Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Энергетический напиток «Ред Булл» запрещен в Норвегии, Дании, Уругвае и Исландии.

Еще   [X]

 0 

Книга ужасов (сборник) (Кинг Стивен)

Джон Стивенс, известный составитель хоррор-антологий, предлагает вашему вниманию великолепную коллекцию жутких историй. Необъяснимое, странное, леденящее кровь и пугающее до дрожи – все виды ужаса собраны под одной обложкой. Бессонные ночи и мечущееся в панике воображение – вот что ожидает тебя, отважный читатель.

Плеяда классиков ужаса – Стивен Кинг, Деннис Этчисон, Юн Айвиде Линдквист, и многие другие выступают на этих страницах как авторы короткой прозы. Четырнадцать новелл – четырнадцать историй о том, чего стоит бояться.

Год издания: 2015

Цена: 199 руб.

Об авторе: Стивен Эдвин Кинг (Stephen Edwin King, 21 сентября 1947, Портленд, Мэн, США) — американский писатель, работающий в разнообразных жанрах, включая ужасы, триллер, фантастику, фэнтези, мистику, драму; получил прозвище — «Король ужасов». Продано более 350 миллионов экземпляров… еще…



С книгой «Книга ужасов (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Книга ужасов (сборник)»

Книга ужасов (сборник)

   Джон Стивенс, известный составитель хоррор-антологий, предлагает вашему вниманию великолепную коллекцию жутких историй. Необъяснимое, странное, леденящее кровь и пугающее до дрожи – все виды ужаса собраны под одной обложкой. Бессонные ночи и мечущееся в панике воображение – вот что ожидает тебя, отважный читатель.
   Плеяда классиков ужаса – Стивен Кинг, Деннис Этчисон, Юн Айвиде Линдквист, и многие другие выступают на этих страницах как авторы короткой прозы. Четырнадцать новелл – четырнадцать историй о том, чего стоит бояться.


Книга ужасов Составитель Стивен Джонс

   Edited by Stephen Jones
   A book of Horrors

   Печатается с разрешения издательства Quercus Editions Ltd (UK)

   Selection and Editorial material Copyright © Stephen Jones, 2011
   © Е. Кононенко, перевод на русский язык
   © ООО «Издательство АСТ», 2015
* * *
   Посвящается
   Рэмси Кэмпбеллу, Деннису Этчисону, Чарльзу Л. Гранту, Дэвиду А. Саттону и Карлу Эдварду Вагнеру, за то, что научили меня, как делать лучшую работу в мире.

Предисловие
Что случилось с жанром ужасов?

   Что произошло с грозными монстрами, злобными вампирами, несущими смерть оборотнями, ужасными привидениями и ожившими мумиями?
   Сегодня те, кто раньше внушал только страх, демонстрируют романтические стороны своей природы: оборотни работают под прикрытием правительственных организаций, призраки занялись частными расследованиями, а ходячие мертвецы попивают чай в великосветском обществе из романов Джейн Остин.
   Они уже не те канонические, внушающие страх персонажи из нашего детства. Это совсем не те Порождения Тьмы, которые в течение веков пугали многие поколения читателей, бесчисленное количество раз загоняя малышей под одеяло и заставляя их читать книги и комиксы при свете фонарика.
   В современном мире ужасы стали «не очень ужасными». Издатели называют этот тип художественной литературы, пользующийся успехом у читателей, по-разному: «паранормальный любовный роман», «городское фэнтези», «чтиво» и даже «стимпанк».
   Было бы странно отрицать, что есть любители подобной литературы, но бо́льшая ее часть не предназначена для читателей традиционных книг ужасов. Эта аудитория не заинтересована в том, чтобы ее изысканно пугали во время чтения или заставили думать над особо волнующими моментами какой-нибудь истории после того, как книга закончится. И в этом не было бы ничего страшного, если бы издатели и книготорговцы не узурпировали рынок традиционного хоррора, наводняя его доступной литературой, ориентированной на среднего читателя.
   Итак, настало время возродить жанр хоррор для тех, кто понимает и ценит страшные истории.
   Мы надеемся, что «Книга ужасов» послужит этой цели.
   Как известно всем, кто прочел хотя бы одну мою книгу, мои критерии оценки того, что делает книгу ужасов выдающейся, весьма широки. Это не значит, что абсолютно все истории понравятся каждому читателю. Я просто попытался донести до вас наиболее широкую палитру рассказов наиболее интересных современных писателей, приверженных этому жанру и исследующих разные грани того, что нам так нравится называть «хоррором»
   Значит ли это, что здесь нет места юмору? Конечно, нет. Это можно легко проверить, прочитав беспощадно ужасное «Недопонимание» Рэмси Кэмпбелла, пугающий, но веселый рассказ «Алиса в занавесье» Роберта Шермана, истории о более традиционных монстрах («Маленький зеленый бог страданий» Стивена Кинга и «Привидения с зубами» Питера Краутера), классические рассказы о привидениях («Музыка Бенгта Карлссона, убийцы» Юна Айвиде Линдквиста и «Детская задачка» Реджи Оливера), и, наконец, современный супернатуралистический триллер («Человек в придорожной канаве» Лизы Татл и «Что-то печальное и темное» Майкла Маршалла Смита), а также пару жутких мифологических историй («Трут, огниво и кремень» Кэтлин Р. Кирнан и «Припасть к корням» Брайана Ходжа), а еще лиричные, талантливо написанные сказки: «Дочь гробовщика» Энджелы Слэттер, «Скажи мне, что я снова тебя увижу» Денниса Этчисона и прекрасную новеллу Элизабет Хэнд «Рядом с Зеннором». А заканчиваем мы мрачной волнующей историей с подходящим случаю названием «Последние слова» Ричарда Кристиана Мэтисона.
   Большинство тех, чьи рассказы включены в этот сборник, экспериментировали с формой, объемом и композицией, чтобы сделать свои произведения более соответствующими настоящему моменту, но были и те, кто продолжает работать в старой манере и представляет на суд читателей ужасы прямолинейно, добиваясь наибольшего эффекта.
   Каковы бы ни были ваши страхи, мы уверены, что вы встретитесь с ними на страницах этой книги. И если вам понравятся собранные здесь истории, тогда и вы сможете сказать, что внесли свой вклад в дело возрождения современной литературы ужасов.
   Добро пожаловать в «Книгу ужасов» – время ночных кошмаров пришло…
Стивен Джонс
Лондон, Англия
Июнь 2011 г.

Стивен Кинг
Маленький зеленый бог страданий

   Сидевшая у кровати Кэтрин Макдональд в этот момент закрепляла аппарат ЧЭНС[1] на его тощей ноге чуть ниже баскетбольных шорт, которые он теперь всегда носил, и даже не подняла головы.
   Она очень старалась, чтобы ее лицо ничего не выражало. Она лишь предмет обстановки в этом огромном доме, в просторной спальне, где проходит бо́льшая часть рабочего дня, и это ее устраивает. Как известно всем служащим мистера Ньюсома, привлекать к себе его внимание обычно себе дороже. Но думать-то ей никто не запрещает. Сейчас ты им скажешь, что катастрофа произошла по твоей вине. Ведь ты считаешь, что будешь выглядеть героем, взяв на себя ответственность.
   – Вообще-то, – продолжил Ньюсом, – катастрофа случилась из-за меня. Не так туго, Кэт, пожалуйста.
   Можно было ему напомнить, что она так и делала в самом начале своей работы и что воздействие ЧЭНС при неплотном соприкосновении с поврежденными нервами, для лечения которых он предназначен, ослабевает. Но Кэтрин быстро училась. Она слегка ослабила липучку, произнося про себя: «Пилот предупредил, что над Омахой гроза».
   – Пилот предупредил меня, что в этом районе гроза, – проговорил Ньюсом. Оба мужчины внимательно слушали. Дженсен уже не в первый раз, но как не быть внимательным слушателем, если рассказчик – один из шести самых богатых людей не только в Америке, но и во всем мире. Трое из пяти других мегабогачей – черные парни в балахонах, разъезжающие в бронированных «Мерседесах».
   Она снова мысленно произнесла: «Но я сказал ему, что эта встреча категорически необходима».
   – Но я сказал ему, что эта встреча категорически необходима, – продолжил Ньюсом.
   Человек, сидевший рядом с персональным помощником Ньюсома, ее заинтересовал. В антропологическом смысле. Его звали Райдаут. Это был высокий и очень худой мужчина лет шестидесяти в простых серых брюках и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы до самой шеи, костлявой и выбритой до красноты. Кэт предположила, что он переусердствовал, готовясь к встрече с номером шесть в списке самых богатых людей в мире. Под стулом лежал единственный предмет, который он захватил с собой на встречу, длинная черная коробка для завтраков с выступом на крышке, видимо для термоса. Обычная коробка обычного служащего, хотя вообще-то выглядел он как священник. Райдаут не произнес еще ни слова, но Кэт и не требовались уши, чтобы понять, кто он такой. Уж очень он был похож на обыкновенного шарлатана. За пятнадцать лет работы с пациентами, страдающими от болевого синдрома, она на таких насмотрелась. Этот хоть хрустальных шаров с собой не прихватил.
   А теперь расскажи им, что на тебя снизошло откровение, подумала она, переставляя свой стул к другой стороне кровати. Ножки были на колесиках, но Ньюсому не нравился звук, с которым они катятся по полу. Будь на его месте другой пациент, она бы сказала, что перетаскивание стульев не значится в ее контракте, но когда тебе платят пять тысяч долларов в неделю за несложные процедуры, благоразумнее держать рот на замке. Кстати, что нужно выносить и мыть за ним судно, в контракте тоже прописано не было. В последнее время она чувствовала, что ее терпение истончается, как ткань рубашки, которую без конца носят и стирают.
   Ньюсом продолжал рассказывать, обращаясь главным образом к тому, кто был одет как деревенщина, приехавший в город.
   – Я лежал под дождем на взлетной полосе, среди горящих обломков самолета стоимостью сорок миллионов долларов, в одежде, превратившейся в лохмотья – такое случается после того, как вас протащит метров двадцать-тридцать по асфальту, – и вдруг на меня снизошло озарение.
   Даже не одно, а целых два, продолжала про себя Кэт, затягивая второй ЧЭНС на тощей, дряблой, обезображенной шрамами ноге.
   – Даже не одно, а целых два. Первое – что очень хорошо быть живым. Хотя уже тогда, до того, как боль, ставшая за последние два года моим постоянным спутником, стала прорываться сквозь шок, я понимал, что очень серьезно ранен. И второе: слово «необходимость» потрепано многими людьми, включая меня самого. Есть лишь две необходимости. Первая – сама жизнь, вторая – свобода от боли. Вы согласны, отец Райдаут?
   И прежде, чем Райдаут успел согласиться (а что еще ему оставалось?), Ньюсом хриплым раздраженным старческим голосом закричал:
   – Черт бы тебя побрал, Кэт, не так туго! Сколько раз повторять?
   – Простите, – пробормотала она и ослабила ремень. И зачем я вообще пытаюсь это делать?
   В спальню с кофейным подносом вошла Мелисса, она выглядела очень опрятно в белой блузке и белых же брюках с высоким поясом. Дженсен взял чашку кофе и пару пакетиков сахарозаменителя. Гость, этот так называемый задрипанный «священник», лишь покачал головой. Не иначе как у него в термосе плещется кофе, сваренный на святой воде. Кэт ничего не предложили. Если ей хотелось кофе, она пила его на кухне вместе с прислугой. Или в летнем домике… только сейчас было совсем не лето. Стоял ноябрь, и ветер гнал по окнам струйки промозглого дождя.
   – Вас перевернуть, мистер Ньюсом, или вы предпочитаете, чтобы я удалилась?
   Уходить ей не хотелось. Она много раз слышала эту историю про необходимость, авиакатастрофу, про то, как Эндрю Ньюсома выбросило из горящего самолета, про многочисленные переломы, поврежденный позвоночник и вывернутую шею, и – самое главное – про невыносимые страдания последних двух лет, к описанию которых он очень скоро приступит. Ей было скучно, но вот Райдаут ее заинтересовал. Раз уж все проверенные способы облегчения боли испробованы, пришла очередь шарлатанов.
   Райдаут – первый из них, и Кэт было интересно, как парень, похожий на деревенщину, поможет Эндрю Ньюсому избавиться от изрядной кучи наличных. Или попытается. Ньюсом явно не дурак, если сумел заработать такую уйму денег, хотя он уже не тот, что был раньше; и неважно, насколько реальна та боль, которую он испытывает. По этому поводу Кэт имела собственные соображения, но держала их при себе, ведь это была лучшая работа в ее жизни. По крайней мере, с точки зрения зарплаты. Если Ньюсому хочется и дальше страдать – это его выбор.
   – Давай, милая, заведи меня, – говоря это, он слегка поиграл бровями. Когда-то этот жест можно было принять за флирт (Кэт считала, что Мелисса больше подкована в этом вопросе). Сейчас его брови выглядели неопрятными кустиками седых волос, приводимыми в движение мышечной памятью.
   Кэт воткнула провода в пульт управления и щелкнула выключателем. При правильном подключении ЧЭНС воздействовал на мышцы Ньюсома слабым электрическим током. Возможно, эта терапия и давала небольшую положительную динамику, но почему, и не было ли это эффектом плацебо, сказать никто не мог. Сегодня вечером это точно никакой пользы Ньюсому не принесет. С такой слабой натяжкой ЧЭНС – не более чем вибратор. Хотя и очень дорогой.
   – Можно мне…?
   – Останься! – прикрикнул он. – Занимайся лечением!
   Раненный в битве лорд приказывает, подумала Кэт, я подчиняюсь.
   Она нагнулась и достала из-под кровати шкатулку с мелочами, которые некоторые ее прошлые пациенты называли «орудиями пыток». Дженсен и Райдаут не обращали на нее никакого внимания, продолжая смотреть на Ньюсома. А тот, невзирая на сошедшие или не сошедшие на него откровения, продолжал наслаждаться тем, что находится в центре внимания.
   Он рассказал, как очнулся в подобии металлического кокона. Обе ноги и одну руку зажимали специальные стальные рамки – фиксаторы – для обездвиживания суставов, скрепленных сотней стальных спиц (на самом деле их было всего семнадцать; Кэт видела рентгеновские снимки). Фиксаторы были установлены на раздробленные бедренные, большие и малые берцовые, плечевую, лучевую и локтевую кости. Спину от верхней части бедер до самого затылка покрывал похожий на кольчугу корсет. Ньюсом вспоминал о бессонных ночах, которые тянулись для него не часами, а годами. О невыносимых головных болях. О том, что простое шевеление пальцами ног вызывало мучительную судорогу всего тела до самой челюсти. И когда доктора просили его подвигать ногами в фиксаторах и остальных железяках для восстановления двигательных функций, боль была настолько невыносимой, что напоминала пытку. Рассказал о пролежнях и о муках, которые испытывал, когда медсестры переворачивали его на бок, чтобы их обработать.
   – За последние два года я перенес дюжину операций, – сообщил он мрачно с плохо скрываемой гордостью. На самом деле Кэт знала, что их было всего пять, причем во время двух ему просто сняли фиксаторы со сросшихся костей. Разве что считать за операцию процедуру по выправлению пальцев. Тогда их было шесть, но она не считала хирургической операцией то, что требует лишь местного наркоза. В таком случае она сама перенесла добрую дюжину хирургических вмешательств, сидя в кресле у дантиста рядом с воющей бормашиной.
   Теперь переходим к лживым обещаниям, подумала она, подкладывая гелевую подушку под его правое колено и прижимая обеими руками бутылки с горячей водой к внутренней части правого бедра. Идем дальше…
   – Доктора обещали мне, что боль будет ослабевать, – продолжил Ньюсом, – что через шесть недель наркотики мне будут требоваться лишь до и после сеансов физиотерапии с моей Королевой Боли. Что к лету 2010 года я снова начну ходить. К прошлому лету, – он сделал выразительную паузу. – Отец Райдаут, эти обещания оказались ложью. Мои колени почти не сгибаются, боль в ногах и спине не поддается описанию. Доктора… А-а! О-о! Кэт, прекрати!
   Она согнула его ногу под углом от силы десять градусов, ну, может, чуть больше. Недостаточно, чтобы подложить подушку.
   – Опусти сейчас же! Опусти, черт бы тебя побрал!
   Кэт отпустила колено, и нога вернулась на больничную кровать. Всего десять градусов, от силы двенадцать, а шуму-то! Иногда у нее получалось добиться пятнадцати градусов, а с левой ногой, которая вела себя чуть лучше, целых двадцати – до того, как он начинал орать, словно маленький ребенок при виде шприца в руках школьной медсестры. Доктора, которых он обвинял в лживых обещаниях, и не утверждали, что боли не будет. Кэт безмолвной свидетельницей лично присутствовала на многих консультациях. Доктора говорили, что он будет корчиться от боли, пока сухожилия, ушитые после травмы и надолго обездвиженные фиксаторами, не растянутся и не станут гибкими. Ему придется пережить много боли, пока колено не начнет сгибаться на положенные девяносто градусов. Если хочешь сидеть на стуле или за рулем автомобиля, без этого никак не обойтись. То же самое говорили о его спине и шее. Дорога к выздоровлению пройдет сквозь Страну Страданий, и никак иначе.
   Эти правдивые обещания Эндрю Ньюсом предпочитал вообще не слышать. Он свято верил, – никогда не произнося вслух, но это звучало практически в каждом слове, – что шестой в списке богатейших людей планеты ни при каких обстоятельствах не может оказаться в Стране Страданий, только на Солнечном Берегу полного выздоровления. Ну и как после этого не ругать врачей? С такими парнями, как он, ничего плохого по определению не случается.
   В комнату с тарелкой печенья вошла Мелисса. Ньюсом раздраженно замахал на нее скрюченной и обезображенной после катастрофы рукой.
   – Ни у кого нет настроения есть дурацкое печенье, Лиз.
   Кэт Макдональд обнаружила еще одну особенность мегабогатых людей, этих больших детей, которые умудрились скопить состояние, размер которого не укладывается в голове: они считают себя вправе говорить от имени всех, кто находится с ними в одной комнате.
   Мелисса изобразила на лице улыбку Моны Лизы, повернулась (чем не пируэт?) и покинула комнату. Выплыла из комнаты. Ей было около сорока пяти лет, но выглядела она гораздо моложе. Ее нельзя было назвать сексуальной: в ней не было ни капли вульгарности. Она скорее была похожа на гламурную Снежную королеву, этакую Ингрид Бергман. Но какой бы холодной она ни выглядела, Кэт все равно казалось, что мужчины представляют себе, как красиво выглядят ее свободные от шпилек и заколок каштановые волосы, разметавшиеся по подушке. Или как ее коралловая помада оставит след на жемчужно-белых зубах, отпечатается на чьей-то щеке. Кэт, считавшая себя дурнушкой, по крайней мере раз в день говорила себе, что не завидует изящному холодному личику.
   Или заду в форме сердечка.
   Кэт вернулась к другой стороне кровати и приготовилась поднимать левую ногу Ньюсома, пока тот не завопит свое обычное: «Прекрати, черт бы тебя побрал! Или ты хочешь меня убить?» Если бы на твоем месте был другой пациент, я бы рассказала о том, как бывает в жизни. Хватит искать легких путей, их не существует. Даже если ты шестой в списке самых богатых людей мира. У тебя есть я, и я помогу тебе, если ты позволишь. А покуда будешь думать, что за деньги можно выбраться из любого дерьма, ты так в нем и останешься.
   Подложив под его колено подушку, она обхватила руками дряблые складки плоти, которые уже давно должны были превратиться в мышцы, и начала сгибать ногу. Сейчас он снова заорет на нее, требуя остановиться. И она остановится. Потому что пять тысяч долларов в неделю к концу года складываются в кругленькую сумму в четверть миллиона. Интересно, понимает ли он, что часть этих денег платит за мое молчание? Наверняка понимает.
   А теперь расскажи им про докторов – из Женевы, Лондона, Мадрида, Мехико, и так далее, и тому подобное.
   – Я консультировался с докторами по всему миру, – продолжал Ньюсом, обращаясь исключительно к Райдауту. Тот до сих пор не произнес ни слова, просто сидел, вытянув покрасневшую от бритья шею из застегнутой на все пуговицы пасторской рубашки. Он был в тяжелых желтых ботинках, каблук одного из которых почти касался черной коробки для завтраков.
   – Учитывая мое состояние, было бы гораздо проще консультироваться с врачами в режиме телеконференции, но только не в моем случае. Несмотря на боль, я ездил ко всем врачам лично, да, Кэт?
   – Да, это так, – ответила Кэт, продолжая сгибать ногу. Он мог бы уже ходить, не относись к боли, как ребенок. Избалованный ребенок. На костылях, да, но ходил бы! А на будущий год ему и костыли бы не потребовались. Но он и в следующем году будет лежать на этом произведении искусства за двести тысяч долларов, на этой больничной кровати. И она будет рядом. Будет получать свою плату за молчание. Сколько оно может стоить? Два миллиона? Почему-то сейчас она подумала именно об этой цифре, хотя еще недавно оценивала его в пятьсот тысяч. Аппетиты росли. С деньгами всегда так.
   – Мы встречались со специалистами в Мехико, Женеве, Лондоне, Риме, Париже… где еще, Кэт?
   – В Вене, – подсказала она. – И в Сан-Франциско, конечно.
   Ньюсом фыркнул.
   – Тот врач заявил, что я сам придумываю себе эту боль, чтобы не трудиться над восстановлением. Так он сказал. Пакистанский чурка, педик. Как вам такое сочетание? – он скрипуче рассмеялся и уставился на Райдаута. – Надеюсь, я не оскорбил ваши чувства, святой отец?
   Райдаут очень медленно повернул голову сначала в одну, потом в другую сторону.
   – Ну и хорошо. Кэт, хватит.
   – Может, еще чуть-чуть? – попробовала она уговорить его.
   – Хватит, я сказал. Достаточно.
   Она опустила его ногу на кровать и занялась левой рукой. Против этого он не возражал. Он часто говорил, что обе его руки тоже сломались, но это не было правдой. На левой руке вывих, не более того. Он всем и каждому сообщал, как счастлив, что не пользуется инвалидной коляской. Впрочем, наличие больничной кровати со всеми возможными и невозможными прибамбасами вызывало сильное подозрение, что в ближайшем будущем его счастье ничем не будет омрачено. Навороченная больничная кровать и была его инвалидным креслом. Она ездила на колесах. На ней он катался по всему миру.
   Невротические боли, думала Кэт, тайна за семью печатями. Возможно, ее так и не удастся разгадать. В какой-то момент наркотики перестают помогать.
   – Все доктора пришли к выводу, что я страдаю от невротических болей.
   И просто трушу.
   – Это тайна за семью печатями.
   И прекрасный предлог.
   – Возможно, ее так и не удастся разгадать.
   Особенно если ты не пытаешься.
   – Наркотики больше не действуют, и доктора не могут мне помочь. Вот почему я пригласил вас сюда, отец Райдаут. Я наводил справки, и мне сказали, что вы очень сильны в… лечении таких, как я.
   Райдаут встал. Кэт и представить себе не могла, насколько он высокий. Тень, которую его фигура отбрасывала на стену, была еще длиннее – почти до самого потолка. Его глубоко посаженные глаза торжественно смотрели на Ньюсома. Без всякого сомнения, у Райдаута была харизма. Это не удивляло Кэт, шарлатанам всех видов и мастей без нее не обойтись. Тем не менее, Кэт была поражена ее масштабом, о котором и не подозревала, пока он не поднялся со стула. Дженсен вывернул шею, глядя на него. Боковым зрением Кэт заметила какое-то движение; она оглянулась и увидела в дверях Мелиссу. В комнате теперь собрались все, кто был в доме, кроме кухарки Тони.
   Ветер за окном усилился и зловеще завывал. Оконные стекла дрожали.
   – Я не лечу, – произнес Райдаут. Кэт знала, что он из Арканзаса – новый реактивный «Гольфстрим IV» последней модели, принадлежащий Ньюсому, летал за ним именно туда, – но говорил ровно и без акцента.
   – Нет? – Ньюсом выглядел расстроенным, разозленным и немного испуганным. – Я же послал целую команду сыщиков, и они мне сказали, что во многих случаях вы…
   – Я изгоняю.
   Кустики бровей взлетели вверх:
   – Простите, что?
   Райдаут подошел к кровати и встал рядом, держа перед собой руки с длинными сплетенными пальцами. Глубокие глаза мрачно смотрели на человека, лежащего в кровати.
   – Я изгоняю из искалеченных людей паразитов, которые питаются их болью, точно так же, как дезинсектор уничтожает насекомых-вредителей, например термитов, пожирающих изнутри дом.
   Вот теперь, подумала Кэт, я знаю все. Но Ньюсом пришел в восторг. Как ребенок, впервые увидевший на улице наперсточника, подумала она.
   – Вы одержимы, сэр.
   – Да, – сказал Ньюсом, – именно так я себя и чувствую. Особенно ночью. А ночи у меня… очень длинные.
   – Все мужчины и женщины, страдающие от боли, одержимы. Но есть несчастные, к которым, к сожалению, можно причислить и вас, чья проблема гораздо глубже. Одержимость – это не временный процесс, а постоянное состояние. И оно имеет тенденцию к ухудшению. Доктора в это не верят, они занимаются наукой. Но вы же верите, не так ли? Ведь страдаете именно вы.
   – Да, – прошептал Ньюсом. Кэт, сидящая на стуле у кровати, едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.
   – У этих несчастных боль открывает путь богу-демону. Он мал, но очень опасен. Он питается особым видом боли, которая возникает у особенных людей.
   Гениально! – подумала Кэт. Это не может ему не понравиться.
   – Как только этот бог проникает в человека, боль становится мучительной. Он точит человека, как термит дерево. Высасывает его до капельки. Потом бросает, сэр, и уходит.
   Кэт сама удивилась, когда у нее вырвался вопрос:
   – Интересно, и что это за бог? Наверняка не тот, которому вы молитесь? Не бог любви? Во всяком случае, этому меня с детства учили.
   Дженсен нахмурил брови и покачал головой. Он явно ждал взрыва негодования от своего босса… Но Ньюсом лишь слабо улыбнулся:
   – Что вы на это скажете, святой отец?
   – Я скажу, что существует великое множество богов. И тот факт, что Господь наш Вседержитель властвует над ними и в Судный день уничтожит их всех, ничего не меняет. Этих маленьких божков создавали и создают люди. В них достаточно могущества, и Господь наш иногда позволяет им его применить.
   Как испытание, подумала Кэт.
   – Чтобы испытать наши силы и веру. – Райдаут повернулся к Ньюсому и сказал то, что удивило ее. Да и Дженсена тоже, у того вообще отвисла челюсть. – Вы человек большой силы и малой веры.
   Ньюсом, хотя и не привык к критике в свой адрес, тем не менее улыбнулся:
   – Я не слишком большой приверженец христианства, это правда, но я верю в себя. И еще в деньги.
   Сколько вы хотите?
   Райдаут улыбнулся в ответ, обнажив зубы, похожие на выщербленные могильные камни. Если он когда-то и посещал дантиста, это было много месяцев назад. Кроме того, парень явно любил жевательный табак. У отца Кэт, умершего от рака рта, были точно такие же желтые зубы.
   – Сколько вы готовы заплатить, чтобы избавиться от боли, сэр?
   – Десять миллионов долларов, – не задумываясь, ответил Ньюсом. Кэт услышала, как ахнула Мелисса. – Только не надо считать меня лохом. Если у вас получится изгнать, заговорить, уничтожить, или как вы там это называете, вы получите эти деньги. Наличными, если останетесь здесь на ночь. В случае неудачи вы ничего не получаете, кроме бесплатного путешествия туда и обратно на частном самолете. Это же я вас сюда пригласил.
   – Нет, – мягко ответил Райдаут, стоя так близко к кровати, что Кэт чувствовала запах нафталина от его брюк (наверняка единственных, если у него нет запасных, в которых он ведет службы). Еще от него несло каким-то дешевым мылом.
   – Нет? – Ньюсом был потрясен. – Вы говорите мне «нет»? – и на его лице снова появилась улыбка, одна из тех, какие невольно возникали, когда он пользовался телефоном по делу. – Я понял. Как неожиданно. Я в недоумении, отец Райдаут. Я так надеялся, что вы окажетесь на уровне, – он повернулся к Кэт, и та непроизвольно отшатнулась. – Ты наверняка решила, что я спятил. Я ведь не показывал тебе, что именно нарыли мои ищейки?
   – Нет, – ответила она.
   – Ничего неожиданного, – сказал Райдаут. – Я не занимался этим последние пять лет. Ваши сыщики об этом вам сообщили?
   Ньюсом не ответил. Он смотрел на высокого и тощего человека с некоторым беспокойством.
   – Вы утратили силу? – спросил Дженсен. – Тогда почему же согласились приехать?
   – По воле Господа, не по своей. И я ничего не утратил. Изгнание демона требует большой силы и огромной энергии. Пять лет назад я перенес сильнейший сердечный приступ после работы с девушкой, пострадавшей в страшной автокатастрофе. У нас все получилось, и у нее, и у меня. Но кардиолог из Джонсборо, у которого я консультировался, сказал: если я еще раз подвергну себя такой нагрузке, меня ждет новый сердечный приступ, на этот раз фатальный.
   Ньюсом не без усилия поднял шишковатую руку, поднес ее к углу рта и, обращаясь к Кэт и Мелиссе, театральным шепотом проговорил:
   – Мне кажется, он хочет двадцать миллионов.
   – Мне будет достаточно семисот пятидесяти долларов, сэр.
   Ньюсом уставился на него.
   – Почему? – спросила Мелисса.
   – Я служу в церкви в Тайтусвилле. Церковь Святой Веры. Только там нет больше церкви. Прошлое лето в наших краях было очень сухим. Наверняка по вине туристов, скорее всего пьяных, случился пожар. Так обычно и происходит. От моей церкви остались лишь бетонный фундамент и кучка обгоревших досок. Мы с прихожанами собирались на заброшенной бензоколонке в Джонсборо-Пайк. Но наступила зима, и мы вынуждены были оттуда уйти. В округе нет достаточно просторных домов, чтобы нас приютить.
   Нас очень много, но мы бедны.
   Кэт с интересом слушала. Обычная история, которые рассказывают аферисты. Даже хорошая. Он явно знает, что может вызвать сочувствие.
   Дженсен, обладатель атлетического торса (он был одновременно и телохранителем Ньюсома), а также мозгов гарвардского выпускника, задал вопрос:
   – А гарантии?
   Райдаут снова неторопливо закачал головой: вправо-влево, вправо-влево. Он по-прежнему с видом деревенского увальня возвышался над похожей на произведение искусства кроватью.
   – Будем надеяться на Господа нашего.
   – Уж лучше на страховую компанию «Олстейт», – прокомментировала Мелисса.
   Ньюсом улыбался. По тому, каким напряженным было его тело, Кэт поняла, что боль вернулась. Время приема лекарств прошло еще полчаса назад, но он был настолько заинтересован происходящим, что забыл об этом. Оказывается, он может забыть. Он в состоянии сопротивляться боли, если захочет. У него есть силы. Кэт всегда это раздражало, но сейчас, с появлением этого шарлатана из Арканзаса, она была в бешенстве. Сколько сил она на него потратила!
   – Я консультировался с одним строителем. Он не член нашей общины, но человек с хорошей репутацией, и в прошлом делал для меня кое-какую работу по вполне справедливым ценам. Так вот, он сказал, что здание можно восстановить примерно за шестьсот пятьдесят долларов. Я взял на себя смелость попросить лишние сто долларов для подстраховки.
   Хо-хо, подумала Кэт.
   – Мы, разумеется, такой суммой не располагали. Но всего через неделю после того, как мы поговорили с мистером Кирнаном, пришло ваше письмо с видеодиском. Который я, кстати, посмотрел с большим интересом.
   Ну еще бы! – подумала Кэт. Особенно ту часть, где доктор из Сан-Франциско говорит, что боль, которую он испытывает из-за травм, можно в значительной степени облегчить с помощью физиотерапии. Обязательной физиотерапии.
   И хотя с десяток врачей на диске расписались в собственном бессилии, Кэт верила, что лишь у доктора Дилавара хватило смелости сказать правду. Ее сильно удивило, что Ньюсом разрешил показать кому-либо диск с этим заявлением. Не иначе как шестой в списке самых богатых людей мира после катастрофы успел порастерять хватку.
   – Вы заплатите мне столько, чтобы я смог восстановить мою церковь, сэр?
   Ньюсом внимательно разглядывал его; под кромкой волос на его лбу выступили капельки пота. Хочет он этого или нет, но Кэт сейчас даст ему лекарства.
   Боль была настоящей, он не притворялся.
   – Вы обещаете больше ничего не просить? Не будем ничего подписывать, просто заключим джентльменское соглашение.
   – Да, – не задумываясь, ответил Райдаут.
   – Итак, если вы обладаете достаточной силой, чтобы избавить меня от боли – изгнать боль, – то я могу подарить вам некую сумму. Значительную сумму. У вас, по-моему, это называется пожертвованием. – На ваше усмотрение, сэр. Мы можем начинать?
   – Как говорится, куй железо, пока горячо. Вы хотите, чтобы все вышли?
   Райдаут снова покачал головой: слева направо, справа налево:
   – Нет, мне потребуется помощь.
   Фокусники без этого не обходятся, подумала Кэт, это часть шоу.
   Ветер за окном взвыл, смолк, а потом снова завыл. Свет в доме замигал. Генератор, тоже произведение искусства, на заднем дворе дома рявкнул и замолчал.
   Райдаут присел на край кровати:
   – Мистер Дженсен справится. Мне кажется, он сильный, и у него хорошая реакция.
   – Вы правы, – сказал Ньюсом. – В колледже он играл в футбол. В защите. С тех самых пор не потерял формы.
   – Разве что чуть-чуть, – скромно потупился Дженсен.
   Райдаут наклонился к Ньюсому. Его темные, глубоко посаженные глаза внимательно изучали испуганное лицо миллиардера:
   – Ответьте мне на один вопрос, сэр. Какого цвета ваша боль?
   – Зеленая, – ответил Ньюсом, с восхищением глядя на священника. – Моя боль зеленого цвета.
   Райдаут кивнул: вверх-вниз, вверх-вниз. Он не отводил глаз от лица Ньюсома. Кэт была уверена, скажи последний, что его боль синяя, или фиолетовая, как легендарный Пурпурный Людоед[2], кивок Райдаута был бы исполнен такой же торжественности и значения. Со страхом и изумлением она вдруг подумала: А ведь я могу и не сдержаться. Вполне могу. Это будет самая дорогая истерика в моей жизни, и все-таки я на нее способна.
   – Где она находится?
   – Везде, – это был почти стон. Мелисса сделала шаг вперед и с тревогой посмотрела на Дженсена. Кэт заметила, как тот едва заметно махнул головой, отсылая Мелиссу обратно к двери.
   – Да, ему нравится, когда людям так кажется, – сказал Райдаут, – но это неправда. Закройте глаза и сосредоточьтесь. Вглядитесь в вашу боль. Сквозь ее притворные крики, не поддаваясь ее дешевому чревовещанию, найдите ее. Вы можете это сделать. Вы должны, если хотите, чтобы от этого был толк.
   Ньюсом закрыл глаза. Минуты полторы в комнате царила тишина, только ветер выл за окном, яростно бросая в стекла капли дождя. На руке у Кэт были старомодные механические часы, много лет назад подаренные отцом на окончание школы медсестер; когда ветер на мгновение умолк, в комнате стало так тихо, что она услышала, как они тикают. Где-то в дальнем конце дома, как всегда по вечерам, прибираясь в кухне, Тоня Эндрюс тихонько напевала: «Жених причесан, приодет. Он саблю взял и пистолет. И лихо шпорами звеня, вскочил на резвого коня».
   Наконец Ньюсом сказал:
   – Она у меня в груди. Наверху, почти у горла, в самой трахее.
   – Вы можете ее увидеть? Сосредоточьтесь!
   На лбу Ньюсома появились вертикальные складки. Шрамы, оставшиеся после катастрофы, вздулись от напряжения.
   – Я вижу ее. Она пульсирует в такт с моим сердцем, – губы Ньюсома скривились от отвращения. – Какая мерзость!
   Райдаут придвинулся почти вплотную к Ньюсому: – Это шар, да? Зеленый шар.
   – Да, да! Маленький зеленый шар, который дышит!
   И он похож на теннисный мячик, который ты спрятал в рукаве или коробке для завтраков, святой отец, подумала Кэт.
   Вдруг, как будто она действительно управляла им силой своей мысли (а не просто предугадывала действия этого нелепого актеришки), Райдаут сказал:
   – Мистер Дженсен. По стулом, на котором я сидел, стоит коробка. Поднимите ее, откройте и встаньте рядом. Больше от вас в данный момент ничего не требуется. Просто…
   И тут Кэт Макдональд щелкнула пальцами. На самом деле щелчок прозвучал у нее в голове. С таким звуком Роджер Миллер щелкал пальцами во вступлении к песне «Король дорог».
   Она встала рядом с Райдаутом и оттолкнула его плечом в сторону. Хоть он и был выше ростом, но она, полжизни поднимавшая и ворочавшая пациентов, оказалась гораздо сильнее священника.
   – Откройте глаза, Энди. Сейчас же. Посмотрите на меня.
   Ньюсома это потрясло, и он послушался. Дженсен с коробкой для завтраков в руках и Мелисса забеспокоились. Непреложным законом их работы – так же, как и работы Кэт, во всяком случае до настоящего момента, – было то, что боссом не командуют. Босс командует вами. И уж конечно его нельзя так пугать.
   Но с нее хватит. Пусть через двадцать минут она отправится под проливным дождем к единственному в окру́ге мотелю, выглядящему так, будто все местные тараканы собираются именно там, это неважно. Она больше не может продолжать.
   – Это бред собачий, Энди, – сказала она. – Вы меня слышите? Бред!
   – По-моему, тебе лучше замолчать, – сказал Ньюсом, растягивая губы в улыбке. У него в арсенале их было много, и эта не обещала ничего хорошего. – Если хочешь сохранить работу, замолчи. В Вермонте полно медсестер, которые специализируются на физиотерапии.
   Она совсем было собралась замолчать, но вдруг Райдаут произнес:
   – Пусть говорит, сэр, – его голос был исполнен такой кротости, что Кэт взорвалась.
   Она наклонилась к больному, и слова бурным потоком полились из ее рта:
   – Вот уже полтора года, как состояние вашей дыхательной системы улучшилось настолько, что вы можете выносить сеансы физиотерапии, а я наблюдаю, как вы лежите на этой чертовой дорогущей кровати и издеваетесь над своим телом. Меня от этого тошнит! Знаете, как вам повезло, что вы остались в живых, а все, кто летел с вами, погибли? Какое это чудо, что ваш позвоночник остался цел, кости черепа не повредили мозг, а тело не сгорело, нет, не испеклось как яблоко, от макушки до пяток? Дня четыре, а может и целую неделю, вы корчились в страданиях. И вышли из них целехоньким. Вы – не овощ! Вы не паралитик, хотя и стараетесь вести себя именно так! Вы не хотите трудиться, все ищете легких путей. Думаете, что сможете все решить с помощью денег. Даже если вы умрете и отправитесь в ад, первое, что вы там увидите, будет платный шлагбаум!
   Дженсен и Мелисса смотрели на нее с ужасом. У Ньюсома отвисла челюсть. Если кто-то и говорил с ним в таком тоне, это было очень и очень давно. Один Райдаут выглядел спокойным. И даже улыбался. Как отец улыбается, глядя на капризного четырехлетнего ребенка. Это еще больше взбесило ее.
   – Вы уже могли бы ходить самостоятельно. Бог знает, как я старалась, чтобы вы это поняли, сколько раз я объясняла, что именно вам следует делать, чтобы встать с кровати и ходить на собственных ногах. Доктор Дилавар из Сан-Франциско единственный, кто осмелился сказать вам это в лицо, а вы обозвали его педиком.
   – Он педик и есть, – раздраженно буркнул Ньюсом. Покрытые шрамами руки сжались в кулаки.
   – Вам действительно больно. Еще бы. Но с этим можно справиться. Я не раз видела, как это бывает. Но не у ленивых богатых бездельников, которые считают, что все им должны, и не хотят в поте лица работать над своим выздоровлением. Вы отказываетесь. Такое я тоже видела и знаю, чем дело кончается. Приходят знахари и шарлатаны, присасываются к вам, как пиявки к человеку, упавшему в болото. Иногда они предлагают вам волшебную мазь, иногда – чудодейственные таблетки. Иногда эти целители врут, что им якобы дана божественная сила.
   Обычно наступает временное облегчение. Это естественно, ведь половина боли, которую вы испытываете, находится у вас в голове, в ваших ленивых мозгах, которые не хотят понять, что только испытывая боль, можно поправиться.
   Она наклонилась над ним, и ее голос стал тонким, дрожащим, почти детским:
   – Папочка! Бо-бо! Но облегчение никогда не бывает долгим – потому что мышцы потеряли тонус, связки провисли, кости не окрепли, чтобы выдержать собственный вес. И когда вы позвоните этому парню сказать, что боль вернулась – если, конечно, будете в состоянии это сделать, – знаете, что он вам ответит? Что ваша вера недостаточно крепка. Если вы включите мозги так же, как и тогда, когда строили ваши заводы или делали инвестиции, вы поймете, что у вас в глотке нет никакого живого теннисного мячика. Энди вы слишком, черт побери, стары, чтобы верить в Санта-Клауса!
   Дверь открылась, в комнату вошла Тоня и встала рядом с Мелиссой, держа в руках кухонное полотенце, с широко раскрытыми глазами.
   – Ты уволена, – почти добродушно проговорил Ньюсом.
   – Да, разумеется! И это лучшее, что случилось со мной за последний год.
   – Не увольняйте ее, – вдруг встрял Райдаут. – Если вы это сделаете, то и я буду вынужден уйти.
   Ньюсом выпучил на Райдаута глаза, в недоумении подняв бровь. Его руки стали шарить по бедрам и бокам, как и всегда, когда заканчивалось действие обезболивающих.
   – Она нуждается в уроке во славу Господа нашего. – Райдаут наклонился к Ньюсому, заложив руки за спину, прямо как на картине, которую Кэт видела в кабинете учителя Ихабода Крейна в школе Вашингтона Ирвинга. – Она сказала свое слово. Теперь позвольте мне сказать свое.
   Ньюсом потел все больше, и тем не менее продолжал улыбаться:
   – Начинайте. Я верю, что хочу это услышать.
   Кэт уставилась в глубоко посаженные, вызывающие тревогу глаза Райдаута:
   – Я тоже в это верю.
   Райдаут, сквозь редкие волосы которого проглядывал розовый череп, все так же заложив руки за спину и сохраняя торжественное выражение на длинном лошадином лице, внимательно изучал медсестру:
   – Наверное, вы никогда не страдали от боли, мисс?
   Кэт едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть и не отвернуться:
   – Когда мне было одиннадцать, я упала с дерева и сломала руку.
   Райдаут округлил губы и чуть слышно присвистнул:
   – Сломали руку, когда вам было одиннадцать. Вот уж действительно настрадались.
   Она покраснела и, почувствовав это, возненавидела себя, но сделать ничего не могла:
   – Можете сколько угодно меня унижать, но на моей стороне многолетний опыт работы с пациентами, испытывающими боль. Это сугубо медицинская точка зрения.
   Теперь он мне расскажет, что начал изгонять демонов, маленьких зеленых богов или как там их еще называют, когда я под стол пешком ходила.
   Но он не стал.
   – Я вам верю, – примирительно проговорил он, – более того, я уверен, что вы хорошо выполняете вашу работу. Наверняка вы сталкивались и с симулянтами, и притворщиками, и отлично знаете этот тип людей. А я повидал медсестер, которые думают как вы, мисс. Обычно они не такие красавицы, – наконец-то в его речи промелькнул характерный акцент: вместо «красавицы» он произнес «кросавицы». – Но всех вас объединяет то, что вы недооцениваете боль, которую испытывают ваши подопечные, боль, которую вы и представить себе не можете. Вы работаете у больничных кроватей, с пациентами разной степени тяжести. У некоторых боль вполне терпима, а другие испытывают настоящие страдания. И очень скоро вам всем начинает казаться, что большинство преувеличивает свои страдания и притворяется, правда?
   – Конечно, нет, – ответила Кэт. Что случилось с ее голосом? Почему он вдруг стал таким тихим?
   – Нет? Когда вы сгибаете им ноги на пятнадцать или даже на десять градусов и они начинают кричать, разве где-то в глубине души вы не считаете ваших больных обыкновенными лодырями, которые ленятся выполнять тяжелую работу и всеми силами пытаются вызвать у вас жалость? Когда вы входите в комнату и видите, как бледнеет лицо больного, разве вы не думаете: «Опять приходится иметь дело с очередным притворой»? Разве не испытываете вы, раз в жизни сломавшая руку, все большую и большую неприязнь к тем, кто умоляет вас оставить его в покое или дать еще одну дозу морфина?
   – Это несправедливо, – проговорила Кэт. Почему-то ее голос теперь опустился почти до шепота.
   – Когда вы были еще новичком, вы умели распознавать настоящие страдания с первого взгляда, – сказал Райдаут. – Когда-то вы наверняка поверили бы в то, что увидите через несколько минут, потому что в глубине души и сами верили, что в теле больного живет зловредный маленький бог. Я хочу, чтобы вы остались здесь и освежили память… а еще чувство сострадания, которое вы подрастеряли за долгую трудовую жизнь.
   – Некоторые из моих пациентов побеждали болезнь, – возразила Кэт, с неприязнью глядя на Райдаута. – Наверное, это звучит жестоко, но правда всегда жестока. Некоторые оказались настоящими симулянтами. Если вы не желаете признавать этого, то вы слепы. Или глупы. Не думаю, что всё сразу.
   Он кивнул, словно услышал комплимент – в каком-то смысле так оно и было.
   – Конечно, признаю. Только теперь в глубине души вы считаете, что все они притворщики. Вы стали бесчувственной, как солдат, который слишком много времени провел в боях. Мистер Ньюсом одержим. Демон, вселившийся в него, стал таким сильным, что превратился в бога, и я хочу, чтобы вы увидели его, когда он выйдет. Это сильно изменит ваше мировоззрение. И уж точно заставит по-другому относиться к боли. – Он обратился к Ньюсому: – Можно ей остаться, сэр?
   Ньюсом задумался:
   – Раз вы этого хотите…
   – А если я предпочту уйти? – с вызовом спросила Кэт.
   Райдаут улыбнулся:
   – Вас никто не держит, мисс сиделка. Как и любое дитя божье, вы наделены свободой выбора. Ни я, ни кто-либо из присутствующих не будет вас задерживать. Но мне не кажется, что вы робкого десятка и совсем лишены души. Она лишь немного загрубела.
   – Вы просто аферист! – Кэт была в ярости и чуть не плакала.
   – Нет, – сказал Райдаут мягко. – Когда мы выйдем из этой комнаты, с вами или без вас, мистер Ньюсом будет освобожден от страданий, которые пожирают его изнутри. Он будет испытывать боль, но избавившись от бога страданий, сможет справляться с ней. Возможно, с вашей помощью, ведь вы получите урок и смирите вашу гордыню. Вы по-прежнему хотите уйти?
   – Я остаюсь, – сказала она. – Только дайте мне вашу коробку для завтраков.
   – Но… – начал было Дженсен.
   – Отдайте, – приказал Райдаут. – Пусть осмотрит ее, раз уж так хочет. Но больше никаких разговоров. Раз уж я взялся за это дело, самое время начинать.
   Дженсен протянул Кэт продолговатую черную коробку, и она открыла ее. Там, куда заботливая жена положила бы мужу сэндвичи и контейнер с фруктами, лежала бутылка с широким горлышком. В выемке под крышкой, предназначавшейся, как ей казалось, для термоса, лежал закрепленный хомутом зеленый баллончик с каким-то спреем. И ничего больше. Кэт повернулась к Райдауту. Он кивнул. Она достала баллончик, поднесла к глазам и с изумлением прочла этикетку: – Перцовый газ?
   – Перцовый газ, – кивнул Райдаут. – Не знал, разрешен ли он в Вермонте. Возможно, я ошибся. Там, откуда я родом, их полно в любом оружейном магазине. – Он повернулся к Тоне. – Вас зовут…? – Тоня Марсден. Я готовлю для мистера Ньюсома.
   – Очень рад с вами познакомиться, мэм. Прежде чем мы начнем, мне потребуется еще кое-что. У вас есть бейсбольная бита? Или какая-нибудь дубинка?
   Тоня покачала головой. Ветер за окном снова взвыл, свет замигал, за домом снова завелся генератор.
   – А метла у вас есть?
   – Конечно, сэр.
   – Принесите ее, пожалуйста.
   Тоня вышла. В комнате воцарилась тишина, лишь ветер ревел за окном. Кэт пыталась придумать тему для разговора, но не могла. Струйки прозрачного пота катились по впалым щекам Ньюсома также обезображеным шрамами. После крушения самолета его протащило по земле, а сзади под дождем догорал остов разбившегося «Гольфстрима». Я никогда и не говорила, что ему не больно, сказала Кэт про себя. Он бы наверняка справился, приложи к своему выздоровлению хотя бы половину тех сил, которые тратил на строительство своей империи.
   А вдруг она ошибается?
   Но это не означает, что внутри у него действительно находится теннисный мячик, питающийся его болью, как вампир.
   Нет никаких вампиров, и бога страданий тоже нет… но когда ветер снаружи завывает так сильно, и огромный дом дрожит, это не кажется таким уж невероятным.
   Тоня вернулась с метлой, выглядевшей так, словно ею почти не пользовались; девственно-чистая ярко-голубая щетка и ручка из крашеного дерева длиной около полутора метров. Тоня смотрела на нее с некоторым сомнением.
   – Это именно то, что вам нужно?
   – Думаю, сгодится, – сказал Райдаут, как показалось Кэт, без особой уверенности. Ей вдруг пришло в голову, что Ньюсом не единственный человек в этой комнате, который допускает ошибки. – Только лучше передайте ее нашей скептически настроенной сиделке. Не в обиду, миссис Марсден, просто у молодых реакция получше.
   Тоня безо всяких обид и с явным облегчением передала метлу Мелиссе, а та протянула ее Кэт.
   – И что мне с ней сделать? – спросила Кэт. – Полетать?
   Райдаут улыбнулся, продемонстрировав пеньки зубов:
   – Сами поймете, когда настанет время ею воспользоваться. Вам же приходилось выгонять из комнаты енота или крысу? Только помните: сначала действуйте щетиной, и только потом черенком.
   – Смею предположить, что я должна укокошить это. А потом вы поместите его в свою специальную бутылку.
   – Верно.
   – И поставите на полку в ряд с остальными богами, которых вы уничтожили.
   Он улыбнулся одними губами:
   – Передайте, пожалуйста, баллончик мистеру Дженсену.
   Кэт послушалась.
   – А что буду делать я? – поинтересовалась Мелисса.
   – Смотреть. И молиться, если умеете. За меня и мистера Ньюсома. Чтобы мое сердце выдержало.
   Кэт, не раз видевшая, как изображают сердечные приступы, промолчала. Она просто отошла от кровати, держа метлу обеими руками. Райдаут, скривившись, присел на кровать к Ньюсому; его колени заскрипели, как несмазанная телега.
   – Мистер Дженсен.
   – Да?
   – Времени у вас будет достаточно. Его на некоторое время парализует. Но действуйте быстро. Так, как вы действовали на футбольном поле, хорошо?
   – Вы хотите, чтобы я прыснул в него мейсом[3], сэр?
   Райдаут снова коротко улыбнулся, только теперь у него на лбу так же, как и у его клиента, выступили капельки пота.
   – Это не мейс. У нас он запрещен, но все равно мысль хорошая. А теперь я попрошу тишины.
   – Погодите минутку, – Кэт прислонила метлу к кровати и ощупала сначала левую, потом правую руку Райдаута. Под хлопковой тканью ничего, кроме костлявой плоти, не было.
   – В рукаве я ничего не прятал, мисс Кэт, клянусь.
   – Быстрей, – сказал Ньюсом. – Мне плохо. Мне всегда плохо, но сегодня из-за грозы особенно.
   – Замолчите, – скомандовал Райдаут. – Замолчите все.
   Наступила тишина. Райдаут закрыл глаза. Его губы беззвучно шевелились. Секундная стрелка на часах Кэт протикала двадцать раз, потом еще тридцать. У нее вспотели руки. Она вытерла их о кофту и снова сжала метлу. Мы выглядим так, будто собрались у смертного одра, подумала она.
   На улице ветер завывал в водосточных трубах.
   – Во имя Господа нашего Иисуса Христа, – Райдаут открыл глаза и наклонился к самому лицу Ньюсома. – Господи, в этого человека вселилось зло. Демон, который питается его плотью и костями. Помоги мне изгнать его, как изгнал сын твой демонов из бесноватых в стране Гадаринской. Помоги мне заговорить с маленьким зеленым богом страданий, живущим в Эндрю Ньюсоме, твоим повелевающим голосом.
   Он наклонился еще ниже и сомкнул опухшие от артрита пальцы на горле Ньюсома, как будто собрался его задушить. Потом он сунул два пальца другой руки миллиардеру в рот. Согнув их, он заставил Ньюсома раскрыть рот шире.
   – Выходи, – сказал Райдаут. Хотя голос и стал повелевающим, тон остался мягким, почти шелковым. И даже льстивым. Руки и спина Кэт покрылись мурашками. – Именем Иисуса, выходи. Именем всех святых и мучеников, выходи. Именем Господа нашего, который позволил тебе войти, а теперь повелевает выйти. Выходи на свет. Оставь свою добычу и выйди.
   Ничего не произошло. И тогда он начал снова:
   – Именем Иисуса, выходи. Именем всех святых и мучеников, выходи.
   Его пальцы еще немного сжались, и дыхание Ньюсома стало прерывистым.
   – Не залезай глубже. Ты не сможешь спрятаться, порождение тьмы. Выходи на свет. Иисус повелевает тебе. Святые и мученики повелевают тебе. Господь велит тебе оставить жертву и выйти.
   Чья-то холодная ладонь схватила Кэт за запястье, и та чуть не закричала. Это была Мелисса, стоявшая рядом, с круглыми от страха глазами и широко раскрытым ртом.
   – Смотри! – прошептала она Кэт в ухо.
   На шее Ньюсома, прямо над рукой священника, вздулась опухоль, напоминающая зоб. Она медленно поползла наверх, ко рту. Кэт в жизни не видела ничего подобного.
   – Правильно, – чуть ли не пропел Райдаут. Его лицо истекало потом, мокрый воротничок рубашки потемнел. – Выходи. Выходи на свет. Оставь свою жертву, порождение тьмы.
   Ветер за окном уже не завывал, он визжал. Капли дождя бились в окна, как шрапнель. Свет мигал, и весь дом скрипел.
   – Господь, позволивший тебе войти, повелевает выйти. Иисус повелевает тебе выйти. Все святые и мученики…
   Он выдернул руку изо рта Ньюсома, как человек, дотронувшийся до чего-то очень горячего. Рот Ньюсома так и остался открытым. Более того, он стал открываться еще шире, как при зевании, а потом еще, как будто Ньюсом беззвучно вопил. Глаза его закатились, ноги задрожали. Он обмочился, и простыня под ним потемнела.
   – Прекратите, – проговорила Кэт, делая шаг вперед. – У него припадок. Вы должны…
   Дженсен дернул ее назад. Она оглянулась и увидела, что его обычно красноватое лицо стало белым, как мел.
   Челюсть Ньюсома уперлась в грудину. Огромная опухоль почти закрыла нижнюю часть его лица. Кэт услышала, что связки челюсти затрещали – совсем так же, как коленные, когда их занятия физиотерапией были особенно интенсивными. Они скрипели, как несмазанные дверные петли. Свет в комнате погас, включился, снова погас и снова включился.
   – Выходи! – закричал Райдаут. – Выходи!
   Из темного провала рта Ньюсома, подобно жидкости из засорившегося стока канализации, стал подниматься пузырь. Он пульсировал. Раздался оглушительный грохот, все окна в комнате одновременно взорвались осколками стекла. Кофейные чашки упали со стола и разбились. В комнату влетел огромный сломанный сук. Свет снова погас. На улице в который раз взревел генератор, теперь звук был не захлебывающийся, а устойчивый и низкий. Когда свет зажегся, Райдаут лежал на кровати рядом с Ньюсомом, раскинув руки и уткнувшись лицом в мокрое пятно на простыне. Что-то медленно выползало изо рта Ньюсома, и его зубы оставляли борозды на этом бесформенном комке, покрытом маленькими зелеными отростками.
   Не теннисный мячик, подумала Кэт, больше похоже на шарик из тонких резиновых нитей.
   Тоня увидела это и ринулась, закрыв уши ладонями, из комнаты.
   Зеленое нечто шлепнулось Ньюсому на грудь.
   – Опрыскай его! – закричала Кэт Дженсену. – Опрыскай, пока не сбежал!
   Да. Они засунут его в бутылку и плотно, очень плотно закрутят крышку.
   Глаза Дженсена были круглыми и остекленевшими. Он выглядел, как лунатик. Его волосы развевались на ветру. Дженсен вскинул руку с баллончиком и нажал на пластмассовый колпачок. Раздалось шипение, затем Дженсен подпрыгнул и закричал. Он попытался повернуться, наверное, хотел убежать из комнаты вслед за Тоней, но замер и упал на колени. И хотя Кэт была слишком потрясена, чтобы двигаться – она и рукой-то пошевелить не могла, – какая-то часть ее мозга все равно продолжала работать, и она поняла, что произошло. Дженсен повернул баллончик не той стороной. Вместо того чтобы прыснуть на существо, копошившееся теперь в волосах лежащего без сознания священника, он опрыскал самого себя.
   – Не давайте ему залезть в меня! – кричал Дженсен, отползая от кровати. – Я ничего не вижу! Не дайте ему залезть в меня!
   Ньюсом сел на кровати, вид у него был растерянный:
   – Что происходит? Что тут случилось?
   Он оттолкнул от себя голову Райдаута. Безвольное тело священника соскользнуло на пол.
   Мелисса наклонилась над ним.
   – Не делай этого! – закричала Кэт, но было слишком поздно.
   Она не знала, было ли это на самом деле богом или просто необычным видом слизняка, но оно оказалось очень проворным. Вынырнув из-под кровати, зеленый шар перекатился по плечу Райдаута на руку Мелиссы и стал по ней подниматься. Мелисса попыталась стряхнуть его, но ничего не получилось.
   На его крошечных отростках какая-то липкая гадость, сказала меньшая часть мозга Кэт, которая до сих пор не утратила способность соображать, большей, по-прежнему находящейся в ступоре. Как у мух на лапках.
   Мелисса видела, откуда выползла эта мерзость, и, хотя и была в панике, но сообразила закрыть рот обеими руками. Существо доползло до ее шеи, скользнуло по щеке и залепило левый глаз. В комнате взвыл ветер, Мелисса взвыла вместе с ним. Это был крик женщины, испытывающей невыносимую боль, которую невозможно оценить по шкале от нуля до десяти.
   Страдания Мелиссы перевалили за отметку «сто», словно ее заживо варили в кипятке. Она отшатнулась, впившись ногтями в существо, прилипшее к глазу. Мерзкий слизняк начал пульсировать, и Кэт услышала низкий булькающий звук. Эта дрянь питалась; она чавкала.
   Неважно, кого оно ест, подумала Кэт, будто это имело какое-то значение. Вдруг она осознала, что приблизилась к кричащей, крутящейся на месте женщине, и с интересом рассматривает ее.
   – Стой спокойно! Мелисса, СТОЙ СПОКОЙНО!
   Мелисса не обращала на нее внимания; она продолжала пятиться назад, пока не споткнулась о влетевшую в окно толстую ветку и не упала на пол. Кэт опустилась перед ней на одно колено и изо всех сил ударила черенком швабры Мелиссу по лицу, прямо по твари, которая поедала ее глаз.
   Раздался чмокающий звук, и тварь внезапно стекла по щеке служанки, оставив за собой скользкий след. Она поползла по усыпанному листьями полу, собираясь спрятаться под веткой так же, как раньше под кроватью. Кэт вскочила на ноги и наступила на нее. Она почувствовала, как существо расплющилось под добротной подошвой кроссовки «Нью Бэланс» и взорвалось, забрызгав все вокруг чем-то зеленым. Словно раздавили воздушный шарик, наполненный соплями.
   Кэт опустилась на оба колена и обхватила Мелиссу руками. Сначала Мелисса сопротивлялась и даже заехала ей кулаком в ухо; потом тяжело задышала и сдалась.
   – Оно ушло? Кэт, его больше нет?
   – Мне гораздо лучше, – донесся откуда-то сзади, будто из другого мира, изумленный голос Ньюсома. – Да, оно ушло, – ответила Кэт. Она вгляделась в лицо Мелиссы. Глаз, к которому присосалась тварь, наливался синевой, но выглядел нормальным. – Ты что-нибудь видишь?
   – Да. Сначала как в тумане, но сейчас уже лучше. Кэт… эта боль… Она была так ужасна. Как будто настал конец света.
   – Кто-нибудь, промойте мне глаза! – завопил Дженсен возмущенно.
   – Сам промоешь, – добродушно заметил Ньюсом. – У тебя ведь две здоровые ноги? Вот и у меня будут, когда Кэт с ними немного поработает. Кто-нибудь, проверьте Райдаута. Этот сукин сын, возможно, мертв.
   Мелисса уставилась на Кэт. Один глаз был голубым, а второй красным, залитым слезами.
   – Боль… Кэт, ты и представить себе не можешь, что это была за боль!
   – Могу, – сказала Кэт, – теперь могу.
   Она отошла от сидящей рядом с веткой Мелиссы и приблизилась к Райдауту. Взяв его за руку, она попыталась нащупать пульс. Ничего. Ни одного удара сердца. Похоже, Райдаут больше никогда не испытает боли.
   Генератор снова отключился.
   – Черт, – выругался Ньюсом по-прежнему добродушно. – И я заплатил семьдесят тысяч долларов за это японское дерьмо.
   – Кто-нибудь, промойте мне глаза! – снова заныл Дженсен. – Кэт!
   Кэт уже открыла рот, чтобы ответить, но вдруг почувствовала, как в наступившей темноте что-то липкое поползло по тыльной стороне ее ладони.
   Стивен Кинг – самый известный и успешный писатель, работающий в жанре хоррор.
   Первый роман «Кэрри», он написал в 1974 году, и с тех пор опубликовал огромное количество бестселлеров: «Жребий», «Сияние», «Противостояние», «Мертвая зона», «Воспламеняющая взглядом», «Куджо», «Кладбище домашних животных», «Кристина», «Оно», «Мизери», «Темная половина», «Необходимые вещи», «Мареновая роза», «Зеленая миля», «Мешок с костями», «Парень из Колорадо», «История Лиззи», «Дьюма-ки», «Под куполом», и многие другие.
   Короткие рассказы и новеллы Стивена Кинга объединены в сборники: «Ночная смена», «Четыре сезона», «Команда скелетов», «Четыре после полуночи», «Ночные кошмары и фантастические видения», «Сердца в Атлантиде», «Секретер снов» (комиксы, два сборника), «Все предельно», «Сразу после заката», «Стивен Кинг идет в кино». «Тьма и больше ничего» – последний сборник из четырех новелл.
   Стивен Кинг – обладатель многочисленных наград, в том числе – Всемирной премии фэнтези и медали «За выдающийся вклад в американскую литературу». Живет в Бангоре, штат Мэн.
   «Маленький зеленый бог страданий» – классическая история о монстрах. Публикуется впервые.
   «Монстры реальны, – говорит Стивен Кинг, – и привидения тоже. Они живут внутри нас и иногда побеждают».

Кэтлин Кирнан
Трут, огниво и кремень

   Она не знает, как, где или почему это началось. И даже не может точно сказать когда. Эти воспоминания потеряны для нее так же, как и собственное имя. Иногда во время безогневого затишья она сочиняла сценарии, одновременно причудливые и безыскусные, невероятные и абсолютно потусторонние, пытаясь объяснить, как женщина может стать повитухой ада. Она придумала несколько десятков тысяч подобных утешительных историй, и большинство из них сразу же забыла. Они извергались из нее, как обгоревшие клочки бумаги, ярко мерцающие по краям, поднимаясь все выше и выше, влекомые восходящими потоками ее причудливых желаний. Их уносило прочь, и они оседали на ничего не подозревающих крышах, в сухой ломкой траве, тлели в кустарниковых зарослях предгорий. И были похожи на тоску всех одиноких людей.
   «Я дочь Гефеста и смертной женщины», – шепчет она в темноте. Или: «Я дочь Геенны и рождена в долине Еннома. Труп моей беременной матери был брошен среди развалин и мертвых тел, но я выжила». Она уверяет себя, что была изнасилована каталонским драконом, или что она саламандра, освобожденная неосторожным арабским алхимиком и принявшая человеческий облик, чтобы ее не смогли найти.
   «В ярком горниле расплавленной колыбели Земли, – говорит она, – я была зачата, разумная искра, выброшенная аккрецией на протопланетный диск. Я плавала в океанах магмы и тонула, а потом на многие эоны уснула под остужающейся стратосферой, дожидаясь стратовулканического извержения, чтобы, наконец, родиться».
   Конечно же, она не верит ни в одну из своих историй. Они забавляют ее, не более. Но без них она была бы потеряна. А будь она потеряна, кто увидел бы ее пламя?
   На пустынном отрезке магистрали Мид-Уэстерн, в тридцать минут пополуночи жаркой летней ночью молодой мужчина замечает ее в свете фар. Она не голосует. Она даже не идет, а просто стоит на аварийной площадке, уставившись в огромное, усыпанное звездами небо. Когда он останавливается, она опускает глаза, и, улыбаясь, встречается с ним взглядом сквозь лобовое стекло. Это дружеская, обезоруживающая улыбка. Он спрашивает, не подвезти ли ее, и говорит, что едет по А-29 до самого Су-Сити, если ей по дороге.
   – Вы очень добры, – отвечает она с акцентом, которого он никогда раньше не слышал, но подозревает, что тот может быть европейским. Она открывает дверь пассажирского сиденья и садится рядом. Ему кажется, что он никогда не видел и вполовину таких черных волос, а кожа ее бела как молоко. Она смеется и пожимает ему руку, в свете приборной панели ее глаза становятся золотисто-коричневыми с янтарными крапинками. Позже, в комнате мотеля на окраине Онавы, он увидит, что они всего лишь орехово-зеленые.
   Когда он спрашивает ее имя, она выбирает Айден; им она уже давно не пользовалась (хотя Маккензи, Тэнди и Блейз также приходят ей на ум). Она не называет ему фамилии, а молодой мужчина, представившийся Билли, и не спрашивает. Когда она захлопывает дверь, он замечает, что ее неухоженные ногти сгрызены почти до мяса. Он нажимает на педаль газа и чувствует легкий запах древесного дыма. Он не спрашивает, откуда она и куда направляется, так как это не его дело; он не отводит взгляда от дороги, белая полоса с разрывами несется по левую руку, пока она говорит.
   – Мой отец пожарный, – лжет она, эта старая ложь уже основательно истрепалась, – то есть не совсем пожарный, нет. Он сертифицированный пожарный следователь. Решает, был ли пожар поджогом или нет, и если да, то каким образом действовал поджигатель.
   Она говорит, и Билли слушает, а едва ощутимый запах гари, который, кажется, проник в машину вместе с ней, то исчезает, то снова возвращается. Иногда пахнет древесным дымом, иногда – серой, будто кто-то зажег спичку. Иногда запах напоминает ему старую ржавую бочку, в которой отец сжигал мусор – так она пахла сразу после проливного дождя. Он все ждет, когда она зажжет сигарету, но она так этого и не делает.
   – Знаешь, – спрашивает она, – до того, как бензин стали использовать для заправки двигателей внутреннего сгорания, его продавали в маленьких красивых бутылочках как средство от вшей. Люди опрыскивали им волосы.
   – Нет, – отвечает он, – не знал.
   Она снова улыбается, поднимая взгляд к небу, и ветер играет с ее волосами цвета черного дерева.
   – Тогда его даже и бензином не называли, просто «горючим».
   – Разве это было не опасно?
   – Называть бензин горючим?
   – Нет, – отвечает он с досадой, – обрабатывать им волосы.
   Она смеется, и ему кажется, что запах гари становится немного резче.
   – Почему ты думаешь, что этого больше никто не делает? – спрашивает она, но Билли не отвечает. Он продолжает вести машину по ночной восточной Айове, а она позволяет ветру играть со своими волосами, и говорит, помогая ему не заснуть. Он не говорил, что ему хочется спать, и что он за рулем с самого захода солнца, но она ясно видит это по его лицу и слышит по голосу. Он предлагает включить радио, но предупреждает, что там нечего слушать, кроме проповедей и нескольких музыкальных станций; она отвечает, что ночь и так хороша, без радио, без музыки или бесплотных голосов, угрожающих карой небесной и серными озерами. Ей невдомек, что ему может показаться странным, почему все ее разговоры (в основном монологи, так как он почти ничего не отвечает) крутятся вокруг огня. По правде говоря, он так благодарен этой странной девушке за компанию, что не придает особого значения ее зацикленности.
   Она вспоминает мифы алгонкинов, греков и оджибве, где кролик или заяц крадет огонь и дарит его человечеству. Она рассказывает о Прометее, Книге Еноха и относительных температурах в различных сегментах и слоях Солнца. Он вынужден прервать ее и просит объяснить, что такое Кельвин, а когда она переводит цифры в градусы по Цельсию, ему приходится спрашивать, как они относятся к градусам по Фаренгейту.
   – 5800 градусов по Кельвину, – говорит она, имея в виду поверхность Солнца, и в ее голосе нет ни намека на снисхождение или раздражение, – примерно равны 5526 градусам по Цельсию, что чуть больше, чем 9980 градусов по Фаренгейту. Но если проникнуть глубже, в самое сердце Солнца, температура подойдет очень близко к отметке в 13 600 000 градусов по Кельвину или почти 25 000 000 градусов по Фаренгейту, – затем она сообщает, что самая высокая температура, когда-либо зарегистрированная на поверхности Земли, равна всего 136 градусам по Фаренгейту и была отмечена в ливийской пустыне Эль-Азизия 13 сентября 1922 года.
   – Это случилось ровно за шестьдесят лет до моего рождения, – произносит он. – Ливия? Это где-то в Африке, правильно?
   – Да, – отвечает она, – и в 1922-м, и сейчас тоже.
   Он смеется, хотя она и не думала шутить.
   – Ну, а в Америке какое место самое горячее?
   – В Северной Америке? Или ты имеешь в виду Соединенные Штаты?
   – Только США.
   Она пару секунд обдумывает ответ и говорит, что за шестьдесят девять лет до его рождения температура 134 градуса по Фаренгейту была зарегистрирована в калифорнийской Долине Смерти 10 июля 1913 года.
   – На самом деле, самая горячая точка в США, да и во всем Западном полушарии, находится в Долине Смерти: летом температура там обычно поднимается до 98 градусов.
   – 98 градусов… Это не так уж и жарко.
   – Да, – соглашается она, – совсем не жарко.
   – Тебе обо всем этом рассказывал отец? – спрашивает он. – Сертифицированному пожарному следователю разве необходимо знать индейские легенды и температуру поверхности Солнца?
   – Мой отец занимается производством фейерверков, – говорит она, будто не сознавая или не заботясь о том, что эта ложь противоречит предыдущей, – он специализируется на продаже батарей и огненного дождя. У него есть фабрики в Китае и на Тайване.
   Не успевает Билли возразить, как она начинает объяснять, как разные химические элементы дают огонь разного цвета.
   – Галогениды меди горят голубым. Нитрат натрия дает прелестный желтый оттенок. Цезий – оттенок индиго.
   Билли провалил экзамен по химии в одиннадцатом классе, и ее слова мало что для него значат. Но он все равно спрашивает, как добиваются красного цвета.
   – Это зависит, – вздыхает она и откидывается на спинку сиденья, убирая пряди черных волос с лица. – От чего?
   – От того, какой оттенок красного тебя интересует. Карбонат лития дает очень милые бордовые оттенки. Но если требуется что-нибудь насыщенное, лучше всего подойдет карбонат стронция.
   – А зеленый?
   – Соединения меди или хлорид бария.
   – А золотые? Что нужно жечь, чтобы получить золотой фейерверк? Золотые всегда были моими любимыми, особенно такие большие звезды, – он убирает руку с руля и изображает взрыв мортиры и следующий за ним водопад золотистых искр.
   Она поворачивает голову и некоторое время молча рассматривает его:
   – Для золотистых оттенков папа обычно использует ламповую копоть.
   Справа проносится указатель съезда с магистрали к мотелям, ресторанам и остановке для грузовых автомобилей всего в пяти милях езды. Он проверяет датчик топлива и видит, что красная стрелка колеблется чуть выше нулевой отметки.
   – Не хочу показаться необразованным, но я понятия не имею, что такое ламповая копоть, – обращается он к женщине, называющей себя Айден.
   – Мало кто знает, – она прикрывает глаза, – а это просто старое слово для сажи, на самом деле.
   Знаешь, что такое сажа?
   – Конечно, я знаю, что такое сажа.
   – Ламповая копоть – это очень чистый вид сажи, ее иногда еще называют ваксой и собирают с частично сгоревших углеродных материалов. Ее использовали в качестве пигмента с доисторических времен, а еще это один из наименее светоотражающих материалов, известных человечеству.
   – Мне придется поверить тебе на слово, – отвечает Билли; она снова улыбается обезоруживающей улыбкой, открывает глаза, и те опять горят золотисто-коричневым с вкраплениями янтаря. – А еще мне придется заправиться, и я бы не отказался от чашки кофе.
   – Мне нужно пописать, – произносит она и на короткое мгновение жалеет, что у нее нет при себе дорожной карты; положение звезд и планет над полями кукурузы немного может ей сообщить.
   – Ты пьешь кофе? – спрашивает Билли. Она кивает головой:
   – Я пью кофе.
   – Наверное, любишь с молоком, но без сахара?
   – Я пью кофе, – повторяет она, как будто ей не удалось выразить свою мысль в первый раз. – Я пью его, хоть никогда особенно не задумывалась о вкусе. Он горький, а я не люблю горькое.
   Билли кивает, ему и самому не особенно нравится вкус кофе. Они доезжают до поворота, он крутит руль вправо и съезжает с федеральной магистрали на освещенную броскими вывесками автозаправку с круглосуточным магазином. Заправка в Онаве ничем не отличается от других, еще один оазис электрического света, припаркованных автомобилей и рекламных щитов, расхваливающих все, от пива до местного стрип-клуба. Женщина, чье имя уже не Айден, а Маккензи, замечает «Макдоналдс», «Сабвей» и несколько чахлых деревьев. Вокруг на многие мили простираются фермерские угодья, и она подозревает, что дешевым забегаловкам здесь радуются больше, чем деревьям. Билли въезжает на парковку, неподалеку от мотеля, большинство мест на ней заняты грузовиками и фурами.
   – Мы могли бы снять комнату, – говорит он как можно более обыденным тоном, думая о том, что встретил ее всего несколько часов назад. – Мы могли бы снять комнату и немного поспать перед дорогой в Су-Сити.
   – Могли бы, – отвечает она безразлично, слова ее похожи на эхо. – Мне нужно пописать, – снова сообщает она, меняя тему разговора, как будто они уже обо всем договорились. Он останавливает машину за бензоколонками, под алюминиевым козырьком заправочной станции, освещенным галогеновыми лампами. Как только он глушит двигатель, она выходит из машины и направляется внутрь. Туалеты находятся в одном углу рядом с холодильным автоматом, наполненным содовой и энергетическими напитками. Женская комната пахнет мочой, мылом и нестерпимо-сладким запахом туалетного ароматизатора. Но ей уже не раз приходилось чувствовать намного более неприятные запахи.
   Закончив, она выходит обратно и видит, как он захлопывает багажник. Она ничего не спрашивает, но Билли все равно торопливо начинает объяснять:
   – Что-то тряслось сзади, шумело. Оказывается, ослабло крепление запаски, – эта история не хуже других, и она не спорит. – Слышала этот грохот?
   – Нет, – отвечает она и садится в машину.
   Он выезжает с заправки и паркуется рядом с мотелем 6, и она ждет в одиночестве, пока он заходит в лобби, чтобы зарегистрироваться. Билли предлагает заплатить за комнату, так как это изначально была его идея, и она не возражает. Сидя в машине, она внимательно рассматривает небо через лобовое стекло, пытаясь различить звезды сквозь оранжево-белую дымку световой какофонии. Но те почти не видны. Заметны только самые яркие, а ведь она знает небо как свои пять пальцев (ей много раз это говорили). Она запоздало вспоминает, что они так и не выпили кофе на заправке.
   Когда Билли возвращается, у него в руках небольшой бумажный конверт с логотипом мотеля, через неплотную бумагу просвечивает пластиковая карта с магнитной полосой.
   – Я скучаю по настоящим ключам, старым латунным ключам, прикрепленным к большим кускам пластика в форме брильянта. Эти ключи можно было оставить себе как сувенир. Но из этого, – она сделала паузу, указав на конверт, – сувенира не выйдет.
   – Откуда ты? – спрашивает он, втискивая машину в пустое пространство около их комнаты. – Никак не могу определить твой акцент.
   – Разве это важно?
   Она пожимает плечами, и это все, чем ему приходится довольствоваться в качестве ответа. Никто из них больше ничего не говорит. Возможно, они прошли тот момент, когда разговоры необходимы. Так бы она ответила, если бы ей задали этот вопрос. Ночь в самом разгаре, ее не нужно подгонять болтовней.
   Внутри она подходит к раковине и брызгает ледяной водой на лицо и заднюю сторону шеи. Билли включает телевизор, выбирает канал, где круглосуточно крутят старые фильмы, и уменьшает громкость. Она не узнает фильм, но он черно-белый, и это ее полностью устраивает: помогает сгладить впечатление от вычурных несочетающихся обоев и покрывала, уродливого ковра и еще более уродливой картины, висящей над широкой кроватью.
   – Мне было всего четырнадцать, когда я в первый раз… – начинает он, но она опускает влажный палец на его губы, заставляя замолчать.
   – Это неважно. Ни для меня, ни для кого-либо еще. – И тогда он садится на край кровати и смотрит, как она раздевается. Она худенькая – но не настолько, как ему казалось, – с маленькой грудью и плоским животом. Волосы на лобке такие же черные, как и на голове, и образуют внизу живота букву V. Она аккуратно складывает свою выцветшую, истрепанную дорогой одежду, что удивляет его больше, чем красный треугольник, вытатуированный между лопатками. Он спрашивает, что обозначает рисунок, и она говорит, что это старый алхимический символ огня, хотя он также может значить и многое другое. Он спрашивает, где она его сделала, и она честно отвечает, что не помнит.
   – Но это было очень давно, – говорит она и начинает его раздевать. Стягивает через голову футболку, расстегивает пряжку ремня, и тогда Билли берет все в свои руки. Кровать мягка и прохладна, белые простыни пахнут тяжелым фруктовым запахом кондиционера для белья. Когда он целует ее, на его губах остается привкус пепла, но он ничего не говорит. Она забирается на него, и он легко в нее проникает. Он кончает почти сразу, но ее это не волнует, она шепчет успокаивающие слова в его левое ухо и с силой трется своими бедрами о его. Ему приходит в голову, что все это сон, потому что все вокруг слишком нереально. Многие годы единственным способом снять напряжение были собственные руки и тюбик увлажняющего геля. Слова, которые она шепчет ему, вспыхивают в сознании так ярко, что он не уверен, что не видит их сквозь сомкнутые веки. Она скачет на нем, ее зубы и язык, слюна и нёбо отдают пеплом, как и видения, которые льются с ее губ – ослепительные, изысканные призраки огненных катастроф. Он снова кончает. Он распахивает глаза и хватает ртом воздух; она улыбается и целует его.
   – Закрой глаза, – говорит она тоном, в котором почти сквозит злоба. – Держи их закрытыми. Зажмурься так крепко, как только сможешь.
   Билли слушается, и он понимает сейчас, что яркие видения – не столько то, что она хочет ему показать, но то, что ему нужно увидеть.
   – Хороший мальчик, – шепчет она и кладет ладони на его голову. Они любили друг друга в таком темпе и с такой силой, что позже в своем блокнотике, служившем ему дневником, он напишет: «Это был жесткий секс. Мне казалось, что она чуть ли не насилует меня. Но это не было изнасилованием». А еще он опишет, насколько тихой она была, как раздражающе тихи были ее оргазмы. Но в основном он будет писать об огнях.
   Он напишет: «Я думаю, она была уроженкой Гавайских островов. Она была гавайской женщиной, а ее прапрапрабабушка занималась любовью с богиней Пеле».
   Она скачет на нем, и языки пламени пляшут у него в голове, лижут изнутри его веки и дешевые обои комнаты в мотеле.
   – Это мой подарок, – шепчет она, – единственный подарок, который я могу сделать.
   На мгновение перед его глазами мелькает другая летняя ночь, 18 июля, за тысячу девятьсот сорок пять лет до того дня, как он увидел ее на обочине федеральной магистрали в Айове. Он стоит на римской улице, рядом со скоплением лавок неподалеку от Большого Цирка. С полнолуния прошло две ночи, и огонь уже разгорелся. Он будет гореть шесть дней и семь ночей; Нерон обвинит христиан в поджоге.
   Билли чувствует ее ладони, ее короткие ногти впиваются ему в голову, возможно оставляя кровавые царапины. Но он не открывает глаз и не просит остановиться.
   Мгновения проходят, унося столетие за столетием, Рим исчезает, и он оказывается на берегу реки Сумидо, перед разделенным на кастовые кварталы японским городом Эдо. 2 марта 1657 года, ураганной силы ветер с северо-запада раздувает пожирающее город пламя. Бамбук все еще сухой после прошлогодней засухи. Но Билли почти не чувствует ветра, тот едва касается его. Небо над головой заволокло дымом, подсвеченным пламенем, его серо-черные клубы будто бы сошли со страниц книг Данте или Мильтона. В следующие три дня погибнет больше ста тысяч человек.
   Вот он сидит в окружении множества людей под куполом цирка братьев Ринглинг, Барнума и Бейли. Это влажный июльский день 1944 года, и высоко над его головой летающие акробаты Валленда только-только начали свое представление с трапецией. В течение нескольких секунд шатер загорится. Материя пропитана смесью парафина и неэтилированного бензина, чтобы сделать ее водоотталкивающей. Меньше чем за восемь минут весь шатер будет объят пламенем, и тающий парафин напалмом обрушится на головы семи тысяч человек, пытающихся спастись от огня. Под конец Билли кажется, что он слышит крики диких животных, но нет, говорит она, нет, это голоса людей. В тот день не погибла ни одна из хищных кошек, ни один слон или верблюд.
   – Хватит, – говорит он и попадает в другой день. На этот раз не слишком далеко. Совсем недалеко. Всего один год. Это 6 августа 1945 года, Хиросима. Каким-то образом Билли не испаряется, когда атомная бомба «Малыш» разрывается в шестистах метрах над его головой. Следующая за взрывом волна огня превращает песок и стекло в пузырящиеся густые лужи, и все вспыхивает. От некоторых из ста тысяч погибших остались лишь тени на мостах и стенах зданий. Но были и те, от кого осталось еще меньше.
   И уже неважно, как много раз он отчаянно просит ее прекратить. Он умоляет, он кричит, всхлипывает, но катастрофы, которые он видит с закрытыми глазами, продолжают сменять одна другую.
   – Я была там. Во время каждой из них. Я храню эти воспоминания, и это мой дар тебе.
   18 апреля 1906 года более трех тысяч людей погибают в результате землетрясения и последовавшей за ним огненной бури в Сан-Франциско.
   Дрезден, Германия, несколько минут пополуночи 14 февраля 1945 года, в день Святого Покаяния; сотни английских бомбардировщиков сбрасывают сотни тонн взрывчатки и зажигательных снарядов на седьмой по величине город гитлеровской Германии. Билли вместе с шестью тысячами человек прячется в одном из крупнейших бомбоубежищ под центральной железнодорожной станцией. Почти все вскоре будут мертвы. К восходу бо́льшая часть города окажется во власти огня, температура которого достигнет двух тысяч семисот градусов по Фаренгейту. Он смотрит, не в силах отвернуться, и знает, что женщина, называющая себя Айден, находится неподалеку. Он слышит, как она вслух читает слова, которые выживший в этом аду однажды напишет на бумаге:
   – Мы видели ужасные вещи. Обугленные тела взрослых, куски рук и ног, мертвецы, целые семьи, сгоревшие заживо, обожженные люди, бегущие кудато, переполненные беженцами вагоны, мертвые спасатели и солдаты. Многие ходили по городу и звали своих детей и родных; и огонь, везде огонь, и горячий ветер гнал людей обратно в горящие дома, из которых они пытались выбраться.
   – Я не знаю, зачем ты мне это показываешь, – говорит он, пытаясь перекричать какофонию взрывов и крика.
   – Нет, – шепчет она, и он отчетливо слышит ее, – ты прекрасно знаешь почему.
   За этим следуют и другие картины: пожары, которым нет числа. Потом он попытается все записать. Поджог в Атланте, совершенный по приказу генерала Федерации Уильяма Текумсе Шермана. 8 октября 1871 года, когда одновременно с Чикаго сгорели Пештиго в Висконсине, Холланд, Манисти и Порт-Гурон в Мичигане. В Чикаго погибли сотни людей, а в Пештиго мужчины и женщины, пытавшиеся спастись в воде, сварились заживо. Огненная буря образовала торнадо, поднимавшее в воздух дома и грузовики как раскаленные игрушки.
   – Открой глаза, – говорит она, и он открывает. Вокруг него только убогая комната мотеля, бормотание телевизора и голая девушка, обхватившая его бедрами. Он всхлипывает, и она разглядывает его, как какое-то потустороннее явление, которое никогда не получится по-настоящему понять. Она слезает с него, и Билли, плача, садится на край кровати. Проходит почти пятнадцать минут, прежде чем он что-либо говорит:
   – Я больше не буду. Я обещаю. Я, черт меня побери, никогда не буду этого делать, никогда.
   Она смеется, и ее смех звучит как пар, вырывающийся из прорванной трубы. Смех, как раскат грома, как удар молнии, нашедший свою цель.
   – Я пришла не для того, чтобы остановить тебя, Билли. Я пришла удостовериться, что ты никогда не остановишься.
   У него во рту привкус пепла, и когда он моргает и протирает глаза, в воздухе продолжают дрожать триллионы огней, сверкающих на фоне задымленных небес.
   – Я не думала, что мне придется объяснять эту часть, – произносит она, вспоминая всех, кто в самом конце падал перед ней на колени и умолял продолжить.
   – Когда это случилось в первый раз, мне было всего четырнадцать, – говорит он.
   – Я знаю. Думаю, ты неплохо справился. Тебе предстоит совершить множество великих дел перед тем, как ты умрешь.
   Она одевается и, держа туфли в руке, босиком выходит из комнаты, оставляя его одного. Женщина, которая больше не называет себя Айден, женщина, которая не знает, как, где, почему или даже когда это началось, идет вдоль стоянки. Она минует его машину, и самодельная бомба в алюминиевом чехле надежно закреплена под запасным колесом. Она будет в Су-Сити, когда бомба сработает, конечно же. Но прямо сейчас ей необходимо пройтись. Восточный горизонт окрасился в оттенки розового и фиолетового, мир встречает новый день. Подойдя к выезду на федеральную трассу, она начинает рассказывать себе новую историю, историю о птице феникс, которая, возможно, была ее матерью. Как она помогла великой птице построить гнездо из ладана и веток мирры. И как она подожгла это гнездо….
   Кэтлин Р. Кирнан – автор нескольких романов, в том числе «Низкая красная луна», «Дочь Псов», «Красное дерево», которые были номинированы на премию Ширли Джексона и Всемирную премию фэнтези. Ее роман «Утонувшая девушка: воспоминания» вышел в издательстве «Пингвин».
   Начиная с 2000-х годов ее странные мрачные и причудливые рассказы выходили в нескольких сборниках: «Истории боли и удивления», «С далеких странных берегов», «Алебастр», «Чарльзу Форту с любовью», «Слово “пришелец” начинается с буквы “п”» и «Окаменевшая скрипка». Журнал «Субтеррениен пресс» недавно опубликовал ретроспективу ее ранних работ: «Два мира и то, что между ними: Лучшее от Кэтлин Кирнан» (том первый).
   Кирнан живет в Провиденсе, на Род-Айленде.
   «Мне всегда трудно назвать источник вдохновения для той или иной истории. Когда нужно написать рассказ, я сажусь и пишу. Я разглядываю пустую страницу, и что-то приходит ко мне. Или же во мне зарождается какая-то идея, и я развиваю ее дальше. Я сама нахожу свои истории.
   В случае с «Трутом, огнивом и кремнем» – название отлично подошло бы какой-нибудь адской юридической фирме – у меня была всего пара намеков, на основании которых я написала историю.
   Одно знаю наверняка – много лет я хотела написать историю про пожар в Пештиго, странное и ужасное событие, случившееся в одно время – но за много километров от них, – с великим чикагским пожаром и пожаром в Порт-Гуроне. Это я и сделала в моем рассказе.
   Как может не заворожить пламя, эта разрушительная сила, когда мы больше не в состоянии его контролировать или когда оно используется как оружие? Множество подобных идей сложились в моей голове в образ женщины, которую влечет к пожарам еще до того, как они произошли».

Питер Краутер
Привидения с зубами

Сибери Куинн, Дом ужаса
Спуки, маленькое крутое привидение
Пролог
   Хью очнулся от воя сирен. Страшная боль в висках по сравнению с обычными приступами головной боли была как хиросимский «Малыш»[4] по сравнению с салютом в честь Дня независимости. Первая мысль, которая пришла ему в голову, – ничем не шевелить: ни головой, ни руками, ни ногами, ни задницей, ни пальцем…
   …и почему, как только он подумал о движении пальцем, у него внезапно возник приступ паники?
   …вообще ничем. Даже дышать было больно, поэтому каждый вдох он делал настолько редко, насколько мог выдержать. Он закрыл глаза. Это тоже было больно.
   Сирены смолкли совсем близко. Они что, остановились рядом? Тогда, вполне вероятно, что он лежит на улице. Он снова открыл глаза и медленно повернул голову. Нет. Это была комната. В ней горел свет. Он лежал на ковре. Это одна из комнат в его доме.
   Его дом?
   Их с Энджи дом.
   Итак, он лежал лицом вниз в гостиной своего собственного дома. Он слегка приподнял голову и увидел, что диван и кресло перевернуты на бок… а по полу растеклась кровь. Наверное, его. Если уж испытываешь такую невыносимую боль, значит, точно должна быть кровь. Он простонал имя жены. Ответа не было. Господи, что же случилось?
   Кто-то начал колотить в дверь.
   – Я не могу двигаться, – проговорил Хью слабым дрожащим голосом.
   – Это полиция, – раздался суровый голос, – откройте.
   Ему срочно нужно попить. Хоть что-нибудь… Жадюге Нэн не спится, пора бы подкрепиться.
   …чтобы не было этой сухости во рту и глотке.
   – Мы входим, – предупредил тот же голос.
   – Энджи, – простонал Хью.
   И тут же стал вспоминать.
I
   Тюбуаз, штат Мэн – читается как Тюбуаз, – это не совсем город. Скорее, изгиб дороги, запятая между словами, пук между стульями… средний фильм в трилогии. Развлечение между городами, где занимаются серьезным бизнесом, такими как Портленд или Бангор, например, в получасе езды отсюда.
   Тюбуаз – поселок, состоящий из семнадцати домов и сорока одного жителя, своеобразная коммуна близких по духу людей между трассой 1 и задворками автострады А-95, расположенный так близко к Атлантике, что иногда можно даже разглядеть белые барашки волн и почувствовать соль в океанском ветерке.
   Но здесь то и дело идет дождь.
   Хью Риттер взглянул на свою жену Энджи и погладил ее по коленке, единственной части тела, кроме лба, которая не была прикрыта.
   – Мы почти приехали, детка, – сказал он, – мы почти дома.
   Энджи потянулась, зевнула, запахнула пальто и уставилась в окно.
   – О! – воскликнул Хью. – Что это там такое?
   Повернув направо, они сразу же увидели знакомую фигуру помощницы шерифа Мод Ангстрем. Та выставляла на асфальт деревянные козлы, к которым был прибит знак «ДОРОГА ЗАКРЫТА».
   Хью подъехал ближе и остановился прямо перед знаком. Помощница шерифа в непромокаемом плаще сразу же подбежала к водительскому окну.
   – Привет, Мод, – поздоровался Хью. – Что случилось?
   – Привет, Хью, привет, Энджи.
   – Эй, Моди, решила поиграть с нами в «Сласти или напасти»? – Энджи нагнулась, чтобы увидеть выражение лица Мод Ангстрем, чуть не уткнулась лицом в колени мужа и покраснела.
   – Хотелось бы, – прокричала помощница сквозь ветер и дождь и туже затянула непромокаемый плащ на шее. – Дорогу впереди основательно размыло, и несколько машин свалились в кювет. Фрэнк приказал, чтобы мы всех разворачивали. Меня сюда отправили наводить порядок. Единственное, что могу вам посоветовать, – двинуться обратно и повернуть налево к Уиллерс-Пойнт. Можете оставить там машину и дойти до города пешком через поле Арчи Гудлоу.
   – Черт побери! – буркнул Хью. – У нас полный багажник вещей, Мод, одежда и все такое… – Ездили куда-то, Хью?
   Хью кивнул:
   – Навещали сестру Энжди, Нэн, и ее сына в Бостоне. Мне не очень нравится идея идти под дождем, навьюченным как осел. Может, сначала пропустишь нас, а уж потом поставишь знак?
   – Ну, не знаю, Хью. Фрэнк мне строго-настрого наказал.
   Мод пожала плечами, посмотрела на Хью, потом на Энджи и снова на Хью, и улыбнулась. Хью предпочел бы, чтобы она этого не делала. Она не просто улыбалась губами; верхняя поднялась, обнажив коричневатые у корней зубы и темно-голубые десны.
   – Мы будем тебе очень благодарны, Моди, – сочла нужным добавить Энджи.
   – Черт знает, что такое, – сказала Мод Ангстрем, подтянула брюки прямо через плащ, а потом вытерла лицо рукой в перчатке. – Я-то думала, что распоряжение выполнено, ну да ничего, два человека погоды не сделают, – она оттащила козлы с дороги. – Проезжайте, вот только если туда заедете, обратно уже не вернетесь, – она хрипло закашлялась. – Только поосторожнее, – крикнула она Хью, пока тот закрывал окно.
   – Если встретим Фрэнка, ничего ему не скажем, – прокричал Хью.
   – Да он уже наверняка знает, – бросила Мод им вслед. – Но мне все равно нужно будет ему доложить.
   Когда они проехали мимо внедорожника Мод, Хью сказал:
   – Странно все это.
   – Чего странного? Это правильно, на мой взгляд. Ты поаккуратнее с педалью газа, а то свалимся в канаву, и Фрэнк будет орать как сумасшедший на нас… и на Моди за то, что нас пропустила.
   – Только не это, – ответил Хью, внимательно глядя в зеркало заднего вида. – А куда она подевалась?
   Ничего не ответив, Энджи опустила свое зеркало. Хью был прав. Помощница шерифа исчезла.
   – Наверное, понеслась докладывать Фрэнку, что нас пропустила, – она повернулась к Хью. – Да ладно тебе, дорогой, она хоть что-то делала без одобрения Фрэнка? – и буркнула скорее для себя, а не для Хью: – Не могла же она испариться?
   Хью притормозил.
   – Ясно как день, ее там нет. – Он съехал на обочину, перевел рукоятку коробки передач в положение «Паркинг», вышел из машины и посмотрел назад. Там поперек дороги стояли ровный, как строй солдат, барьер и внедорожник. Но Мод не было.
   Позади него засигналила машина.
   – Закрой дверь, милый, вся машина промокнет.
   Хью закрыл дверь и пошел назад.
   – Да брось ты! Может, она просто решила сходить в туалет.
   – Пописать, что ли? Если ты именно это имеешь в виду, то так и говори!
   Вполне возможно, так оно и есть. Он вспомнил, что Мод нервничала. Хорош же он будет, если появится перед ней, а она со спущенными штанами.
   Он повернулся и сел обратно в машину.
   Через несколько секунд они уже ехали домой, но до самого поворота Хью все время смотрел в зеркало, высматривая, не сел ли им на хвост внедорожник Мод.
II
   Когда они въехали на главную улицу, Энджи начала хихикать.
   – Что? – Хью замедлил движение, объезжая брошенный кем-то у края дороги «Линкольн». Хью разглядел в зеркало, что одно из передних колес заехало на тротуар; более того, машина, видимо, продолжала движение и уткнулась в стену Морского музея.
   – Что за люди! – сказал он.
   – К старой миссис Слейтер наверняка приехала одна из дочерей.
   – Ну и что тут смешного?
   По радио женщина с сильным акцентом уроженки Мэна рассказывала о привидениях, как неотъемлемой части Хэллоуина. Хью протянул руку и выключил приемник.
   – В общем, она – дочь, а не миссис Слейтер – стояла как приклеенная у окна и орала. – Энджи, изменив голос, запричитала как сумасшедшая: – Помогите, вытащите меня отсюда, ради бога!
   Хью улыбнулся. Справа, на противоположной стороне улицы, на автобусной остановке стоял школьный автобус без водителя.
   – А потом я снова обернулась – я отвлеклась на секунду, – и ее уже не было. Наверное, просто спряталась, когда заметила, что я на нее смотрю.
   Хью подумал, что на улице непривычно тихо для часа пик, хотя в Тюбуазе никто никогда не спешил даже в час пик. Но сейчас на улице вообще никого не было. Ливень усилился и стал принимать какие-то библейские масштабы.
   Проезжая мимо аптеки Максвелла, Хью взглянул на широкое окно и удивился, что там не было не только покупателей, но и самого папаши Максвелла, при любой погоде сидевшего в своем плетеном кресле у прилавка.
   Хью наклонился вперед и сквозь лобовое стекло посмотрел на небо. Никаких ведьм не летало, да и до традиционной для Хэллоуина игры в «Сласти или напасти» оставался целый час. Зима уже притаилась за занавесом, готовая выйти на сцену.
   Он снова посмотрел на дорогу:
   – В окне дома, следующего за участком Джерри, стоит какая-то женщина.
   – В том, что уже лет сто продается? – Энджи кивнула. – Хм, я думал, что там никто не живет.
   «Что такое полтергейст?» – спросила радиоведущая приглашенного в студию гостя, писателя-фантаста.
   Хью нахмурился и взглянул на приемник.
   – По-моему, я его выключил, – пробормотал он.
   Энджи снова уставилась в окно:
   – Я тоже так думала. Я имею в виду, что дом… Что он пустой.
   Она повернула голову и стала смотреть вперед, как раз когда они свернули на дорожку, ведущую к дому.
   – Должен сказать, я очень рад, что все закончилось, – заявил он, выключил двигатель и вынул переднюю панель приемника из гнезда.
   – Хью… – Энджи подалась вперед и положила руку на ладонь мужа.
   Он поднял голову и встретился взглядом с Элеонорой Фергюссон, которая прижалась лицом к боковому стеклу в нескольких сантиметрах от его головы.
   – Господи, Элли… – Хью, Энджи, это вы?
   Хью отстегнул ремень безопасности и открыл дверь. Элеонора, схватившись за воротник свитера обеими руками, пыталась плотнее закрыть шею.
   – Элли, вы…
   – Они здесь, Хью, – сказала она, чуть ли не рыдая, и повернула голову, посмотрев на противоположную сторону дороги. Джо МакХендрик в сдвинутой на затылок бейсболке с логотипом команды «Ред Сокс» и засученными до локтей рукавами стоял перед своим домом с мотыгой в руках. Он смотрел на них. Хью приветственно махнул рукой и снова повернулся к Элли, но та уже шла по заросшей травой обочине к пляжу, причем спиной вперед, продолжая стягивать воротник свитера на шее, качая головой и переводя взгляд с Хью и Энджи на неподвижно стоящего МакХендрика.
   Вдруг она вытянула палец и ткнула им в сторону Хью, то ли указывая на что-то, то ли предупреждая, то ли угрожая.
   Мистер МакХендрик медленными, но уверенными шагами, держа мотыгу наподобие копья, двинулся вслед за женщиной.
   – Оставь ее в покое, милый, – прошептала Энджи.
   – Все они, – закричала Элеонора, заглушая ветер, – все они здесь!
   Это был Хэллоуин, субботний вечер самой дождливой с 1973 года зимы в Мэне, когда Атлантический океан, прорвав дамбу в Санни-Холлоу, затопил прибрежную трассу и остановился лишь у Григгс-Мола. Дождь теперь шел почти горизонтально, Хью и Энджи промокли… промокли насквозь, но так и стояли под дождем. Небо над ними становилось все темнее, но мокрый и продрогший Хью не мог просто так пойти в дом и оставить пожилую женщину на улице.
   – МакХендрик ее приведет, – прокричала Энджи, подходя к двери.
   – Какого черта он там делал? – буркнул Хью. – Он что, сад обрабатывал под таким ливнем?
   Посмотрев вслед движущейся по улице фигуре, Хью внутренне согласился с женой – Джо действительно ее догонит. Только эта мысль почему-то не внушала ему оптимизма.
   – Пошли домой, – заныла Энджи и взглянула на небо.
   Хью отступил в сторону, взглянул на улицу и снова увидел МакХендрика, махнувшего рукой и двинувшегося по дороге к старой лесопилке и пруду. Хью потряс головой и снова посмотрел на дом МакХендрика.
   – Погоди-ка здесь… – Что такое?
   Хью показал пальцем на дом:
   – Просто я… Он уже ушел.
   – Кто? Хью, ну дай же мне поскорее ключ!
   – Прости. – Он сунул руку в карман, достал ключ и открыл дверь. – Мне показалось, я только что видел МакХендрика, вот и все. Он был возле своего дома.
   – Меня это не удивляет. Это же его дом.
   Энджи распахнула дверь, отключив первую цепь сигнализации, и пошла к контрольной панели, чтобы набрать код отключения.
   – Эй! – вдруг сказал Хью. – Смотри, там, в спальне.
   – Черт! – Энджи прикрыла глаза рукой. – Неужели я снова оставила открытое окно? – Она вернулась на улицу, увидела, что окно плотно закрыто, и оглянулась на Хью. – Это хэллоуинские штучки или что-то другое?
   – Это что-то другое, – ответил он. – По-моему, я видел кого-то в окне.
   Хью оглянулся на дом МакХендрика:
   – И там тоже. Ведь дома никого нет.
   – Это все игра света, – сказала Энджи.
   – Хм… наверное.
   – А где мистер Хендрик?
   – Он пошел за Элли Фергюссон.
   – Тогда он не может быть у себя дома?
   – М-м-м… наверное.
   – А другие слова ты знаешь?
   Хью посмотрел на нее и вдруг улыбнулся:
   – М-м-м, наверное.
   Энджи шлепнула его по руке. Хью притворился, что ему больно, и снова посмотрел на дорогу, ведущую к лесопилке, а потом на их дом.
   – Можешь объяснить, что здесь происходит?
   Хью пожал плечами:
   – Наверное, просто дождь и игра теней, вот и все.
   Энджи посмотрела на окно спальни:
   – Может, стоит кого-нибудь позвать?
   Хью открыл багажник и достал оттуда две сумки.
   – Позвать? – Он захлопнул дверцу и подошел к жене, которая продолжала смотреть на окна спальни второго этажа. – Кого?
   – Их!
   Хью вздохнул:
   – Кого их?
   – Может, шерифа? Что-то мне страшно входить.
   Хью покачал головой:
   – Ты только что выключила сигнализацию.
   Энджи пожала плечами:
   – Ты сам знаешь, что я имею в виду.
   Он знал. Если охранная система не засекла постороннего присутствия…
   – Она не отключится, если кто-то проник в дом, – сказал он, скорее для собственного спокойствия, чем для жены. – Наверное, это из-за дождя.
   Энджи кивнула.
   – Да, а ты устал, – она наклонила голову и окинула его взглядом. – Ты ведь устал, дорогой?
   – Немного. Все из-за того, что вел машину через чертов Бостон…
   – Сварить тебе кофе?
   – А как же! Но для начала я схожу и переодену брюки. Я насквозь промок, когда вылезал из машины.
   – Ага, и искал писающую Моди Ангстрем, а потом разговаривал под ливнем с Элли. Кстати, а что она имела в виду, когда сказала: «Они все здесь»?
   Хью пожал плечами.
   – Кого она имела в виду?
   – Понятия не имею.
   Энджи села на кухонный стул и стала вытирать полотенцем мокрые волосы:
   – Она точно не выглядела счастливой.
   В этот момент глухо звякнул дверной звонок. Энджи и сама не могла сказать, что именно так напугало ее, то ли сам звонок, то ли пустой дом, то ли мысль о том…
   Он слушает ее, что-то шепчет, наблюдает за каждым движением…
   кто может стоять у их двери под дождем и звонить.
   – Войдите!
   – Что? – прокричал Хью сверху.
   – У нашей двери кто-то стоит, – крикнула в ответ Энджи, приоткрывая дверь.
   – Да, действительно, кто-то стоит, – пробурчал Фрэнк Гозински, снял шляпу и улыбнулся. – Хотели меня видеть?
   – Разве?
   – Мод сказала.
   – Кто это, дорогая?!
   Фрэнк посмотрел на лестницу и увидел Хью, застегивающего на ходу рубашку.
   – Привет, Фрэнк!
   Шериф кивнул.
   – Хью… – моргнув, он скосил глаза на Энджи.
   – Все в порядке?
   – Фрэнк сказал, что мы его вызывали, дорогой. Наверное, Мод ему доложила.
   – Разве? Разве мы его вызывали? А что именно сказала Мод?
   – Наверное, я просто не так ее понял. Ничего страшного.
   – Позвоните ей, – предложила Энджи, – может, она имела в виду кого-то еще?
   Они думали, что Фрэнк достанет мобильный, но тот продолжал стоять.
   – Никаких проблем, – Фрэнк стал вертеть в руках свою шляпу. – Просто я, наверное, ошибся, – он немного помолчал и вдруг погрозил им пальцем: – Вообще-то она сказала, что пропустила вас. Противная девчонка.
   – Да, это я во всем виноват, – подтвердил Хью, – не ругайте ее.
   – Я уже отчитал Мод, – Фрэнк прищелкнул языком.
   – Мы только что приехали, – сообщил Хью, пытаясь сменить тему.
   – Да? Откуда? – капли дождя стекали по лбу Фрэнка и падали на ступеньки.
   – Из Бостона, – ответил Хью.
   – Мы навещали мою сестру, – добавила Энджи.
   – Нэн, – сказал Хью, – ее зовут Нэн.
   – Ну да, я помню, Нэн, – подтвердил Фрэнк. – Я же тоже здешний, помните? – он взглянул на Хью и рассмеялся. – Говорите со мной так, будто я не знаю ее сестру.
   Хью хмыкнул и пожал плечами, намекая, что шерифу пора уходить.
   Фрэнк кивнул:
   – В кровать, в кровать, Соня хочет спать. А ты не погоняй, отвечал Лентяй, Жадюге Нэн не спится, пора бы подкрепиться.
   Некоторое время (показавшееся Энджи вечностью) все молчали, потом Хью поинтересовался:
   – Это детские стишки?
   Улыбка сползла с лица Фрэнка.
   Энджи отступила назад.
   – Нет, – ответил Фрэнк. – Есть такая присказка на Уолл-стрит.
   Хью нахмурился и попытался что-то сказать, но Фрэнк вдруг захихикал и игриво стукнул Хью шляпой. – Ну да, детский стишок. Так сказать, на дорожку.
   И все они рассмеялись – Хью с Энджи немного искусственно, – и тут Энджи сказала: – Да, совсем забыла… – Что именно?
   – Хью видел кого-то в доме.
   – Когда мы вернулись, – уточнил Хью гораздо более непринужденно.
   – Да? – спросил Фрэнк. – Вы можете сказать, кто это был?
   Хью покачал головой и искоса взглянул на жену.
   – Я не совсем уверен… я решил, что это просто дождь.
   – В вашем доме идет дождь? – улыбка Фрэнка перестала быть веселой, и он сделал шаг вперед, оказавшись нос к носу с Энджи и вынуждая ее отступить. Он уже в доме, раздался шепот в ее голове.
   Это не слишком хорошая идея.
   – Может, я…
   – Это не слишком хорошая идея, – как завороженная повторила Энджи.
   – Не слишком хорошая идея проверить ваш дом? Но ваш муж заявил, что сюда проник злоумышленник.
   – Это был не злоумышленник, – сказал Хью.
   – Значит, вы утверждаете, что кто-то проник в ваш дом по вашему разрешению? – шериф оглядел с ног до головы сначала Энджи, потом Хью. – Я не совсем уверен, что…
   – Да у нас тут ерунда какая-то, – вырвалось у Энджи.
   До нее тут же дошло, как по-дурацки прозвучали ее слова, но ничего другого она придумать не могла. Просто сделала маленький шажок вперед:
   – Раз уж мы во всем разобрались, не будем вас больше задерживать…
   – Если что, мы вам обязательно позвоним.
   – Если не умрете, – с каменным выражением лица заметил шериф Гозински. Потом снова хихикнул и шутливо хлопнул Хью шляпой. – Я просто довожу до вашего сведения, чтобы вы были в курсе.
   Шериф повернулся и надел шляпу, но в дверях снова заговорил:
   – Вы наверняка слышали кое о чем. Почему женщину, как выяснилось, местную, держали под замком почти целый день, – он продолжал стоять к ним спиной. – Убийца, назвавшийся Живодером, вскрыл ее и вытащил внутренности, а потом разложил их по… – Фрэнк! – почти закричал Хью.
   – Боже, какой ужас, – прошептала Энджи.
   – …стоящим перед ней тарелкам. Зафиксировал ей голову и отрезал веки, чтобы она все видела.
   – Фрэнк!
   – Она была местной? – спросила Энджи.
   – Ага, – проворчал Фрэнк.
   – Этого не было ни в газетах, ни в новостях по телевизору.
   – Пока не попало, но обязательно попадет.
   – Мы непременно посмотрим, – заверил его Хью.
   – Угу. Она умерла только спустя двенадцать часов, – шериф покачал головой и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на небо. – Мне кажется, он никогда не кончится, – обернувшись, он приложил руку к шляпе. – Еще увидимся. – И побежал под дождем к своей машине.
   Энджи смотрела ему вслед и чувствовала что-то нехорошее, сама не понимая почему. Но это уже не имело никакого значения. Было слишком поздно.
III
   Хью захлопнул дверь и снова поднялся наверх.
   – Ты куда, милый?
   – Пойду распакую вещи.
   – Я могу это сделать чуть позже.
   Хью покачал головой:
   – Хотя бы начну.
   Поднявшись по первому, самому длинному, пролету лестницы и зайдя на второй, более короткий, Хью почувствовал какую-то тревогу. Наверное, из-за Элли или из-за того, как Джо МакХендрик исчез с улицы. А может… из-за всего сразу
   … из-за какого-то странного ощущения… как будто ты попал в незнакомое место
   …что здесь что-то не так. Словно в доме кроме них есть еще кто-то. Может, лучше было разрешить шерифу все осмотреть? Хью был здесь один, лишь отдаленный звук включенного радио и хлопанье кухонных дверец подтверждало, что там, внизу, все в порядке. Мир здесь казался совсем другим, чужим и враждебным.
   Он на мгновение остановился, наклонив голову в сторону, и пристально вгляделся в дверь спальни.
   За его спиной по радио женский голос произнес:
   – Неправда, что полтергейст – просто озорство, это совсем не так.
   Раздалось громкое шипение, как будто кто-то перешел на новую волну, и послышалась знакомая музыка группы «Иглз», исполняющей «Отель “Калифорния”».
   Он вошел в спальню, включил новостной канал и открыл настежь дверцы шкафа. Позади мужской голос сказал:
   – Представьте, что все члены вашей семьи вызывают полтергейст.
   – Как будто дружелюбное привидение Каспер, – перебил его женский голос, – маленький крепыш Страшила, добрая маленькая ведьма Венди и Призрачное трио… все, кроме Венди и Каспера, конечно, дружно кричат «Бу!».
   Слушатели в студии засмеялись.
   Перебирая рубашки на вешалках, Хью услышал за спиной шум. Ошибиться было невозможно – кто-то ворочался в кровати.
   – Эй? – негромко произнес он и повернулся. Ему не хотелось, чтобы Энджи услышала его.
   Кто-то вздохнул?
   – Это миф, – продолжил мужской голос, – что полтергейсты при спектральном анализе похожи на безобидных котят, они… – он замолчал, пытаясь подобрать правильное слово.
   – Эй! – повторил Хью, вышел из спальни и перегнулся через перила. Энджи поблизости не было, но он слышал стук кастрюль в кухне.
   – …они – хищники.
   – Хищники? Как в «Парке юрского периода»?
   – Да, – подтвердил мужчина, – это привидения с зубами.
   – Жуть какая, – женский голос прозвучал чуть испуганно.
   Уронив брюки на пол, Хью на цыпочках прошел вдоль перил, потом, прижавшись к противоположной стене, приблизился к двери в спальню. Вытянув шею, посмотрел сквозь открытую дверь. Ничего пугающего в спальне не было: шкаф, окно, в которое виднелась колокольня расположенной по соседству церкви, небольшая стопка книг и журналов на полу. Дальше видно не было из-за дверного косяка. Слегка толкнув дверь, он смог разглядеть чуть больше: застеленную кровать, стопку чистых простыней, которые приготовила Энджи, и правый край окна, в котором, как ему показалось (боже, какая глупость!), он увидел злоумышленника, любовавшегося видом – будто имел на это право. (Хью не был уверен, что это он, а не она, хотя вообразил, что так оно и было. А может, и не было.)
   Он медленно, но уже не так осторожно продвинулся вперед, пока не оказался в полуметре от дверного проема.
   – Ты уверен, что хочешь кофе, а не чашку чая? – крикнула Энджи снизу.
   Почти мгновенно повернувшись обратно к двери, Хью увидел, что та закрыта. Он приложил руку к груди и медленно выдохнул:
   – И то, и другое – просто здорово.
   – А поточнее нельзя?
   – Ладно, тогда кофе.
   – С молоком или со сливками?
   Боже мой, Энджи!
   – Со сливками, – сказал он. – Обожаю рисковать.
   Энджи ушла (она стояла в холле как раз под ним), что-то напевая себе под нос.
   Рядом с домом на улице послышался прерывистый звук автомобильного двигателя, как будто кто-то неторопливо кашлял, прочищая горло. На мгновение Хью пришла в голову мысль не оборачиваться, а просто отойти от комнаты и сбежать по лестнице в холл, прыгая через две, а то и через три ступеньки. Но вместо этого он, затаив дыхание, очень медленно повернулся, готовый, если заметит что-то неприятное, в любой момент убежать.
   В комнате никого не было.
   – Ну, разумеется, – пробормотал он про себя, будто сплевывал кусочки мяса, застрявшие в зубах. – Ну и что ты по этому поводу думаешь, Хью? – поинтересовался женский голос из радиоприемника.
   У Хью внутри словно что-то взорвалось. Женщина продолжила:
   – Увидим ли мы призраков в новых сериях «Доктора Хауса»? С зубами или без?
   Уже через несколько минут Хью, одетый в любимые джинсы и футболку, вприпрыжку спускался по лестнице… не обращая никакого внимания на ветер за окном, дующий с такой силой, что стекла дребезжали, будто в них стучится маленькая костяная нога.
IV
   – Я открою, – крикнул Хью с полным арахиса ртом. – Наверное, опять Фрэнк.
   – Надеюсь, нет. И ты еще не закончил есть, – прокричала в ответ Энджи, свесившись через перила второго этажа. – Картошки сегодня на ужин не получишь.
   Хью высунул язык, пытаясь не плюнуть полупережеванной массой на пол, но Энджи уже продолжила уборку.
   Сквозь цветное стекло входной двери Хью узнал Гарри.
   – Это Гас! – снова крикнул он.
   – Пустите меня! – умоляющим голосом попросил Гарри с крыльца. – Они идут за мной.
   Открыв дверь, Хью распахнул объятия:
   – Входи, усталый путник.
   Зайдя в дом, Гарри Аронсон сказал:
   – Чертова погода.
   – Я открыл дверь, как только прозвенел звонок, – заметил Хью. – Кофе? Или чего-то покрепче?
   – Кофе будет в самый раз. Но только если ты сам будешь.
   – Я уже пил… но выпью еще, если ты настаиваешь.
   – Настаиваю. Сам знаешь, терпеть не могу пить в одиночку.
   Хью поспешил через гостиную на кухню.
   – Так и разориться можно, если ко мне часто будут гости по вечерам приходить, – бросил он через плечо.
   – Ты всегда так говоришь.
   – Точно, – Хью нажал кнопку кофеварки. – Но это все равно не помешает тебе пропустить со мной стаканчик-другой вина.
   – Скорее всего, я воздержусь. Кстати, по дороге домой хочу заскочить в магазин и купить несколько бутылок. Сейчас там никого нет, и у них скидки на «Ойстер Бэй»[5]… почти на десять баксов за штуку.
   – Выгодное дельце?
   Гарри многозначительно кивнул:
   – Город сейчас пустой.
   – Все из-за погоды, – сказал Хью, – людям не хочется выходить из дома и… – он замолчал, вспомнив, что ему сказала Мод.
   Стоит вам только сюда заехать, и вы уже никуда не денетесь…
   – …еще одна вещь, – закончил Хью.
   – Еще одна? Я, наверное, моргнул и пропустил первую?
   – На съезде с трассы А-95 на Оганквит-роуд Мод Ангстрем разворачивает всех обратно.
   – Да? – Да. – С чего бы это?
   Хью покачал головой:
   – Говорит, чтобы никто не оказался ненароком в кювете.
   – По правде говоря, там еще та дорога.
   – Да, она не слишком хорошая, но…
   – И дождь зарядил надолго. Велики шансы, что тебя занесет и выбросит в канаву.
   – Да, но…
   – А вас она не развернула?
   – Мы не в суде, мистер Мейсон.
   Гарри засмеялся.
   Хью сделал глоток кофе:
   – И еще одна вещь…
   – Что-то «вещи» пошли у нас косяком, да?
   – Она кое-что сказала.
   – Кто? Энджи?
   – Нет, Мод. Ты следишь за тем, что я говорю, или нет?
   – Ну, и что она сказала?
   – Она сказала: «Стоит вам только сюда заехать, и вы уже никуда не денетесь».
   – О… Вы собрались куда-то? – Нет… Мы никуда не едем, но… – Тогда она права.
   – Да, но…
   – Вы же никуда не едете.
   – Нет, не едем, – вздохнул Хью и потер лоб. – Только она не это имела в виду.
   – Она не имела в виду, что вы не уедете?
   Хью махнул рукой.
   – А потом еще Элли Фергюссон… – А она что натворила?
   – Она сказала: «Они все здесь».
   – Кто все?
   – Не знаю, она просто сказала: «Они здесь, Хью»… а потом: «Все они»… и «Они все здесь».
   – Думаешь, кто-то рыщет по округе и подкладывает марихуану под матрасы честных горожан?
   – Ничего другого я от тебя и не ожидал, Гас.
   – Чего другого?
   – Ты всегда пытаешься унизить людей, которые хотят с тобой что-то обсудить.
   – Хочешь знать, что я обо всем этом думаю, амиго?
   – Не особенно, но ты мне все равно расскажешь.
   – Конечно.
   Помолчав полминуты, Хью сдался:
   – Ладно, скажи.
   – Мне кажется, у тебя перебор с сексом.
   Хью остолбенел.
   – Что?
   – По-моему, господи боже мой… Как давно вы женаты?
   – В каком смысле?
   – Ладно, попробую спросить так, чтобы до тебя дошло: Как. Давно. Вы. Ж…
   – Нет, идиот! – Хью поставил на столик вазу с печеньем. – Почему ты спрашиваешь о нашем…
   – Потише, амиго, ты…
   – Не мог бы ты прекратить? Не называй меня «амиго»!
   Гас наклонил в сторону голову и прикрыл глаза:
   – Тогда ты тоже прекрати.
   – Что?
   – Я имею в виду эту гримасу. Выражение твоего лица, когда изображаешь обиженного.
   Гарри положил в рот печенье и захрустел.
   – Кстати, о птичках, – сказал он, – я видел вас с Энджелой. Если это была Энджела. Тебя-то я точно узнал, – он отломил еще кусочек печенья и с блаженным видом начал жевать, подмигнув Хью.
   – Гас, что-то я не понял. Когда ты меня видел?
   – Сегодня утром.
   – В Бостоне?
   – Да не в Бостоне! Как же вкусно! – Гарри взял из вазочки еще одно печенье и сунул в рот. – Я видел тебя здесь, – и кивком указал наверх. – В спальне. Там ваше любовное гнездышко? Я знаю, что вы с Энджелой спите в…
   – Гас, мы были в Бостоне, ездили навещать Нэн.
   – Ну и как она?
   – Отлично. У Нэн все хорошо. – Прекрасно. Я всегда немного… – Когда ты сюда заходил?
   При виде выражения на лице Хью Гас нахмурился:
   – Около девяти. Может, в половине десятого.
   Я гулял с собакой.
   – Мы вернулись домой полчаса назад.
   Гарри пожал плечами.
   – И еще одна вещь.
   – Господи Иисусе, опять «вещь».
   – К нам приходил шериф.
   – А что вы натворили?
   – Ничего.
   Гарри многозначительно посмотрел на Хью.
   – Он к вам зашел, чтобы..?
   – Мод сказала ему, что мы хотели его видеть.
   – А вы не хотели?
   – Когда встретили Мод, еще нет, но потом, когда стали происходить кое-какие вещи… – Опять чертовы «вещи»!
   Хью глубоко вздохнул и потер голову:
   – Так ты говоришь, что видел меня в спальне… вернее, того человека, который был у меня в спальне?
   Гарри кивнул и улыбнулся:
   – Как только ты заметил, что я на тебя смотрю, тут же смылся.
   – Гас, меня н-е-б-ы-л-о, можешь это понять?
   Гарри поднял руки вверх:
   – Ладно-ладно, успокойся. Тебя не было в этом доме.
   Хью посмотрел на друга.
   – Отлично. Я счастлив за тебя.
   Некоторое время они молчали.
   Затем Гас сказал:
   – А Энджи не хочет попить кофейку?
   – Сомневаюсь. Но спрошу. Хью пошел обратно в холл.
   – Боже, ну какое же вкусное печенье. Где ты его достал?
   – Энджи, будешь кофе?
   Он подождал.
   – Лучше скажи ей, чтобы она поторопилась, если хочет печенья, – крикнул Гарри из кухни.
   Хью, придерживаясь рукой за стойку перил, заглянул туда, где обычно стояла Энджи, когда они разговаривали, находясь на разных этажах:
   – Энджи?
   – У нее там радио включено? – спросил Гарри, неожиданно оказавшись за спиной Хью с чашкой в одной руке и шоколадным печеньем в другой.
   Хью не ответил. Он снова позвал жену и поднялся на одну ступеньку. Потом, когда никто не ответил, еще на одну, и еще.
   – Энджела?
   Ее парадно-выходное имя… он всегда ее так называл, когда злился. Или был напуган, прошептал чей-то голос в голове Хью.
   – Хочешь, я поднимусь? – спросил Гарри.
   Хью не ответил. Он уже бежал наверх, прыгая через две ступеньки. Гарри не отставал.
   – Энджи?
   – Эндж! – закричал Гарри. Он знал ее ненависть к фамильярности и был уверен, что она не сдержится и ответит. Но было тихо. – Ладно тебе, Энджи, хватит нас разыгрывать!
   Хью проверил ванную, спальню – никого.
   Мужской голос с европейским акцентом – немецким или шведским, Хью так и не смог разобрать, вещал из радио: Есть множество задокументированных фактов появления, так скажем, потусторонних существ, но в большинстве случаев речь шла об одном привидении. Представьте, если бы их было больше, чем одно.
   – Сколько? – спросил женский голос. – Два или, может быть, три?
   – О, думаю, больше. Гораздо больше.
   Гарри поставил чашку на маленький столик, стоящий у лестницы, ведущей на «гостевой этаж», как называли его Хью с Энджи, и позвал еще раз. Ответа по-прежнему не было. Он побежал по лестнице наверх, и Хью услышал, как Гарри обегает по очереди все комнаты, выкрикивая ее парадно-выходное имя.
V
   Гарри спустился вниз, и Хью спросил:
   – Ее там нет?
   Гарри покачал головой:
   – Нет.
   Хью повернулся к двери в спальню.
   – Ты заходил туда? – спросил Гарри.
   – Я не решился, – голос Хью звучал не громче дыхания.
   Гарри обошел друга, вошел в комнату и сразу же вышел. Сказать ему было нечего.
   – Может, она куда-то вышла из дома?
   – Зачем? И тем более не сказав мне? Нет, – голос Хью был полон безнадежности и отчаяния. – Хотя погоди-ка.
   Лицо Гарри зажглось от радости.
   – Она наверняка вышла из дома, – сказал он.
   Гарри кивнул, но его улыбка – в ожидания услышать «Она сказала мне, что ей нужно сбегать в магазин» – быстро исчезла.
   – Конечно, – сказал он. – А что она делала наверху?
   Хью пожал плечами. У него начало крутить живот, и он подумал, что не мешало бы сходить в туалет. – Прибиралась вроде, разбирала вещи… Гарри посмотрел на дверь спальни.
   – Похоже, она решила прикорнуть. Постель смята, – он подмигнул. – А ты уверен, что вы двое не…
   Хью не стал ждать продолжения. Он рванул в спальню и застыл прямо на пороге. Постель действительно была вся перевернута.
   – Гас, – сказал он, – тут что-то не так.
   – Вы говорите о привидениях, как о какой-то болезни.
   – Да, думаю, это правильное определение.
   – А как узнать, что оно в вас вселилось? Есть какие-то признаки?
   – Может, призрачное дерьмо? – предположил Хью Лори.
   Аудитория расхохоталась.
   – Надо выключить это паршивое радио, – сказал Хью. И сделал это.
   Войдя вслед за другом в спальню, Гарри не сказал ни слова, он смотрел на свои руки. Шоколадные крошки растаяли. Он положил печенье в рот, один за другим облизал все пальцы и взглянул на Хью, молча изучая лицо друга.
   Наконец Гарри произнес:
   – Вы… вы ведь с ней не подрались, нет?
   – Подрались?
   – Знаешь… вдруг вы не совпали во мнениях и все такое, – он показал рукой на скомканное белье.
   – Ты спрашиваешь меня, не спорили ли мы по поводу секса?
   – Не совсем…
   – Господи, Гас.
   – Нет, я просто…
   – Черт бы тебя побрал, Гарри!
   Гарри ничего не ответил.
   Они стояли в молчании, как им показалось, целую вечность.
   Первым заговорил Хью:
   – Где она, Гас?
   – Не знаю.
   – Как будто она просто взяла и испарилась, – Хью щелкнул пальцами.
   Гарри не стал комментировать. Да и что ему комментировать, подумал Хью. Он молча уставился на простыни, потом вышел в коридор и снял телефонную трубку.
VI
   – Вот мы и снова все вместе, – проговорил Фрэнк, когда Хью открыл дверь. – Привет, Гарри.
   Он прошел в холл, держа в руках шляпу.
   – Ну и мороки у вас сегодня с нами, – сказал Гарри.
   Фрэнк пожал плечами:
   – Обычно мы рассматриваем дела о пропаже человека только через двадцать четыре часа, но в данных обстоятельствах…
   Хью едва сдержался, чтобы не спросить, чем его обстоятельства отличаются, но решил, что лучше не умничать.
   Он был почти всю жизнь, знаком с Фрэнком и его братом Горди, районным инспектором-детективом в Бостоне, и хорошо знал их серьезное отношение к своей работе… во всяком случае Фрэнка, учитывая, что Тюбуаз находится довольно далеко от Бостона.
   Гарри позвонил домой и попросил Сару прийти. Теперь она готовила на кухне кофе и тосты с арахисовым маслом и малиновым желе. Хью и думать не мог о еде, но знал, что ему нужно восстановить силы. Он чувствовал себя до смерти измотанным.
   – Это просто формальность, – сказал Фрэнк. Его лицо, в особенности рот, были напряжены. Обращаясь к Хью, он пристально смотрел ему в глаза. – Вы хотели спросить меня почему. Чтобы не терять времени, я отвечу, – он улыбнулся и закатил глаза. – Чаще всего, – он понизил голос и взглянул на дверь кухни, откуда сейчас же высунулась Сара, – бывает, что люди психанут и идут прогуляться. И возвращаются еще до того, как я успею составить рапорт.
   – Она никогда не уходила из дома просто так, – сказал Хью.
   – Иногда жены ведут себя довольно странно, – осторожно заметил Гарри.
   Шериф кивнул:
   – Ладно. Хью, а сколько лет вашей жене?
   – Сорок шесть.
   – Ее полное имя?
   – Энджела Роуз.
   – Хорошо, а теперь расскажите мне о мужчине, которого вы видели в вашей комнате.
   – Да тут нечего рассказывать. Мы…
   – Я тоже его видел, – сказал Гарри, усаживаясь на стул рядом с пианино.
   – В той же самой комнате? – вскинул голову Фрэнк. – В спальне?
   – Сначала решил, что это Хью, – сказал Гарри, – но он отошел от окна, как только меня увидел.
   – А это были не вы, Хью?
   – Нет. Мы с Энджи ездили в Бостон, я уже говорил.
   – У вас есть сигнализация?
   – Есть.
   – Да, по-моему, я видел пульт управления на кухне, – Фрэнк что-то записал и замолчал на половине предложения.
   – Да?
   Фрэнк нахмурился:
   – Что – да?
   – Пульт на кухне?
   – Ну да, я его видел.
   – Когда?
   – Когда я видел пульт?
   – Хм…
   – Наверное, раньше. Хью молчал.
   – А в чем проблема?
   – Никаких проблем.
   Фрэнк развел руками:
   – Просто вы так это говорите…
   – Никаких проблем, Фрэнк, просто я не помню, чтобы вы заходили к нам на кухню.
   Шериф хохотнул и посмотрел на Гарри.
   Гарри тоже рассмеялся и посмотрел на Хью.
   Хью, в свою очередь, хмыкнул и покачал головой.
   – У вас были с этим какие-то проблемы?
   – Вы имеете в виду сигнализацию? – когда Фрэнк кивнул, Хью продолжил: – Нет, не было. Разве что несколько раз отключали электричество, но там есть батарея на семьдесят два часа. Мы звонили в фирму всего один раз, чтобы перезапустить систему, а проблем у нас не было.
   – То есть она не была отключена, когда вы вошли и увидели постороннего человека, – он повернулся к Гарри, – и когда вы заметили его сегодня утром. Правильно?
   – Что-то я не пойму, куда вы клоните, Фрэнк.
   – Я говорю, Гарри, что когда вы увидели в спальне Хью, простите, человека, которого вы приняли за Хью, сигнализация была включена. Правильно?
   Гарри посмотрел на Хью, потом снова обратился к шерифу:
   – Да, правильно.
   – Правильно то, что сигнализация не сработала? – Да, не было никакой сирены.
   – Сирены не было и когда мы вернулись, – сказал Хью.
   – Вы включали сигнализацию, когда уехали из дома?
   – Да, конечно, дом все это время находился под охраной.
   – Значит, когда Гарри увидел того человека в вашей спальне, она тоже работала?
   – Да, это было в тот же период. Или, как они это называют, в ту же рабочую сессию.
   – Но никаких проблем с сигнализацией у вас не было? У вас ведь стоит система «Суперсейф», да?
   – Да, «Суперсейф», у них офис в Бостоне.
   – Да, мы их хорошо знаем.
   – «Хорошо знаем»… то есть у вас уже были с ними неприятности?
   – Нет, не было, – пожал плечами Фрэнк. – Просто мы их знаем.
   – Забавно, – сказал Хью.
   Фрэнк, закусив губу, переводил взгляд с одного на другого:
   – Ладно, пока все. Давайте подождем, пока Энджи вернется, а там посмотрим.
   Шериф закрыл блокнот и сунул ручку в карман.
   – Хорошо, на том и порешим, – он похлопал Хью по плечу. – Ты обязательно ее снова увидишь, – сказал он, – не волнуйся.
   Хью с Гарри стояли в дверях, пока машина шерифа не исчезла из виду. Закрывая дверь, Хью заметил:
   – Как-то странно он сказал…
   – Чтобы ты не волновался? Не думаю, что… – Нет, что я еще увижу Энджи.
   – Наверняка увидишь. – Но где она, Гас?
VII
   Гарри хотел, чтобы Хью пошел искать Энджи на улицу, но тот отказался:
   – Хочу быть здесь, когда она вернется.
   Сара сказала, что она его понимает, но они больше ничем не могут помочь. Они бы, конечно, могли остаться, но к ним в гости на ужин должен прийти начальник Гарри. Гарри сказал, что они могут отказаться (хотя взгляд Сары, заметил Хью, утверждал обратное), но Хью отверг их предложение.
   – Со мной все будет в порядке, – заверил он уже в дверях. Зимний свет едва пробивался сквозь затянутое тучами небо. В парке напротив морской туман обвивал своими клубящимися пальцами ветви деревьев.
   – Ты уверен?
   – Конечно.
   Быстрый взгляд, которым обменялись его друзья, мог бы остаться незамеченным, но только не для Хью. Такое бывает между людьми, которые чувствуют себя друг с другом абсолютно комфортно и знакомы уже много лет. Наверное, Сара поняла смысл незаметного кивка мужа, надела пальто, повернулась, достала из кармана ключи и сказала, что пошла заводить машину.
   – Ладно, – сказал Гарри, внимательно вглядываясь в лицо друга, – с тобой все в порядке?
   Хью кивнул:
   – Я уже говорил.
   – Знаю, знаю, – Гарри прищурил глаза, словно хотел проникнуть сквозь невидимый барьер, которым отгородился от него Хью. Двигатель громко взревел, но очень быстро рев сменился тихим урчанием.
   Глядя, как они уезжают, слушая шуршание шин по гравию, Хью внезапно почувствовал панику. Ему хотелось побежать вслед за ними, сказать, что он передумал, просить их остаться, чтобы во всем разобраться, а потом вместе посмеяться над этим. Может, и Энджи нашлась бы, вдруг она, как говорила давным-давно его мама, просто пошла «прошвырнуться».
   Он остался на месте, но ему было видно печальное выражение лица Гарри. Сара, пытаясь подбодрить мужа, что-то сказала и улыбнулась; ее лицо, освещенное огоньками приборной панели, было зеленоватого цвета. Когда машина скрылась в тумане, Хью повернулся и с тяжелым сердцем вернулся в дом.
   После того, как он запер замок, из-за стоявшей внутри тишины ему на мгновение показалось, что он оглох. Звук телефона прозвучал неожиданно и пронзительно.
   Сморщившись, как от боли, и молясь, чтобы звонок замолчал, Хью со всех ног бросился в гостиную. Это наверняка Энджи. Она звонит, чтобы объяснить, куда подевалась и где была. Извини, но мне просто необходимо было прогуляться, милый. Поднимая трубку и говоря: «Алло», он уже представлял ее голос.
   Но сначала раздался треск, а потом мужской голос произнес:
   – Мистер Риттер?
   Это было очень похоже на голос Гарри; Хью решил, что они с Сарой уже добрались до дома и обнаружили Энджи сидящей у них на крыльце. Но нет, они бы не успели – ведь до их дома не меньше мили, а они уехали всего пару минут назад. Хью быстро, даже очень быстро обернулся и увидел, что на улице за большим окном гостиной кто-то стоит.
   Он удивился, зачем кто-то звонит ему с улицы, где туман стал настолько густым, что уже не было видно даже края окна, но потом до него дошло: это всего лишь его собственное отражение.
   – Да, – сказал он наконец, размышляя над тем, может ли туман одновременно убыстрить и замедлить его голос.
   – Мистер Риттер?
   – Да, это Хью Риттер.
   – Вы уже попрощались с вашими друзьями, мистер Риттер?
   – Простите?
   – И с шерифом? Вы попрощались с шерифом?
   – Кто это?
   – О, нас множество, мистер Риттер – или я могу называть вас просто Хью? – в голосе явственно прозвучали интонации Фрэнка. – Сперва мы были такими, – добавил голос Энджи, – потом такими, – продолжил голос Гарри, – а потом стали совсем другими, – последняя фраза была произнесена голосом Сары Аронсон, сменившимся на пронзительный говорок Мод Ангстрем, прерываемый смешками. – Мы собираемся поразвлечься. Было бы неплохо, если бы вы смотались отсюда куда подальше.
   И связь прервалась.
   – Алло?
   В трубке стояла тишина.
   Его всегда интересовало, как он поведет себя, если наступит полный и беспросветный хаос. Каждый раз, когда такое приходило ему в голову, он представлял, что Энджи умирает. Но даже в этой ситуации можно было как-то взять себя в руки. Каким бы ужасным ни казалось это событие, оно хотя бы имело смысл. Происходящее сейчас вообще не имело никакого объяснения.
   Хью убрал трубку от уха, посмотрел на нее с осуждением и разозлился, что ведет себя так предсказуемо. Зачем смотреть на трубку? Все равно это бесполезно. Трубка не сможет объяснить, что за человек – или люди – ему звонили. Могли ли все эти голоса принадлежать одному человеку? Это розыгрыш? Тогда, может, это не он – они – положили трубку, а просто прервалась связь? Тогда есть объяснение – туман и все такое…
   Хью взглянул в окно и увидел свое отражение, которое тоже на него смотрело. Ему показалось, или на самом деле рука оконного Хью, та, в которой был телефон, продолжала двигаться, в то время, как его собственная рука оставалась неподвижной?
   Полный бред.
   – Полный бред! – воскликнул Хью.
   Он снова посмотрел на телефон и быстро набрал «*69». Хорошо поставленный женский голос сообщил ему, что входящий звонок сделан в 19:02.
   Единственной проблемой был номер телефона, с которого тот был произведен…
   – Это же мой домашний телефон, – сказал Хью, – не мог же я звонить сам себе?
   Он снова набрал «*69», но линия была занята. Хью уже был готов крикнуть, как этот номер вообще может быть занят, но вдруг осознал, что короткие гудки могут и не означать, что человек на другом конце провода разговаривает с кем-то другим. Так бывает еще, когда кто-то в доме снимает трубку параллельного телефона.
   Он нажал на кнопку внутренней связи и сказал: «Алло?»
   Наверное, ветер гулял по карнизам и дымоходам, но он не мог избавиться от ощущения, что слышит чье-то дыхание. Оно не было похоже на дыхание спящего; так осторожно может дышать только человек, который за кем-то наблюдает.
   – Алло? Есть там кто-нибудь?
   В трубке что-то щелкнуло, и почти мгновенно телефон снова зазвонил.
   – Алло?
   – Мистер Риттер?
   – Что, черт побери, вам нужно?
   Звонивший, это был мужчина, сильно удивился:
   – Простите, что?
   – Это вы только что мне звонили? Несколько минут назад?
   Некоторое время в трубке было тихо, наверное, звонивший тряс головой. Потом на всякий случай ответил:
   – Нет, я звоню сейчас.
   – В первый раз?
   – Да, в первый раз.
   Хью некоторое время молчал, пытаясь взять себя в руки:
   – Простите за несдержанность. Это все из-за жены. Она…
   – Я звоню как раз по поводу вашей жены, мистер Риттер.
   – Вы знаете, где она?
   – Я вас не потревожил? В смысле, я не слишком поздно звоню?
   – Что? Нет… не слишком. Вы сказали…
   – Это Шелли Митфорд из офиса шерифа в Тюбуазе. Шериф попросил меня вам позвонить.
   – По поводу моей жены? – Кто такой этот Шелли Митфорд, подумал Хью. Он никогда о нем не слышал. – Вы…
   – Это по поводу сигнализации.
   – Сигнализации?
   – Мы связались с сотрудниками «Суперсейфа», которые занимаются сигнализацией.
   – Да?
   – Шериф попросил меня узнать, возможно ли, что вы забыли включить сигнализацию, когда уезжали из дома?
   – Забыли включить?
   – Да.
   – Знаете, я, конечно, мог забыть, но не в этот раз. Мы с Энджи, – Хью вдруг понял, что сидит на стуле и плачет, – когда вернулись домой… Энджи выключила сигнализацию, сразу после того, как мы вошли в дом.
   В трубке повисла пауза:
   – Кому еще известен код вашей сигнализации?
   – Кто знает наш код? – Хью стало казаться, что он попугай. – Гарри… Гарри Аронсон. Он был у меня вместе с шерифом не так давно. Наверное, и Сара тоже знает…
   – Сара, сэр?
   – Сара Аронсон. Жена Гарри.
   – Кто-то еще?
   Хью задумался, потом сказал:
   – По-моему, еще подруга Энджи.
   – Как ее имя?
   – Флоренс. Флоренс Джиллиард.
   – Не могли бы вы повторить по буквам?
   Хью повторил.
   – Она живет где-то поблизости?
   Какой смысл отдавать ей чертов ключ, если бы она жила далеко! – подумал Хью.
   – Да, – произнес он вслух и назвал адрес.
   – Спасибо. – Вот что еще… – Да, сэр?
   – А что они сказали? Люди из «Суперсейфа». Вы говорили, что звонили им?
   – Что если бы в доме кто-то двигался, сигнализация обязательно бы сработала.
   Хью ждал, что собеседник продолжит, но на том конце трубки молчали.
   – И что это значит, сэр? – спросил он.
   – Это означает, что в доме был кто-то, кто знает код или…
   – Или?
   – Или в вашем рассказе что-то не сходится.
   – Не сходится?
   – Да, сэр.
   – То есть вы утверждаете, что я лгу?
   – Я не…
   – Но вы именно это имели в виду?
   – Мы рассматриваем все возможности, сэр, – и через несколько мгновений полицейский добавил: – Может, это был полтергейст, – он кашлянул, прочищая горло, и пробормотал что-то вроде привидениязубами.
   – Простите, не понял, – сказал Хью.
   – Я сказал, что мы рассматриваем все возможности.
   – Нет, после этого.
   – После этого я ничего не говорил, сэр.
   Должно быть, это туман так действовал на телефонную связь, но Хью показалось, что мужчина едва сдерживает хохот.
   – Спокойной ночи, сэр.
   Хью положил трубку.
   Он пошел на кухню и начал набирать на контрольной панели код сигнализации, но вдруг ему в голову пришла идея получше. А что, если Энджи возвращалась домой? У нее ведь был ключ. Хью направился к ключнице и проверил. Ее ключа не было… но это еще ничего не доказывает.
   Привидения с зубами, раздался голос в его голове – Вот что он сказал, тот парень в телефоне. Привидения с зубами.
VIII
   – Кто-то стучится в дверь? – Гарри Аронсон кинул куртку на кухонный стол и вытащил из кармана ключи от дома. – К какому часу ты их приглашала?
   – К восьми, – крикнула Сара. – Я еще не начинала готовить.
   Гарри подошел к входной двери. Сквозь запотевшее окно он разглядел лишь один силуэт, и тот был ростом гораздо выше его начальника.
   – Подожди минутку, – крикнул он Саре. Казавшаяся знакомой фигура на пороге была скрыта тенью, Гарри так и не смог узнать, кто это.
   – Давай скорей и закрой… – только и смогла сказать Сара, подойдя к мужу. – Ох…
   Мужчина, улыбаясь, сделал шаг вперед.
   – Вы что-то забыли? – спросил Гарри шерифа.
   – Вы ее нашли? – перебила Сара.
   – Давайте-ка лучше закроем дверь, – сказал шериф, и наружная дверь за его спиной с шумом захлопнулась, а внутренняя просто медленно закрылась. – Как… Как вы это сделали? – спросил Гарри.
   – Давайте поговорим о полтергейсте, – сказал Фрэнк Гозински. И когда он повернулся, Гарри увидел, что за его спиной стоят плоские фигуры, выглядывающие из-за плеча шерифа и улыбающиеся. Одна за другой фигуры стали раздуваться и принимать человеческие очертания. Они как будто пришли что-то ремонтировать, у всех в руках были инструменты: пилы, молотки, дрели, мотки проволоки.
   – Гарри? – сказала Сара.
   Гарри внезапно почувствовал непреодолимое желание развернуться и бежать из дома в холод и дождь. Но это желание никак не отразилось ни на его лице, ни на руках, ни на ногах. Внешне он казался абсолютно спокойным; только внутри все переворачивалось, а сердце колотилось, как у рысака на финишной прямой.
   Вдруг включилось радио, и чей-то голос произнес: Здравствуйте, Гарри и Сара. Добро пожаловать на праздник Хэллоуин. Ваши гости вас будут развлекать. Поприветствуйте их.
   Гарри неожиданно для себя улыбнулся и махнул рукой. Уголком глаза он заметил, что жена сделала то же самое, и простонал «Сара», но она его не слышала. Между ними и дверью теперь стояло шесть человек.
   Гарри повернулся, чтобы посмотреть на Сару, а Сара посмотрела на него. Не издав ни звука, она одними губами произнесла его имя. Ему показалось, или у нее на глазах действительно выступили слезы?
   Ну же, ребята, не будьте буками, поздоровайтесь.
   – Привет, – сказал Гарри.
   – Привет, – сказала Сара.
   – Беспокойная у нас с вами будет ночка, – заметил Фрэнк, – давайте лучше начнем. Ну что, сласти или напасти?
IX
   Это было похоже на шум моря. Хью спал. Он стоял на яхте, Энджи рядом возилась с оснасткой и улыбалась ему. Когда он подошел к жене ближе, то вдруг заметил, что она плачет.
   – О, милый, – произнесла она; ее губы двигались синхронно словам, но не издавали ни звука… голос звучал у него в голове, так же, как и шум моря. – Прости меня.
   – За что? – мысленно спросил он.
   Яхта утюжила воду, гордо поднимаясь и опускаясь на волнах. Ш-ш-ш-ш, шептала она.
   Энджи с надеждой и страхом повернулась направо, глаза ее округлились, а рот приоткрылся.
   – Оно приближается, – произнесла она. Только он начал поворачивать голову, как перед ним, словно барьер, возникло что-то большое и темное, похожее на тяжелый занавес. Громкий треск заставил его открыть глаза.
   Хью лежал в своей кровати – нет, не своей; в кровати, которую они делили с женой. Это была их кровать.
   Уже нет, милый, прошептал у него в голове едва различимый голос Энджи.
   Он посмотрел на часы. Было тридцать семь минут второго.
   Свет по-прежнему горел.
   Он взглянул на скомканную ночную рубашку Энджи, подтянул ее к себе, прижал к лицу и вдохнул запах.
   Ш-ш-ш…
   – Кто там?
   Недалеко от комнаты кто-то двигался. Хью положил ночную рубашку на подушку и встал с кровати.
   – Энджи?
   Движение прекратилось прямо у двери спальни. Хью вдруг почувствовал, что на него давит какая-то энергия, словно он стоит на штормовом ветру. Сердце колотилось в груди и в висках. Но это было еще хуже, оно заглушало все звуки, доносящиеся из-за двери.
   При этом Хью знал, что звуки никуда не делись.
   Неплотно закрытая дверь начала открываться внутрь, и Хью завороженно смотрел на это. Приоткрывшись на пять, от силы на десять сантиметров, дверь остановилась. В комнате повисла тишина, но не спокойная и безмятежная. Это было полное отсутствие звуков, словно все они куда-то делись. Хью хотел произнести имя жены, прошептать его, но первый же слог «Эн» застревал у него в горле, как мягкая нуга. Что, черт возьми, происходит?
   Хью подошел к двери и распахнул ее.
   – А! – сказал шериф Фрэнк Гозински. – Вот вы где!
   – А где еще мне, по-вашему, быть? Я здесь живу.
   – Конечно, живете, Хью.
   – Как вы вошли?
   – Через входную дверь, Хью. Вы же не возражаете, что я вошел, правда, Хью?
   – Я ее запер.
   Шериф приподнял бровь, развернулся и двинулся вниз по лестнице.
   – Вы ошибаетесь, Хью, – бросил он через плечо, – ведь я здесь.
   – Я запер ее, – повторил Хью. – Я вам звонил, но вы не ответили.
   Они в полном молчании спустились на первый этаж.
X
   Как только они вошли в холл, раздался телефонный звонок.
   – Телефон, – сказал шериф.
   Хью едва сдержался от саркастического «Да? А я не слышал». Он поднял трубку.
   – Алло?
   – Привет, Хью.
   – Нэн? Все в порядке?
   – Да, все отлично, Хью. А у вас?
   – Нэн, уже очень поздно, – Хью посмотрел на часы. – Боже, не просто поздно… сейчас почти два часа ночи. Ты давно должна быть в постели.
   – О, в кровать, в кровать, хочет Соня спать, а ты не погоняй, сказал Лентяй.
   – Нэн?
   – Жадюге Нэн не спится, пора бы подкрепиться.
   Хью стоял в тишине, вглядываясь в гостиную и пытаясь понять, куда подевался шериф.
   – Она всегда меня так обзывала. Жадюгой Нэн.
   – Нэн, она у тебя? Ты поэтому звонишь мне? Энджи у тебя?
   Ну как она могла там оказаться, ведь Нэн живет в Бостоне.
   После небольшой паузы Нэн ответила:
   – Она должна быть с тобой, Хью.
   – Дело в том, что… – Она с тобой, Хью.
   С кухни донесся какой-то звук, он нагнулся, чтобы посмотреть, в чем дело, но ничего не увидел.
   Потом шериф закричал:
   – Где вы держите ножи, Хью? А, вот же они.
   – Нэн, Энджи…
   – А ты не хочешь подкрепиться, Хью? – спросила Нэн. Ее голос вдруг стал грубым и угрожающим.
   Угрожающим? Ведь он говорит с младшей сестрой Энджи. Какого черта она звонит ему в два часа ночи?
   – Ну, так хочешь или нет, Хью? – крикнул из кухни шериф.
   Очень медленно Хью спросил:
   – Нэн, ты все еще здесь?
   В трубке стояла тишина…
   Он снова набрал «*69». Как и ожидалось, входящий звонок сделан с его собственного телефона. И, разумеется, это было невозможно.
   Он набрал номер Нэн Бранниган и, слушая гудки в трубке, вышел из гостиной.
   – Не поздновато ли? – сказал шериф неожиданно громко.
   Хью сделал шаг назад и упал на ступеньки, увидев, как Фрэнк выходит из комнаты с чашкой чая в одной руке, другой рукой прижимая сотовый телефон к уху.
   – Я, наверное, сплю, – пробормотал он в трубку и поставил чашку на ступеньку рядом с Хью. Потом Фрэнк развернулся и снова вошел в гостиную. – Ну и как там?
   Сонный голос в телефоне произнес:
   – Алло? Кто это?
   – Нэн? Это я.
   – Хью? Что случилось? У вас все в порядке? Что-то с Энджи? Сейчас уже очень поздно.
   – Я знаю, прости, – он присел на ступеньку, держа трубку на некотором расстоянии от уха, и услышал, как шериф в гостиной что-то бормочет. – Нэн, Энджи пропала.
   – Пропала? Куда пропала?
   – Не знаю. Наверное, мне нужно было тебе раньше позвонить.
   – Вы поссорились?
   – Нет. – Он ждал, пока Нэн что-то ответит, но та молчала. – Ты же знаешь, мы никогда не ссоримся.
   – Так не бывает, Хью.
   – Ты понимаешь, что я имею в виду.
   Наверху раздался какой-то стук.
   – Что это было?
   Хью посмотрел на входную дверь. Кто-то пересек дорожку и исчез в кустах.
   – Ты о чем, Нэн?
   – Стук. Как будто что-то упало, – прошептала Нэн.
   Хью услышал в трубке звонок. Кто-то звонил в дверь сестры Энджи в два часа ночи.
   – О господи, – сказала Нэн, – кто-то пришел.
   Я сейчас…
   – Нэн, – закричал Хью, – не открывай! – Пойду открою. Ты что-то сказал, Хью?
   – Нэн, не подходи к двери.
   – Не подходить? Почему?
   – Это…
   Что? Как это правильно назвать? Хэллоуин? Бугимен? Чудище из мира без света и улыбок, где есть только боль, страдания, печаль, потери и сожаления… нечто, способное в мгновение ока перенестись из дождливого Тюбуаза к дверям дома на окраине Бостона?
   А может, всё перечисленное.
   Хью услышал, как Нэн положила трубку на маленький столик из красного дерева в коридоре.
   – Подожди минутку! – закричал он.
   Бин-бон, снова зазвонил звонок.
   – Нэн! – снова закричал Хью.
   Ветер просвистел в проводах, и Хью услышал, как Нэн сказала: «Да?»
   Потом далекий голос шерифа произнес:
   – Сласти или напасти, мэм?
   «В кровать, в кровать, Соня хочет спать, а ты не погоняй…»
   Хью повесил трубку и встал, в саду заскрипели ворота. Окутанная туманом фигура прошла по дорожке, подняла руку и нажала на звонок.
   – Кто-то пришел, – крикнул шериф.
   Хью спустился со ступеней, прошел через холл и открыл дверь.
   – Привет, – сказал шериф Гозински с крыльца. – Бу! Вы небось решили, что я пришел требовать сласти?
   – Что происходит, шериф? Как вы оказались…? Каким образом вы можете находиться и там, и тут? – Хью повернулся и показал рукой на кухню, гостиную и крыльцо.
   – Вы имеете в виду, везде одновременно?
   Хью кивнул.
   – Потому, что я шериф. Служитель закона, – он широко ухмыльнулся, но сразу же нахмурился и стал исследовать языком потемневшие передние зубы. Пару раз качнув один из них, он поднял руку и просто вытащил зуб из десны, повернулся и швырнул во двор.
   – Я не понимаю, что…
   – Происходит? – Гозински театрально закатил глаза и изменил голос: – Эй, паря, шо происходит, а?
   – Фармер?
   – Точно. Местный чудик. Смотри.
   Шериф прошел вперед, хлопнув дверью, и провел правой ладонью сверху вниз по лицу. Когда ладонь оказалась у подбородка, он больше не был шерифом. Это был Мосс Фармер, живший в хижине у Ангельских скал.
   – Да упокоится с миром его бренное тело, – сказал Гозински, снимая шляпу и изображая скорбь, – или бренные кусочки тела, – прибавил он с хохотком.
   – А теперь смотри, – он снова провел рукой по лицу, и оно вдруг стало женским. – Если вы сюда проедете, то вам уже никуда не уехать, – проговорила Мод Ангстрем своим неподражаемым писклявым голоском.
   – Мод? – спросил Хью.
   – Пра-иль-но, – сказало то, что было очень похоже на Мод. – Вот задачка, да? – она провела своей маленькой костлявой ручкой по лицу. Снова появился шериф.
   Хью посмотрел на закрытую дверь.
   – Забудь об этом, – Фрэнк взмахнул ножом с зазубринами и покачал головой. – Я достану тебя прежде, чем ты успеешь сделать второй шаг.
   Шериф сделал глубокий вздох и улыбнулся. Он выглядел уставшим.
   – Мы с друзьями занимались обучением, – сказал он наконец. – Мне кажется, наши ученики были в восторге от того, что мы им показали, – он кивнул, – правда-правда. Конечно, иногда они удивлялись… и часто им было не слишком приятно. Но знаете, они говорили «Знания – сила и могущество», – на этих словах он вскинул голову. – Вот так они и говорили, правда, Хью?
   – Понятия не имею, о чем вы, – ответил Хью, – и у меня нет ни малейшего…
   – Знаете ли вы, Хью, что длина тонкой кишки – шесть метров?
   – Что?
   – Тонкий кишечник. Шесть метров. А я и не знал. И сестра вашей жены тоже не знала, уж поверьте мне. А знаете ли вы, – добавил он, театрально складывая руки, – как шикарно он будет смотреться в качестве гирлянды на стене? – шериф прислонился к стене и посмотрел вдаль. – Шикарно… прекрасное слово, правда? Жаль, что сейчас его почти не используют.
   Досадно, что оно вышло из моды.
   Хью огляделся в поисках чего-то, что можно использовать в качестве оружия:
   – Кто вы?
   – По-моему, для всех нас безопасней считать, что я не шериф, – он насквозь проколол ножом ладонь левой руки, посмотрел на нее и вытащил лезвие.
   Крови не было.
   – Вы псих, сумасшедший, – сказал Хью и покачал головой. – Нет, скорее, это я не в своем уме, поэтому и…
   – Вы, дорогой Хью? С вами-то как раз все в порядке, – шериф-не-шериф хихикнул, взглянув на нож в своей руке. – Во всяком случае, пока, – затем пожал плечами и трижды моргнул. – Я с готовностью могу подтвердить, что некоторый дисбаланс образовался именно здесь, – он постучал костяшками пальцев по своей голове, – но в данных обстоятельствах это простительно.
   – Почему здесь? И почему именно мы? – спросил Хью почти шепотом.
   Шериф сел на стул у кухонного стола и уронил на него руки.
   – Зачем все об этом спрашивают? «Почему я?» – заверещал он пронзительным голосом. – «Что я сделал?» – и, показав на стул, сказал: – Сядьте, или мне следует сказать: «не надо погонять»?
   Хью сел и вдруг осознал, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Сейчас он был способен делать только то, что разрешал шериф.
   Фрэнк, или тот, кто скрывался под его личиной – Хью теперь был на сто процентов уверен, что существо, сидящее напротив, не Фрэнк Гозински, – встал и начал разгуливать по кухне, открывая и закрывая шкафы и ящики.
   – Ошибка, которую вы все допускаете, состоит в том, что вы считаете «Я» и «здесь» своего рода эмоциональной валютой… будто это что-то особенное. Вынужден вас огорчить, но нет. Вы не особенный, дорогой Хью. Точно так же не является или не являлась особенной Мод Ангстрем. Или ваш дорогой друг Гарри. Или его жена Сара. Или миссис Слейтер, или Элеонора, или Поуп Максвелл, или Джо МакХендрик, или Арчи Гудлоу, или Джерри Фетингер, или Нэн, или, – Фрэнк щелкнул поочередно всеми пальцами руки, открыл большой выдвижной ящик рядом с духовкой и громко хлопнул в ладоши, – или ваша собственная прекрасная жена.
   Он повернулся, улыбнулся Хью и достал из ящика целую охапку ножей.
   – Вот мои рабочие инструменты, – сказал он и аккуратно разложил ножи в ряд на столе.
   Хью почувствовал, как заколотилось его сердце. Он попытался сглотнуть, но в горло будто кто-то насыпал песка.
   – Боишься, Хью?
   Хью кивнул:
   – Что вы собираетесь делать?
   – Пока не решил, – подобие Фрэнка подумало, потом сказало: – А ваша жена умела ценить время, Хью?
   – Что?
   – Она опоздала, – он засмеялся. – Поняли?
   Опоздала.
   – Что вы…?
   – Я убил ее, Хью. В этом вестерне нет всадников, никаких вспышек за окном и жирдяев с мегафоном, которые будут уговаривать меня, – он надул щеки и приложил сложенную трубкой ладонь ко рту. – Выходите, шериф, вы окружены! – теперь он поднес палец ко рту и изобразил удивление. – Только вот те раз! Я не шериф.
   Хью смотрел на свои руки и пытался заставить их двигаться. Ничего не получалось.
   – И меня не проймешь тем, что чувствуют мыслящие, неравнодушные личности. Как они это называют? Социопатическими наклонностями? Что-то вроде этого, по-моему. То, что я делаю, я делаю не потому, что мне это нравится, хотя, по правде говоря, и это тоже. Я занимаюсь этим, потому что должен. Есть в этом какой-то смысл?
   Указательный палец левой руки Хью сам по себе медленно оторвался от колена, на котором лежала рука. Он кивнул, а потом покачал головой, и палец снова расслабился.
   – Нет… нет, это не имеет никакого смысла.
   – Да ладно тебе, Хьюги, какой-то смысл наверняка есть, – существо в облике Гозински подняло хлебный нож с зазубринами, подошло к Хью и село рядом на корточки. – Я смотрю, ты тут пытаешься решить несколько проблем зараз?
   Хью нахмурился:
   – Что?
   Шериф кивнул на его руки.
   – Отвлекаешь меня разговорами – ведь я грешным делом люблю поболтать, – а сам пытаешься освободиться от моего контроля, – последние два слова он произнес глубоким дрожащим баритоном.
   Шериф опустил хлебный нож на колени Хью рядом с левой рукой.
   – Я вот тут думаю, может, нам стоит, – он слегка стукнул по пальцу ножом, – отрезать его, чтобы он не отвлекал нас от беседы? Как считаешь, Хьюги?
   Хорошая идея?
   – Нет.
   – Что? Я тебя не расслышал. Может, ты сказал: «Да, конечно, давайте, шериф, отрежьте мне этот старый противный палец!» Сказал ведь?
   Хью потряс головой из стороны в сторону.
   – Хью, давай притворимся, что я тебя не вижу и не могу сказать, качаешь ты головой или нет. Притворимся, что я могу только слышать твой голос… и если я не услышу правильный ответ, я просто возьму и отрежу этот палец, – он прищелкнул языком, – и единственное, что тебя будет волновать – это как скоро я закончу. Понимаешь?
   – Да. Да, понимаю.
   – Потому что я один из тех, кто причиняет боль. На самом деле я и есть Человек Боль, – Фрэнк захлопал в ладоши: – Па-пам!! Доставка прямо к дверям! Невиданные страдания! Мучения, превосходящие все ваши ожидания! – Он наклонился еще ниже, его нос и похожие на бусинки свиные глазки оказались совсем рядом с лицом Хью. – Вот чем я занимаюсь. Понимаешь? Это моя работа. Как там говорили по радио? Привидения с зубами? Мне это нравится, – он хихикнул и покачал головой. – Очень нравится.
   – Причинять боль, – сказал Хью.
   Шериф кивнул, и в ту же секунду он уже не был Фрэнком. Моди Ангстрем взяла Хью за руку и потянула, приказывая идти за ней.
   – Погоди-ка, – она забрала со стола все ножи, – главное – не забыть инструменты. Если я их не возьму, как же я буду выполнять свою работу? Без них я никуда.
   – Я не хочу идти вниз, – проговорил Хью.
   Моди превратилась в Поупа Максвелла.
   – Как я тя понимаю, паря. Но тада мы же не сделаем, шо хочем…
   – Я не хочу идти…
   – Ш-ш-ш! Заткнись, – мягко проговорил Поуп. – Ты меня уже так достал, что я сбиваюсь с мысли. А то сейчас кого-то тут порежу или поломаю. И еще чуточку попилю и кого-нибудь за что-нибудь подвешу. Но это, по-моему, уже лишнее. Как думаешь?
   Поуп превратился в сестру Энджи, Нэн, и прихватил с собой беспроводной телефон.
   – Мне это понадобится.
   – Нэн?
   – О, дорогой… Нет, это не я, Хью.
   – Ты собираешься… собираешься меня убить?
   – Вот мы и дошли. Осторожно, здесь ступенька, – Нэн щелкнула выключателем.
   – О нет, – сказал Хью.
   – Зажми нос, – сказало существо, в котором теперь странным образом совместились черты Мод Ангстрем и Поупа Максвелла; кожа покрылась оспинами, волосы местами закурчавились.
   – О господи, нет!
   – Здесь не его юрисдикция, парень, – сказала Мод баритоном Поупа, – здесь я главный.
   Хью закрыл свободной рукой лицо; другую продолжал держать Поуп.
   – Что ты сделал?
   – Я так старался, парень, – с гордостью заявил Поуп, когда они наконец преодолели последние ступеньки и взгляду открылся подвал во всей своей красе.
   Для каждого из «гостей» было предназначено свое особое место. Некоторые сидели на стульях, некоторые были подвешены к потолку – кто вниз, кто вверх головой, – несколько тел лежали на полу. Хью разглядел двоих; один из них почти наверняка был Джо МакХендриком – из его тела, собранного в кучу, словно вынули все кости. Запах стоял отвратительный – пахло смесью испражнений, рвоты и протухшей еды, долгое время пролежавшей на солнце.
   Мод-Поуп, снова превратившись в шерифа Фрэнка, смотрели на Хью с широкой улыбкой на лице:
   – Добро пожаловать, мой друг, на шоу, которому нет конца. Я как-то видел такое в кино.
   Потянувшись вверх, шериф качнул колпак подвесной лампы. Из-за движений света и теней стало казаться, что несчастные мертвецы до сих пор живы и шевелятся. Но это было не так.
   – Вот к этому моменту хорошо бы подошли звуки скрипки.
   – Энджи, – произнес Хью.
   Энджела Риттер, с пластырем на веках, который мешал глазам закрыться, висела на цепи, перекинутой через потолочную балку. Ее руки и ноги были сломаны в нескольких местах, голову на уровне рта перетягивал толстый коричневый скотч, он же удерживал ноги подтянутыми к самым ушам. На ней не было никакой одежды.
   Шериф Фрэнк, настоящий шериф, лежал на полу бесформенной кучей с отрезанными ногами и вытаращенными глазами.
   Хью посмотрел на остальных, узнал еще пару человек и отвел глаза.
   Он чувствовал странное спокойствие, как будто стоял на пляже в Оганквите или Уэллсе и его ноги омывали ласковые волны. Он поднял руки и посмотрел на них. Каждая частица его существа, каждая клеточка мозга страстно желала мести за убийства этих людей… но двигаться он не мог, как будто его разбил паралич.
   Существо в облике Фрэнка нагнулось, схватило настоящего Фрэнка за воротник и поволокло по полу:
   – Пора приступать к выполнению служебных обязанностей, шериф. Сделать телефонный звонок или взять, например, отпечатки пальцев. Но сначала давай-ка промахнемся.
   – Повернись, – приказало существо Хью, достав револьвер.
   – Ты сумасшедший ублю… – Просто повернись.
   Хью сделал так, как ему приказали.
   Существо-Фрэнк приставило дуло ко лбу Хью и выстрелило.
   Бааам!
XI
   Хью очнулся от воя сирен. Страшная боль в висках по сравнению с обычными приступами головной боли была как хиросимский «Малыш» по сравнению с салютом в честь Дня независимости. Первая мысль, которая пришла ему в голову, – ничем не шевелить: ни головой, ни руками, ни ногами, ни задницей, ни пальцем…
   …и почему, как только он подумал о движении пальцем, у него внезапно возник приступ паники?
   …вообще ничем. Даже дышать было больно, поэтому каждый вдох он делал настолько редко, насколько мог выдержать. Он закрыл глаза. Это тоже было больно.
   Сирены смолкли совсем близко. Они что, остановились рядом? Тогда, вполне вероятно, что он лежит на улице. Он снова открыл глаза и медленно повернул голову. Нет. Это была комната. В ней горел свет.
   Он лежал на ковре. Это одна из комнат в его доме.
   Его дом?
   Их с Энджи дом.
   Итак, он лежал лицом вниз в гостиной своего собственного дома. Он слегка приподнял голову и увидел, что диван и кресло перевернуты на бок… а по полу растеклась кровь. Наверное, его. Если уж испытываешь такую невыносимую боль, значит, точно должна быть кровь. Он простонал имя жены. Ответа не было. Господи, что же случилось?
   Кто-то начал колотить в дверь.
   – Я не могу двигаться, – проговорил Хью слабым дрожащим голосом.
   – Это полиция, – раздался суровый голос, – откройте.
   Ему срочно нужно попить. Хоть что-нибудь… Жадюге Нэн не спится, пора бы подкрепиться.
   …чтобы не было этой сухости во рту и глотке.
   – Мы входим, – предупредил тот же голос.
   – Энджи, – простонал Хью.
   Дверь вылетела из проема, щепки посыпались на плиточный пол прихожей. В голове Хью разразилась странная какофония из отрывистых команд…
   «О, господи, нет», вспомнил он свои слова.
   …и топота ног – сначала в прихожей, потом в гостиной, где он лежал.
   Хью подтянул под себя руки, чтобы попробовать поднять голову и торс, но громкий голос…
   Добро пожаловать на шоу, которое никогда не кончится!
   приказал ему лежать спокойно.
   – Не двигайтесь, сэр. Вытяните руки перед собой.
   Хью послушался, вытянул руки и обнаружил под ладонью правой руки хлебный нож с зазубринами и наполовину отломанным лезвием. Непонятно, как он тут оказался.
   Ботинки протопали мимо и… Энджи…
   …и стали спускаться в подвал.
   – Нет, – только и смог произнести он в этом хаосе и неразберихе.
   Громкие шаги по лестнице, застеленной ковролином, потом по деревянным ступеням, ведущим в… Я так старался, парень.
   Ведущим в… в…
   Где-то зазвонил телефон.
   – Да что же, мать вашу, творится! – воскликнул чей-то голос.
   Еще кто-то сказал:
   – Господь мой Иисус!
   Шаги замедлились, потом совсем стихли.
   – Энджи, – простонал Хью Риттер.
   С верхних ступеней подвала раздалось чье-то бормотание.
   – Сколько? – спросил голос.
   – Долбаный ублюдок!
   Кого-то рвало.
   Его руки грубо завернули назад, защелкнулись наручники, и его подняли на ноги. Он уронил голову, как будто кто-то перебил ему шею бейсбольной битой. В зеркале Хью увидел свое отражение – на лбу зияла красная рана с черными краями, кусок кожи, свисавший от места, где начинались волосы, почти закрывал левый глаз.
   – Я хочу… Я хочу ее видеть, – прохрипел Хью.
   – Кого? Кого тебе нужно увидеть, ублюдок ненормальный? – спросил голос.
   – Полегче, Майк, – сказал кто-то, стоящий справа от Хью.
   – Свою жену. Я хочу видеть свою жену.
   Снова зазвонил телефон, кто-то очень быстро ответил.
   – Десять… пятнадцать… не разобрать, – произнес голос и смолк.
   – Кто-то вытащил из них кости, – сказал еще кто-то дрожащим голосом.
   – Он приклеил ей веки…
   – Все зубы до единого…
   – Ногти на руках и ногах…
   У Хью все плыло перед глазами, но постепенно силуэты становились четче. Полицейский, который держал его за руку, тянул так сильно, что ему приходилась наклоняться влево. Наверняка тот, кого называли Майком.
   – Арестуйте его. Зачитайте ему права.
   Майк повернул его, подтолкнул к лестнице в подвал, поставил перед собой, и они стали спускаться по лестнице, стараясь не наступить в лужи рвоты.
   Наверху кто-то позвонил в дверь.
   – Я этого не делал, – проговорил Хью, увидев то, что было в подвале. Теперь он вспомнил, что видел это не в первый раз. – Это не я.
   – Конечно, ты этого не делал, – сказал Майк, и Хью на мгновение показалось, что в его голосе мелькнуло сочувствие. Пока он не повернулся и не увидел ненависть и отвращение на лице полицейского.
   Человек в белом комбинезоне хлопнул в ладоши и громко распорядился:
   – Поднимитесь все, пожалуйста, наверх. Без комбинезонов здесь никого быть не должно.
   Майк попытался развернуть Хью, но тот стал вырываться. Он увидел Энджи. При звуке, который вырвался у него из горла, все замерли. Хью и сам не верил, что мог так кричать. Он не мог произнести ни слова, только выл от боли.
   – Хорош голубчик, – сказал кто-то у него за спиной, когда они с Майком повернулись к лестнице.
   – Пошли, – прикрикнул Майк.
   И Хью пошел, разевая рот в беззвучном крике.
   На полу у лестницы лежало тело шерифа Фрэнка Гозински с отпиленными ногами. Тот продолжал сжимать в руке револьвер. Слева валялась телефонная трубка. Из левого глаза торчал обломок зазубренного лезвия.
   – Я не понимаю, как он это сделал, – сказал молодой человек с сильным массачусетским акцентом. – У него стальные яйца. Подумать только… смог позвонить с ножом в глазу.
   Хью повернул голову и рванулся вперед к молодому человеку. Тот отпрянул.
   – Я этого не делал. Он умер раньше. Это был… это было…
   А кто в действительности это был? – подумал Хью. Или точнее, что это было?
   Привидение в облике человека, вот что это было, прозвучал в голове голос помощника шерифа Доуга[6]. Демон, одержимый насилием, – вот кто их всех убил.
   Разве ему поверят?
   – Я не делал этого, – проговорил Хью, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и бесстрастно. – Я ничего этого не делал. Ну послушайте же меня, – заскулил он, когда полицейский начал тащить его вверх по ступеням. – Ради бога, посмотрите на все это и поймите, что я не виноват.
   Коп остановился и посмотрел вниз, потом на Хью.
   – У него в руке пистолет, из которого он в меня стрелял, видите? – Хью выставил вперед свой лоб, чтобы его мог разглядеть полицейский Майк. – Почти одновременно с этим или чуть позже я воткнул чертов нож ему в глаз и сломал лезвие, оставив кусок в голове.
   Потом я взобрался по лестнице, не закончив дела и продолжая держать в руке сломанный нож, и отключился в гостиной, опять же с этим чертовым ножом. В это время шериф все еще держится за пистолет и, не обращая никакого внимания на нож в глазу и то, что я предварительно отпилил ему ноги, спокойно звонит вам в… а кстати, куда?
   – В Портленд, – подсказал Майк.
   – Звонит вам в Портленд и умирает прямо перед вашим приездом. Так?
   Майк кивнул:
   – Примерно так.
   Хью тоже кивнул.
   Двое парней в белых балахонах начали поднимать тела наверх и складывать в ряд у дальней стены.
   Третий что-то говорил в диктофон.
   Хью ткнул локтем в сторону шерифа:
   – Ладно, чертовы остряки, как он набирал номер?
   Ответьте. Вот он лежит с ножом в глазу, отпиленными ногами, сжимая пистолет в одной руке и трубку в другой. Каким образом он, по-вашему, набрал ваш номер?
   Майк выглядел озадаченным, потом сказал:
   – Если действительно все было не так и ты тут ни при чем, кто же это сделал?
   – Я уже говорил вам. Мне было сложно сказать в первый раз, но еще сложнее повторять. Это было какое-то существо, способное… Коп уронил ручку.
   Хью посмотрел, куда она упала.
   Потом заметил, что Майк улыбнулся, оглянулся на своих сослуживцев и нагнулся за ручкой. Перед тем, как взять ручку, он схватился за пистолет и дёрнул. Это оказалось совсем непросто, шериф вцепился в него мертвой хваткой, но, наконец, оружие оказалось у Майка в руках. Подхватив ручку, полицейский выпрямился.
   Хью не мог оторвать от него взгляд.
   Коп снова улыбнулся и сунул ручку в карман.
   – Какая незадача, – проговорил он, и его лицо на мгновение стало лицом Энджелы Риттер, – милый.
   Хью отступил назад и рухнул на ступени.
   Полицейский стал самим собой, Энджела снова исчезла.
   – Вот что я люблю больше всего, – сказал он мягко и, взявшись за наручники, повернул Хью спиной к лестнице, – переломы, приклеивание век, извлечение органов, отрезание ног, рук и всего остального – это для меня рутина. Я говорю об истинной пытке, понятно?
   Хью не ответил. Вместо этого он оглядывался по сторонам, пытаясь придумать, как сбежать. Как найти способ, поговорить с кем-нибудь, привести свои доводы, объясниться. Наверное, можно определить время смерти всех этих людей? И доказать, что шериф не мог им позвонить.
   Пока они шли к кухне, существо в облике Майка продолжало говорить:
   – Это всё, как говорится, физиология. Мы знаем, как из маленьких детей делали мыло и изготавливали абажуры для ламп. Все это вульгарно, конечно. Но психическое насилие, психические пытки – просить жертву выбрать, кого из ее детей отдать на смерть, – это что-то особенное, правда? Привносит разнообразие в повседневность.
   К ним подошел старший полицейский. Майк-ненастоящий-коп продолжал держать Хью за наручники.
   Вдруг Хью дернулся в сторону и пнул Майка ногой. Старший полицейский занес над головой дубинку.
   – Нет-нет-нет-нет, – закричал Хью, – прежде, чем вы сделаете это, выслушайте меня!
   В комнате было полно полицейских, и трое экспертов уже поднялись из подвала.
   Хью рассказал им о шерифе.
   И телефоне.
   И пистолете.
   И хлебном ноже.
   Рассказал обо всем, что с ним случилось.
   А потом рассказал о Майке, полицейском, который на самом деле не был полицейским, о том, что тот взял из рук шерифа пистолет и наверняка оставил на нем отпечатки пальцев.
   – Проверьте, – умолял Хью охрипшим голосом. Возьмите у него отпечатки пальцев и проверьте пистолет. Вот вам доказательства.
   – Майк? – сказал старший полицейский. – Ты действительно сделал то, что он сказал? Ты взял пистолет?
   Майк кивнул. Его лицо было серьезным.
   – Значит, ты оставил на нем свои отпечатки пальцев?
   Майк снова кивнул.
   Старший полицейский глубоко вздохнул:
   – Вот черт!
   Потом повернулся и улыбнулся остальным.
   Все вытащили свои дубинки. Майк толкнул Хью на пол и тоже поднял свою дубинку.
   – В кровать, в кровать, – начал он.
   – Соня хочет спать, – продолжил старший офицер.
   – А ты не погоняй, – затянул следующий.
   – Сказал Лентяй, – подхватил четвертый.
   – Жадюге Нэн не спится, – сказал парень из Массачусетса.
   – Пора бы подкрепиться, – закончил старший.
   Потом погас свет.
   И под чей-то крик «Праздник начинается» симфония ломающихся костей заполнила комнату.
   Питер Краутер – лауреат многих литературных премий, писатель, составитель нескольких антологий, директор успешного издательства PS Publisher (в которое к настоящему времени в качестве филиалов вошли Stanza Press poetry и PS Art books).
   Его книги переведены на многие языки, по рассказам снимались телесериалы по обе стороны Атлантики. Сборники рассказов: «Самый длинный одиночный сигнал», «Пустынные дороги», «Прощальные песни», «Холодное удобство», «Промежуток между строками», «Земли в конце рабочего дня» и «Драгоценности в пыли».
   Он живет и работает со своей женой и бизнес-партнером Ники Краутер в Англии, на побережье Йоркшира.
   «Я нечасто выбираю местом действия моих фантазий Страшные Места, – признается Краутер, – этакие мрачные подвалы, где холодно и сыро, где пахнет сгнившими овощами, крысиным пометом и разлагающимися в темноте трупами.
   Я знаю, дорога туда – это переход. Я захожу в эту дверь один-два раза, пока пишу рассказ, но всякий раз, когда моя рука тянется открыть эту дверь, я гоню себя наверх, в комнаты, где есть окна, чтобы в мои фантазии попадала хоть малая толика света.
   Но я то и дело говорю себе: к черту все это… Хватаюсь за злополучную ручку подвала, нажимаю на нее, распахиваю дверь и с замиранием сердца, готовый каждую минуту умереть от страха, иду по ступеням вниз.
   Эти визиты никак нельзя назвать «забавными», и сказка, которую вы только что прочли (если не сжульничали и не подсмотрели, что в конце), – яркий тому пример. Просто мне хотелось превратить избитый сюжет про полтергейст в нечто более важное, чем рассказ «Дружелюбное привидение Каспер», очень далекий от правды.
   Привидения в моем рассказе не просто двигают и роняют мебель… нет, господа. У привидений в моем рассказе есть зубы. И они кусаются».

Энджела Слэттер
Дочь гробовщика

   Это была богатая дверь из красного дерева, щедро украшенная резьбой с изображением сцен из книги Иова. Голова ангела, отлитая из меди, служила дверным молотком. Когда я опустила его на место, глаза ангела возмущенно раскрылись и стали с подозрением меня разглядывать. За моей спиной находился сад, поросший виноградом, с уединенными беседками и скамейками для чтения; из-за него дом казался еще более роскошным и отгороженным от всего мира.
   Дверь открыла дочь покойника.
   Она была вся розовенькая, персиковая и сливочная; мне захотелось лизнуть ее кожу и проверить, такова ли она на вкус, как и на вид.
   – Хепсиба Бэллентайн! Растяпа! Соберись, это бизнес.
   И папаша наградил меня оплеухой, как в те времена, когда был жив. Сейчас его рука свободно прошла сквозь меня, и я почувствовала лишь холод, текущий по моим венам. Вообще-то я не сильно скучаю по синякам.
   Девушка меня не узнала, хотя я почти год работала в этом доме, но ведь это я смотрела на нее тогда, а она на меня – нет. Когда моя мать ушла в мир иной, стало очевидным, что она уже не сможет родить Гектору детей. Точнее, сына, который унаследовал бы его дело. Тогда он решил, что я должна учиться этому ремеслу, и сменил вывеску – но не на «Бэллентайн и дочь», разумеется. «Бэллентайн и другие».
   – Говори же, идиотка, – прошипел папаша мне в ухо, как будто кто-то мог его услышать. В последние восемь месяцев, после того, как он скончался от внезапной простуды, его вообще никто не мог услышать.
   Голубые глаза, покрасневшие от слез, должны были выглядеть уродливо на ее симпатичном овальном личике, но Люсетту Д’Агилар красила даже скорбь. Ей шло все: от черного траурного платья до гладких, зачесанных назад волос, собранных в строгий пучок. И неудивительно, ведь она редкая штучка, рожденная счастливой.
   – Да? – проговорила она так, будто у меня нет прав нарушать покой скорбящего дома.
   Я стянула с головы чепец, чувствуя, насколько спутаны мои волосы, и выставила его перед собой наподобие щита. Мои ногти были поломаны, а руки покрывали пятна краски и лака, которые я использую при работе с деревом. Как могла, я прятала пальцы под тканью чепца.
   – Это по поводу гроба, – сказала я. – Я Хепсиба. Хепсиба Бэллентайн.
   Ее взгляд по-прежнему был непонимающим, но она сделала шаг назад и впустила меня в дом. По правилам я должна была войти через заднюю, предназначенную для прислуги, дверь. Гектор так бы и поступил, он так поступал всю жизнь, но я-то предоставляю ценную услугу. Если они доверяют мне создание достойного смертного ложа для своих родных и близких, то должны впускать через парадную дверь. Все вокруг оповещены о случившейся смерти, в больших домах невозможно спрятаться, и я не буду прокрадываться внутрь, как будто мое призвание позорно. Гектор ворчал пару раз, когда я начала заявляться в дома покойников таким способом – точнее, пронзительно кричал, и этот крик, затихая, переходил в ворчание, – но я всегда ему говорила: а что им остается?
   Я – единственный гробовщик в городе. Они меня по-любому впустят.
   Я прошла за Люсеттой в небольшую приемную, со вкусом отделанную в серых тонах и занавешенную шторами из кружева такого качества, будто оно соткано прядильщиками с восемью ногами. Она украдкой посмотрелась в огромное зеркало над камином. Ее мать сидела в кресле и тоже разглядывала свое отражение, словно убеждая себя в том, что еще существует. Люсетта расположилась рядом с ней, и они обе с кислыми физиономиями уставились на меня. Папаша неодобрительно фыркнул, и был абсолютно прав. Здесь он будет вести себя смирно; хоть его никто и не слышит, кроме меня, он не станет меня отвлекать. Он никогда не мешает бизнесу.
   – Зеркало следует прикрыть, – сказала я, без приглашения усаживаясь в изящное кресло. Оно обняло меня, как ласковый сонный медведь. Поправив складки на траурном коричневом платье, специально предназначенном для визитов к семьям покойных, я было положила руки на ручки кресла, но вспомнив, как неприглядно они выглядят, сцепила пальцы на коленях перед собой. Зеркало украшали только черные ленты, завязанные бантами, – изысканная дань традиции, но слабая защита.
   – То есть все ваши зеркала. На всякий случай.
   Пока не увезут тело.
   Они обменялись оскорбленными взглядами.
   – Выбор за вами, разумеется. Мне известно, что некоторым семьям доставляет радость, когда тени усопших поселяются в зеркалах и постоянно за ними наблюдают. Они чувствуют себя не такими одинокими, – я улыбнулась, стараясь казаться доброжелательной. – Мертвым это нравится, особенно тем, чья смерть была внезапной. Не успев подготовиться, они стремятся крепко держаться за тех, кого прежде любили. Вы знали, что сердце вашего мужа было слабым, или же это было чудовищной неожиданностью?
   Мадам Д’Агилар передала свою черную шаль Люсетте, та прикрыла зеркало и вернулась к матери.
   – Вы накрыли тело? – спросила я. Они кивнули. Я кивнула в ответ, показывая, что они все сделали правильно. Глупые тщеславные женщины, поставившие свои отражения выше сохранения души внутри тела. – Хорошо. Итак, чем я могу быть вам полезна?
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →