Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Когда мы краснеем, краснеют и ткани, выстилающие наш желудок изнутри.

Еще   [X]

 0 

Конец всей этой гадости (Кинг Стивен)

«Я хочу поведать вам про окончание войны, упадок человечества и смерть Мессии – эпическую историю, заслуживающую тысяч страниц на целую полку томов, но вам (если кто-нибудь из вас еще в состоянии читать это) придется удовлетвориться сублимированной версией. Прямая инъекция действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении есть где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Кажется, моя группа – “А”, что дает несколько больше времени, но будь я проклят, если помню наверняка. Если окажется, что у меня группа “О”, вы останетесь наедине с пустыми страницами, мой гипотетический друг…»

Год издания: 2010

Цена: 39.9 руб.

Об авторе: Стивен Эдвин Кинг (Stephen Edwin King, 21 сентября 1947, Портленд, Мэн, США) — американский писатель, работающий в разнообразных жанрах, включая ужасы, триллер, фантастику, фэнтези, мистику, драму; получил прозвище — «Король ужасов». Продано более 350 миллионов экземпляров… еще…



С книгой «Конец всей этой гадости» также читают:

Предпросмотр книги «Конец всей этой гадости»

Конец всей этой гадости

   «Я хочу поведать вам про окончание войны, упадок человечества и смерть Мессии – эпическую историю, заслуживающую тысяч страниц на целую полку томов, но вам (если кто-нибудь из вас еще в состоянии читать это) придется удовлетвориться сублимированной версией. Прямая инъекция действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении есть где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Кажется, моя группа – “А”, что дает несколько больше времени, но будь я проклят, если помню наверняка. Если окажется, что у меня группа “О”, вы останетесь наедине с пустыми страницами, мой гипотетический друг…»


Стивен Кинг Конец всей этой гадости

   Я хочу поведать вам про окончание войны, упадок человечества и смерть Мессии – эпическую историю, заслуживающую тысяч страниц на целую полку томов, но вам (если кто-нибудь из вас еще в состоянии читать это) придется удовлетвориться сублимированной версией. Прямая инъекция действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении есть где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Кажется, моя группа – «А», что дает несколько больше времени, но будь я проклят, если помню наверняка. Если окажется, что у меня группа «О», вы останетесь наедине с пустыми страницами, мой гипотетический друг.
   В любом случае, полагаю, правильнее рассчитывать на худшее и действовать по возможности быстро.
   Я пользуюсь электрической печатной машинкой. На компьютере Бобби, в текстовом редакторе, было бы быстрее, но напряжение в сети слишком нестабильное, чтобы полагаться на него даже при наличии стабилизатора. У меня всего одна попытка. Я не могу рисковать, набирая текст, чтобы в один прекрасный момент увидеть, как вся работа полетит к богу данных из-за того, что напряжение упадет или взлетит настолько высоко, что стабилизатор не справится.
   Меня зовут Ховард Форной. По профессии – свободный журналист. Мой брат, Роберт Форной, был Мессией. Я убил его, расстрелял вместе с его открытием четыре часа назад. Он называл это Успокоителем. Очень Серьезная Ошибка – гораздо более подходящее название, на мой взгляд, но что сделано, то сделано и не может быть переделано, как говорят ирландцы, что доказывает, какие они козлы.
   Черт, я не могу себе позволить так отклоняться от темы.
   После смерти Бобби я накрыл его пледом и три часа просидел у единственного окна жилой комнаты этой хижины, разглядывая лес. Возможно, раньше вы могли видеть яркое свечение дуговых натриевых фонарей из Норт-Конвэй, но его больше не существует. Теперь остались лишь одни Белые горы, которые выглядят как темные треугольники, вырезанные детской рукой, да бессмысленные звезды.
   Я включил радио, прошелся по четырем диапазонам, наткнулся на одного психа и выключил. Потом сидел и думал, как мне изложить всю эту историю. Сознание бродило где-то очень далеко в сосновых лесах, и совершенно впустую. И в конце концов я понял, что было бы проще не валять дурака и застрелиться. Черт. Никогда я не мог работать без крайнего срока.
   Видит Бог, более крайнего просто быть не может.

   У наших родителей не было никаких оснований ожидать ничего иного, кроме того, что имели: талантливых детей. Отец был крупным историком; в тридцать лет он стал профессором в Хофстре. Десять лет спустя он уже был одним из шести заместителей руководителя Национальных архивов в Вашингтоне, округ Колумбия, и имел все перспективы подняться выше. К тому же он был чертовски замечательным парнем – у него были все известные записи Чака Берри, да и сам он весьма неплохо играл на гитаре блюзы. Отец создавал порядок днем и импровизировал по ночам.
   Мать окончила университет Эндрю magna cum laude[2]. Получив ключ члена клуба «Фи Бета Каппа»[3], она временами даже надевала свою забавную широкополую шляпу. В том же округе Колумбия она состоялась как преуспевающий бухгалтер-экономист, познакомилась с отцом, вышла за него замуж и занялась частной практикой, когда забеременела вашим покорным слугой. Я появился на свет в 1980 году. В восемьдесят четвертом она начала помогать считать налоги некоторым из отцовских коллег; она называла это своим «маленьким хобби». К восемьдесят седьмому, когда родился Бобби, она уже занималась налогами, инвестициями и операциями с недвижимостью для дюжины влиятельных людей. Я мог бы назвать фамилии, но кому до этого дело? Сейчас они либо мертвы, либо превратились в слюнявых идиотов.
   Думаю, от своего «маленького хобби» она имела в год больше, чем отец от своей работы, но это никогда не считалось – оба были счастливы тем, что имели, и друг другом. Мне приходилось быть свидетелем того, как они временами вздорили, но до серьезных стычек никогда не доходило. Пока я рос, единственным отличием моей матери от матерей моих приятелей было то, что их мамаши, варя суп, читали, гладили, шили или болтали по телефону, а моя, когда варила суп, обычно доставала карманный калькулятор и записывала столбцы цифр на больших зеленых листах бумаги.
   Я не стал разочарованием для этой пары с кредитными карточками «Менса Голд» в бумажниках. За всю свою школьную карьеру я учился только на «хорошо» и «отлично» (мысль о том, что я или мой брат могли бы ходить в частную школу, насколько я помню, даже не обсуждалась). И писать я начал довольно рано, причем безо всяких усилий. Первую журнальную статью я написал в двадцать лет – она была о том, как Континентальная армия[4] зимовала в долине Фордж. Я продал ее в один из журналов для авиапутешественников за четыреста пятьдесят долларов. Отец, которого я очень любил, спросил, нельзя ли ему выкупить у меня этот чек. Выдав взамен свой собственный, он поместил мой чек в рамочку и повесил над своим письменным столом. Романтик, если хотите. Романтический любитель блюзов, если хотите. Можете мне поверить, дети способны и на худшее. Разумеется, и он, и мать кончили свои дни в конце прошлого года в бредовом помешательстве, делая под себя, как и почти все остальные на этом большом шаре, который является нашим домом, но я никогда не переставал любить их обоих.
   Я был именно таким ребенком, какого они и ожидали – хорошим умненьким мальчиком, талантливым мальчиком, чей талант быстро развился в атмосфере любви и доброжелательности, честным мальчиком, который любил и уважал маму с папой.
   Бобби был другим. Никто, даже обладатели карточек «Менса Голд», не мог ожидать такого ребенка, как Бобби. Никогда.

   Я научился ходить на горшок на два года раньше, чем Бобби, и это было единственное, в чем я его опередил. Но я никогда ему не завидовал. Это было бы все равно, как если бы замечательный питчер из лиги «Американский легион» испытывал зависть к Нолану Райану или Роджеру Клеменсу. Спустя некоторое время все сравнения, которые могли вызывать зависть, попросту прекратились. Я испытал это на себе, и могу вас уверить: после какого-то момента лучше просто отойти в сторону и прикрыть глаза ладонью от слепящего солнца.
   Бобби начал читать в два года, а в три уже писал коротенькие сочинения («Наша собака», «Поездка в Бостон с мамой»). Произведения его отличались неожиданностью и беспорядочностью, характерными для шестилетки, что само по себе было вполне удивительно, но главное не это. Если медленно развивающуюся моторику его действий не учитывать в качестве оценочного фактора, можно было решить, что вы читаете текст талантливого, хотя и поразительно наивного пятиклассника. Он с головокружительной быстротой перешел от простых предложений к составным и сложноподчиненным и начал исключительно по наитию строить развернутые конструкции с разного рода придаточными, что не могло не удивлять. Иногда его подводил синтаксис, иногда согласование, но все эти недостатки, от которых большинство пишущих страдает всю жизнь, он вполне успешно изжил уже к пяти годам.
   У него начались головные боли. Родители боялись, что это какие-то физиологические проблемы, может, опухоль мозга, и повели его по врачам. Врач внимательно его обследовал, еще более внимательно выслушал, после чего заявил родителям, что у Бобби всего-навсего стресс: он очень сильно переживает, что рука не поспевает за скоростью мысли.
   «У вашего сына в мозгу как бы почечный камень», – сказал врач и добавил, что мог бы прописать какие-нибудь средства от головных болей, но на самом деле ему поможет пишущая машинка. Поэтому родители приобрели для Бобби «Ай-Би-Эм». Через год он на Рождество получил «Коммодор-64» с редактором «Вордстар», и головные боли исчезли напрочь. Прежде чем переходить к другим вещам, хочу только добавить, что еще три года он искренне верил, что подарок под елку ему положил Санта Клаус. Вспомнив об этом, я сообразил, что была еще одна позиция, где я превосходил Бобби, – с Санта Клаусом я тоже разобрался раньше, чем он.

   Мне так много хочется рассказать вам про те ранние годы. Думаю, кое-что все-таки расскажу, но надо торопиться и писать покороче. Крайний срок. Ах этот крайний срок!
   Однажды я читал забавную вещицу под названием «Унесенные ветром» в кратком изложении», где события излагались примерно таким образом:
   «– Война? – рассмеялась Скарлетт. – О-ля-ля!
   Бум! Эшли уходит на войну! Атланта горит! Ретт появляется и исчезает!
   – О-ля-ля, – произнесла Скарлетт сквозь слезы, – я подумаю об этом завтра, потому что завтра будет другой день».
   Я от души смеялся, когда читал это. Теперь, сам столкнувшись с чем-то подобным, я не считаю это таким уж забавным. Судите сами.
   «– Ребенок с уровнем Ай-Кью[5], который не определяется никакими тестами? – с улыбкой произнесла Индиана Форной, глядя на своего обожаемого супруга Ричарда. – О-ля-ля! Мы обеспечим атмосферу, в которой его интеллект – не говоря уж о его не-совсем-глупом старшем брате – получит полноценное развитие. Мы вырастим их как нормальных американских мальчиков, какими они, слава Богу, и есть!
   Бум! Мальчики Форной выросли! Ховард поступил в университет Вирджинии, окончил с отличием, начал карьеру свободного журналиста! У него благополучная жизнь! Общается с множеством женщин, с некоторыми даже спит! Ему удается избегать социальных болезней – как сексуальных, так и фармакологических! Купил стереосистему «Мицубиси»! Пишет домой как минимум раз в неделю! Опубликовал два весьма симпатичных романа!
   «– О-ля-ля! – сказал Ховард, – мне нравится такая жизнь!»
   Так оно и было, пока неожиданно (в лучших традициях дурацких научно-фантастических романов) не появился Бобби с этими двумя стеклянными банками, в одной из которых помещался пчелиный рой, а в другой – осиное гнездо. Бобби – в вывернутой наизнанку майке с надписью «Мамфорд», готовый уничтожить человеческий разум и довольный этим донельзя.

   Люди типа моего брата Бобби рождаются раз в два или три поколения. Это люди типа Леонардо да Винчи, Ньютона, Эйнштейна, может, Эдисона. Похоже, их объединяет одна общая черта: все они напоминают стрелку гигантского компаса, которая долгое время крутится бесцельно в поисках некоего истинного «севера», а потом устремляется в найденном направлении со страшной силой. Но прежде чем это произойдет, люди такого рода могут совершать множество весьма странных поступков, и Бобби не был исключением.
   Когда ему было лет восемь, а мне соответственно пятнадцать, он как-то пришел и сказал, что изобрел аэроплан. К тому времени я уже слишком хорошо знал Бобби, чтобы просто отмахнуться и выставить его из комнаты. Я пошел с ним в гараж, где на его красной тележке «Американский летчик» громоздилось странное фанерное сооружение. Оно напоминало маленький истребитель, только с крыльями не скошенными назад, а, наоборот, выставленными вперед. В середине с помощью болтов он укрепил седло от своей детской лошадки-качалки. Сбоку торчала какая-то ручка. Мотора не было. Он сказал, что это планер, и попросил, чтобы я толкнул его с вершины Карриган-Хилл, который имел самый пологий склон в вашингтонском Грант-парке. По центру склона была сделана ровная бетонная дорожка, для пожилых людей. Она, сказал Бобби, будет его взлетной полосой.
   – Бобби, – сказал я, – ты сделал крылья задом наперед.
   – Нет, – ответил он. – Именно так и должно быть. Я видел что-то похожее у ястребов в передаче про природу. Они пикируют вниз на свою добычу, а потом выставляют вперед крылья и поднимаются в высоту. Они очень гибкие, видишь? Таким образом подниматься легче.
   – Тогда почему в авиации до сих пор таких не делают? – спросил я, божественно невежественный относительно того, что и у американских, и у русских авиаконструкторов уже существовали проекты боевых истребителей с обратной стреловидностью крыла.
   Бобби пожал плечами. Он не знал и не думал об этом.
   Мы поднялись на самую вершину Карриган-Хилл. Он устроился в седле от детской лошадки и крепко сжал рукоятку. «Толкни меня изо всех сил», – попросил он. В глазах его плясали очень хорошо мне знакомые безумные огоньки. Клянусь, такие огоньки временами появлялись, когда он еще лежал в колыбели. Видит Бог, я бы никогда не толкнул его вниз по бетонной дорожке так, как толкнул, если бы думал, что эта штуковина действительно способна взлететь.
   Но я не думал, и поэтому разогнал его изо всех сил. Он покатился с холма, издавая вопли, как ковбой, промчавшийся сотню верст по прерии и ворвавшийся в город ради пары бутылок холодного пива. Одной пожилой леди пришлось отпрыгнуть в сторону; он чудом не зацепил другого зеваку, небрежно облокотившегося на перила. Примерно на середине склона он потянул ручку на себя, и я увидел – широко распахнув глаза от удивления и страха, – как его фанерное сооружение отделилось от тележки. Поначалу оно зависло над ней на высоте нескольких дюймов и, казалось, готово упасть обратно. Но внезапно налетел порыв ветра, и самолет Бобби пошел вверх, словно поднимаемый каким-то невидимым тросом. Тележка «Американский летчик» скатилась с бетонной дорожки и врезалась в кусты. В доли секунды Бобби оказался на высоте десять футов, потом – двадцать, потом – пятьдесят. Он уверенно поднимался ввысь над Грант-парком, оглашая пространство радостными воплями.
   Я бежал за ним, кричал, чтобы он немедленно вернулся. Перед моими глазами уже стояла картинка, как он вываливается из своего идиотского седла, тело его нанизывается на какие-нибудь сучья или на одну из многочисленных парковых статуй… Я не просто воображал себе похороны брата. Я просто-напросто организовал их.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →