляется.
   Эйден вручил мне второй бутерброд. На хлебном мякише отпечатались следы его пальцев.
   – Нужно быть сильнее, – сказал Эйден, в упор глядя на меня. – Я не позволю вам уволиться из-за каприза взбалмошной тетки!
   Не желая отвечать, я сосредоточилась на бутерброде.
   – Вы ведь о чем-то умолчали, да? – не унимался Эйден.
   Я кивнула.
   Что мелькнуло в его глазах – страх или настороженность?
   – Вы очень похожи на меня, я сразу это понял, поэтому и набросился на вас. – Эйден положил мне руку на плечо. – Все в порядке, больше спрашивать не буду, – пообещал он и взглянул на пустые рамы, словно заключая с ними безмолвный договор.
   Когда Эйден повернулся ко мне, я улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Обсудив основные вопросы, мы оба расслабились и говорили уже на устраивающие обоих темы – о рамах и искусстве в целом. Я еще бутерброд не доела, а Эйден уже начал рассказывать о своем ремесле все, что знал сам и считал нужным сообщить мне. В первую очередь я узнала о том, что все типы и модели рам позаимствованы из архитектуры. Из-под стопки черных футболок и вытертых джинсов Эйден достал старые потрепанные книги, показал мне фотографии табернаклей, коробчатых рам, рам для картин с иллюзией объема. Он обругал багетчиков вроде Сола, которые не знакомы с историей рам и не читают специальную литературу, досталось и составителям художественных альбомов – за репродукции необрамленных, «висящих в пустоте» картин, словно рама не часть произведения искусства.
   Меня изумили его гнев и страстное желание сделать мой мозг копией своего, начинив той же информацией. Впрочем, копии бы все равно не получилось: кое о чем Эйден умолчал. Ни тогда, ни позже он не обмолвился о том, почему украсил стены пустыми рамами, а я так и не объяснила толком, почему ушла из Галереи Спиллинга. Эйдену я выдала сильно упрощенную версию, хотя все получилось не совсем так. Едва увидев ту картину, я поняла, что она должна быть моей, и я отчаянно убеждала художницу ее продать, надоедала, приставала до тех пор, пока та не вспылила.
   Виновата я. Снова виновата я...
   Разумеется, я не сказала Эйдену главное. Не сказала, потому что узнала это лишь несколько месяцев спустя. Художницу звали Мэри Трелиз.

4
3/03/2008

   – Нет, сэр.
   – Забивали его бензобак крупой, подсыпали в кофе слабительное? – Снеговик сложил ладони, как для молитвы.
   – Нет, сэр.
   – Тогда почему же он не решается дать вам элементарное задание? Говорите, сержант, не бойтесь, я здесь и в обиду вас не дам!
   Сэм Комботекра переступал с ноги на ногу, явно предпочитая находиться на свалке, на скотобойне – где угодно, только не в кабинете начальства.
   – Саймон, тебе поручается взять показания по делу Беддоус.
   – Мне? – На миг Саймон забыл о присутствии Пруста. – Ты же поручил это Селлерсу и Гиббсу!
   – Сержант Комботекра передумал, – заявил Пруст. – Он решил, что это задание больше подходит внимательному педанту. Это все, Уотерхаус. А я с решением сержанта полностью согласен.
   Саймон прекрасно понимал, что это значит. Комботекра «передумал» явно не по своей инициативе.
   – Я согласен сделать часть работы при условии, что участие примут все, – заявил Саймон, анализируя сложившуюся ситуацию. Комботекре придется помогать, раз он его подставляет, пусть только посмеет отлынивать!
   – Отлично! – улыбнулся Пруст. – Сержант, объясните, в чем заключается его часть работы.
   Судя по виду Комботекры, кто-то сунул раскаленную кочергу в самую чувствительную часть его тела.
   – Тебе поручается взять показания у всех потерпевших.
   – У всех?! Их же двести с лишним!
   – Двести семьдесят шесть, – уточнил Пруст. – Дело передается в ваше полное ведение, Уотерхаус. Никаких помощников, никаких начальников – только вы. Я же знаю, как вам важна самостоятельность. Вот и дерзайте! Мешать, наседать, навязывать свое мнение и докучать советами никто не станет. С сегодняшнего дня дело Нэнси Беддоус – ваша вотчина!
   – Сэр, вы шутите! Двести семьдесят шесть потерпевших из разных городов – мне их за полгода не опросить!
   Снеговик кивнул.
   – Не в моем характере злорадствовать, Уотерхаус, кичиться властью или превосходством, даже если бы оно у меня было, но не могу не отметить, что, имей вы звание сержанта, которое давно могли получить и получили бы через несколько месяцев, если бы записались на экзамены...
   – Так дело в этом?
   – Попрошу не перебивать! Имей вы звание сержанта, сейчас руководили бы следственной группой и сами распределяли поручения...
   – Я мог бы руководить следственной группой в сотнях миль отсюда. – Остатки самообладания Саймон сохранял с колоссальным трудом. В Спиллинге Чарли, родители, друзья и близкие. Пруст не заставит его переехать и нежеланное повышение не навяжет!
   – Уотерхаус, вам нужно расширять кругозор! Это одна из причин, по которой вам поручается дело Нэнси Беддоус. Как вы сами заметили, для опроса потерпевших придется поколесить по стране. Неужели не интересно увидеть разные города? Вам прежде доводилось покидать Калвер-Вэлли на более-менее продолжительное время?
   Саймону страшно хотелось убить Пруста за то, что устроил этот спектакль перед Комботекрой. Сэм Комботекра знал, что Саймон учился в университете Роундесли, но что все три года учебы он прожил с родителями, понятия не имел. А вот Прусту было известно все, каждая нелицеприятная подробность биографии Саймона. Какую он сейчас обнародует? Возраст, до которого Саймон жил с родителями? Воскресенья, которые он провел с матерью в церкви, вместо того чтобы мучиться похмельем в компании с университетскими приятелями?
   – Сэр, вы наверняка шутите!
   Пруст ухмыльнулся. Он пребывал в хорошем настроении, которое – вот чудо! – не собиралось его покидать. Судя по всему, оно могло продлиться целый день.
   – Уотерхаус, пожалуйста, объясните мне, в чем дело. Вам поручают обычное задание, просят выполнить рутинную работу, почему же вы так реагируете? Почему лезете в бутылку и встаете на дыбы? – Не давая Саймону опомниться, Снеговик продолжил: – Я же не прошу вас надеть костюм гориллы и раздавать бананы в общественном транспорте! Я прошу лишь взять свидетельские показания у людей, которым Нэнси Беддоус через интернет-аукцион незаконно продала одежду, украденную в дорогих магазинах. Разве я виноват, что их так много? Разве я виноват, что миссис Беддоус тратила рабочее время на преступную деятельность, совершенно не соответствующую служебным обязанностям банковского служащего? Целеустремленности и усердия этой женщине не занимать! Ей на двести семьдесят шесть человек терпения хватило. Миссис Беддоус совершила преступление ради денег, а вам ради денег же придется его расследовать, конечно, это ведь ваша работа! – Пруст расплылся в улыбке, явно довольный четкостью своих выводов. – Полагаю, выполнив задание, показаний вы наслушаетесь под завязку и не захотите связываться с безответственными личностями, болтающими о несовершенных убийствах.
   – Так речь об Эйдене Сиде? – зло воскликнул Саймон.
   Надо было сразу догадаться! Он посмотрел на Комботекру, вместе с которым лишь час назад решил взять у Сида свидетельские показания. Неужели Комботекра доложил Снеговику? Наверняка. Саймону в наказание навязали Нэнси Беддоус, а Комботекру заставили участвовать в душераздирающем спектакле.
   – Признаюсь, мне немного жаль, – проговорил Пруст. – Читать показания мистера Сида – одно удовольствие! Досадно, что нельзя вести расследование ради забавы! «Я не намерен объяснять, почему убил некую женщину по имени Мэри Трелиз. Я не намерен сообщать, когда именно убил мисс Трелиз. Я не намерен рассказывать, в каких отношениях состоял с мисс Трелиз до совершения убийства...»
   – Сэр, мы с Саймоном думаем, что...
   – «Я не намерен, – выкрикнул Пруст, начисто заглушив голос Комботекры, – комментировать заявления детективов Кристофера Гиббса и Саймона Уотерхауса о том, что 29 февраля 2008 года и 1 марта 2008 года они застали мисс Трелиз живой и здоровой в доме номер пятнадцать по улице Мегсон-Кресент, город Спиллинг, и ознакомились с несколькими документами, подтверждающими, что эта женщина действительно сорокалетняя Мэри Бернадетт Трелиз...»
   – Сэр, если в подобной ситуации не брать свидетельские показания, лучше сразу все дела закрыть! – заметил Саймон. Получай, хитрый ублюдок! Прежде чем дело закрывать, пусть сперва докажет, что верно запомнил факты!
   – Объясните, почему мы до сих пор не обвинили мистера Сида в даче заведомо ложных показаний? – рявкнул инспектор. Хорошего настроения как не бывало. Тем не менее Саймон почти не сомневался, что Пруст установил новый рекорд: прежде метать молнии он начинал куда быстрее.
   – Трелиз заявила, что не знает Сида, но, по мнению Гиббса, она лжет, – начал Комботекра. – Вдруг Сид ее избил и бросил умирать, но она выжила, а сейчас отнекивается, опасаясь мести? – Голос Сэма звучал неуверенно: он говорил не своими словами, а повторял за Саймоном, наверняка из желания оправдаться перед ним за дело Беддоус.
   – Мисс Трелиз выглядит как жертва побоев? Вы заметили шрамы, увечья или признаки ограниченной подвижности? Лекарства, рекомендации врача на столе, инвалидную коляску перед домом?
   – Нет, сэр.
   – Мы не обнаружили ни прямых, ни косвенных доказательств того, что Эйден Сид совершил преступление, – честно признался Комботекра. – Если, конечно, отбросить устные свидетельства.
   – Устные свидетельства? – бесцветным голосом повторил Пруст. – То есть ложь?
   – Сэр, я весь вчерашний вечер просматривал нераскрытые дела, искал созвучие рассказанному Сидом и Басси...
   – Созвучие искали? Сержант, неужели вы музыкой увлекаетесь?
   Комботекра вежливо улыбнулся, якобы отдавая должное остроумию шефа.
   – Соответствий я не обнаружил, как ни расширял зону поиска, – ни одного убийства при невыясненных обстоятельствах, где бы имя или адрес жертвы напоминали имя и адрес Мэри Трелиз. Ни одного. Все три фамилии, Сид, Басси и Трелиз, я пробил по базе данных на совершивших тяжкие преступления, в том числе преступления сексуального характера, по базе данных на владельцев огнестрельного оружия, Национальной компьютерной сети полиции, по базе данных Министерства здравоохранения и социального обеспечения и по базе данных Фонда социального страхования. Все трое – те, за кого себя выдают, ни один не...
   – Да, да, сержант, понятно, – отмахнулся Пруст. – Вы не упомянули, что эти трое не члены труппы оперного театра Роундесли и не играли в «Вест-Сайдской истории».
   – Мы с Саймоном считаем, что, несмотря на все это, у Эйдена Сида следует взять письменные показания. – Комботекра нервничал, искренне считая, что храбро отстаивает свою правоту, поэтому его голос звучал громче обычного.
   – Не только у Сида, – вмешался Саймон. – И у Басси с Трелиз тоже.
   – Понимаю, вам хочется развлечься, но, к сожалению, не получится, – с фальшивой грустью заключил Пруст. – Нет ни времени, ни возможностей. Только представьте себе показания Мэри Трелиз: «В день, который неизвестный мне человек по имени Эйден Сид отказывается называть, он не лишил меня жизни...» – Пруст ударил кулаком по столу. – Да что с вами обоими?! Может, в середине восьмидесятых бифштексами не там, где надо, угощались? Тогда, если помните, бешенство свирепствовало!
   – Нет, сэр. – Комботекра отступил на шаг. Храбрости в нем явно поубавилось.
   – Об Эйдене Сиде я наслушался предостаточно, а если взглянуть на ваши взволнованные физиономии... Мальчишки, ей-богу! Жаль, что Санта не угодил с подарками, но в нормальную трубу разумных, так сказать, габаритов, увы, много не запихнешь.
   В нормальную трубу разумных габаритов? Снеговик себя подразумевает? Сколько Саймон помнил Снеговика, тот всегда считал свое мнение истиной в последней инстанции. Вот и сейчас ему явно и в голову не пришло, что он сам больше напоминает дымящую трубу, чем здравомыслящего человека.
   – Конечно, сэр! – подобострастно кивнул Комботекра. Если бы не присутствие Саймона, он бы, наверное, раскланялся.
   – Отлично! А теперь убирайтесь и займитесь, наконец, бренными делами!
   Комботекра попятился к двери, очевидно предполагая, что Саймон за ним последует, но тот лишь плотно закрыл за его спиной дверь.
   – Уотерхаус, вы еще здесь?
   – Да, сэр.
   – Раз уж организовали нам маленький тет-а-тет, могу попросить об услуге? Пожалуйста, велите сержанту Комботекре называть вас детективом Уотерхаусом, а не Саймоном. Я уже несколько раз указывал ему на досадный промах, но он предпочитает фамильярность. На днях заявил, что ему, мол, будет приятнее, если я стану называть его Сэмом. – Пруст неодобрительно поджал тонкие губы. – Я ответил: «Друзья не разлей вода вроде нас с вами, Сэм, зовут друг друга ласкательными именами. Мой вариант ласкательного имени для вас – сержант Комботекра».
   – Сэр, вы заблуждаетесь относительно Эйдена Сида! Разумеется, преступление еще не совершено, но мы с сержантом Зэйлер не сомневаемся: что-то назревает. Поэтому показания нужно взять уже сейчас и принять меры предосторожности. Нельзя отмахиваться от тревог и опасений! Вы ведь читали рапорт Гиббса. И когда было упомянуто имя Эйдена Сида, Мэри Трелиз перепугалась. С другой стороны, сержант Зэйлер уверена: Рут Басси тоже боится, хотя чего именно, говорить не желает...
   – Тем не менее она ничего не предприняла, – перебил Пруст.
   – Басси оставила в кабинете куртку, в кармане которой сержант Зэйлер обнаружила вырезку из местной газеты. Ту статью опубликовали в 2006 году. В ней говорится, что сержант Зэйлер... как она...
   – В общем, о давнем проколе сержанта Зэйлер. На днях она совершила еще один, согласившись выйти за вас замуж. Но вы продолжайте!
   – Вырезку со статьей Басси прятала в кармане. Сержант Зэйлер сопоставила ее с невероятной, полной неувязок историей той женщины и решила, что это... дурацкий розыгрыш. – Саймон понимал, что этим эпизодом вставляет себе палки в колеса.
   – Что? – Пруст нахмурился так, что лоб превратился в гармошку.
   – Сэр, сержант Зэйлер предпочитает молчать, но любое упоминание той истории очень ее расстраивает. Она решила, что Рут Басси тайком ведет журналистское расследование, ну, есть же программы, в которых добиваются увольнения неугодных чиновников и устраивают им разные ловушки. Сержант Зэйлер испугалась, что попадет на Би-би-си...
   – Преступление еще не совершено... – медленно повторил Пруст. – Как называется тот фильм?
   – Простите, сэр?
   – Там еще тот актер играет, красавчик-сайентолог, у которого вторая жена совсем молоденькая. Как же его?
   – Не знаю, сэр! – Кино Саймон почти не смотрел: терпения не хватало.
   – Эх, Уотерхаус, старость не радость! В том фильме главный герой видит будущее и предотвращает еще не совершенные преступления. Если не ошибаюсь, события происходят в следующем веке. Как по-вашему, почему сценарист не выбрал наше время?
   «Нельзя ли без лирических отступлений?» – беззвучно простонал Саймон.
   – Не потому ли, что сейчас нет ни методов, ни средств расследовать еще не совершенные преступления? А вот если сделать местом действия двадцать второй век, можно притвориться, что все нужные прибамбасы на месте и красавчик-герой видит будущие убийства в виде трейлеров...
   – Сэр, я вас понял.
   – Вот и отлично!
   – Но почему Мэри Трелиз не пустила Гиббса в дом? – в отчаянии спросил Саймон. – Почему разговаривала с ним через порог и вынесла документы на крыльцо? Меня она впустила, но с явной неохотой. Когда я попросил разрешения осмотреть главную спальню, где Сид якобы убил ее и бросил тело, Трелиз недвусмысленно намекнула, что мне там не место. Что она скрывает?
   – С охотой или без, но она вас все-таки впустила? А что вы обнаружили в спальне помимо большого количества, хм, ее гениальных полотен? Ничего?
   – Да, но...
   – У большинства обывателей шныряющие по дому копы восторга не вызывают, тем более если приближаются к их драгоценным творениям. Ничего удивительного!
   «Последняя попытка!» – сделав глубокий вдох, решил Саймон.
   – Почему Рут Басси поведала свою историю лишь сейчас? Сид признался ей в убийстве Мэри Трелиз тринадцатого декабря прошлого года, то есть более двух месяцев назад. Зачем ей статья о Шарл... сержанте Зэйлер? Почему они пришли порознь, но в один и тот же день, часть истории выдали, а часть явно утаили? Почему их рассказы не совпадают? По словам Басси, Сид рассказал ей, что совершил убийство много лет назад, а Гиббсу он намекнул, что в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент лежит свежий труп...
   – Скажем, не свежий труп, а тело недавно погибшей женщины, – поправил Пруст. – Уотерхаус, речь о человеке, а не о фруктовом салате.
   – Сэр, вы прекрасно поняли, о чем я! Прочтите, что Трелиз сказала Гиббсу. «Почему вы допытываетесь, не обидел ли меня кто? Речь об Эйдене Сиде? В таком случае вы не в том месте жертву ищете!» Разве из этого не следует, что существует место, где нужно искать жертв Сида?
   – Взгляните на ситуацию глазами Трелиз! – мягко, чуть ли не по-отечески посоветовал Пруст. – Для нее естественно предполагать, что у Сида есть жертвы. К ней стучится детектив, допытывается, не знакома ли она с Сидом, сто раз переспрашивает, в порядке ли она.
   – Хорошо, допустим, Сид не трогал Трелиз, но вдруг ей известно о других жертвах – о тех, кого он убил или покалечил? – Саймон вытер вспотевшую шею. – А как вам вопрос, который задал мне Сид: «Вы передали мой рассказ об убийстве женщине, которая живет в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент?» Сэр, вы прочли эту часть рапорта?
   – Уотерхаус, я читаю рапорты полностью, от первой до последней строчки. Я умею читать.
   – По словам Сида, Мэри Трелиз погибла: он ее убил. Почему же его волнует, что я рассказал погибшей женщине, а что нет? Видели бы вы его! Этот парень явно не в себе, зато более чем рационален, с помощью логики меня убеждал: «Если взять за основу незыблемость того факта, что я убил Мэри Трелиз, напрашивается вывод: ваше заявление о том, что она жива и невредима, неверно». Да вы прочтите! – Саймон схватил стопку документов со стола Пруста, разыскивая свой рапорт, но, как назло, нужный листок не попадался. Впрочем, слова Сида он помнил наизусть.
   – «Единственная альтернатива – убитая мной женщина воскресла и вы с ней встретились. Однако в сверхъестественное я не верю, и этот вариант правдоподобным не считаю». Сэр, по-вашему, его слова звучат нормально? – осведомился Саймон. – Боюсь, кто-то пострадает, если уже не пострадал.
   – Ваш девиз «Не нытьем, так катаньем», да, Уотерхаус? Ладно, – вздохнул Снеговик, – своего вы добились. Возьмите показания у всей честной компании, иначе ведь не угомонитесь!
   «Я сплю – или все правда получилось?» – гадал Саймон. Босс недовольно пыхтел и перебирал документы. Саймону казалось, что он наблюдает, как огромный танкер разворачивается на сто восемьдесят градусов.
   – Спасибо, сэр!
   – Однако упор делаем на Нэнси Беддоус! (Ну вот, без подвохов никуда!) Как ни печально, важнее для нас уже совершенные преступления! – Инспектор взглянул на Саймона: – Иначе говоря, Эйден Сид подождет, пока вы не завершите гранд-турне по родному королевству и не возьмете показания у двухсот семидесяти шести потерпевших.
   – Но, сэр...
   – Никаких «но»! У вас есть атлас автомобильных дорог? – Пруст потянулся к пиджаку на спинке кресла и вытащил из нагрудного кармана десять фунтов: – Вот, купите себе новый атлас. Пора узнать, что не все карты на свете умещаются на одном листе.
* * *
   Парадная дверь Рут Басси была распахнута настежь. Вместо черного «фольксвагена-пассат», на котором она сбежала в пятницу, у дома стоял зеленый «дэу». У Рут гости. Неужели Эйден Сид?
   Чарли уступила дорогу двум бегуньям, которые, болтая без умолку, пробежали между заградительными столбами к огибавшей дом дорожке, и направилась прямо к крыльцу. Она привезла Рут куртку и надеялась еще раз с ней поговорить, но, раз здесь Сид, все складывается даже удачнее. Чарли очень хотелось встретиться с человеком, признавшимся в несовершенном убийстве.
   Чарли уже поднялась на крыльцо, когда из дома выскочил высокий тощий мужчина в ярко-оранжевой куртке поверх серого костюма. Клокастая бородка, очки с толстыми стеклами. «Сущий козел!» – подумала Чарли. Судя по выражению лица, «козел» ее узнал.
   – Это вы? – выпалил он.
   – Вам известно, кто я такая? – спросила Чарли и тут же одернула себя: «Глупый вопрос! Спиллинг – город маленький, а я королева местных идиоток».
   – Знакомая куртка, – кивнул «козел» и поспешно опустил глаза. – Не вовремя Рут ее потеряла, а тут еще и бойлер сломался. Он каждые три месяца из строя выходит, и ваш покорный слуга торчит тут тогда целый день, баклуши бьет, ждет, когда мастера явятся. Мой вам совет: никогда не занимайтесь арендой!
   – Так вы не Эйден!
   – Малькольм Фентон, агентство по ландшафтному дизайну, – протянув руку, представился «козел». – Хотите, передам куртку Рут?
   Чарли замялась. Если передать курку через Фентона, значит, поговорить с Рут не получится, а очень хотелось спросить ее о той статье. Почему она заинтересовала Рут? Чарли уже собралась сказать Фентону, что заглянет к Рут в мастерскую, но тот уже отвлекся.
   – В кои веки без задержки! – воскликнул он, оглянувшись. – Прошу прощения!
   Фентон кинулся к воротам парка. Там, за заградительной перекладиной, стоял белый фургон с синей надписью «Бойлеры Уинчелси».
   Фентон вытащил большую связку ключей, открыл замок и поднял шлагбаум. За грязным лобовым стеклом Чарли разглядела рабочего в форменной куртке; тот жевал жвачку с таким остервенением, словно это была не жвачка, а вырванный у законного владельца орган.
   Чарли взглянула на открытую дверь и зашагала к дому.
   – Подождите! – крикнул вслед Фентон. – Вам туда нельзя! То есть, я понимаю, вы полицейская, но тем не менее... Можете оставить куртку мне, я передам ее Рут.
   «Полицейская... Он что, в прошлом веке застрял?» – подумала Чарли, а вслух сказала:
   – Дверь-то открыта, значит, рабочим входить разрешается.
   – Рабочие здесь практически живут, – раздраженно парировал Фентон. – Не хочу показаться грубым, но Рут – человек закрытый. Уверен, ей не понравится, если я пущу в ее дом постороннего. Мне очень неудобно! Рут наверняка с вами встречалась, раз куртку оставила, но... – Фентон поспешно отвел глаза, явно сожалея, что сказал лишнее. – О вашем приходе Рут и словом не обмолвилась, поэтому впустить вас не могу.
   Как странно выражается этот Фентон. Неужели Рут поделилась с ним фантастическим признанием Эйдена? Нет, вряд ли. «Рут наверняка с вами встречалась» – что имеет в виду Фентон? Рут Басси – небезынтересная полиции личность? Пятничный приход в полицию не первый?
   – Вы знакомы с некой Мэри Трелиз? – спросила Чарли.
   Необычной реакции имя не вызвало – немного подумав, Фентон покачал головой.
   – Это система скрытого наблюдения? – Чарли показала на крышу дома. С другой стороны крыльца над окнами первого этажа примостилась еще одна камера. Так бахрома из красных листьев нужна для маскировки? – Когда поставили камеры?
   – Почему вас это интересует?
   Вместо ответа Чарли улыбнулась.
   – Одно время в парке околачивалась местная шпана. Рут предложила установить скрытое наблюдение, мэрия согласилась, – тут же начал оправдываться Фентон.
   – Говорите, Рут – человек закрытый... – начала Чарли.
   – Послушайте, мне не нравятся ваши вопросы! Рут – самая обыкновенная женщина и прекрасный арендатор. Могу сказать лишь, что к обязанностям арендатора дома – точнее, сторожки – она относится серьезно. – Фентон вздохнул, словно его обманом спровоцировали на лишнюю откровенность. – В обмен на невысокую арендную плату арендатор сторожки обязуется выполнять в парке определенную работу, особенно в чрезвычайных ситуациях и внеурочные часы. Если кто-то, например, упадет и сломает ногу, Рут должна принять меры – у нее есть список экстренных телефонов. За помощью пострадавшие обратятся именно к ней.
   – Большинство закрытых людей не захотят жить в общественном парке, – заметила Чарли. Раз Фентон занял круговую оборону, значит, его удивила просьба Рут установить камеры. Это действительно была просьба, а не прошение, не мольба? Какую тайну своего «прекрасного арендатора» скрывает преданный Фентон?
   Это упорное сопротивление только распаляло Чарли. Ее так и подмывало ворваться в Блантир-Лодж вслед за мастерами из «Бойлеров Уинчелси». Много ли она увидит, прежде чем ее выволокут за порог? Вообще-то в домах безумцев сама обстановка безумная, и это чувствуется сразу. Но за такой эскападой последует официальная жалоба в управление полиции, а это сейчас ей нужно меньше всего. Она вытащила газетную вырезку из кармана куртки и спрятала в сумку.
   – А ну положите на место! – прорычал Фентон. Понятно, он прекрасно знал историю Чарли, а Чарли прекрасно знала таких, как он. В обычной ситуации он ни за что не посмел бы пререкаться с полицейским. А вот с полицейским, который опозорился на весь город и едва не вылетел со службы, сам бог велел.
   В итоге Чарли решила не отдавать куртку Фентону.
   – Что-то у меня отпало желание оставлять куртку неизвестно кому, – заявила она. – Если Рут захочет ее получить, пусть свяжется со мной.
* * *
   Из Блантир-парка Чарли собиралась ехать на службу и взяться наконец за работу, которую откладывала добрых две недели, – за опросный лист и сопроводительное письмо для советника Визи. «Нужно готовить отчет!» – снова и снова приказывала себе Чарли, но к работе душа не лежала, и, поддавшись порыву, она отправилась в Уинстэнли-Истейт. Хватит с нее сведений из третьих рук, нужно лично встретиться с Мэри Трелиз и проверить, напугана она, как говорил Гиббс, или сама кого угодно напугает.
   «Эйдена Сида, например, – подумала Чарли и недовольно поморщилась. Утверждать, что ты убил человека, – довольно странное последствие страха. – А если тебе невыносима сама мысль о его существовании? Внушаешь себе, что того человека больше нет, из жертвы превращаешься в убийцу, ведь эта роль менее унизительна...» Чарли ухмыльнулась – какая ерунда! И гипотезу приемлемую не выдвинешь, и не поразмышляешь, и из головы не выкинешь – вот чем эта проблема отличалась от тех, с которыми она сталкивалась по долгу службы. Для начала нужна гипотеза, пусть даже неверная, а здесь... Чарли не находила объяснения тому, как вели себя Рут Басси и Эйден Сид, даже совместное помешательство в схему не вписывалось! Чарли чувствовала себя глупой и беспомощной, что, разумеется, ей очень не нравилось.
   Мегсон-Кресент заканчивалась тупиком, где три бритоголовых паренька выписывали кренделя на велосипедах, поставив их дыбом. Чарли вышла из машины, и, увидев форму, мальчишки тотчас испарились. Невольно вспомнилась сцена из фильма «Инопланетянин», в котором дети так остервенело крутят педали, что взлетают на небо.
   Чарли заперла машину. Из дома в дальнем конце улицы – лихие велосипедисты скрылись в одном из соседних – неслась оглушительная музыка. Чарли решила разыскать бездельников и отправить в школу, хотя сомневалась, что учителя обрадуются.
   Она шагала по Мегсон-Кресент и отсчитывала дома с нечетными номерами. В номере пять и семь заколоченные окна. В доме номер девять в окне первого этажа мелькнуло лицо, а потом шторы плотно задернули. Чарли знала: если позвонить в дверь, ей вряд ли откроют.
   Сперва она велит свихнувшимся меломанам убавить громкость, потом разыщет мальчишек и доставит в школу. Приблизившись к дому, Чарли почувствовала, как асфальт дрожит под ногами. Подняла голову и не поверила своим глазам: перед ней был номер пятнадцать. Бьющая по ушам музыка рвалась из дома Мэри Трелиз. По словам Рут Басси, Мэри Трелиз под сорок. Неужели ей нравится... Чарли раздосадованно покачала головой: глупо считать, что наслаждаются искусством флейтиста Джеймса Голуэя на такой громкости, чтобы кошка не проснулась!
   «Звонок не услышит!» – подумала Чарли, но кнопку все равно нажала и отступила на шаг, чтобы осмотреть дом. Как и все соседние, это был уродец из красного кирпича с совершенно плоским, без эркеров, фасадом. Подъездная дорожка заросла сорняками, сбоку, рядом с водостоком, приютилось деревце в щербатой кадке. Чарли тронула ветку, и та тут же рассыпалась в труху.
   Занавески на окнах второго этажа задернуты. Тонкие, как марля, подметила Чарли, повешены криво, да еще дырявые... Неужели износились до такой степени? Или их сожгли? Или порвали? И в этом доме живет художница?! Чарли ожидала совсем другого... Впрочем, что ей известно об искусстве вообще и художниках в частности? Винсент Ван Гог, например, нищенствовал. Об этом Чарли знала, потому что однажды по настоянию Оливии посмотрела документальную драму о нем. В самом деле, Ван Гог наверняка плевать хотел на то, какие у него занавески!
   – Неужели они уже позвонили! Меня всего пять минут не было!
   Рядом с Чарли появилась тощая раздраженная женщина с морщинами вокруг глаз, носа и рта, такими глубокими, что казалось, будто ей лицо ножом исцарапали. Под нижней губой выделялось родимое пятно карамельного цвета, которое Эйден Сид описал Саймону. Черная куртка, черные брюки, белые кроссовки, фиолетовая шапка, явно скрывающая целую копну волос. Уши действительно маленькие, изящные – Эйден снова не ошибся. В руках Мэри Трелиз – а это была именно она – держала пачку «Мальборо», дешевую красную зажигалку и маленькую зеленую коробочку.
   По первому впечатлению ничего пугающего в Мэри Трелиз не чувствовалось. Собственная внешность ее явно не заботила. Ну что ж, понятно, у Чарли тоже были такие периоды.
   – Они? – переспросила Чарли.
   – Соседи! Музыку я выключу, сию секунду!
   Мэри опрометью бросилась к черному ходу, Чарли – следом. «Я переживу, переживу, переживу», – ужасающе громко клялась певица снова и снова. «Ясно, – подумала Чарли. – Очередная надрывно-истеричная вариация на тему “Он меня давно не ждет, но в душе моей живет”». Если бы она сочиняла песни, у нее выходили бы бравурно-пафосные.
   Через пару секунд музыка оборвалась, хотя Чарли не сразу избавилась от ощущения, что в животе все пульсирует. Дверь черного хода оставили гостеприимно открытой, и Чарли уже собралась войти, когда Мэри напугала ее, спрыгнув с лестницы на узкую дорожку, что тянулась вдоль дома.
   – Ну, довольны? – Она буравила Чарли презрительным взглядом, переступала с ноги на ногу и не выпускала из рук сигареты, зажигалку и зеленую коробочку, оказавшуюся пачкой чая «Твиннингз» с мятой.
   – Вы Мэри Трелиз?
   – Она самая.
   – Что это за песня?
   – Простите, не поняла.
   – Вы музыку выключили, а песня была хорошая. Как она называется?
   Одни люди спокойно реагируют на безобидные вопросы, другие – нет. Чарли хотелось выяснить, к какой группе принадлежит Мэри Трелиз, прежде чем переходить к Эйдену Сиду и Рут Басси.
   – Это что, прикол? Слушайте, если вас козлы из двенадцатого дома вызвали...
   – Я здесь по другому поводу, – перебила Чарли. – Хотя, раз уж зашла речь, такая громкость непозволительна ни днем, ни вечером, ни тем более ночью. Зачем включаете так громко, если уходите из дома?
   Мэри вскрыла пачку «Мальборо», достала сигарету и закурила. Угостить Чарли она и не подумала.
   – Догадываюсь, что вам надо.
   Пока гремела музыка, Чарли не могла по-настоящему расслышать ее голос, зато теперь... Что человек с выговором члена королевской семьи делает в Уинстэнли-Истейт? И почему Саймон ни слова об этом не сказал?
   – Я сержант Зэйлер, Шарлотта Зэйлер, занимаюсь работой с общественностью.
   – Зэйлер? Та самая, о которой столько писали пару лет назад? – В карих глазах Мэри вспыхнул откровенный интерес.
   Чарли кивнула, сгорая от неловкости. Мало кто говорил о том происшествии открыто. Чаще люди вели себя, как Малькольм Фентон – мялись и жались. Но их смущение было ничуть не лучше. «Сразу надо было в отставку уходить!» – подумала Чарли. Друзья горячо уверяли, что она не сделала ничего плохого, и советовали держать хвост пистолетом. Получается, они оказали ей медвежью услугу. Вот уже два года Чарли не отваживалась поднять голову на людях и считала службу каторгой.
   – Работа с общественностью? – усмехнулась Мэри. – Значит, вас в должности понизили?
   – Нет, я сама попросила перевод.
   – Я переехала в Спиллинг незадолго до тех событий, – пояснила Мэри, – поэтому читала газеты – хотела понять, куда меня занесло. По-моему, скандалы в полиции здесь редкость, так что вы диковинка. – Мэри снова усмехнулась, но, увидев, что Чарли нервничает, добавила: – По большому счету, мне все равно. Несомненно, у вас были причины...
   – Да, несомненно, – резко перебила Чарли, – равно как несомненно и то, что я пришла поговорить совсем о другом.
   – Ну, если вы намерены налаживать связь с общественностью, то выбрали не тот дом. У нас тут вообще контингент сложный, впрочем, я здесь чужая – эдакая чудачка, которая пьет чудной чай. – Мэри помахала зеленой коробочкой. – Видели бы вы их лица, когда я заказывала «Твиннингз» в местном магазинчике! Можно подумать, я сухую кровь просила... – Мэри поднесла сигарету к губам. На указательном и среднем пальце правой руки темнели желтые, почти коричневые пятна.
   – Нет, я искала вас.
   – Тогда догадываюсь зачем. Хотите спросить о мужчине, которого я не знаю. Его зовут Эйден Сид. В пятницу о нем спрашивал детектив Кристофер Гиббс, а в субботу – детектив Саймон Уотерхаус. В отличие от вас, они деревья не ломали.
   – Простите... Дерево все равно мертвое.
   – Вы что, пульс его мерили? Если сухие цветы считаются красивыми, что плохого в сухих деревьях? Я люблю и свой сад, и это дерево вместе с кадкой. Вот, посмотрите! – Мэри подвела Чарли к стене, отделяющей ее дом от соседнего. В трещине росло что-то вроде зеленой розы с жесткими, как у кактуса, лепестками, розоватыми на концах. – Красиво, правда? Это семпервивум, или молодило. Оно здесь не случайно, а специально на стену высажено, хотя на первый взгляд обычный сорняк. Уверена, вы так и подумали.
   – Можно войти на пару минут? – спросила Чарли, чувствуя, что растеряла все моральное превосходство. Она с удовольствием оказалась бы сейчас в своем кабинете, даже за проект опросника и сопроводительное письмо для советника Визи взялась бы! Фактически ей поручили сделать работу за советника. Визи возглавлял полицейское управление Калвер-Вэлли и наряду с другими обязанностями следил за тем, насколько общественность доверяет полиции. Советнику Чарли не доверяла совершенно: он даже анкету составить не мог.
   – Входите, хотя разрешение даю только потому, что не работаю, – пояснила Мэри. – Иначе попросила бы уйти. Я художник... Впрочем, это вы уже знаете, как и многое другое обо мне. – Несмотря на приглашение, она стояла у черного хода, загораживая дверь.
   – Вы не впустили Криса Гиббса и едва не выпроводили Саймона Уотерхауса, – напомнила Чарли.
   – Потому что я работала над картиной, даже спать не ложилась, чтобы ее закончить. Отвечу на ваши вопросы – и сразу на боковую. Кстати, если вам интересно, именно поэтому музыка так гремела – в честь завершения работы. У вас есть любимая песня?
   Чарли решила, что отмалчиваться глупо.
   – Да, «Грех» группы «Капля сочувствия».
   – А у меня – песня, которая только что звучала.
   Уточнять Чарли не собиралась. Как там выразилась Мэри? «Если вам интересно»? Так вот, ей неинтересно.
   – Это «Переживу», группы «Дестинис чайлд», – проговорила Мэри дрожащим голоском школьницы, которую силой заставили выдать заветную тайну директрисе. После каждой фразы глубокие складки вокруг ее рта складывались иначе. Вообще-то Чарли слышала, что худые старятся раньше, чем полные, но все равно... – Могу объяснить, за что люблю эту песню, только вам-то безразлично. Уверена, вы из тех, кто включает музыку исключительно для гостей и исключительно на минимальной громкости.
   – Нет, это не обо мне, – покачала головой Чарли. – Хотя барабанные перепонки соседей не терзаю.
   – Я уже объяснила, что праздновала. Завершить работу над картиной и чувствовать, что все удалось, – это самый настоящий кайф. Хотелось чем-то себя наградить, поэтому я включила любимую песню и, прежде чем пойти за чаем и сигаретами, поставила громкость на максимум, чтобы слышать даже в магазине. – Мэри улыбнулась и, судя по мечтательному выражению лица, растворилась в воспоминаниях.
   По спине Чарли побежали мурашки – на ум пришли слова Рут Басси: «...боюсь, случится что-то ужасное».
   – Можно увидеть картину? Ту, которую вы только что закончили?
   – Нет! – со злобой ответила Мэри. – Зачем? Вас моя работа не интересует, по крайней мере, ваших предшественников не интересовала. Вы только хотите убедиться, что я та, за кого себя выдаю. – Мэри бросила окурок, не потрудившись погасить, и он остался дымиться на земле. – Сейчас принесу паспорт и права. На сей раз обратно в ящик убирать не буду: наверняка завтра кто-нибудь снова явится!
   Вслед за хозяйкой Чарли прошла в темную кухню, где вместо гарнитура стояли лишь закопченная электроплита, грязная металлическая раковина и буфет с криво висящими, не закрывающимися дверцами. На полу лежал крапчатый от сигаретных подпалин линолеум. «Здесь лет тридцать не убирали, – подумала Чарли. – У меня дома и то чище, а это само по себе показатель!»
   – Ваш паспорт мне не нужен, – вслух проговорила она. – Моих коллег проверка удовлетворила, и я доверяю им.
   Мэри скинула куртку и пнула ее к двери.
   – От сквозняков защищает, – пояснила она. Мелодичный, хорошо поставленный голос настолько не сочетался с убогой кухней, что Чарли заподозрила в Мэри богемную мажорку. Играет в нищенку, трется вокруг настоящей бедноты, а как наберется впечатлений и поймает вдохновение – сбежит к богатому папочке в Беркшир.
   Мэри стянула шапку – по плечам рассыпались черные с обильной проседью локоны.
   – Эйден Сид – багетчик, – сухо сказала Чарли. – Крис Гиббс или Саймон Уотерхаус это вам сообщили?
   – Да. Связь вроде бы очевидна: я художник, он багетчик, но знакомство это не гарантирует.
   – Допустим, лично вы не знакомы, но, может, хоть имя слышали? От других художников, например. Спиллинг – город маленький, поэтому...
   – Я не знакома с другими художниками! – заявила Мэри. – Да, я создаю картины, но к так называемой богеме себя не причисляю! Ненавижу всю эту ерунду! Едва присоединишься к какой-нибудь группе, как уже сидишь в некоем комитете, устраиваешь лотереи и конкурсы, в порядке очередности готовишь и распространяешь информационные бюллетени – именно так, думаю, выглядит жизнь богемы в городке вроде Спиллинга. Ну так гламурная мишура Чарльза Саатчи{Один из наиболее известных современных лондонских галеристов.} не имеет к искусству ни малейшего отношения. Это наглая реклама, которая рекламирует себя и ничего больше. Саатчи искусственно создает моду и разжигает аппетит, не связанный с настоящим голодом. В лондонской богеме вообще нет ничего настоящего!
   – Вы знаете Рут Басси? – спросила Чарли. Мэри искренне удивилась.
   – Да, вообще-то... – Она замялась. – Не слишком близко, так, встречались пару раз. Хочу, чтобы она мне позировала. Надеюсь, уговорю. А в чем дело?
   – Как вы познакомились?
   – Почему Рут интересует полицию?
   – Пожалуйста, ответьте на мой вопрос!
   – И это говорит та, которую я любезно пригласила в свой дом? – возмутилась Мэри. («А она боится!» – отметила Чарли.) – Почему вы о ней спрашиваете? Она связана с этим, как его, Эйденом Сидом?
   – Давайте так: услуга за услугу, – предложила Чарли. – Я отвечу на ваш вопрос, а вы покажете мне свои картины. Они меня интересуют, хоть я не смыслю в искусстве ничего за исключением того, что самое лучшее сотворено давно умершими.
   Лицо Мэри превратилось в маску.
   – Вы... шутите? – процедила она.
   – Нет! – По спине Чарли снова побежали мурашки. Но если быть дурой, то до конца! – А как же Пикассо, Рембрандт? То есть... современное искусство все больше вычурное – слоновий навоз и оленьи рога в художественном оформлении.
   – Я не мертва, – медленно и четко проговорила Мэри, словно надеясь донести до незваной гостьи эту простую истину.
   «Тем, кто верит в привидения, следует пересаживать мозги!» – подумала Чарли. Почему ей так страшно стоять на грязной кухне этого дрянного дома и слушать, как надменная особа заявляет, что она не мертва?
   – Я жива, и мои работы прекрасны, – чуть спокойнее проговорила Мэри. – Простите за резкость, но обывательское мнение просто убивает. Надо же, вы считаете, что все талантливые люди уже знамениты, а самое главное – мертвы. Конечно, все гении мертвы, а если погибли молодыми, нищими и при трагических обстоятельствах – вообще замечательно!
   Чарли попыталась взять себя в руки и успокоиться. Саймон не передавал Мэри рассказ Эйдена Сида, и Гиббс, по его словам, тоже. В чем тут проблема? Что здесь не так?
   – По-вашему, чтобы считаться настоящим художником, я должна страдать, желательно сильно? – поинтересовалась Мэри, прищурилась и обеими руками откинула свою дикую гриву за спину. Что звучало в ее голосе, презрение или иное чувство?
   – Я не думаю, что из одного непременно следует другое, – покачала головой Чарли. – Можно пройти через жуткие страдания и остаться полным нулем как художник.
   Ответ Мэри понравился.
   – Верно, – кивнула она. – Искусство к огульным обобщениям не сводится. Я задавала тот же вопрос детективу Уотерхаусу, а он признался, что ответить не может.
   Вот еще один момент, который Саймон опустил. Разумеется, собственное мнение у него было, но он не пожелал делиться им с этой странной женщиной.
   – Я передумала, – объявила Мэри Трелиз. – Я покажу вам свои картины. Хочу, чтобы вы их увидели, но с одним условием: мои картины не продаются. Даже если вам очень понравится...
   – Не беспокойтесь, – перебила Чарли. – Я не настолько богата, чтобы покупать картины в подлиннике. Какую цену вы обычно запрашиваете? В зависимости от размера или...
   – Никакую! – с каменным лицом отрезала Мэри, и у Чарли мелькнула мысль: «Она словно ждала проблем именно с этой стороны, и они появились». – Я никогда не продаю свои картины. Никогда!
   – Так, выходит...
   – Не «так, выходит», а «почему»? Вы же хотите спросить почему? Если да, то спрашивайте!
   – Нет, я о другом. Выходит, все ваши работы здесь, в этом доме?
   – Да, почти, – после долгой паузы ответила Мэри.
   – Ничего себе! Как давно вы занимаетесь живописью?
   – С двухтысячного года.
   – С двухтысячного – это, наверное, профессионально. А в детстве?
   – Нет, в детстве я никогда не рисовала. Только на уроках в школе.
   «Как же она может рисовать профессионально, если не продает картины? – подумала Чарли, но тут же одернула себя: – Что за вопросы?! Нужно спросить об Эйдене Сиде и Рут Басси, а потом ехать на службу. Почему я тяну резину?»
   Ответ Чарли знала, хотя примирилась с ним далеко не сразу. И в доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент, и в его владелице чувствовалось что-то... Сказать «пугающее» было бы чересчур, скорее, тревожное. Возможно, это объяснялось гнетущей атмосферой и запущенностью, тем не менее Чарли не желала поддаваться соблазну сбежать.
   – Я сказала, что можно увидеть мои картины, а не допрашивать о них с пристрастием, – напомнила Мэри. – Кому попало я работы не показываю!
   – Почему же мне решили показать?
   – Хороший вопрос, – кивнула Мэри и улыбнулась, будто знала ответ, но разглашать не собиралась. – Пойдемте, большинство картин на втором этаже.
   Она повела Чарли в коридор, узкий и такой же запущенный, как кухня. Красная с коричневыми завитками ковровая дорожка по бокам сгнила, а у входной двери почернела. Обои наполовину отклеились. Они были темно-бежевые с белым узором, в котором Чарли не без труда узнала цветы магнолии. Маленькая батарея успела не только посереть, но и облупиться, зато над ней висела картина. Чарли остановилась, чтобы рассмотреть ее внимательнее. За низеньким столом сидели трое – толстый мужчина, женщина и мальчик лет четырнадцати-пятнадцати. Мальчик был в уличной одежде, взрослые – в халатах. Женщина напоминала птичку: тоненькая, хрупкая, с мелкими чертами лица. Она заслоняла глаза рукой и смотрела вниз. Сперва Чарли решила, что у нее болит голова, потом заметила на столе пустые бутылки и поняла: голова болит неспроста, у женщины похмелье. Да, это утро после бурной ночи.
   У лестницы висела еще одна картина – те же мужчина и женщина, но уже без мальчика. Женщина в белой ночнушке на бретелях сидела перед зеркалом и расчесывала волосы, а толстяк лежал на кровати и читал газету.
   Картины потрясли Чарли до глубины души. Широкой публике они бы вряд ли понравились, но излучали больше света, чем голая лампочка, которую по пути зажгла Мэри. А какие краски! Яркие, сочные, но позитива не привносят, напротив. Казалось, мрачную безрадостную сцену осветили ярким прожектором.
   – Они... ваши? – спросила Чарли, ожидая услышать «да».
   Мэри уже поднялась до половины лестницы и издала звук, смысла которого Чарли не поняла.
   – Не краденые, если суть вопроса в этом.
   – Нет, я имела в виду...
   – Ясно. Нет, они не мои.
   Другими словами, Мэри все прекрасно поняла и хотела выиграть время.
   В холле второго этажа висели сразу три картины. На первой женщина и мальчик сидели на противоположных концах продавленного желтого дивана и смотрели в разные стороны. На второй мужчина стоял у запертой двери; судя по поднятой руке, он собирался постучать, а по открытому рту – орал во все горло. На третьей Чарли увидела молодую пару. Парень и девушка, оба толстые, смуглые, с густыми бровями и тяжелыми лбами, играли в карты за низеньким столом – тем самым, что был на картине, висящей на первом этаже.
   Мэри распахнула одну из трех дверей и жестом показала Чарли: после вас, мол. Вот и главная спальня. Здесь Эйден Сид якобы убил Мэри и бросил тело посреди кровати. У Чарли засосало под ложечкой. «Хватит дурить! – мысленно велела себе она. – Лежи там труп, кто бы тебя пустил?»
   У самого порога Чарли застыла как вкопанная: надо же, сколько картин! Многие даже рассмотреть не получалось; их либо заслонили другими картинами, либо повернули обратной стороной. Ту т был и городской пейзаж – большое каменное здание с башней, – и множество поясных портретов, в основном уставших от жизни женщин. У стены стояло несколько больших розово-коричневых абстрактных полотен – ни дать ни взять человеческая кожа крупным планом – с пересекающимися линиями и разводами. Подобно картинам на первом этаже и в холле второго, широкой публике они не предназначались, но, бесспорно, обладали огромной энергетикой.
   Подобно картинам на первом этаже... Ну разумеется, напрасно Мэри отрицает очевидное!
   – Если эти картины написали вы, значит, и те – вы, – махнув в сторону двери, заявила Чарли. – Рука та же, это даже я способна понять.
   Мэри явно смутилась и ответила не сразу:
   – Да, это все мои работы.
   Допытываться, почему Мэри солгала, Чарли сочла неуместным. Вдруг постеснялась? Тщеславия в ней Чарли не чувствовала. Все картины в спальне были в рамах, но те, что висели в коридоре и в холле, – нет. Почему-то это казалось неправильным.
   – Кто эти люди? – спросила Чарли.
   – На картинах? Соседи – и нынешние, и те, кто уже уехал. Уинстэнли-Истейт в лицах! – В ухмылке Мэри чувствовалось презрение к самой себе. Она кивнула на портреты у стены напротив: – Имен тех людей уже не помню. Я заплатила, они побывали в роли натурщиков, и на этом все закончилось.
   Чарли вгляделась в лица: вдруг кого из натурщиков доводилось арестовывать?
   – Удивляетесь, как можно писать портреты совершенно чужих людей? – спросила Мэри, хотя Чарли об этом даже не обмолвилась. – В эмоциональном плане писать портреты знакомых чревато страшной нервотрепкой. Я стараюсь себя беречь, правда, получается не всегда. Порой уступаешь порыву, а потом приходится расхлебывать.
   Сама поза Мэри говорила о напряжении: она съежилась, точно хотела стать маленькой и незаметной.
   – Вот вы, если бы писали портрет, кого бы в натурщики выбрали? Жениха? – Мэри смотрела на руки Чарли. – У вас же кольцо...
   – Если честно, не знаю... – Чарли почувствовала, что краснеет.
   Нет, рисовать Саймона она бы не стала: в портрете было бы слишком много личного. Да Саймон бы и не позволил. В субботу после помолвки он у нее ночевал. Они спали на одной кровати, но друг к другу даже не прикоснулись. Объятие на заднем дворе так и осталось единственным. Тем не менее Чарли была довольна. Никогда прежде Саймон у нее не ночевал, а тут согласился. Разве это не прогресс?
   – Ясно, жених в натурщики не годится, – кивнула Мэри. – Значит, возможны два варианта: либо он вам неинтересен настолько, что хоть помолвку расторгай, либо вы понимаете, что я имела в виду, говоря о страшной нервотрепке.
   – Вы занимаетесь живописью с двухтысячного года и говорите, что здесь почти все картины, – сменила тему Чарли. – Где же остальные, если вы ничего не продаете?
   – Одну я подарила Рут Басси. – На губах Мэри появилась улыбка. – Помните, я показывала вам семпервивум?
   Чарли не сразу сообразила, что речь о зеленой розе с жесткими лепестками, что растет из стены.
   – Название мне подсказала Рут. Сама я в растениях совершенно не разбираюсь. Однажды сад погубила и поклялась себе: все, больше пробовать не стоит. Помню, подарила Рут картину – до этого тысячу лет никому ничего не дарила и уже забыла, как это приятно, – и подумала: она ведь тоже сделала мне подарок. «Семпервивум» в переводе с латыни значит «вечно живое».
   – Вы редко делаете подарки? – осторожно поинтересовалась Чарли. Здесь скрывалась какая-то тайна, которую ей очень захотелось узнать. Где погубленный Мэри сад? Там, где она жила до переезда на Мегсон-Кресент?
   – Никаких подарков! – категорично заявила Мэри. – Ни дарить, ни продавать вам я ничего не собираюсь. Картину я подарила Рут потому, что хотела попросить прощения.
   – За что?
   – Из-за меня она потеряла работу. История долгая, рассказывать не буду, тем более мы обе выглядим в ней не лучшим образом.
   – Речь о службе в Галерее Спиллинга?
   – Какое это имеет значение? – подозрительно спросила Мэри.
   «Сколько же запретных тем у этой женщины! Сплошные табу».
   – Я просто уточняю. Ведь именно там работала Рут, прежде чем поступить к Эйдену Сиду...
   Никогда прежде Чарли не видела, чтобы человеческое лицо так вздрагивало, а тут ей показалось, что Мэри словно ударило током.
   – Рут... Рут работает у Эйдена Сида? – Мэри убрала волосы за ухо, потом второй раз, потом третий, потом четвертый...
   – Да, а еще они вместе живут, – сообщила Чарли. – Гражданским браком.
   Мэри побелела как полотно.
   – Неправда! Рут живет одна, в домике за воротами Блантир-парка. Почему вы лжете?!
   – Я не лгу и, к сожалению, ничего не понимаю. Почему это так важно? Вы же говорите, что не знаете Эйдена...
   – Моя картина... Я подарила Рут картину! – Мэри закусила губу. – Где сигареты? Мне нужны сигареты! – Пустые и словно выцветшие, ее глаза лихорадочно ощупывали комнату, перескакивая с одного предмета на другой. – Что натворил Эйден Сид? Объясните, я должна понять! Почему им интересуется полиция?
   Не понимая, делает ли верный шаг или совершает непоправимую ошибку, Чарли сказала:
   – По нашим данным, Эйден никому зла не причинил, однако он сам утверждает обратное. Он говорит, что причинил зло человеку, и этот человек – вы.
   Мэри выпятила подбородок, и Чарли догадалась: минутная слабость прошла, художница больше ничего не скажет. Тогда придется снова применить шоковую терапию...
   – Послушайте, Мэри, – шагнув к художнице, начала Чарли, – согласна, звучит странно, но Эйден Сид добровольно пришел в управление полиции и признался в тяжком преступлении. Он подробно описал вашу внешность, точно назвал адрес и род занятий...
   Мэри крепко обхватила себя руками.
   «Ну, будь что будет!» – решила Чарли.
   – Эйден Сид твердо уверен, что убил вас, – объявила она.
   – Нет, не меня. – Мэри запрокинула голову, потом впилась взглядом в Чарли. – Не меня.

5
3 марта 2008 года, понедельник

   Я режу стекло, когда на дорожке раздаются шаги. Подняв голову, вижу в окне незнакомого мужчину. Эйден останавливает гильотину для резки багета. Он держит ногу на педали, но не нажимает. Перерыв Эйден делает лишь в случае крайней необходимости: если перед ним клиент и обделять его вниманием откровенно грубо. Многие наши клиенты его не любят, хотя к другому мастеру не уходят. «С клиентами можно дружить, но на это нужно время, а наша задача – защищать произведения искусства, которые они приносят, – заявил Эйден, когда я только появилась в мастерской. – Считай, что картина в опасности, пока не помещена в качественную раму. Суть нашей работы – именно защита, а не украшение».
   Входная дверь распахивается, царапая по земле.
   – Эй, привет! – зовет низкий мужской голос.
   Я собираюсь ответить, но тут в окне мелькает другое лицо, и слова застывают в горле. Чарли Зэйлер! Что она здесь делает? Приехала вместе с этим мужчиной?
   – Рут Басси? Я детектив Саймон Уотерхаус, управление уголовных расследований Калвер-Вэлли.
   Детектив открывает бумажник и показывает удостоверение. Он плотный, крепко сбитый, с грубым лицом, крупными руками; брюки на нем чересчур короткие, даже до ботинок не достают.
   Сержант Зэйлер улыбается. О куртке не говорит ни слова, и я не спрашиваю, тем более вижу, что с собой она ее не принесла. Она представляется Эйдену, и я мысленно прошу его не оборачиваться и не выдавать удивления.
   – Ну что, поговорим? – предлагает она.
   – Вообще-то меня ждет работа. – Голос Эйдена звучит не удивленно, а скорее сердито.
   – Много времени мы у вас не отнимем.
   – Я в субботу с ним разговаривал. – Эйден кивает на Уотерхауса. – Добавить нечего.
   – Угадайте, куда я ездила сегодня утром? – мягко, чуть лукаво спрашивает Шарлотта Зэйлер.
   – Лучше не стану.
   – На Мегсон-Кресент! В дом номер пятнадцать заглянула.
   Воцаряется тишина. Мы с детективом Уотерхаусом смотрим друг на друга, гадая, кому лучше ее прервать. По крайне мере, так кажется мне.
   – В доме номер пятнадцать по Мегсон-Кресент живет Мэри Трелиз. С ней я и провела сегодняшнее утро.
   Эйден пронзает Шарлотту Зэйлер неприязненным взглядом.
   – С каких пор у мертвых есть адреса? Я убил эту женщину.
   – Да. Саймон, так зовут детектива Уотерхауса, говорил, что вы в этом уверены. А я теперь уверена, что вы ошибаетесь, потому что собственными глазами видела Мэри Трелиз в полном здравии и даже разговаривала с ней.
   Эйден пододвигает сшиватель, берет два разрезанных багета и вставляет в станок. За работу!
   – По-вашему, я лгу? – спрашивает Шарлотта Зэйлер.
   Напряжение становится невыносимым.
   – Эйден, ответь ей! – кричу я.
   – Хотите, отвезу вас на Мегсон-Кресент? Тогда вы сами увидите, что она в порядке.
   – Нет.
   – Как вы познакомились с Мэри? – В голосе сержанта Зэйлер появляется настойчивость. – Вы ведь не все рассказали Саймону? Со мной не поделитесь?
   – Нет.
   – Мэри клянется, что знать вас не знает. Получается, если она говорит правду, вы с ней никогда не встречались.
   Эйден поднимает голову, сам не свой от злости, что его отрывают от работы.
   – Если я ее убил, значит, мы встречались. По законам логики, иначе быть не может.
   Почему он злится? Какой реакции он ждал от полицейских?
   – Хорошо, – терпеливо кивает сержант Зэйлер, – расскажите, как вы познакомились с Мэри.
   Тишина. Я сверлю Эйдена взглядом, беззвучно упрашиваю ответить, но понимаю, что отвечать он не станет. Я бессильна. Раз Эйден отказывается разговаривать даже с полицией, нам не поможет никто.
   – Эйден, сколько раз вы встречались с Мэри до того, как совершили убийство?
   – Он никого не убивал! – вскрикиваю я.
   Сержант Зэйлер поворачивается ко мне:
   – Эйден рассказывал, что задушил Мэри голой? А что бросил ее бездыханное тело посреди кровати в той...
   – Замолчите! – кричит Эйден.
   Перед глазами темнеет, я жадно ловлю воздух ртом. Задушил... Голой...
   – По-моему, ей он об этом не говорил, – вмешивается Уотерхаус. – Простите, но я не понимаю. Рут вы сказали, что убили Мэри Трелиз много лет назад, а мне – что в спальне дома номер пятнадцать по Мегсон-Кресент лежит тело. Вы правда считаете, что тело так долго может оставаться необнаруженным?
   Эйден отмеряет нейлоновую веревку, словно не слыша вопрос. Он не просто игнорирует Уотерхауса, а внушает себе, что в мастерской никого нет, что мы не существуем.
   – Эйден, скажи что-нибудь! – срываюсь я.
   – Раз он молчит, может, вы пример покажете? – переключается на меня Чарли Зэйлер. – Вы мне солгали. Сказали, что не знакомы с Мэри Трелиз, а она утверждает обратное. Мол, из-за нее вы потеряли работу, и она, чувствуя себя виноватой, подарила вам картину. Так все было?
   Я киваю, заставляя себя не смотреть на Эйдена.
   – Когда вы познакомились с Мэри Трелиз?
   – В июне прошлого года.
   – В июне. В убийстве Эйден признался вам в декабре, хотя за полгода до того вы видели Трелиз в полном здравии. Вы наверняка сказали Эйдену, что этого не может быть. Рут, вы так ему сказали?
   – Я...
   – Да, она сказала! – бросается на помощь Эйден. – А я заявил, что она ошибается.
   – Мэри Трелиз – художница, – меняет тему Уотерхаус, и я вздыхаю с облегчением. Он не интересуется Галереей Спиллинга и моей стычкой с Мэри. Рассказывать об этом меня никто не заставит! – По долгу службы вам наверняка приходится общаться с художниками. Что вы о них думаете?
   – Некоторые очень даже ничего.
   – А другие, что с ними не так?
   – Они относятся ко мне, как к прислуге! – вздыхает Эйден. – Считают физический труд чем-то постыдным. По их мнению, если в процессе руки становятся грязными, значит, ты сам грязь. Встречаешь их в ресторане, они сперва не узнают, а когда вспоминают, лица вытягиваются от ужаса: как чернорабочий попал в дорогой ресторан?! Еще есть те, кто без конца мусолит один и тот же сюжет и верит, что обладает неповторимым стилем, и те, кто пишет лишь любимыми цветами, – в таком случае одежда и ковры покупаются в той же гамме.
   – Чувствую, художников вы не любите, – заключает сержант Зэйлер.
   – Оговорюсь сразу: Мэри Трелиз я убил не из-за профессиональной непригодности. Я даже не знал, что она художница, пока Рут не сказала.
   – Где картина, которую она вам подарила? – обращается ко мне Уотерхаус. – Можно на нее взглянуть?
   Руки предательски дрожат.
   – У меня... У меня ее больше нет.
   – Неужели? Как же так вышло?
   – Дело в том... – Я смотрю на Эйдена, но он демонстративно отворачивается, чтобы приладить к профилю еще два бруска. Не стану я его защищать, не зная от чего! – Я подарила ее Эйдену и с тех пор больше не видела.
   Эйден отодвигает сшиватель.
   – Мэри Трелиз мертва, а мертвецы картин не пишут, – цедит он. – Рут принесла домой чью-то мазню, и я тут же отнес ее на благотворительную распродажу.
   Он лжет!
   Чарли Зэйлер делает шаг вперед.
   – Спальня дома на Мегсон-Кресент забита картинами, которые написала Мэри. Их там столько, что я едва протиснулась. Вы утверждаете, что не знали, чем она занимается. Значит, когда вы ее убивали, в спальне картин не было?
   – Он ее не убивал!
   Как ни странно, на этот вопрос Эйден отвечает:
   – Нет, я не видел ни одной.
   Сержант Зэйлер и детектив Уотерхаус переглядываются. Ясно, они готовы махнуть на нас рукой.
   – Мне нужно идти, – вдруг объявляет Эйден.
   – Куда? – спрашиваю я.
   – Эйден, вы верите в призраков? – секундой позже интересуется детектив Уотерхаус.
   – Нет, я верю в материальный мир – в науку и реальные факты, а не в воскресших мертвецов, – тихо отвечает он.
   – Тогда, по-вашему, кто женщина, которую сержант Зэйлер, детектив Гиббс и я встретили в том доме на Мегсон-Кресент? Если вы уверены, что убили Мэри Трелиз, то женщина, которая выглядит точь-в-точь как она, владеет ее домом, картинами, паспортом, водительскими правами и другими документами, должна быть призраком, да еще прекрасно экипированным.
   – Повторяю, я в призраков не верю. – Эйден подходит к маленькой раковине в углу мастерской и до отказа открывает оба крана. Водопровод здесь древний – шума больше, чем воды. – В следующий раз либо приносите ордер на арест, либо я ни слова не скажу. – Он споласкивает руки и тщательно вытирает.
   – На вопрос Рут вы до сих пор не ответили, – напоминает Уотерхаус. – Вы добровольно признались в убийстве, а планы на сегодняшний вечер утаиваете.
   – Убирайтесь!
   – Саймон, боюсь, мы злоупотребляем гостеприимством мистера Сида, – говорит Чарли Зэйлер.
   – Вы злоупотребили им, переступив порог моей мастерской, – заявляет Эйден.
   Шарлотта отвечает презрительным взглядом и направляется к выходу. Уотерхаус задерживается, чтобы сказать:
   – Между прочим, это вы к нам пришли. Или ваше сознание плодит и хранит фантазии, а реальные факты блокирует?
   Полицейские уходят, а Эйден захлопывает дверь и прислоняется к ней лбом.
   – Ты говорила, что была в полиции, – произносит он через минуту, – но не уточнила, что обратилась к Шарлотте Зэйлер.
   Врать, что так вышло случайно, не хватает порох у. Пусть думает что хочет!
   – Рут, она тебе не подруга! Даже если Шарлотта Зэйлер что-то для тебя значит, ты для нее полный ноль.
   – Где та картина, как ее, «Аббертон»? Куда ты ее дел? Объясни, что происходит!
   – Ты веришь Уотерхаусу? Веришь, что мое сознание плодит фантазии? – Эйден медленно приближается ко мне. – Если это фантазии, значит, я... Как думаешь, Рут, может человек видеть будущее?
   – Нет, не думаю. Эйден, о чем ты?
   – О картинке, четкой, как фотография или кадр из фильма. На этой картине эпизод, но не прошлого, а будущего.
   – Хватит! Прекрати, ты меня пугаешь!
   – Я вижу, как мои пальцы смыкаются вокруг шеи сучки Трелиз и давят, давят, давят...
   – Прекрати! – Я отступаю на шаг.
   – Копы твердят, что Трелиз жива, ты твердишь, что Трелиз жива. Вдруг вы правы? Если так, то задушенная Трелиз – образ не из прошлого, а из будущего. Вдруг я еще не убил ее, но в один прекрасный день убью? – Эйден кажется уверенным, но при этом испуганным, словно человек, идущий навстречу клокочущему пламени.
   – Эйден, пожалуйста, хватит! – умоляю я. – Что ты несешь?!
   – «Аббертон», – бормочет Эйден. – Это часть серии, Трелиз ее пока не закончила, наверное, лишь ту картину написать успела. Но серия продолжится. Я знаю, что всего картин будет девять, и названия знаю. – Он отталкивает меня, снимает колпачок с синего маркера и пишет на картонном тубусе для постеров, проговаривая слова, словно в трансе: – «Аббертон», «Бландфорд», «Гондри», «Дарвилл», «Марджерисон», «Родуэлл», «Уиндес», «Хиткот», «Элстоу».
   Я в замешательстве смотрю на Эйдена. Кто он? В кого превращается? Нет, он в здравом уме, и Шарлотте Зэйлер я сказала об этом совершенно искренне.
   – Эйден, прекрати! – дрожащим голосом прошу я.
   Он хватает меня за руку и заглядывает в глаза:
   – Поезжай на Мегсон-Кресент! Если это будущее, его можно, нет, нужно изменить. Скажи Трелиз, пусть не продолжает серию. Пусть уезжает из Спиллинга подальше, где я не смогу ее найти!
   – Довольно! – визжу я. – Пусти меня! Это полный бред! Видеть будущее не дано никому. Почему ты не расскажешь мне правду?!
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →