Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Продолжительность жизни вкусового рецептора – 10 дней

Еще   [X]

 0 

Томминокеры (Кинг Стивен)

Пишущая машинка, читающая мысли… Надоедливый младший брат, пропавший неизвестно куда, стоило только пожелать, чтобы он провалился… Домашние приборы, работающие от одной-единственной батарейки… Сверхъестественные способности, позволяющие всего этого добиться, приобрести очень просто: нужно лишь открыть дверь, в которую стучат томминокеры… Но цена, которую придется заплатить, – хуже смерти.

Год издания: 2009

Цена: 109 руб.

Об авторе: Стивен Эдвин Кинг (Stephen Edwin King, 21 сентября 1947, Портленд, Мэн, США) — американский писатель, работающий в разнообразных жанрах, включая ужасы, триллер, фантастику, фэнтези, мистику, драму; получил прозвище — «Король ужасов». Продано более 350 миллионов экземпляров… еще…



С книгой «Томминокеры» также читают:

Предпросмотр книги «Томминокеры»

Томминокеры

   Пишущая машинка, читающая мысли… Надоедливый младший брат, пропавший неизвестно куда, стоило только пожелать, чтобы он провалился… Домашние приборы, работающие от одной-единственной батарейки… Сверхъестественные способности, позволяющие всего этого добиться, приобрести очень просто: нужно лишь открыть дверь, в которую стучат томминокеры… Но цена, которую придется заплатить, – хуже смерти.


Стивен Кинг Томминокеры

   Табите Кинг посвящается.
   «…обещания нужно выполнять».
   Нынче ночью, верь не верь,
   Томминокер, томминокер,
   Томминокер стукнул в дверь.
   Я хотел бы выйти, но не смею:
   Я боюсь, он там,
   За закрытой дверью.
   Как и большинство «Песенок Матушки Гусыни», стишок про томминокера обманчиво прост. Сейчас трудно проследить историю возникновения этого слова. В большом словаре Вебстера указано, что томминокеры – (а) великаны-людоеды, живущие в штольнях, и (б) привидения, чьим убежищем являются заброшенные шахты и пещеры. Ибо «томми» – старое английское сленговое выражение, употребляемое при распределении армейского пайка (корнями оно уходит к термину «томми» во множественном числе, как называли британских новобранцев. У Киплинга – «Эй, Томми, так тебя и сяк…»). В толковании Оксфордского словаря хотя и не определяется термин как таковой, однако дается предположение, что томминокеры – это призраки шахтеров, умерших от голода и время от времени стучащихся в двери домов в поисках еды и тепла.
   Первое стихотворение («Нынче ночью, верь не верь…») моя жена и я достаточно часто слышали в детстве, несмотря на то что мы выросли в разных городах, принадлежали к разной вере и предки наши были из разных мест – ее из Франции, а мои из Шотландии и Ирландии.
   Остальные стихи – плод фантазии автора.
   Автор – то есть я – хочет поблагодарить свою супругу Табиту, помощь которой была неоценимой в моменты, когда он был доведен критиками до бешенства (если критика сводит тебя с ума, ты практически всегда можешь не сомневаться, что она верна), редактора Аллена Вильямса за доброе и участливое отношение, Филлис Грэнн за терпение (эта книга была не столько написана, сколько рассказана) и в особенности Джорджа Эверетта Маккатчиона, который внимательно просматривал все мои рукописи, главным образом за сведения в области оружейного дела и баллистики, а также за внимание к соблюдению последовательности повествования. Мак умер, когда я перерабатывал эту книгу. Я послушно вносил исправления по его рекомендациям, когда узнал, что он умер от лейкемии, которой упорно сопротивлялся в течение двух лет. Мне ужасно его не хватает, и не потому, что он помогал мне доводить работу до ума, а потому, что с ним умерла часть моего сердца.
   Спасибо и остальным, а их больше, чем я могу упомянуть здесь: летчики, дантисты, геологи, друзья-писатели, даже мои дети, которые покорно слушали книгу. Я чрезвычайно признателен и Стивену Джей Гулду. Хотя он и любитель американских романов и поэтому ему не очень-то стоит доверять, его комментарии по поводу «молчаливой эволюции», как я люблю говорить, помогли мне при составлении черновиков этой вещи (так же, как и «Улыбки фламинго»).
   Городка Хэвен на самом деле не существует. Персонажи также придуманы. Все является плодом фантазии, за одним исключением:
   томминокеры действительно существуют.
   Если вам кажется, что я вас обманываю, значит, вы невнимательно слушали вечерние новости.

Книга I
Корабль, сокрытый в земле

   плывшего из Индепенденса.
   Мы сказали: «Как насчет войны?»
   Он сказал: «Благополучное избавление!»
   Мы сказали: «Как насчет бомбы?
   Не жалеешь ли ты, что сделал ее?»
   Он сказал: «Передайте мне эту бутылку
   и занимайтесь своими делами».
«Рейнмейкерс»
«Вниз по течению»

Глава 1
Андерсон ошибается

1

   Королевство пало всего лишь потому, что в кузнице не было гвоздя, – то же самое получается с катехизисом, если выжать из него всю суть. В конце концов вы можете все привести к общему знаменателю – подобным образом Роберта Андерсон думала много позже. Либо все происшедшее – несчастное стечение обстоятельств… либо судьба. Андерсон в буквальном смысле слова споткнулась о нее в маленьком городке Хэвен штата Мэн 21 июня 1988 года. Это-то и была посылка, а все остальное было только следствием.

2

   В тот день Андерсон вышла из дому вместе с Питером, стареющим гончим псом, ослепшим на один глаз. Питера подарил ей Джим Гарденер в 1976 году. Год назад Андерсон бросила колледж за два месяца до получения ученой степени, чтобы отправиться к дядюшке в Хэвен. Пока Гард не принес ей щенка, она и не подозревала, насколько одинока. Сейчас ей было трудновато поверить, что пес настолько постарел – 84 года в переводе на человеческий возраст. Таким способом она считала и свой возраст. События 1976 года отступали в прошлое. Действительно так. Когда тебе всего лишь двадцать пять, можно предаваться роскоши и думать, что старость не более чем канцелярская описка, которая в твоем случае обязательно будет исправлена. А однажды утром ты просыпаешься и до тебя доходит, что собаке уже восемьдесят четыре, а тебе самой тридцать семь… и появляется непреодолимое желание перепроверить все эти данные. Действительно так.
   Андерсон искала годные для вырубки деревья. У нее уже было собрано около пяти с половиной кубов древесины, но, чтобы продержаться всю зиму, нужно было еще одиннадцать. С тех пор как Питер был щенком и точил зубки о комнатные туфли (и слишком часто оставлял лужи на коврике в столовой), она заготовила огромное количество поленьев, но их источник все еще не иссякал. Собственность (все еще, после тринадцати лет, воспринимаемая соседями как собственность старого Гаррика) простиралась лишь на пятьдесят метров по девятому шоссе, но каменные стены, обозначающие северную и южную границы, все еще расступались расходящимися лучами. Третья каменная стена длиной около трех миль – настолько старая, что уже рассыпалась на кучки обломков, обросшие мхом, – отмечала тыльную границу владения, проходящую по густому лесу из старых деревьев и молодняка. Общая площадь этого земельного клина была вполне приличной. По ту сторону стены, к западу от владений Бобби Андерсон, простирались мили и мили диких земель, принадлежащих компании «Бумага Новой Англии». Выжженные земли, как обозначено на карте.
   По правде говоря, Андерсон даже не нужно было особо искать место для вырубки. Земля, оставленная ей братом ее матери, ценилась благодаря произрастающим на ней деревьям пород с твердой древесиной, почти не зараженной непарным шелкопрядом. Но дождливая весна кончилась, и этот день казался чудесным и теплым, сад освободился от снега, и показалась прошлогодняя трава (которая теперь будет перегнивать в изобилии влаги), и Бобби еще не подошло время засесть за новую книгу. Она зачехлила пишущую машинку и вышла на прогулку с преданным старым одноглазым Питером.
   Позади участка проходила старая дорога, по которой в прошлые года перевозили лес, и они, пройдя по ней около мили, резко свернули налево. С собой Бобби прихватила пакет (бутерброд и книга для себя, собачьи сухари для Питера и моток оранжевых ленточек, которые она обвяжет вокруг приглянувшихся стволов, а когда сентябрьское тепло сменится прохладой октября, подойдет время свалить их) и фляжку с водой. В пакете лежал сильвер-компас. Лишь однажды Бобби заблудилась в своих владениях, и воспоминания об этом будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Она провела в лесу ужасную ночь, и в голове у нее не укладывалось, что она заблудилась, Боже мой, в своих собственных владениях, и теперь ей суждено здесь тихо угаснуть – что было вполне возможно, поскольку только Джим узнает, что она пропала, а Джим появлялся исключительно когда его не ждали. Наутро Питер привел ее к ручейку, а тот вывел обратно на девятое шоссе к тому месту, где, тихонько бормоча, он исчезал в дренажной трубе, проложенной под асфальтовой дорогой всего в двух милях от ее дома. Сейчас она, вероятно, хорошо изучила местность и сможет отыскать путь либо до дороги, либо до одной из каменных стен, ограничивающих ее владения, но все же ключевым словом в этих рассуждениях оставалось «вероятно». Поэтому Бобби и захватила компас.
   Около трех часов пополудни она отыскала отличный клен. На самом деле ей попалось уже несколько подходящих стволов, но этот был расположен ближе к той известной ей и достаточно широкой дорожке, где потом можно будет проехать на «томкэте». Когда подойдут двадцатые числа сентября – если ничто между тем не перевернет мир, – она прицепит к нему сани, вернется сюда и срубит это дерево. Кроме того, на сегодня она прошла уже достаточно.
   – Неплохо, да, Питер?
   Пес тихонько гавкнул, и Андерсон с грустью, поразившей и расстроившей ее, посмотрела на гончую. Питер угасал. В последнее время он редко срывался за птицами, белками и бурундуками; мысль о том, что Питер станет преследовать оленя, была просто смехотворной. На обратном пути ей придется очень часто останавливаться и поджидать его… и придет время, а оно не за горами (и даже очень-очень близко, как упорно нашептывал ей внутренний голос), когда Питер будет постоянно тащиться за ней на расстоянии четверти мили, захлебываясь непрерывным лаем где-то позади нее в гуще леса. А потом настанет день, подумала Бобби, когда закрадется мысль – хорошего понемножку; она похлопает рукой по сиденью купленного недавно «шевроле» рядом с собой и повезет Питера к ветеринару в Огасту. Но только не этим летом, пожалуйста, Боже. Или даже не этой зимой. Пусть этого вообще никогда не случится.
   Потому что без Питера она останется одна. Конечно, есть Джим, но у Джима Гарденера практически не осталось волос по прошествии этих восьми лет. Все еще друг, но… лысый.
   – Спасибо за поддержку, старина Пит, – проговорила она, обвязывая одну-две ленточки вокруг выбранных деревьев, прекрасно понимая, что может срубить совсем другие деревья, а ленточки так и сгниют на стволах. – Твой вкус лишь улучшается от хорошего настроения.
   Питер, отлично зная, что от него требуется (он был стар, но не глуп), завилял обрубком хвоста и пролаял.
   – Покажи вьетконговца! – приказала Андерсон.
   Питер с готовностью завалился на бок – у него вырвался легкий хрип – и перекатился на спину, вывернув наружу лапы. Это всегда повергало женщину в изумление, но сегодня вид собаки, изображающей мертвого вьетконговца (Питер также мог изобразить смерть при команде – «Хуч» или «Май лэй»), был очень созвучен ее собственным размышлениям о смерти.
   – Встать, Питер.
   Питер медленно поднялся, неровное дыхание вырывалось из его пасти. От его поседевшей морды.
   – Пошли домой. – Она бросила ему сухарь. Питер попытался поймать его на лету, но промахнулся. Он стал вынюхивать его, нашел, опять потерял, затем снова отыскал и стал грызть медленно, без видимого удовольствия.
   – Ну, – проговорила Андерсон, – пошли.

3

   Андерсон уже была здесь внизу лет тринадцать назад, когда еще владение Гаррика не стало владением Андерсон; она узнала склон, лесоповал, оставленный корчевщиками, и высокую сосну с расщепленной кроной. Бобби уже проходила здесь, и у нее не должно было возникнуть сложностей потом, когда она будет разыскивать это место на «томкэте». Она, должно быть, уже прошла то самое место, где до этого момента уже спотыкалась раз или два, а может, и с полдюжины раз, прошла на ярд, или фут, или несколько дюймов.
   На этот раз Питер взял немного левее, и Андерсон, не выпуская тропинку из поля зрения, пошла за ним. Неожиданно ее нога, обутая в старый, весьма почтенного возраста туристский башмак, запнулась обо что-то… и весьма ощутимо.
   – Ай! – вскрикнула Бобби, но было уже слишком поздно, и, даже несмотря на вытянутые вперед руки, она шлепнулась на землю. Веточка низкорослого куста больно хлестнула ее по щеке.
   – Вот дерьмо, – процедила она сквозь зубы, и как бы в продолжение ее слов с ветки раздалась брань голубой сойки.
   Вернулся Питер, обнюхал ее и лизнул в нос.
   – Уйди отсюда, у тебя из пасти воняет.
   Пес завилял хвостом. Андерсон села, потерла левую щеку и обнаружила на ладони кровавые потеки.
   – Недурно, – проговорила она и поглядела, обо что же споткнулась – вероятно, о сломанную ветку дерева или торчащий из земли камешек. В штате Мэн из земли торчит слишком много камней.
   И тут она увидела слабый металлический отблеск.
   Она прикоснулась к этому нечто, пробежала пальцами по его поверхности и затем смахнула с предмета землю.
   – Ну и что это такое? – спросила она у пса.
   Питер подошел, принюхался к предмету, а затем случилось нечто из ряда вон выходящее. Отступив на пару шагов назад, собака пригнула голову и издала низкий, глухой рык.
   – И что на тебя нашло? – спросила Андерсон, но пес продолжал неподвижно сидеть. Не поднимаясь на ноги, женщина подобралась поближе к находке и продолжала разглядывать ее.
   Около трех дюймов, выступавших из земли, вполне достаточно для того, чтобы зацепиться ногой. Это место полого поднималось кверху, и сильные весенние дожди обнажили этот кусочек чего-то из-под лесной подстилки. Первой мыслью, пришедшей по этому поводу Бобби в голову, было: корчевщики, валившие здесь лес во время трехдневных рабочих смен, прозванных в народе «лесоповальными выходными», в 20—30-х годах, в этом месте, вероятно, уничтожали следы своего пребывания.
   Всего лишь обычная жестянка из-под бобов или консервированного супа, подумала Андерсон. Она попыталась отковырять ее из-под земли, как обычно выковыривают подобные вещи. Затем ей стукнуло в голову, что никому за исключением ребятишек не придет в голову извлекать из грязи какую-то опустошенную консервную банку. Металлический предмет в земле в результате ее усилий даже не шелохнулся. Он сидел в земле так прочно, как монолитная каменная глыба. Может, это обломок лесозаготовительного оборудования?
   Заинтригованная, женщина стала пристальнее присматриваться к таинственному предмету в земле, не заметив, что ее пес поднялся, отошел на четыре шага назад и лишь там снова уселся.
   Металл был тускло-серого цвета – не такой блестящий, как в консервных банках или как вообще железо. Да и толщина его была больше, чем у обычной жестянки, – около четверти дюйма. Указательным пальцем правой руки женщина прикоснулась к верхней части предмета и почувствовала краткое, как удар, необычное сотрясение, похожее на вибрацию.
   Она отдернула палец и удивленно посмотрела на него.
   Поднесла обратно.
   Ничего. Никакой дрожи.
   Затем Бобби ухватила предмет двумя пальцами и попыталась выкрутить его из земли, как обычно выкручивают из десны расшатанный зуб. Он не поддавался. Женщина раздосадованно потерла выдающуюся из земли шероховатую поверхность. Одна сторона этого таинственного нечто погружалась в землю – или так ей тогда показалось – по меньшей мере на два дюйма. Позднее она скажет Джиму Гарденеру, что могла в течение сорока лет три раза в день проходить мимо этого предмета и ни за что не споткнуться о него.
   Бобби отбросила в сторону немного земли, открывая дневному свету поверхность предмета. Пальцем она прокопала двухдюймовой глубины канавку с одной стороны. Лесная земля была мягкой, как обычно в лесу… по крайней мере пока не наткнешься на переплетение корней. Ровная и гладкая поверхность предмета погружалась в землю. Андерсон встала на колени и стала копать с другой стороны. Потом женщина снова попыталась раскачать предмет в земле. Безрезультатно.
   Она быстренько отгребла пальцами еще немного земли и увидела чуть больше – шесть дюймов серого металла, затем девять, а затем и фут.
   Это либо легковушка, либо грузовик, либо скиддер, почему-то подумала она. Погребенный в земле здесь, почти в необитаемом месте. А может, это кухонная плита. Но почему здесь?
   Никаких причин, которые она могла бы назвать; вообще никаких разумных объяснений. Время от времени она находила в лесу кое-какой хлам: остатки труб, пивные банки (крышка самой старой не была снабжена открывалкой, а имела треугольной формы дыру, проткнутую тем, что в туманные 60-е годы называлось церковным ключом), обертки от конфет и прочую ерунду. Хэвен не лежал ни на одном из двух туристских маршрутов Мэна, один из которых через озеро и взгорье уходил на западный край штата, а другой поднимался от побережья на восток, но и девственным лесом он перестал быть уже очень-очень давно. Однажды (находясь за разрушенной каменной стеной на задворках своих владений и как раз нарушая права земельной собственности компании «Бумага Новой Англии») она нашла ржавый остов «гудзон-хорнета» конца сороковых, оставшийся там, где в прошлом, вероятно, была лесная тропа, а сейчас, после двадцатилетнего запустения, – густосплетение молодых деревьев, то, что местные прозвали дерьмолесом. Непонятно, откуда здесь взялись остатки машины, разве что… Все же думать про машину было проще, чем про печку, либо холодильник, либо черт знает про что еще, закопанное в землю.
   Бобби проковыряла пальцем канавку длиной около фута с одной стороны предмета, но не нашла его окончания. Углубившись в землю на фут, она уперлась в камни. По всей видимости, она могла бы вытащить камень – он-то хотя бы поддавался, – но делать это было незачем. Предмет уходил глубоко в землю.
   Питер жалобно заскулил.
   Андерсон взглянула на собаку, затем поднялась. Обе ее коленки щелкнули. Левую ногу как будто покалывало иголочками. Она выудила из кармана штанов часы – старые и потускневшие, они составляли вторую часть наследства, доставшегося от дядюшки Фрэнка, – и была ошарашена тем, что просидела здесь столько времени: час с четвертью как минимум. Был уже пятый час.
   – Вперед, Пит, – проговорила она. – Давай вылезать отсюда.
   Питер опять заскулил, но с места трогаться не желал. И сейчас, уже не на шутку встревоженная, Андерсон заметила, что ее старый пес весь дрожал как в лихорадке. Она понятия не имела, могут ли собаки болеть малярией, но решила, что такие старые все же могут. Бобби вспомнила, что единственный раз, когда она видела Питера в такой же лихорадке, было осенью 1977 года (или это был 1978-й?). Здесь, в местечке, появилась рысь. И в течение девяти ночей подряд она орала и выла, похоже что в нерастраченном любовном пылу. Каждую ночь Питер входил в гостиную и вскакивал на старую церковную скамейку, которую Бобби пристроила около книжного шкафа. Он никогда не лаял. А с раздувающимися ноздрями и ушами торчком лишь пристально глядел в сторону, откуда раздавалось это безнадежное женское стенание. И его как будто лихорадило.
   Андерсон перешагнула через место своих изысканий и направилась к Питеру. Она опустилась на колени и обняла ладонями собачью морду, чувствуя руками его дрожь.
   – Что случилось, мальчик? – тихонько спросила она, уже зная ответ. Пес уставился на предмет в земле, а затем взглянул на нее. Взгляд глаза, не затронутого отвратительной молочной пленкой катаракты, был и без слов ясен: Давай уберемся отсюда, Бобби, мне эта штука нравится не больше, чем твоя сестра.
   – О’кей, – с трудом согласилась Андерсон. Вдруг ей пришло в голову, что она не может припомнить ни единого раза, когда бы она проводила время так же бездарно, как сейчас.
   Питеру это не нравится. И мне тоже.
   – Пошли. – Она стала подниматься к тропинке. Питер с готовностью последовал за ней.
   Они уже почти дошли до тропинки, когда Андерсон, как и пресловутая жена Лота, оглянулась. Если бы не этот взгляд, она могла бы забыть обо всем. После того как она бросила колледж перед самыми выпускными экзаменами, несмотря на слезные мольбы матери и неистовые обличительные речи и злобные пророчества сестры, Андерсон наловчилась пускать все на самотек.
   Взгляд назад с не столь далекого расстояния открыл ей две вещи. Во-первых, предмет не погружался в землю, как ей показалось сначала. Металлический язычок виднелся из земли в самом центре недавно образовавшегося углубления, неширокого, но довольно глубокого, сформировавшегося после зимних дождей и последовавших за ними сильных весенних ливней. С одной стороны выступающего металлического предмета земля была немного приподнята, и тот просто исчезал в ней. Первая мысль, пришедшая в голову Бобби после всего увиденного, – что это нечто в земле – угол какой-то машины, – оказалась ошибочной или не совсем верной. Во-вторых, предмет был похож на тарелку – не ту, из которой едят, а на тусклую металлическую тарелку, как металлическая обшивка или…
   Залаял Питер.
   – Ну хорошо, – сказала Андерсон. – Я слышу тебя. Пошли.
   Идем. И пусть все будет, как будет.
   Бобби шла посередине тропинки (Питер вел ее неверным шагом обратно к лесной дороге) и наслаждалась буйной зеленью середины лета… ведь сейчас был первый день лета. Летнее солнцестояние. Самый длинный день года. Она прихлопнула комара и ухмыльнулась. Лето в Хэвене было очень хорошим временем года. Лучшим временем года. И если Хэвен, расположенный на порядочном удалении от Огасты, и не был самым лучшим местом отдыха и большая часть потока туристов не заворачивала сюда, все же здесь можно было неплохо отдохнуть. Было время, когда Андерсон совершенно искренне верила, что она останется здесь всего лишь на несколько лет, чтобы подлечить раны, полученные в юности, подзабыть сестру с ее резкими и неприятными одергиваниями (Энн называла это «дать сдачи») и избавиться от воспоминаний о колледже, но постепенно несколько лет оформились в пять, пять в десять, десять в тринадцать, и, посмотри-ка, пес уже стар, и седина собрала неплохой урожай на твоих волосах, бывших когда-то черными, как река Стикс (пару лет назад она попыталась коротко, как панк, подстричься, но пришла в ужас – седые волосы стали еще заметнее; с тех пор она позволяла непокорным прядям расти как им вздумается).
   Сейчас Бобби думала, что сможет прожить всю жизнь в Хэвене, совершая редкие, каждые год-два, но необходимые вылазки в Нью-Йорк для встречи с редактором. Город покорит тебя. Местечко присвоит тебя. Земля захватит тебя в полон. И это не было так уж плохо. Может, это было не хуже, чем все остальное.
   Как тарелка. Металлическая тарелка.
   Она отломила коротенькую веточку, густо усыпанную свежими зелеными листочками, и помахала ею над головой. Комары уже отыскали Бобби и собирались попировать за ее счет. Комары, вьющиеся над головой… и мысли, как комары, вьющиеся внутри головы. Отмахнуться от них она не смогла бы.
   Оно на секунду затрепетало под моими руками. Я почувствовала это. Как камертон. Неужели под землей что-то может так вибрировать? Конечно же, нет. Быть может…
   Может, это была парапсихическая вибрация. Нельзя сказать, что она совсем не верила в существование чего-либо подобного. Может, ее подсознание нащупало какие-то недоступные прямому восприятию сведения об этом скрытом под землей предмете и сейчас пыталось подсказать об этом единственно возможным способом, дав осязательное впечатление колебания. Питер, несомненно, почувствовал что-то: старый пес не хотел и близко подходить к загадочному объекту.
   Забудь об этом. Что Бобби и сделала.
   Совсем ненадолго.

4

   Андерсон почувствовала, что ее мысли все возвращаются и возвращаются к выступающей из земли тарелке. Позже она даже поверила, что был миг, – возможно, когда она кинула сигарету на гравийную дорожку, – когда она решила раскопать и понять, что же это такое… хотя и не вполне осознавала свое решение потом.
   Ее мысли неустанно возвращались к тому, что же это был за предмет, но теперь она позволяла себе думать на эту тему, поскольку понимала, что если, несмотря на все ее старания, мысли все же возвращаются к предмету размышлений, лучше не сопротивляться. Только одержимые мучаются навязчивыми идеями.
   Эта фиговина в земле может быть частью какой-либо сборной конструкции, – отважилось подсказать ее сознание. Но никто не строит сборные домики в лесной глуши: зачем тащить сюда металлический хлам, когда трое мужчин с пилами и топорами буквально за шесть часов сделают вместо этого небольшой сарайчик. Кроме того, и машина, и любая другая металлическая вещь за прошедшее время покоробились бы от ржавчины. Может быть, это мотор, но к чему?
   И сейчас, с наступлением темноты, память о том ментальном контакте снова вернулась с неоспоримой настойчивостью. Он просто обязан быть парапсихической вибрацией, и Бобби действительно почувствовала ее. Это…
   Неожиданно холодное и пугающее чувство уверенности поднялось в ней: там, в земле, кто-то похоронен. Может, она откопала верхнюю часть капота машины или рефрижератора или даже дорожный железный сундук, но чем бы это ни было в своей прошлой жизни при свете солнца, сейчас это гроб. Жертва убийства? А кто же еще может быть так похоронен, в таком месте и в таком гробу? Те парни, которым случается бродить по лесам в охотничий сезон и которые по несчастному стечению обстоятельств теряются и гибнут, не таскают на себе металлический контейнер, чтобы перед смертью залезть в него… но если принять на веру эту идиотскую мысль, то кто же насыпал над захоронением всю эту землю и грязь? Отдохните, предки, как мы говаривали в радужные дни юности.
   Дрожь. Это был зов человеческих останков.
   Давай валяй дальше, Бобби. Не будь такой чертовой дурой.
   Однако она содрогнулась. Мысль обладала непонятной притягательностью, как и рассказы о викторианских привидениях, которым не стало места в жизни, несущейся сломя голову по дороге исследования тайн микромира навстречу радостям и ужасам XXI века, – от нее по телу также пробегали мурашки. Она слышала, как Энн смеется и говорит: Бобби, ты становишься такой же ненормальной, как и дядюшка Фрэнк, и ты заслужила это, заперевшись ото всех со своей вонючей собакой. Точно. Лихорадка от жизни в хижине. Комплекс отшельника. Позвони доктору, вызови сиделку, Бобби плохо… и становится хуже.
   И все же ей вдруг очень захотелось поговорить с Джимом Гарденером – ей нужно было поговорить с ним. Она зашла в комнату, чтобы позвонить в его дом, расположенный далее по дороге в Юнити. Она уже набрала на диске четыре цифры, когда вспомнила, что Джим отправился на выездные чтения – они да поэтические семинары были источником его существования. Для гастролирующего артиста лето было благодатным сезоном. Все эти перезревшие матроны должны чем-то скрашивать свое лето, – она как будто слышала ироничный голос Джима, – а мне зимой нужно что-то кушать. Ты должна Бога благодарить, Бобби, что при любом раскладе ты-то сохраняешь своих читателей.
   Да, действительно, это она делала, хотя и подозревала, что Джим любил свою работу больше, чем желал показать. Вне всякого сомнения.
   Андерсон положила трубку обратно на рычаг и взглянула на книжный шкаф слева от печки. Он не выглядел представительно – она не была и никогда не будет плотником, – но свои функции выполнял. Две нижние полки были заняты экземплярами из серии «Время – Жизнь» о прошлом Дикого Запада. Две полки повыше были вперемешку заполнены художественной литературой и публицистикой на эту же тему; ранние вестерны Брайанта Гарфилда боролись за место под солнцем с массивным трудом Хуберта Хэмптона «Исследования Западных Территорий», «Сага о Сэккетах» Луиса Л’Амура лежала корка к корке с двумя прекрасными романами Ричарда Мариуса – «Приход дождя» и «Граница земли обетованной». Между «Кровавыми письмами и негодяем» Джея Р. Нэша и «Двигаясь на Запад» Ричарда Ф. К. Маджета находились вестерны Рэя Хогана, Арчи Джойслен, Макса Бранда, Эрнста Хейкокса в бумажных обложках, и, конечно, Зейн Грей – экземпляр «Всадников розовой полыни» был зачитан до дыр.
   На самом верху были ее собственные книги, одиннадцать из них. Десять вестернов, начиная с «Хэнгтауна», напечатанного в 1975 году, и заканчивая «Длинным путем домой», опубликованным в 1986-м. Новая вещь, «Каньон Массакр», будет издана, как и все ее предыдущие вещи, в сентябре. Сейчас Бобби пришло в голову, что, когда она получила первый экземпляр «Хэнгтауна», она находилась здесь, несмотря на то, что работа над этим произведением начиналась в квартире в Кливз-Милз, в доме постройки 30-х годов, разрушающемся от старости. Все же она закончила работу в Хэвене и именно здесь взяла в руки первый напечатанный и реально существующий экземпляр своей книги.
   Здесь, в Хэвене. Все ее книги были написаны здесь… кроме первой.
   Роберта сняла ее с полки и с любопытством оглядела, понимая, что прошло по крайней мере лет пять с тех пор, как она в последний раз держала книжку в руках. Тяжело было не столько осознать, как летит время; тяжело было понимать, с каким опозданием обычно ты вспоминаешь об этом.
   Эта книга составляла разительный контраст с последующими, одетыми в обложки, с нарисованными горами и долинами, всадниками и стадами коров, пропыленными транзитными придорожными городишками. Здесь же на обложке была изображена гравюра парусника XIX века, приближающегося к берегу. Сочетание резких черных и белых цветов было пугающим. «Ориентируясь по компасу» – было написано над гравюрой. А внизу строчка – Стихотворения Роберты Андерсон.
   Она открыла книгу, перелистнула страницу с названием, на минуту задумавшись над годом издания – 1974-й, затем задержалась на страничке, где были написаны слова посвящения. Они были столь же впечатляющи, как и гравюра. Эта книга написана для Джеймса Гарденера. Для того человека, которому сегодня она пыталась дозвониться. Для него, второго из троих мужчин, с которыми она когда-либо ложилась в постель, и единственного, кто доводил ее до оргазма. Не то чтобы она придавала особое значение этому. Или, во всяком случае, не очень большое значение. Или она так думала. Или думала, что думает. Или еще что-нибудь. Так или иначе, сей факт уже не имел значения; эти дни уже умерли.
   Она вздохнула и поставила книгу назад на полку, даже не взглянув на стихи. Очень хорошим был лишь один. Он был написан в марте 1972-го, месяц спустя после того, как ее дед умер от рака. Все прочие были чепухой – неискушенный читатель мог этого и не заметить… но призвание ее было не в этом. Когда опубликовали «Хэнгтаун», кружок знакомых писателей отверг ее. Все, кроме Джима, имя которого было в посвящении на первой странице.
   Через некоторое время после переезда в Хэвен она написала длинное, ни к чему не обязывающее письмо Шерри Фендерсон и вскоре получила короткий резкий ответ на открытке: Пожалуйста, не пиши мне больше. Я с тобой не знакома. Подпись – одна-единственная буква «Ш», она казалась такой же резкой, как и это короткое послание. Бобби сидела на крыльце, проливая слезы над открыткой, когда появился Джим.
   Почему тебя так расстроило то, что думает эта глупая женщина? – спросил он ее. – Ты доверяешь мнению женщины, метущейся между лозунгом «Власть – народу» и запахом «Шанели № 5»?
   Но она очень неплохой поэт, – всхлипнула Бобби.
   Джим нетерпеливо отмахнулся. Это не делает ее ничуть взрослее, – проговорил он, – или способной отречься от лицемерия, в котором она была взращена и которое она проповедует сама. Прочисти мозги, Бобби. Если ты хочешь и дальше заниматься любимым делом, проясни свою дурацкую голову и прекрати этот чертов вой. Мне от него херово. Меня от него тянет блевать. Ты же не слабачка. Я по себе знаю, что такое слабость. Почему ты не хочешь быть тем, кто ты есть? Почему ты хочешь быть своей сестрой? Это из-за нее? Ее здесь нет, она не ты, а ты можешь не пускать ее на порог, если только захочешь. Никогда больше не рыдай мне в жилетку по поводу своей сестры. Пора повзрослеть. Хватит скулить.
   Сейчас она вспомнила, что удивленно поглядела на него тогда.
   Есть большая разница между тем, хорошо ли ты поступаешь, и уверенностью в том, что ты знаешь. Для Шерри пришло время повзрослеть. Дай и себе время на это. Прекрати себя осуждать. Это скучно, и я не хочу слышать твои причитания. Это удел сопляков. Не уподобляйся им.
   В ту минуту Бобби почувствовала, что ненавидит Джима, любит его, страстно жаждет и отвергает одновременно каждую клеточку его тела. Он сказал, что хорошо познал слабость на своем опыте? Мальчишка, он должен был это узнать. Он сломался. И Роберта знала это уже тогда.
   А теперь, – проговорил он, – ты отправишься в постель со своим экс-редактором или будешь рыдать над этой дурацкой открыткой?
   Она отправилась в постель. Но не знала тогда, как и не знала теперь, хотела ли она этого. И закричала, когда кончила.
   Это произошло в самом конце.
   Она вспомнила и это тоже – как это произошло перед самым концом. Некоторое время спустя он женился, но в любом случае уже тогда у них все заканчивалось. Он был слаб, и он был сломлен.
   Как бы там ни было, не важно, – подумала она и подсказала себе старый добрый совет: – Как будет, так и будет.
   Давать советы легче, чем следовать им. Все произошло задолго до того, как Андерсон уснула в ту ночь. Старинное привидение проснулось и зашевелилось, когда она коснулась книжки своих студенческих стихов… или то был дикий, необузданный ветер, гудящий на крыше и свистящий в кронах деревьев.
   Когда она почти уже уснула, ее разбудил Питер. Во сне он выл.
   Андерсон в спешке поднялась, недоумевая – Питер и раньше не очень-то тихо спал (не говоря уж о чудовищно пахнущих собачьих газах), но никогда не подвывал. Этот звук был похож на крики ребенка, объятого ночным кошмаром.
   Роберта вышла в гостиную в одних носках и опустилась на колени перед собакой, все еще лежавшей на коврике перед печкой.
   – Питер, – пробормотала женщина. – Эй, Питер, успокойся.
   Она легонько шлепнула пса. Питер вздрогнул и резко отпрянул, когда Андерсон дотронулась до него, обнажив разрушенные остатки клыков. Затем глаза его открылись – зрячий и больной, пес, казалось, пришел в себя. Он слабо заскулил и застучал хвостом по полу.
   – С тобой все в порядке? – спросила Андерсон.
   Питер лизнул ее руку.
   – Тогда ложись. И прекрати выть. Это уже надоело. Прекрати выпендриваться.
   Питер улегся и прикрыл глаза. Встревоженная Андерсон опустилась на колени рядом с ним.
   Ему снится та вещь.
   Ее рациональный ум отказывался принять подобное, но ночь диктовала свои правила игры – догадка была верной, и Андерсон осознавала это.
   Наконец она улеглась в постель и уснула около двух часов ночи. Ей снился необычный сон. В нем она падала в темноту… пытаясь не найти что-то, а избавиться от чего-то. Она была в лесу. Ветки хлестали ее по лицу и цеплялись за руки. Иногда она спотыкалась о корни и поваленные стволы деревьев. И затем над ее головой блеснул устрашающий луч зеленого цвета. Во сне она вспомнила «Сердце-обличитель» Эдгара По, в котором безумный рассказчик пользовался фонарем, затемненным целиком, кроме маленькой дырочки, с помощью которой он направлял лучик света в злобный глаз своего пожилого благодетеля.
   Бобби Андерсон почувствовала, как у нее выпадают зубы.
   Они выпали без боли и все сразу. Нижние вывалились, часть наружу, а часть внутрь рта, где и остались лежать на языке или под ним твердыми маленькими комочками. Верхние просто упали на блузку. Бобби почувствовала, как один зуб упал за лифчик, который застегивался спереди, и проткнул кожу.
   Свет. Зеленый свет. Свет…

5

   Дело было не в том, что он был с седым оттенком и слегка перламутровый; он заставлял предполагать, что ветер, который поднялся прошлой ночью, принесет перемену погоды. Но даже перед тем, как взглянуть на будильник, стоявший на ночном столике, Андерсон была уверена, что, кроме непонятного сна, случилось что-то еще. Она схватила часы двумя руками и буквально уткнулась в них носом, несмотря на прекрасное зрение. Было четверть четвертого дня. Она поздно легла, допустим. Но как бы поздно это ни случалось, по привычке или по необходимости сходить в туалет она всегда просыпалась в девять, самое позднее в десять утра. Но сегодня она проспала целых двенадцать часов… и была страшно голодна.
   Бобби выбралась в гостиную все еще в одних носках и увидела Питера, безвольно лежавшего на боку, с запрокинутой головой, с обнаженными желтоватыми обломками зубов и вывернутыми ногами.
   Умер, – с холодной и абсолютной уверенностью подумала она. – Питер умер. Умер ночью.
   Она подошла к собаке, предугадывая ощущение охладевшего тела и безжизненной шкуры. Но Питер издал едва различимый звук – неясный храп на собачий манер. Андерсон почувствовала огромную волну облегчения, накатившую на нее. Она громко позвала пса по имени, и Питер стал просыпаться с виноватым видом, как будто также проявляя беспокойство о том, что так долго проспал. По крайней мере Андерсон полагала, что это так – у собак имелось сильно развитое чувство времени.
   – Мы долго проспали, дружок, – проговорила она.
   Питер поднялся и вытянул сначала одну заднюю ногу, а затем и другую. Он казался немного озадаченным, огляделся и направился к двери. Андерсон открыла ее. Пес постоял на пороге, явно не одобряя идущего дождя. Потом он все же отправился на улицу по своим делам.
   Андерсон на мгновение задержалась в гостиной, все еще изумляясь своей уверенности в смерти Питера. Что же было не так в том, что она так разоспалась? Все было мрачно и безнадежно. Затем она направилась на кухню, чтобы приготовить завтрак… если можно готовить завтрак после трех часов дня.
   По пути она завернула в туалет справить нужду. Затем задержалась перед своим отражением в зеркале, забрызганном зубной пастой. Седеющие волосы, а в других отношениях вполне неплохо – она не пила много, не курила много, большую часть времени (конечно, когда не писала) проводила на свежем воздухе. Черные, как у ирландцев, волосы – и никаких романтически воспетых рыжих локонов – чуть длиннее, чем следовало бы. Серо-голубые глаза. Она резко раздвинула губы, обнажив зубы, на секунду поверив, что увидит гладкие розовые десны. Но все зубы были на месте. Благодаря фтористой воде Ютика, штат Нью-Йорк. Она дотронулась до них, чтобы пальцы ощутили и донесли до мозга их реальность.
   Но что-то было не в порядке.
   Влажность.
   Влажность между бедрами.
   О нет, вот дерьмо, неделя только началась, и я только вчера поменяла простыни.
   Но после того, как Бобби приняла душ, натянула чистые хлопчатобумажные трусики и наладила все по хозяйству, она просмотрела простыни и не нашла на них никаких пятен. Месячные еще не начались, и все же ей хотелось подождать с этим немного, хотя бы пока она не проснется как следует. Да и поводов для тревоги не существовало; менструация не отличалась регулярностью, периодически то задерживаясь, то приходя раньше срока; может, от еды, может, причиной тому переживания, или ее внутренние часы, встроенные в организм, давали сбои. Бобби не хотелось стареть раньше времени, но иной раз ей казалось, что, когда все неудобства менструального цикла будут уже позади, она испытает ни с чем не сравнимое облегчение.
   Остатки ночного кошмара улетучились, и Бобби Андерсон отправилась на кухню готовить себе очень запоздавший завтрак.

Глава 2
Андерсон копает

1

   Дождь шел непрерывно в течение трех дней. Андерсон без устали шаталась по дому, съездила с Питером в Огасту за покупками, которые были в действительности ей не нужны, пила пиво и, совершая мелкий ремонт по дому, слушала старые мелодии «Бич Бойз». Беда была в том, что она не могла сделать все то, что было действительно необходимо. На третий день Роберта уже ходила кругами вокруг пишущей машинки, подумывая о том, не начать ли новую книгу. Она уже знала, о чем будет та: о молоденькой школьной учительнице и охотнике на бизонов, застигнутых войной в штате Канзас в начале 1850-х – в этот период каждый житель центральных районов страны вольно или невольно был вовлечен в военные события. Это будет неплохая книга, думала Андерсон, но полагала, что та еще немного не дозрела. (В мыслях она с издевательской интонацией произносила голосом Орсона Уэллса: Раньше времени мы не напишем ни строчки.) Стремление что-то совершить вгрызалось в нее и мучило, да и все признаки были налицо: нетерпение по отношению к книгам, музыке, к самой себе. Стремление уплыть… чтобы потом глядеть на машинку с желанием оказаться в той сказке.
   Питеру также не сиделось на месте, он то скребся под дверью на улицу, то через пять минут просился обратно, слоняясь по дому, то ложась, то вскакивая с места.
   Пониженное давление, – думала Андерсон. – Все из-за него. Нам не сидится на месте, и мы всем раздражены.
   А потом ее чертовы месячные. Обычно они были очень обильны и резко прекращались. Как будто закрывали кран. А сейчас она просто понемногу подтекала. Капаю, как протекающий кран, ха-ха, подумала Бобби без смеха. Она очнулась в сумерках на второй день проливного дождя за пишущей машинкой, в которую был заправлен чистый лист бумаги. Она принялась печатать, и из-под клавиш выходили серии X и О, как в крестиках-ноликах, а затем что-то похожее на математическое уравнение… что было очень неумно, поскольку ее последние опыты в этой области закончились в колледже изучением алгебры. Сейчас для нее с помощью X забивали неверно напечатанную букву, только и всего. Роберта выдернула этот лист из машинки и отшвырнула в сторону.
   Днем третьего дождливого дня она позвонила на кафедру английской литературы в университет. Джим уже восемь лет не преподавал, но там у него остались друзья, с которыми он поддерживал отношения. Мюриэл с кафедры обычно всегда была в курсе, где тот в настоящий момент.
   Так и на этот раз. Она рассказала Андерсон, что Джим Гарденер сегодня, 24 июня, уехал на чтения в Фолл-Ривер, затем будет два выступления в Бостоне и затем – в Провиденсе и Нью-Хэвене, в том краю, что составляет кусочек поэтического кольца Новой Англии. Это, должно быть, из Патриции Маккардл, подумала, легонько улыбаясь, Андерсон.
   – А вернется он… когда? Четвертого июля?
   – Бобби, я не знаю, когда он вернется, – ответила Мюриэл. – Ты же знаешь Джима. Его последнее чтение 30 июня. Это все, что я твердо могу сказать.
   Андерсон поблагодарила ее и повесила трубку. Задумчиво уставясь на телефон, вызвала в памяти образ Мюриэл – совсем иной тип ирландской девушки (у той были ожидаемые рыжие волосы), достигшей пика своей красоты: круглолицая, зеленоглазая, полногрудая. Переспала ли она с Джимом? Вероятно. Андерсон почувствовала укол ревности – но не очень сильный укол. Мюриэл была своей девчонкой. Даже простая беседа с ней приносила Бобби успокоение – разговор с человеком, который знал ей цену, который относился к ней как к личности, а не как к соседу по очереди в скобяной лавке или просто партнеру по ничего не значащей переписке. Андерсон была замкнута по натуре, но не монашка, и подчас простое человеческое общение как-то согревало ее душу, как раз тогда, когда она даже и не подозревала, как это ей нужно.
   И она полагала, что теперь, после разговора с Мюриэл, она разобралась, почему ей хочется поговорить с Джимом. Та вещь из леса прочно засела у нее в голове, и мысль, что это тайное захоронение, переросла в уверенность. У нее чесались руки не писать, а копать. И делать в одиночестве ей этого не хотелось.
   – Похоже на то, что придется, – обратилась она к Питеру, сидя в кресле-качалке – обычном месте чтения – у восточного окна. Пес пристально поглядел на нее, как будто говоря: Все, что угодно, малышка. Андерсон наклонилась вперед, глядя на пса, глядя на этот раз по-настоящему. На секунду ей показалось, что с Питером что-то произошло… что-то настолько заметное, что она непременно увидела бы это.
   Если и так, то ей это не удалось.
   Бобби откинулась на спинку кресла и открыла книгу – тезисы ее педагога из университета Небраски, самым потрясающим в которых было заглавие «Локальная война и гражданская война». Она вспомнила, как пару ночей назад подумала о себе, как ее сестра Энн: Бобби, ты становишься такой же тронутой, как дядюшка Фрэнки. Ну… быть может. Вскоре она погрузилась в изучение тезисов, изредка делая пометки в лежащем рядом блокноте. А на улице все так же шел дождь.

2

   Утро следующего дня было чистым, ясным и безупречным: летний день, каким его изображают на открытках, с легким ветерком, заставляющим насекомых держаться на расстоянии. Андерсон бесцельно слонялась вокруг дома до десяти часов, ощущая все нарастающее давление, какое оказывало на нее подсознание, побуждая бросить все и идти в лес откапывать ту вещь. Она чувствовала, что пытается сопротивляться этому побуждению (опять Орсон Уэллс: Мы не откопаем ничего, прежде… Заткнись, Орсон). Дни, когда Бобби слепо следовала первому побуждению и жила по принципу «Если тебе это нравится, сделай это», уже прошли. С ней он никогда не срабатывал так, как нужно, – и правда, почти все неприятности, какие пришлось ей пережить, начинались с действия под влиянием мгновенного импульса. Она не клеймила позором тех, кто придерживался подобной жизненной философии; быть может, их интуиция работала лучше, чем ее.
   Бобби плотно позавтракала, добавила в еду Питера взбитое яйцо (Питер ел с большим аппетитом, чем обычно, и Андерсон связывала это с прекращением дождей) и потом пошла в душ.
   Если она перестала течь, все будет прекрасно. Забудем об этом; хотя это произойдет раньше времени. Ведь верно, Орсон? Мать твою так.
   Андерсон вышла на улицу, нахлобучила старую соломенную ковбойскую шляпу и следующий час провела в саду. Там все выглядело гораздо лучше, чем могло бы, принимая во внимание дождь. Грушевые деревца подросли, и посевы неплохо встали на дыбы, как сказал бы дядюшка Фрэнк.
   К одиннадцати она освободилась. Пошло оно все к черту. Бобби обогнула дом и зашла в сарай, достала лопату, заступ, помедлила и взяла лом. Вышла из сарая, затем вернулась обратно и прихватила отвертку и раздвижной гаечный ключ из ящика с инструментами.
   Питер отправился, как обычно, за ней, но в этот раз Андерсон скомандовала: «Нет, Питер!» – и указала пальцем на дом. Питер остановился, выглядя смертельно обиженным. Он заскулил и сделал робкий шаг в ее сторону.
   – Нет, Питер.
   Питер сдался и поплелся назад с поникшей головой и разочарованно повисшим хвостом. Андерсон было неприятно видеть, что он уходит таким образом, но недавняя реакция собаки на металлическую пластину была крайне неприятной. Она на секунду задержалась на тропинке, ведущей на лесную дорогу, с лопатой в одной руке, заступом и ломом в другой, глядя, как Питер взбирается на заднее крыльцо, открывает носом дверь и заходит внутрь.
   Она подумала: Что-то с ним произошло… но что? Бобби не знала. Но на мгновение ее сон подсознательно всплыл перед глазами – стрела ядовитого зеленого света… и зубы, один за другим безболезненно выпадающие из десен.
   Затем видение отступило, и Андерсон направилась к тому месту, где лежал в земле тот странный предмет, прислушиваясь к бесконечному ри-ри-ри сверчков на поле позади нее, с которого вскоре соберут первый урожай.

3

   Питер выл.
   Озноб пробежал по спине и рукам от этого звука. Она уронила лопату, которую держала, и отпрянула от предмета в земле. Что это? Ни металлическая пластина, ни ящик, ни что-то еще, что она смогла бы узнать. Единственное, в чем она была уверена, так это то, что впала в странное, бездумное состояние, которое ей самой совсем не нравилось. За это время Бобби пережила больше чем просто потерю ощущения времени; она чувствовала, что потеряла ощущение самой себя. Как будто кто-то залез ей в голову, как рабочий залезает в экскаватор, вытеснил ее прочь и стал поворачивать нужные ему рычаги.
   Питер выл, подняв морду к небу, – звук был протяжным, скорбным и горьким.
   – Перестань, Питер! – завизжала Андерсон, и, слава Богу, Питер перестал. Еще немного, и она сорвалась бы и побежала.
   Вместо этого Бобби попыталась овладеть своими чувствами и весьма преуспела в этом. Она отступила на шаг и вдруг вскрикнула, когда что-то слегка задело ее за спину. В ответ на ее крик Питер издал еще один короткий лай и опять умолк.
   Андерсон пыталась догадаться, что же дотронулось до нее, может… впрочем, она не знала, что подумать, но уже перед тем, как руки ее сомкнулись на этом предмете, она вспомнила: однажды она прервала работу и повесила на куст свою блузку; это была она.
   Бобби надела ее и с первого раза неправильно застегнула пуговицы, так что одна половинка свешивалась ниже другой. Застегивая ее заново, она посмотрела на свои раскопки – сейчас этот термин как нельзя более подходил к тому, что она делала. Ее воспоминания о том, как она провела последние четыре с половиной часа, ковыряясь здесь, равно и когда она повесила блузку на куст, были туманны и прерывисты. Это не были воспоминания. Это были их обрывки.
   Но сейчас, взглянув на результаты своего труда, она почувствовала благоговейный трепет и страх… и все возрастающее восхищение.
   Чем бы это ни было, оно было огромным. Не просто большим, но огромным.
   Лопата, заступ и лом лежали на расстоянии друг от друга вдоль 15-футовой канавы, прорытой в лесной земле. На равных интервалах были расположены аккуратные кучки земли и нагромождения камней, вывернутых из земли. Начиная от этой канавы глубиной четыре фута и с того самого места, где Андерсон споткнулась о выступающий из земли серый металл, был виден край какого-то невообразимо большого предмета. Серый металл… Какой-то предмет…
   Вы вправе ожидать чего-то большего, необычного от писателя, чем это описание, – думала Роберта, отирая испарину со лба, но с этой минуты она не была уверена, что металл является сталью. Теперь ей казалось, что это какой-то более редкий сплав – бериллий либо магний, – но, отставив вопрос о химическом составе, она не имела представления, что же это такое.
   Она стала расстегивать джинсы, чтобы заправить блузку, и остановилась: брюки насквозь пропитались кровью.
   Боже. Господи Боже. Это же не месячные. Это же Ниагарский водопад.
   Она вдруг испугалась, испугалась не на шутку, и тут же приказала себе не быть идиоткой. Она вошла в состояние забытья и выкопала такую яму, какой гордились бы четверо здоровых мужиков… она, слабая женщина, по силе 1/25 или 1/30 от них. Вполне естественно, месячные стали сильнее. Все было в порядке – слава Богу, что ее не скрутили такие же сильные, как излияния, боли.
   О, какие мы сегодня романтичные, Бобби, – подумала она и коротко жестко рассмеялась.
   Все, что ей было нужно сейчас, – это хорошенько отмыться: душ и смена белья как раз будут кстати. Осталась лишь одна небольшая проблемка в неоднозначном, озадачивающем мире, ведь так? Так. И никаких больших проблем.
   Она снова застегнула штаны, не заправляя блузку, – зачем пачкать и ее, хотя, видит Бог, она была и не от Диора. Ощущение липкой влажности внизу живота при движении заставляло ее морщиться. Боже мой, до чего необходимо помыться. Как можно быстрее.
   Но вместо того, чтобы подняться по склону до тропинки, она направилась обратно к предмету в земле, притягиваемая им. Питер опять взвыл, и мурашки пробежали опять. Питер, заткнись ради всего святого! Раньше она никогда не кричала на пса – не кричала по-настоящему, – но проклятая собачонка подталкивала ее к восприятию себя как объекта для исследования. Условный рефлекс – гусиная кожа на собачий вой вместо выделения слюны на звонок, но принцип один.
   Стоя у своей находки, она забыла о Питере и в изумлении разглядывала ее. Через некоторое время Бобби протянула руку и дотронулась до предмета. И опять почувствовала эту волнующую вибрацию – она прошла через ее руки, а затем исчезла. В это мгновение ей показалось, что она дотрагивается до корпуса какой-то очень мощной машины. Металл был таким гладким, что казался намазанным жиром, и складывалось впечатление, что его следы должны остаться на руках.
   Женщина сжала кулак и легонько ударила суставами пальцев по предмету. Он отозвался неясным, глухим звуком, похожим на звук, издаваемый при ударе кулаком по толстому обрубку красного дерева. Немного помедлив, она достала из кармана отвертку и виновато, как вандал, провела острием по металлической поверхности. Металл даже не поцарапался.
   Андерсон заметила еще кое-что, но это могло оказаться оптическим обманом. Во-первых, металл, казалось, утолщался сверху к тем краям, которые уходили под землю. Во-вторых, верхняя обнажившаяся часть казалась слегка закругленной. И обе эти вещи – если они были верны – побуждали к мысли одновременно удивительной, нелепой, ужасающей, невероятной и в то же время обладающей конкретной сумасшедшей логикой.
   Она пробежала пальцами по гладкой поверхности металла и отступила. Какого дьявола она оглаживает эту забытую Богом вещь, в то время как из нее по ногам хлещет кровь? Но нелады с месячными станут волновать ее в последнюю очередь, если то, о чем она начала догадываться, окажется правдой.
   Лучше позови кого-нибудь, Бобби. Прямо сейчас.
   Я позову Джима. Когда он вернется.
   Точно. Позови поэта. Великолепно. Тогда можешь обратиться и к ее святейшеству Луне. А может, и к Эдварду Горею и Гэхену Уилсону, чтобы они запечатлели все на холсте. И пригласи парочку-другую поп-групп, и мы устроим здесь настоящий долбаный Вудсток-1988. Уймись, Бобби. Вызови полицию.
   Нет. Сначала я хочу поговорить с Джимом. Хочу увидеть его. Рассказать ему обо всем. А пока я еще немного покопаю здесь.
   Это может оказаться опасным.
   Да. Не только может, но является опасным – разве она не почувствовала это? Разве Питер не почувствовал это? Было кое-что еще. Спускаясь по склону от тропинки сегодня утром, она буквально наступила на дохлого бурундука. И хотя запах, который ударил ей в нос, свидетельствовал, что зверек мертв по крайней мере уже два дня, мухи вокруг него не вились. Не было вообще никаких мух, и Андерсон просто не могла припомнить подобное. Она не нашла никаких указаний на то, что убило зверька, но предполагать, что та вещь в земле имела к этому какое-то отношение, было совсем дурацкой идеей. Зверек, вероятно, попробовал отравленной приманки на фермерских угодьях и вернулся в лес умирать.
   Иди домой. Поменяй белье. Ты вся в крови и плохо пахнешь.
   Она отступила от той вещи в земле, повернулась и стала карабкаться по склону обратно на тропинку, где Питер неуклюже прыгнул на нее и стал с готовностью, граничащей с патетикой, вылизывать ей руки. Еще год назад он обязательно ткнулся бы носом ей между ног, привлеченный запахом. Но не сейчас. Сейчас он был способен лишь дрожать.
   – Ты сам виноват, – сказала Андерсон, – я велела тебе остаться дома. – И все же она была рада, что Питер прибежал. Если бы не он, Андерсон продолжала бы копать и до ночи… а мысль, что пришлось бы остаться в сумерках рядом с этой громадиной… ей не нравилась. С тропинки она оглянулась. Высота давала ей более полное представление о предмете. Он под углом выступал из-под земли. И первое впечатление о том, что его верхняя часть закруглялась, подтвердилось.
   Тарелка, ведь я сразу же догадалась, как только копнула около нее пальцем. Стальная, не та, из которой едят, но вполне возможно, что когда только небольшая часть ее выступала из земли, я сразу же подумала об обеденной тарелке. Или о летающем объекте.
   Неопознанном летающем долбаном объекте.

4

   Вернувшись домой, она приняла душ и переоделась. Затем соорудила себе плотный ужин из консервированных бобов с сосисками. Но почувствовала себя настолько уставшей, что, немного поев, опустила тарелку Питеру на пол и села в кресло-качалку у окна. Книга тезисов, которую она читала, все еще лежала на полу позади кресла, заложенная оторванным кусочком спичечного коробка. Рядом лежал блокнот. Она подняла его, нашла чистую страницу и стала делать набросок того предмета в лесу, как она увидела его в последний раз с пригорка.
   У нее не возникало проблем с карандашом, пока из-под него выходили слова, но и кое-какие художественные способности у нее имелись. Рисунок продвигался очень медленно, но не потому, что Андерсон старалась в точности передать все особенности, а потому, что она очень устала. В довершение всего подошел Питер и уткнулся мордой ей в руку, прося с ним поговорить.
   Она с отсутствующим видом похлопала собаку по голове, потерла ее опущенный на рисунок нос.
   – Ты хороший пес, отличный пес, пойди посмотри, принесли ли почту, а?
   Питер быстро пересек комнату и толкнул носом дверь. Андерсон опять погрузилась в работу, бросив лишь один взгляд на Питера, исполняющего свой знаменитый номер «собака, достающая газеты». Левую лапу он поставил на почтовый ящик и стал сильно ударять по нему. Джо Полсон, почтальон, знал об этой привычке Питера и оставлял дверцу приоткрытой. Пес умудрился опустить дверцу, но потерял равновесие до того, как успел выбить содержимое. Андерсон слегка вздрогнула – до этого раза пес никогда не терял равновесие. Процесс извлечения почты был предметом его особой гордости, даже более чем изображение мертвого вьетконговца и гораздо более, чем обыденные трюки «сидеть» и «голос» за кусочек печенья. Все, кто видел собаку, достающую газеты, были восхищены, и Питер знал это… но сегодня это было жалкое зрелище. Андерсон почувствовала себя так, будто наблюдала, как Фред Астер и Джинджер Роджерс, такие, какими они стали теперь, танцуют один из своих знаменитых танцев.
   Пес попытался еще раз, и теперь он выбил корреспонденцию – каталог и письмо (или счет – пожалуй, в конце месяца это было более вероятно) – из ящика сильным ударом лапы. Они шлепнулись на землю, и, пока Питер подбирал, Андерсон опустила глаза на рисунок, внушая себе, что не следует каждые две минуты звонить по Питеру в похоронный колокол. Сегодня вечером пес выглядел полумертвым; но и раньше бывали моменты, когда ему приходилось по три-четыре раза вставать на задние лапы, перед тем как достать почту, которая обычно состояла из бесплатной рекламы «Проктер и Гэмбл» или проспекта от «К-Марта».
   Андерсон пристально поглядела на набросок. Получилась не стопроцентная схожесть, но… но очень похоже. В любом случае она схватила суть.
   Да. И то, что она приняла за металлическую тарелку, ведь действительно было корпусом. Зеркально-гладкий, без заклепок.
   Ты сходишь с ума, Бобби… и об этом догадываешься, так?
   Питер заскребся в дверь, прося, чтобы его впустили. Андерсон направилась к двери, все еще не отрывая глаз от рисунка. Питер вошел и положил корреспонденцию на кресло в прихожей. Потом он направился на кухню, по-видимому, посмотреть, не проглядел ли он чего-нибудь на ее тарелке.
   Андерсон взяла почту и с легкой гримасой отвращения обтерла о джинсы. Питер делал отличный трюк, но собачьи слюни на бумаге никогда не вызывали в ней восхищения. Каталог был от «Радио Шэк» – они предлагали ей текстовой редактор. Счет был от Центральной энергетической компании штата Мэн. Это заставило ее опять вплотную задуматься о Джиме. Она кинула почту на стол, вернулась к креслу, присела, отыскала чистую страницу и быстро скопировала свой рисунок.
   Она нахмурилась при взгляде на сильно преувеличенную выпуклость, которая получилась слегка приблизительной – как будто она раскопала не на четыре фута, а на все двенадцать или четырнадцать. Ну и что с того? Точность не волновала ее; черт возьми, вымысел был частью ее писательской работы. Люди, которые считали это приоритетом лишь художественной литературы и фантастики, смотрели однобоко, поскольку никогда не сталкивались с проблемами заполнения белых пятен истории. Например, почему первопроходцы, заселившие остров Роунок, побережье Северной Каролины, затем исчезли без следа, оставив после себя вырезанное на стволе дерева непонятное слово КРОАТОАН; или почему жители маленького городка в штате Юта назвали тех, кто неожиданно сошел с ума в один и тот же день летом 1884 года, «получившими благословение». Если не знать наверняка, можно придумать какую-нибудь причину – по крайней мере до тех пор, пока не обнаружишь истину.
   Поэтому Андерсон допускала, что форма периферии может отличаться от арки. Единственной проблемой было то, что она забыла, каких размеров была эта чертова штука. Но в грубом приближении она могла попытаться это сделать, опираясь на впечатление, какова в точности была поверхность предмета, и предположив, где находится его центр.
   Бобби вернулась к столу в холле и выдвинула среднюю секцию. Она в беспорядке откладывала в сторону пачки оплаченных квитанций, всевозможные севшие батарейки (по каким-то причинам она никогда не могла отделаться от старых батареек, она просто кидала их в ящик, бог знает почему, и ящик стал кладбищем батареек, а не скопищем каменных фигурок слоников, как должно было быть), связки резинок и оставленные без ответа письма почитателей (она не могла выбрасывать их, так же, как и батарейки) и рецепты, записанные на карточках. В самой глубине ящика был навален разный хлам мелких вещичек, и среди него то, что она искала: компас с желтым огрызком карандаша, вделанным в корпус.
   Усевшись в кресло, Андерсон открыла чистую страницу и в третий раз нарисовала верхнюю часть предмета в земле. Она старалась изобразить его в масштабе (но в этот раз получилось несколько крупнее), не тратя времени на прорисовывание деревьев вокруг и обозначив их лишь для сохранения перспективы.
   – Ну, проверим, – проговорила Бобби и воткнула острие в желтый блокнот снизу от скругленного края. Она приспособила дугу компаса так, что та в точности прослеживала очертания нарисованного предмета, и затем повернула компас вокруг оси. Взглянув на результат, она прикрыла рот тыльной стороной ладони. Неожиданно губы ее безвольно раскрылись и повлажнели.
   – Вот дерьмо, – прошептала она.
   Никакое не дерьмо. Просто если она не ошиблась в определении кривизны поверхности и центра предмета, то объект в земле имел окружность по меньшей мере двести пятьдесят метров.
   Компас и блокнот упали на пол, и Андерсон, чье сердце сильно забилось в груди, уставилась в окно.

5

   В бытность студенткой колледжа Бобби посещала семинары по креативистике на факультете психологии. Она была приятно удивлена, когда с облегчением узнала, что не страдает скрытой формой невроза; практически все люди с развитым воображением слышат внутренние голоса. Не мысли, но именно реально ощутимые голоса, раздающиеся в голове, принадлежащие разным людям и различимые почти так же, как голоса актеров в старых радиопостановках. Их источник располагается в правом полушарии мозга, как объяснял преподаватель, которое обычно отвечает за зрение, телепатию и поразительную способность человека создавать образы, придумывая сравнения и метафоры.
   На свете не существует НЛО.
   Да ну? И кто такое сказал?
   Военно-воздушные силы, к примеру. Двадцать лет назад они не разрешали выпускать книги на эту тему. Они могли найти объяснение всему, кроме трех процентов случаев наблюдений аномальных явлений, и они вещали, что эти последние три процента вызваны временными возмущениями атмосферы – всякой чепухой вроде ложных солнц, турбулентных воздушных потоков, сгустков атмосферного электричества. Черт возьми, материал об огнях Лаббока был опубликован на первых страницах, а в результате они оказались… стаей моли, не так ли? А уличное освещение городка, отраженное их крыльями, отбрасывало неясные движущиеся тени на скопление низких облаков, висящих из-за безветренной погоды над городом целую неделю. Большинство горожан прожило эту неделю с ощущением, что вот-вот появится некто, одетый, как Майкл Ренни в «Дне, когда земля замерла», в сопровождении маленького робота Горта, скрипящего позади, и потребует аудиенции у президента. А они твердят: моль. Как вам это нравится? Разве такое вам не должно нравиться?
   Этот голос был удивительно ясно различим и походил на голос доктора Клингермана, ведущего семинар. Он вещал ей с неослабевающим энтузиазмом. Андерсон улыбнулась и закурила очередную сигарету, превышая регламент по ним на один день, но чертовы события все равно теряли новизну.
   В 1974 году капитан Мантелла, преследуя НЛО, – то, что, по его мнению, было НЛО, – поднялся на слишком большую высоту. Сведения об этом полете засекречены. Самолет попал в катастрофу. Летчик погиб. Он погиб, преследуя отражение Венеры на облаках – иными словами, ложное солнце в верхних слоях атмосферы. Итак, Бобби, мы имеем отражения от мотыльков, от Венеры и, вероятно, золотого глаза, но никаких НЛО нет и в помине.
   Тогда что же там, в земле?
   Голос преподавателя сник. Он не знал ответа. На смену ему пришел голос сестры Энн, говорящий ей в третий раз, что она рехнулась, как и дядюшка Фрэнк, что для нее уже отбирается смирительная рубашка; вскоре ее отвезут в приют для душевнобольных в Бангоре или Джунипер-Хилл, и там, плетя корзины, она сможет сколько угодно бредить летающими тарелками, зарытыми в лесу. Это был сестренкин голосок; прямо сейчас Бобби может позвонить ей по телефону, рассказать обо всем и дословно выслушать проповедь. Роберта не сомневалась в этом.
   Но заслуженно ли?
   Нет. Не заслуженно. Энн приравнивала уединенную жизнь сестры к сумасшествию, что бы Бобби ни пыталась сказать или сделать в оправдание. И верно, мысль о том, что та штука в земле – космический корабль, была безумной… Но было ли безумным заигрывание с невозможным, по крайней мере до тех пор, пока не найдено опровержение? Энн думала, что да, а Бобби – что нет. Ничего плохого не случится с мозгом, открытым навстречу неизвестному.
   Все же та быстрота, с которой вера в возможность этого зародилась в ней…
   Бобби поднялась с кресла и вошла в дом. После того как она в последний раз дурачилась с той штукой из леса, она проспала двенадцать часов. Сейчас она хотела знать, ожидает ли ее и на сей раз подобная спячка. А бог его знает, но ощущения были такие, что из-за усталости она вполне может проспать не меньше.
   Оставь эту хреновину в покое. Она опасна.
   Но, снимая футболку-рубашку, она знала, что не сделает этого. По крайней мере не сейчас.
   Последствием долгого одиночества, как она убедилась на собственном опыте, и в чем причина нежелания большинства известных ей людей оставаться наедине с собой даже недолгое время, является усиление внутренних голосов из правого полушария. Чем дольше ты живешь один, тем громче они звучат и сильнее допекают тебя. В то время как критерии рационального сокращаются под гнетом тишины, голоса эти не просто звучат в голове – они требуют к себе внимания. И было чего испугаться и подумать о приближающемся безумии.
   Энн убеждена, что об этом придется подумать, – размышляла Бобби, залезая в кровать. Лампа отбрасывала чистый уютный кругляш света на покрывало, но книгу размышлений об истории, написанную ее преподавателем, Бобби забыла на полу. Она продолжала ожидать те болезненные спазмы внизу живота, которые сопровождали нежданно ранние и обильные месячные, но, видно, их время еще не пришло. Как вы понимаете, она не очень-то огорчалась по поводу их отсутствия.
   Бобби скрестила руки за головой и уставилась в потолок.
   Она думала: Бобби, ты не такая уж сумасшедшая. Тебе кажется, что Гард сломался, а с тобой все в порядке – не признак ли это расшатанных нервов? Это даже имеет название… отречение и подмена. Я в норме, а все вокруг сходят с ума.
   Все верно. Но она была твердо в себе уверена и одно знала наверняка: она была более нормальна, живя в Хэвене, чем в Кливз-Милз и уж тем более Ютике. Проживи Бобби еще немного в Ютике, поблизости от сестры, и она совсем свихнулась бы. Андерсон верила, что Энн считала ее кажущуюся ненормальность необходимым атрибутом ее… ее работы. Нет, сказано слишком приземленно. Пожалуй, ее священной миссии на земле.
   Андерсон знала, что в действительности тревожит ее уж никак не быстрота, с которой вера в возможность присутствия здесь летающей тарелки утвердилась в ней. Ощущение уверенности. Ее голова будет ясной, но предстоит борьба с тем, что в устах Энн звучит как «здравомыслие». Поскольку она знала, что нашла в лесу, и это переполняло ее страхом, трепетом и восхищением.
   Видишь ли, Энн, малышка Бобби не сошла с ума и ей не придется путешествовать в Стиксвилль; малышка Бобби переехала сюда и стала вполне нормальной. Ненормальность – это ограниченные возможности, Энн, неужели ты не можешь сама понять это? Ненормальность есть отказ следовать общепринятой нити размышлений вместе с присущей им логикой… Это как барьер. Ты понимаешь, о чем я говорю? Нет? Конечно, нет. Не понимаешь и никогда не понимала. А теперь убирайся, Энн. Живи в Ютике и скрипи зубами по ночам, пока не сотрешь их в порошок, и пусть тот, кто достаточно ненормален, чтобы оставаться в пределах досягаемости твоего голоса, будет моим гостем, но уйди из моей головы.
   Предмет в земле был космическим кораблем.
   Там. И он не был уже погребен слоем почвы. Не думай об Энн, не думай об огнях Лаббока или о том, что ВВС не желают говорить на тему неопознанных летающих объектов. Не думай о колеснице богов, о Бермудском треугольнике или о том, как Илия вознесся на небо в кольце огня. Не думай обо всем этом – сердце правду чует. Это был корабль, потерпевший катастрофу или приземлившийся здесь очень давно – быть может, миллионы лет назад.
   О Боже!
   Бобби лежала в кровати со скрещенными за головой руками. Она сама была относительно спокойна, но сердце стучало все сильнее, сильнее, сильнее.
   Тогда другой голос, голос ее умершего деда, повторил кое-что из того, что раньше уже говорил голос Энн.
   Не трогай это, Бобби. Это может быть опасным.
   И та мгновенная вибрация. Предчувствие, удушающее и грозное, что она откопала верхнюю часть стального гроба. Реакция Питера. Слишком рано начавшаяся менструация и тот факт, что прекращалась она здесь, а около того объекта кровь хлестала из нее, как из зарезанной свиньи. Потеря временной ориентации, а потом и двенадцатичасовой сон. И не забудь малыша-бурундучка в лесу. Он совершенно недвусмысленно вонял, но вокруг не было ни одной мухи. Или, если хочешь, на трупике бурундука не было мух.
   Ничто из этого дерьма не добавляет ясности. Я признала, что под землей скрыт космический корабль, поскольку, как бы странно это ни звучало, определенная логика в этом есть. Но я не вижу логики в остальном; бусинки раскатываются по столу в разные стороны и теряются. Нанижите их на нитку, и, быть может, я куплю одну из них, во всяком случае, я подумаю об этом.
   И опять раздался голос ее деда, властный, значительный – только он один в доме мог присмирить расшалившуюся Энн.
   Все это случилось после того, как ты, Бобби, нашла тот предмет в земле. Вот тебе зацепка. Нет. Ее недостаточно.
   Достаточно, чтобы сейчас поговорить со своим дедом; уже шестнадцать лет тот лежал в могиле. Но это был именно его голос, голос, несмотря ни на что, преследующий ее даже во сне.
   Держись от этого подальше, Бобби. Там опасно… И ты сама тоже это знаешь.

Глава 3
Питер видит свет

1

   Она стояла за разделочным столиком, разминая в старой красной миске Питера консервы «Грэви Трэйн». Как обычно, Питер, заслышав стук ложки, приковылял на кухню. «Грэви Трэйн» были относительной новинкой; вплоть до прошлого года пес всегда получал на завтрак «Мясо Гэйнс», а на ужин – полбанки консервированной собачьей еды «Ривал», ну и все остальное, что ему удавалось перехватить на стороне в промежутке. Затем Питер перестал есть «Мясо Гэйнс», и Андерсон потребовался почти месяц, чтобы уяснить, что Питер не капризничает, что оставшимся его зубам просто не осилить твердую сухую пищу. Теперь он ест «Грэви Трэйн», что-то вроде, как ей пришло в голову, яйца-пашотт, сваренного в кипятке без скорлупы на завтрак для старика.
   Бобби залила консервы теплой водой и стала разминать их старой замусоленной ложкой, которая предназначалась специально для этого. Ну вот: размятые консервы плавают в грязноватой мутной жидкости, которая выглядит как подливка… или же, подумалось Андерсон… как нечто, извлеченное из стока раковины.
   – Вот и ты, – сказала Андерсон, повернувшись спиной к раковине. Питер расположился на облюбованном участке линолеума так, что их разделяло порядочное расстояние; это была мера предосторожности: Андерсон могла, попятившись, запнуться за него и отдавить хвост. – Надеюсь, тебе понравится. Что до меня, я думаю…
   Она остановилась на полуслове, наклонилась, держа в руках красную миску Питера, так что волосы закрыли один глаз. Андерсон мотнула головой, откидывая их.
   – Пит? – Она услышала свой голос.
   Питер взглянул на нее вопросительно, затем побрел к своей подстилке. В ту же минуту он шумно заработал языком.
   Андерсон выпрямилась, не сводя глаз с собаки; как ни странно, она испытала облегчение от того, что Питер отвернул от нее свою морду. В ее памяти ожил голос деда, настойчиво советующий бросить эту затею, ведь это довольно опасно, разве ей мало своих неприятностей?
   В одной только этой стране наберется около миллиона человек, которые обратились бы в бегство при одном намеке на опасность такого рода, думала Андерсон. Бог знает, сколько таких людей во всем мире. И это все, что они могут сделать? В чем же причина этой напасти, как вы думаете?
   Внезапно подкосились ноги. Подавшись назад, она наткнулась на одно из кухонных кресел. Села и стала наблюдать, как ест ее пес. Молочно-белая катаракта, закрывавшая его левый глаз, наполовину исчезла.

2

   Андерсон занимала единственное кресло в кабинете ветеринара, в то время как Питер смирно сидел на смотровом столе. Ей вспомнилось, как ее угнетала необходимость визита к ветеринару этим летом… только теперь не похоже, что с Питером придется скоро расстаться.
   – Но ведь это же не только плод моего воображения? – поинтересовалась Андерсон; она чувствовала, что в глубине души хочет, чтобы доктор Эйзеридж или подтвердил, или опроверг реплику Энн, запавшую в ее сердце: «Вот уж чего ты заслуживаешь, так это жить в одиночестве с твоей вонючей собакой».
   – Нет, – подтвердил Эйзеридж, – хотя я вполне разделяю ваше смущение. Что касается его катаракты, то здесь наблюдается активная ремиссия. Можешь слезать, Питер.
   Питер спустился со стола, сначала прыгнув на стул доктора, а потом на пол, и улегся рядом с Андерсон.
   Андерсон опустила ладонь на морду Питера и, пристально глядя на Эйзериджа, подумала: Вот видите? Правда, совершенно не собираясь произнести это вслух. На какой-то момент Эйзеридж встретился с ней взглядом и отвел глаза. Я, конечно, вижу это, да, но не собираюсь подтверждать, что я это вижу. Питер осторожно переменил положение, сознавая, что бесконечно долгое время отделяет его от безудержной щенячьей резвости до неуклюжей пробной вылазки, предпринятой им недавно, когда он двигался, неестественно свернув голову вправо, чтобы видеть дорогу; он едва-едва поддерживал равновесие, так что чудом не переломал кости. Однако намечались некоторые сдвиги к лучшему в способности ориентироваться. Причина этого, как полагала Андерсон, была в том, что зрение его левого глаза восстанавливается. Эйзеридж подтвердил эту догадку с помощью нескольких простых тестов. Впрочем, зрение – это еще не все. Было и всестороннее улучшение координации тела. Ясно как день. Невероятно, но факт.
   И ведь не сокращение же катаракты вернуло морде Пита масть соль-с-перцем вместо почти уже однородной седины, верно? Андерсон заметила это в кабине пикапа, когда они ехали в клинику, и чуть было не потеряла управление.
   Заметил ли это и Эйзеридж, но не готов признать, что заметил? Наверное, он заметил только часть перемен, догадалась Андерсон, хотя, будь он доктором Даггеттом, он заметил бы все.
   Даггетт осматривал Питера по меньшей мере дважды в год в течение первых десяти лет его жизни. За это время много чего произошло. Например, в тот раз, когда Питер подрался с дикобразом, Даггетт вытащил все иглы одну за другой, при этом насвистывая мелодию из «Моста через реку Квай» и поглаживая дрожащего годовалого щенка своей большой, чуткой рукой. В другой раз Питер притащился домой с изрешеченной дробью спиной – ужасный подарок от охотника, или настолько глупого, чтобы не смотреть, во что он стреляет, или достаточно жестокого, чтобы причинить страдания собаке из-за того, что не удалось разрядить ружье в фазана или куропатку. Доктор Даггетт заметил бы все перемены в Питере, он бы не стал игнорировать их, даже если бы ему этого очень хотелось. Доктор Даггетт снял бы свои очки в розовой оправе, протер бы стекла краем белого халата и сказал бы что-то вроде: мы видели, каким он был, и видим, каким он стал, Роберта. Это серьезно. Собака еще не помолодела, но, по-моему, она собирается это сделать. На что Андерсон ответила бы: я знаю, каким он был, и я догадываюсь, почему это происходит. И это как рукой сняло бы все напряжение… Но старый док Даггетт продал практику Эйзериджу, который хотя и выглядит достаточно симпатичным человеком, однако до сих пор остается чужаком; а старик удалился от дел и уехал во Флориду. Эйзеридж осматривал Питера значительно чаще Даггетта – четыре раза за прошлый год, потому что Питер старел, становился все более немощным и требовал регулярных осмотров. Но ветеринар не уделял ему внимание так часто, как его предшественник… и, как она подозревала, он не был наделен проницательностью и яркостью восприятия старого доктора. Или такой же душой.
   Где-то у них за спиной взорвалась лаем немецкая овчарка, она почти оглушила их.
   Остальные собаки подхватили. Питер повел ухом и начал дрожать под рукой Андерсон. Ничто так не влияло на самообладание, спокойствие и выдержку гончей, подумала Андерсон. Как-то раз, после одного из своих щенячьих потрясений, Питер так расслабился, что, казалось, был близок к параличу. А эта дрожь была чем-то совершенно новым.
   Эйзеридж хмурился, прислушиваясь к лаю собак – теперь почти все они заливались.
   – Спасибо, что приняли нас так быстро. – Андерсон пришлось повысить голос. А собаки из приемной продолжали лаять, и еще тявкало и нервно подпрыгивало какое-то очень маленькое животное… шпиц или пудель скорее всего.
   – Было очень… – Она осеклась, почувствовав вибрацию под рукой, и первое, что пришло ей в голову
   (корабль),
   была та штука в лесу.
   Эта вибрация исходила от Питера. Рычание возникало где-то глубоко в горле Питера, казалось, оно поднимается из самого нутра.
   – …мило с вашей стороны, но я думаю, нам пора идти. Похоже, вам предстоит подавлять мятеж. – Она хотела пошутить, но попала в самую точку. Почти по всей ветеринарной клинике – в приемной, в кабинете врача, и в операционной, и в помещении для выздоравливающих – пронесся настоящий шквал. Все собаки зашлись лаем, и даже шпиц в приемной присоединился к паре других собак… а истеричные, завывающие вопли, несомненно, принадлежали кошке.
   Растерявшаяся миссис Алден заглянула в кабинет.
   – Доктор Эйзеридж…
   – Хорошо, сейчас иду, – прокричал он, перекрывая шум. – Извините, мисс Андерсон.
   Он выскочил из кабинета, не закрыв дверь. Шум, казалось, удвоился. «Да здесь просто бедлам» – все, что успела подумать Андерсон, так как Питер взметнулся под ее рукой. Смирный, деликатный пес внезапно разразился глухим ворчащим рычанием. Эйзеридж метался в коридоре между шеренгами обезумевших собак; пневматическая дверь кабинета тихо захлопнулась за ним, и он, конечно, не мог наблюдать то, что так поразило Андерсон: если бы она не вцепилась вовремя в ошейник, гончая бы пулей выскочила следом за доктором. Питер весь дрожал и глухо рычал; причем не от страха, заметила хозяйка. Это была ярость – неудержимая ярость, почти бешенство. Очень не похоже на Питера, но это так.
   Когда Андерсон потянула его назад за ошейник, Питер захлебнулся, и рычание перешло в страшный звук – уарр! Пес оглянулся, и то, что она увидела в правом зрячем глазу Питера, можно было определить только как неистовую ярость, направленную против того, кто его удерживает. Она могла бы допустить возможность этого чувства, если бы кто-либо дерзнул покуситься на ее имущество; или же проснулись какие-то воспоминания о том, как был убит сурок, имевший несчастье замешкаться и растерзанный так жестоко и отвратительно, что даже мухам было нечем поживиться; она согласна признать ремиссию катаракты, критический возраст и даже то, что ее собака каким-то образом начала молодеть.
   Все это – да.
   Но то обстоятельство, что ее добрый старый Питер мог смотреть на нее с яростью, – нет.

3

   – Вставай, Питер, мы уходим.
   Она была просто потрясена, куда более потрясена, чем она потом скажет Джиму Гарденеру. Чтобы передать всю картину, надо было воскресить ту вспышку ярости в добрых глазах Питера. Андерсон ощупью пробиралась через свору чужих собак, уводя Питера из кабинета ветеринара (собакам приходилось сбиваться в кучу, ожидая, пока хозяева поведут их на осмотр; это всегда раздражало, ей приходилось почти расталкивать их). В конце концов Андерсон пришлось пустить в ход поводок Питера.
   Она протолкнула Питера в дверь приемной и придержала ее ногой. Шум усилился. Тявкал шпиц, принадлежащий полной женщине, одетой с ног до головы в желтое. Толстуха старалась успокоить шпица, уговаривая его быть хорошим мальчиком, ведь мамочка любит Эрика. Это не особенно действовало на бестолковую собачонку, которая норовила вывернуться из пухлых рук.
   – Мисс Андерсон… – начала миссис Алден. Она выглядела возмущенной и слегка испуганной, как всякий человек, который пытается продолжать свою обычную работу, внезапно оказавшись в сумасшедшем доме.
   Андерсон вполне понимала и разделяла ее чувства.
   И вот тут шпиц увидел Питера – Андерсон позже была готова поклясться, что псом овладело безумие. Решив не останавливаться ни перед чем, шпиц впился зубами в руку мамочки.
   – Ах ты, жопа! – взвизгнула мамочка и уронила шпица на пол. На руке выступила кровь.
   В тот же момент Питер метнулся вперед, рыча, дрожа и натягивая короткий поводок, так что Андерсон едва удержалась на ногах. Ее правая рука конвульсивно дернулась. Живое воображение, граничащее с предвидением, точно нарисовало ей, что будет дальше: подобно Давиду и Голиафу, в центре комнаты встретятся гончая и шпиц, Питер и Эрик. Безмозглый шпиц атакует противника, а Питер оторвет ему голову в один миг.
   Такой ход событий был предотвращен девочкой лет одиннадцати, сидевшей слева от мамочки. На коленях у нее стояла картонная коробка, внутри которой свернулся большой уж, на вид вполне здоровый. Благодаря безусловному рефлексу, свойственному всем детям, девочка крепко наступила на поводок Эрика. Эрик метнулся вперед, но не сдвинулся с места. Девочка подтащила шпица к хозяйке. Она, несомненно, была самой уравновешенной во всей приемной.
   – Что, если этот ублюдок заразил меня бешенством? – Мамочка повысила голос, обращаясь к миссис Алден. Кровь заливала ее сжатые в кулак пальцы. Питер повел головой в ее сторону, и Андерсон выволокла его за дверь, украшенную табличкой, гласившей, что следует внести предварительный взнос за посещение ветеринарной клиники, независимо от условий дальнейшего хода лечения. Андерсон хотелось рвануть отсюда домой на максимальной скорости и принять двойную дозу спиртного. А то и тройную…
   Слева от нее раздался длинный, низкий завывающий вопль. Повернувшись в этом направлении, она обнаружила кота, который был бы как нельзя кстати на маскараде по случаю Хеллоуина. Весь черный, кроме белого пятнышка на конце хвоста, которым кот дергал так, как только мог. Спина была выгнута дугой, шерсть стояла дыбом; зеленые глаза с неподвижными зрачками уставились на Питера. Его розовая пасть угрожающе ощерилась острыми, как иголки, зубами.
   – Заберите собаку, леди, – проговорила хозяйка кота ледяным голосом. – Блэкки не любит собак.
   Андерсон хотела сказать, что ее не волнует, что Блэкки нравится, а что нет, и хотя она и не думала скрывать свое мнение по этому поводу, однако нужные слова всегда приходили задним числом – наверное, потому, что она редко оказывалась в конфликтных ситуациях. Она всегда точно знала, что надо ответить, но ей не часто приходилось обдумывать слова – они всегда приходили сами собой. Просто она почти не находила повода высказать их кому-нибудь.
   – Готовьтесь к бою – все, что она могла сказать, чтобы не ввязываться в ссору, и, пока ошарашенная хозяйка Блэкки размышляла, что она имеет в виду, она повела Питера, взяв его на короткий поводок. Питер слегка покашливал, и его розовый влажный язык свесился изо рта. Он уставился на боксера с перевязанной правой лапой. Здоровяк в голубом комбинезоне вцепился обеими руками в поводок боксера. Она прикинула, что сильный, злобный, могучий пес с тяжелыми челюстями мог бы расправиться с Питером так же просто, как и Питер со шпицем. Боксер вскочил достаточно бодро, несмотря на сломанную лапу; сердце Андерсон упало: уж слишком ненадежным казался поводок.
   Андерсон испытывала нечто сходное с ночным кошмаром, когда долго-долго не можешь открыть ручку двери и когда руки отказываются действовать, а опасность все приближается.
   Так или иначе, это работа Питера.
   Повернув ручку входной двери, она оглянулась и окинула шальным взглядом приемную. Комната была похожа на какой-то бессмысленный первобытный остров. Мамочка требовала, чтобы медсестра оказала ей первую помощь (она действительно в ней нуждалась; кровь стекала по руке маленькими ручейками и капала на желтое одеяние и белые чулки); кот Блэкки до сих пор шипел; смирные пациенты доктора Эйзериджа просто посходили с ума, явно вознамерившись вырваться; безмозглый шпиц Эрик, натянув до предела поводок, облаивал Питера дурным голосом. Питер попятился.
   Андерсон остановила взгляд на уже в картонной коробке, который свернулся кольцами и поднял головку, как кобра, тоже не сводя с Питера глаз; из его чешуйчатого рта показался раздвоенный язычок, который извивался из стороны в сторону.
   В жизни не видела, чтобы ужи такое выделывали. Всерьез струсив, Андерсон выскочила на улицу, таща Питера за собой.

4

   А вот Андерсон не могла успокоиться.
   У нее так сильно дрожали руки, что два или три раза она не могла попасть в скважину ключом зажигания. Ей никак не удавалось завести двигатель.
   Питер перебрался с сиденья на пол, затем посмотрел на Андерсон неповторимо осмысленным взглядом гончей (хотя все собаки способны смотреть выразительно и осмысленно, только глаза гончей могут выразить такую скорбь). Похоже, выражение его глаз следовало истолковать так: и как давно ты получила свои водительские права? Затем он снова забрался на сиденье. Андерсон уже не могла поверить, что всего пять минут назад Питер был дрожащим от возбуждения, рычащим и злобным зверем, каким она никогда не видела его раньше: собакой, готовой вцепиться во все, что движется, и то выражение, с которым… Тут она оборвала эту мысль.
   Заведя наконец двигатель, она выбралась из вереницы припаркованных машин. Когда они проезжали мимо здания ветеринарной клиники, что следовало из скромной вывески, она опустила одно из стекол. Слышались только отдельные взвизги и негромкий лай. Ничего из ряда вон выходящего.
   Безумие прекратилось.
   Она никак не могла успокоиться, хотя чувствовала, что полоса неприятностей закончилась. Если это так – все хорошо, что хорошо кончается.
   Просто каламбур.

5

   Андерсон пробиралась к заветной цели, лавируя между машинами.
   – Жди, – сказала она Питеру, который свернулся на сиденье. Пес приподнял веки, как бы говоря: разве я хочу сопровождать тебя повсюду? Чтобы ты таскала меня за собой на этом дурацком поводке?
   В среду вечером в «Воскресном баре» было темно и довольно пустынно; в центре зала никто не танцевал. Пахло прокисшим пивом. Бармен, он же и кассир, подошел к ней с приветствиями.
   – Двойной «Катти Сарк», – прервала его Андерсон. – Разбавьте водой.
   – Вы всегда пьете, как мужчина?
   – Обычно я пью из стакана. – Андерсон отпустила реплику, по сути, лишенную смысла, но она чувствовала себя слишком усталой… просто разбитой. Затем она привела себя в порядок в дамском туалете…
   Андерсон вернулась на свое место в довольно сносном настроении, которое еще поднялось после первой порции спиртного.
   – Послушайте, я не собираюсь вам надоедать, – обратился к ней бармен. – Но вечерами здесь так уныло. Когда появляется новое лицо, мне трудно удержать язык за зубами.
   – Извините, – ответила Андерсон, – сегодня у меня выдался не самый лучший денек.
   Она допила стакан и кивнула.
   – Еще одну порцию, мисс?
   Может быть, взять «Парти леди», – подумала Андерсон, отрицательно качнув головой. – Лучше я возьму стакан молока. А то меня замучает несварение желудка сегодня вечером.
   Бармен налил ей молока. Андерсон пила его и думала: что же все-таки случилось у ветеринара? Думай не думай, а в ее голове это не укладывается.
   Не имею ни малейшего представления, – подумала она, – что случилось, когда я привела его в приемную.
   Она попробовала восстановить в памяти все подробности. Приемная была так же переполнена, когда она ждала приема, но ведь тогда не было такого бедлама, как после посещения ветеринара. Место, конечно, беспокойное: в тесноте сгрудились животные всех видов и типов, многие из них питают друг к другу инстинктивные антипатии, что, конечно, не создает благоприятную обстановку, однако все было вполне нормально.
   Теперь, когда спиртное делало свое дело, она вспомнила человека в комбинезоне, сопровождавшего бульдога. Боксер смотрел на Питера. Питер робко косился на него. Впрочем, это вовсе не важно.
   Так что же?
   Пей молоко, отправляйся домой и забудь об этом. Ну-ну. А как же тот случай в лесу? Или это тоже ты забыла?
   Как бы в ответ в ее памяти всплыл голос деда: Между прочим, Бобби, далась тебе эта штука? Стоит ли об этом думать?
   Нет, не стоит.
   Теперь, в таком состоянии, она собралась заказать еще порцию спиртного… только одну, а потом и другую… Что же, она действительно собирается сидеть в темном, пустом баре ранним вечером, выпивая в одиночестве и дожидаясь, пока неведомый кто-то (а может быть, и сам бармен) сядет рядом и спросит, что с ней стряслось и что она здесь делает?
   Она бросила пятерку на стойку, и бармен сгреб ее. Выходя из зала, Андерсон увидела телефон-автомат. Имевшаяся в наличии книга была замусоленной, с загнутыми листами и благоухала виски. Опустив двадцать центов и прижав трубку между ухом и плечом, она отыскала нужный телефон и дозвонилась до клиники Эйзериджа. Миссис Алден ответила вполне спокойно. Судя по всему, в приемной лаяла одна из собак. Только одна.
   – Надеюсь, я не побеспокоила вас, – сказала Андерсон, – я верну ваш поводок завтра.
   – Не беспокойтесь, мисс Андерсон, – ответила секретарь. – Мы имеем дело с вами столько лет, что можем не сомневаться в вашей порядочности. Что до поводков, мы уже закрыли чулан.
   – У вас там что-то стряслось?
   – Да просто помрачение какое-то! Нам пришлось вызывать врача для миссис Перкинс. Ничего страшного – конечно, ей пришлось наложить швы, но многие, кто в этом нуждается, сами добираются до врача.
   Она слегка понизила голос, сообщая ей нечто конфиденциальное:
   – Слава Богу, что ее укусила собственная собака. Она из той породы людей, что поднимают шум из-за пустяков.
   – А чем же вызвано это столпотворение?
   – Даже доктор Эйзеридж не знает. Может быть, жара после дождя. Доктор Эйзеридж говорит, что где-то читал про это. Ветеринар из Калифорнии пишет, что со всеми животными в его клинике случился приступ бешенства как раз перед большим землетрясением.
   – И что же…
   – Одно землетрясение было в прошлом году, – ответила миссис Алден. – Я надеюсь, что другое не случится так скоро. Ядерный реактор в Уисказет тоже слишком уж близко.
   «Надо спросить Гарда», – подумала Бобби. Она поблагодарила собеседницу и попрощалась.
   Андерсон подошла к машине. Питер спал. Он приоткрыл глаза, когда она садилась за руль, потом снова опустил веки. Его морда покоилась на передних лапах. На ней снова проступала темная шерсть. Безусловно, тут уж не ошибешься.
   Между прочим, Бобби, какое тебе до этого дело?
   Заткнись, дед.
   Приехав домой, она почувствовала, что раскисла от двух порций шотландского виски; пройдя в ванную, остановилась перед зеркалом, провела рукой по волосам, приглаживая их, и внимательно осмотрела свое лицо.
   Седина в волосах оставалась – вся, которая появилась, никуда не исчезла.
   Никогда бы не подумала, что будет рада видеть седые волосы, но тем не менее это так. Такое дело…

6

   Андерсон уселась к окну в свое кресло-качалку, и если бы кто-то ее увидел, то подумал бы, что она читает, но в действительности она была занята изучением тезисов «Локальная война и гражданская война». Было довольно нудно, но она думала, что эти сведения очень бы пригодились, случись война снова… а судя по всему, все идет к этому.
   При каждом раскате грома Питер подбирался все ближе к ее качалке, смущенно поглядывая на свою хозяйку. Конечно, я знаю, знаю, что мне ничего не угрожает, но можно пододвинуться к тебе? А если грянет очень уж сильно, я смогу забраться на качалку, что ты скажешь на это? Ты ведь не возражаешь, Бобби?
   Буря затянулась до девяти часов вечера, и Андерсон подумала, что не отказалась бы от того, что гавайцы называют «Джизер». Она отправилась на кухню, открыла стенной шкаф, который использовался как кладовка, сняла с полки газовую лампу.
   Питер следовал за ней по пятам, поджав хвост, и смущенное выражение не сходило с его морды. Андерсон чуть было не споткнулась о него, выходя из кладовки с лампой.
   – А ты что, Питер?
   Питер отошел чуть в сторону… а затем снова прижался к ее икрам, когда за окном оглушительно загрохотало. Когда Андерсон вернулась обратно к своей качалке, комната была освещена тускло-голубоватым светом и телефон слегка позванивал. Ветер усиливался, и было слышно, как трещат ветки за окном.
   Питер сел вплотную к качалке, просительно поглядывая на Андерсон.
   – Ну, ладно, – кивнула она. – Давай сюда, трусишка.
   Питера не надо было просить дважды. Он забрался на колени к Андерсон, пристроив передние лапы между коленей. Он всегда ухитрялся причинять ей неудобство, правда, он этого не хотел, это выходило по неизбежному закону невезения, как, например, если вам дорога каждая минута, лифт обязательно будет останавливаться на каждом этаже. Если с этим можно бороться, то Бобби Андерсон делала это по мере сил.
   Раскат грома просто разорвал небо пополам.
   Питер соскочил с коленей. И тут-то ей ударил в нос резкий запах.
   – Почему ты не слез вовремя на пол, а, Питер?
   Питер смущенно осклабился, как бы говоря: знаю, знаю, уж, пожалуйста, не ругай меня.
   Ветер усиливался. Начались перебои с электричеством, верный признак того, что Роберте Андерсон, как и всем в округе, придется распрощаться с достижениями цивилизации… по крайней мере до трех-четырех часов утра. Андерсон отложила чтение и обняла собаку за шею. Она ничего не имела против летних гроз и зимних штормов. Ей нравилось буйство стихий, ослепительный свет, грохот и их неумолимая слепая сила, действующая, однако, во благо. Она чувствовала неясное воодушевление, когда вдыхала свежий, наэлектризованный воздух, когда ветер развевал ее волосы и хлестал тело.
   Она вспомнила давнее объяснение с Джимом Гарденером. Гард был мягкотелым размазней (ему бы только забиться в безопасную норку), любое напоминание о несчастном случае, жертвой которого он был в юности, повергало его в ужас. Гарденер как-то рассказал ей, как его дернуло током, когда он менял лампочку; он дотронулся до оголенного провода. Но это еще не все: дело в том, что неделю спустя он стал слышать музыку, голоса и сводки новостей, как будто у него в голове был радиоприемник. Он, казалось, тронулся умом. На четвертый день он даже мог определить название станции, позывные которой он принимал. Он записал названия трех песен и запросил радиостанцию, действительно ли они транслировали эти песни. И все оказалось верно.
   На пятый день, как он рассказывал, сигналы стали слабеть и двумя днями позже исчезли вообще.
   – Они звучали здесь, – говорил он, мягко кладя ее руку на левую часть своей головы. – Не сомневаюсь. Пусть все смеются, но я-то в этом уверен.
   Если бы эту историю рассказал ей кто-то другой, Андерсон решила бы, что ее разыгрывают, но Джим не дурачился – достаточно было взглянуть ему в глаза, чтобы убедиться в этом.
   Большие потрясения таят в себе нечто притягательное.
   Буря обретала просто разрушительную силу.
   Лампа раскачивалась, бросая голубоватые блики на окна и выхватывая из кромешной тьмы очертания крыльца. Андерсон видела разводы на стекле от первых дождевых капель, затем они превратились в целые ручьи, которые хлестали с навеса над крыльцом; размытые дорожные колеи; почтовый ящик, закрытый козырьком, потоки с веток. Мгновение спустя оглушительно грянул гром, и Питер метнулся к ней, громко скуля. Свет погас. Они оба оказались в кромешной тьме; ни зги не видно. Казалось, исчезло все окружавшее их. Судя по всему, электричество отключили централизованно.
   Андерсон попятилась было за фонарем, однако ее рука повисла в воздухе.
   На противоположной стене, рядом с ирландским платяным шкафом дяди Фрэнка, проступило зеленое фосфоресцирующее пятно. Оно разрослось до пяти сантиметров в диаметре, сдвинулось налево, потом направо. Оно исчезло на несколько секунд, потом появилось вновь. Заподозрив психическое расстройство, Андерсон перебрала в уме симптомы дежа вю. Потом ей пришел на ум рассказ Эдгара По, и тут же всплыла в памяти «Война миров». Тепловые лучи марсиан, несущие зеленую смерть всему живому.
   Она повернулась к Питеру, слыша, как хрустнули затекшие сухожилия у нее на шее, уже примерно представляя, что ей предстоит увидеть. Зеленый свет лился из глаза собаки. Из левого глаза. Он широко раскрыл глаз, в котором горел колдовской зеленоватый свет, смахивающий на огни святого Эльма, появляющиеся на мачтах при безветренной туманной погоде.
   Нет… дело не в самом глазе. Светилась именно катаракта… по крайней мере то, что оставалось от катаракты. Она значительно уменьшилась, даже по сравнению с дневным осмотром в клинике. Левая часть морды Питера светилась жутковатым зеленым светом, ни дать ни взять как у монстра из комиксов.
   Ее первым побуждением было встать с кресла, отскочить от Питера и бежать куда глаза глядят… Но ведь это же был Питер, ее Питер, в конце концов. Питер уже и так ни жив ни мертв, а если она бросит его, он будет просто в ужасе.
   В темноте за окном грянул гром, и они оба так и подпрыгнули на месте. Дождь лил как при Великом Потопе. Андерсон снова перевела взгляд на противоположную стену: размытое и пульсирующее пятно было все там же. Ей вспомнилось время, когда она ребенком лежала в кровати и наблюдала игру теней от ее рук на противоположной стене.
   А между прочим, какое тебе до этого дело, Бобби?
   Зеленое свечение уничтожало катаракту в глазу Питера. Съедало ее. Она снова взглянула на собаку и еле удержалась от крика, когда Питер лизнул руку.
   За всю ночь Бобби Андерсон едва удалось сомкнуть веки.

Глава 4
Раскопки, продолжение

1

   Когда Андерсон наконец проснулась, было уже почти десять часов утра; и свет горел, видимо, провода все-таки починили. Она встала с постели, выключила свет и выглянула из окна. Питер сидел на крыльце. Андерсон впустила его в комнату и внимательно осмотрела его глаз. Пережитый вчера ужас полностью рассеялся при свете дня, страх сменился любопытством. Кто угодно потерял бы голову, увидев в темноте то, что видела вчера она, когда бушует буря и дождь льет как из ведра.
   Однако почему же Эйзеридж ничего не заметил?
   Ну, это нетрудно объяснить. Излучение существует и днем и ночью, просто при ярком свете его трудно заметить. И все-таки удивительно, как она ничего не заметила прошлой ночью… между прочим, ей понадобилось два дня, чтобы заметить сокращение катаракты. К тому же… Эйзеридж очень занят, и человек он очень замкнутый. Он осмотрел глаз Питера через старый офтальмоскоп и подтвердил ремиссию катаракты… но не обратил внимания на зеленое свечение.
   Может, он видел его, но решил не замечать. Он осмотрел Питера довольно поверхностно и не увидел свечения. Потому что не хотел видеть.
   В глубине души она недолюбливала нового ветеринара, находя у него множество недостатков; может быть, потому, что ей очень нравился доктор Даггетт и она допускала глупое предположение, что доктор Даггетт будет рядом все время, пока Питер жив. Довольно глупо негодовать на переезд старого врача, и даже если Эйзеридж ошибся или не захотел увидеть, что Питер молодеет, он все равно достаточно компетентный ветеринар.
   Катаракта, светящаяся зеленым… просто в голове не укладывалось, что он мог просмотреть болезнь.
   Это навело ее на мысль, что, когда Эйзеридж осматривал пса, зеленого свечения просто не было. По крайней мере в тот момент. Итак, свечения не было, когда они пришли, не было во время осмотра. Оно появилось только тогда, когда они собрались уходить.
   Стало быть, свечение в глазах Питера началось только тогда?
   Андерсон размяла «Грэви Трэйн» в миске Питера и стояла у раковины, щупая струю, дожидаясь, пока пойдет теплая вода, чтобы залить ею консервы. Из-за устаревшей системы нагревания ожидание затянулось надолго. Андерсон уже давно собиралась обновить сантехнику, однако все это откладывалось из-за весьма неприятного типа по имени Делберт Чиллес, иметь дело с которым ей не хотелось. Он рассматривал ее, будто знал, как она выглядит без платья (его глаза говорили: «Конечно, не очень, но еще куда ни шло»); он всегда интересовался, не собирается ли она «написать еще одну книгу». Чиллес любил повторять, что он мог бы быть отличным писателем, но он слишком энергичен «и ему не светит сидеть целыми днями на одном месте». Недавно она уже собиралась было обратиться к нему, когда труба лопнула от холода. Вместо того чтобы приступить к делу, он спросил, не хочет ли она прошвырнуться куда-нибудь. Андерсон вежливо отказалась, и Чиллес ей этого не простил. «Ты даже не предполагаешь, какого маху ты дала, красотка», – сказал он. «Я знаю, что я делаю, когда говорю «нет», – вертелось у нее на языке, но она предпочла промолчать – как ни злилась Андерсон на него, она знала, что, возможно, придется еще обратиться к нему. Почему, когда тебе приходит вовремя в голову действительно хорошая отповедь, ты предпочитаешь не воспользоваться ею?
   Ты могла бы обзавестись чем-то вроде кипятильника, Бобби, прозвучал чей-то голос в ее сознании, но чей? Уж не тронулась ли она умом? Но ведь это разумно, настаивал тот же голос. Все, что ты должна сделать…
   Но тут вода потеплела, и она забыла про нагреватель. Андерсон залила консервы, поставила миску на пол и позвала Питера есть. За последние дни аппетит у него явно улучшился.
   Надо бы проверить его зубы, подумала она. Может, стоит вернуться к «Мясу Гэйнс»? Экономия не помешает, ведь американские читатели не ломятся к тебе в дверь, детка. И…
   И когда же именно начался переполох в клинике?
   Андерсон попыталась восстановить последовательность событий. Чем больше она думала об этом, тем больше ей казалось – конечно, она не присягнула бы, – что отправной точкой событий был момент, когда доктор Эйзеридж закончил осмотр катаракты и убрал офтальмоскоп.
   «Обратите внимание, Ватсон, – внезапно раздался голос Шерлока Холмса, представленный дикцией Базиля Расборна. – Глаза светятся. Но… не сами глаза, а катаракта».
   Но Андерсон не заметила свечение, хотя могла бы. Доктор Эйзеридж тоже, хотя ему сам Бог велел.
   «Можем ли мы предположить, что животные в ветеринарной клинике не взбесились бы, если катаракта Питера не начала бы светиться… в то же время мы могли бы развить эту мысль; процесс излечения продолжается? Возможно. Или же свечение наблюдается тогда, когда животное пребывает в неспокойном состоянии? Ах, Ватсон, это предположение сколь пугающее, столь и неподтвержденное. Потому что оно предполагает наличие определенного… определенного интеллекта».
   Андерсон терпеть не могла такие рассуждения и прервала эти мысли старым испытанным способом: будь что будет.
   Время покажет.
   Поживем – увидим.

2

   Оставь все как есть, Бобби. Это опасно.
   Правильно.
   Между прочим, какое тебе до этого дело?
   Никакого. Но ведь вы так же не можете видеть, что делает никотин с легкими, потому-то многие люди и продолжают курить. Может быть, сейчас цирроз разрушает ее печень, может быть, холестерин, закупоривая кровеносные сосуды, перекрывает доступ крови к сердцу, или же она сама обрекла себя на бесплодие. К тому же именно в эту минуту может быть поражен костный мозг. Как знать, не страдаешь ли ты сейчас чем-нибудь действительно серьезным вроде лейкемии в начальной стадии?
   Если так, то ей нечего терять; почему бы не раскопать эту яму?
   Все это элементарно просто и все-таки не укладывается в голове. Что-то побуждало ее копать глубже и глубже. Налицо были признаки эйфории – как от тонизирующих препаратов: героина, сигарет или кофе. Часть ее сознания стремилась докопаться до логики, подсознание же непоколебимо утверждало, требовало: Раскопай ее, Бобби, все будет хорошо, раскапывай, раскапывай, почему бы тебе не раскопать еще немного, ты ведь хочешь узнать, что там, так докопайся же до истины, копай, копай, копай…
   Когда ей удавалось подавить эти импульсы, она замечала, что минут через пятнадцать снова слышит этот навязчивый голос: ни дать ни взять Дельфийский оракул!
   Следует рассказать о своей находке. Но кому? Полиции! Ха-ха. Не стоит. Или… или кому?
   Она у себя в саду, занята прополкой… и ликвидирует свалку утиля.
   …или кому-то из властей, – закончила она свою мысль.
   Она предчувствовала саркастический смех Энни, однако ее насмешки уже не имеют своей прежней власти, не задевают за живое, ей до них уже нет дела. Как большая часть своего поколения, Андерсон не была слишком склонна доводить что-либо до сведения властей и рассчитывать на их участие. В ее округе власти не утруждали себя чрезмерным вмешательством в жизнь граждан. Ее недоверие к властям началось, когда Бобби было лет тринадцать, еще в Ютике. Она сидела на кушетке в гостиной, как раз между Энни и своей матерью. Она ела гамбургер и наблюдала, как полиция Далласа провела мимо Ли Харви Освальда в подземный гараж. Никогда еще Андерсон не видела столько полицейских сразу. Их было так много! И когда диктор телевидения сказал слушателям, что кто-то застрелил Освальда на глазах у этой толпы полицейских – так называемых властей, – у Бобби остался неприятный осадок, и с тех пор она относилась к ним всем с определенным недоверием.
   Как она и предполагала, полиция так плохо охраняла президента Кеннеди и Ли Харви Освальда, что спустя два года решила отыграться при подавлении расовых беспорядков, а потом – во время вьетнамской войны. Позже последовали дальнейшие акции: наложение нефтяного эмбарго через десять лет после убийства Кеннеди, разрыв торговых отношений из-за конфликта в Тегеране. И когда уже стало ясно, что власти не внемлют голосу разума, Джимми Картер послал полицию Далласа урезонить нефтяников; и в конце концов огромный апломб властей подкреплялся политическими промахами. Невозможно становиться посмешищем каждую неделю. Конечно, в полиции Далласа немало толковых ребят, однако вряд ли именно они действительно возьмут под контроль ее ситуацию. Все, что вы можете сделать, так это сидеть и смотреть, как все валится в тартарары, пока лысеющий человечек в футболке с трауром под ногтями дурит голову президенту, сидя на заднем сиденье «линкольна», катящего по улице техасского городка.
   Расскажу-ка я Джиму Гарденеру. Когда он вернется. Он-то знает, что к чему и что предпринять. Что-нибудь да придумает.
   Голос Энни:
   – Шикарная идея обратиться за советом к неизлечимому лунатику…
   – Он не лунатик. Просто он немного со странностями.
   – Ну да, арестованный на последней демонстрации в Сибруке. В сорок пять-то лет. Да уж, странно…
   – Заткнись, Энни.
   Ей нужно надеть шляпу, если она не хочет получить солнечный удар, она и так торчит с утра на солнцепеке и, должно быть, обгорела.
   После ленча Андерсон прилегла отдохнуть… Ей не спалось. Как она ни старалась выбросить таинственный голос из головы, он не унимался. Докопайся, Бобби, все будет хорошо, ну копай же…
   Наконец она сломалась и вышла из дома, вооруженная лопатой, граблями и другими инструментами, ей захотелось побыть в тени. Затем что-то побудило ее вернуться к пикапу. Питер сидел на крыльце. Он не спускал с нее глаз, но и не пошевелился, чтобы пойти навстречу.
   Андерсон это вовсе не удивило.
   Около двадцати минут она стояла перед уже выкопанной ямой, прикидывая, как мало она сделала и какой большой участок ей еще предстоит раскопать. Земляной холм казался таким твердым и плотно слежавшимся, что просто не подступишься… Вот он, загадочный магнит, притягивающий ее мысли… Куча выкопанной вчера земли, коричневой и смешанной с перегноем, все еще оставалась влажной после вчерашнего дождя.
   Шагнув в яму, она наступила на что-то шуршащее, похоже, на газету. Да это же не газета, это мертвая птица (воробей). Примерно в двадцати футах от него ворона, нелепо распростершая крылья, как на стенде в музее. Андерсон огляделась по сторонам и заметила тушки еще трех птиц – опять ворона, сойка и пурпурный зимородок. Никаких повреждений. Они просто мертвы. И ни единой мухи, ни рядом, ни на них.
   Она выбралась изо рва и бросила инструменты на скамейку. Вокруг стояли лужи. Андерсон остановилась в недоумении, не замечая, что стоит в грязи. Она нагнулась, чтобы рассмотреть гладкий серый металлический предмет, уходящий в глубь земли, что-то вроде края водопроводной обкладки. Что же это такое?
   Она дотронулась рукой: вибрация, исходящая от поверхности металла, прошла сквозь ее кожу, куда-то в глубь тела. Затем она исчезла.
   Андерсон выпрямилась и положила руки на черенок лопаты, на гладкое, нагретое солнцем дерево. Постепенно она осознала, что не слышит привычных лесных звуков: ни птичьего пения, ни хруста веток подлеска, ни одного шороха – только угрожающая тишина, точно весь лес вымер. В воздухе стояли острые, тревожные запахи торфа, перегнившей хвои, древесной коры и смолы.
   Ее врожденный инстинкт, ее второе «я», притаившееся где-то очень далеко, в глубинах подсознания, готово было закричать от безотчетного ужаса.
   Что-то происходит, Бобби, что-то происходит прямо сейчас. Беги отсюда, от этих мертвых птиц, с этого гнетущего, как кладбище, места, Бобби, пожалуйста, пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА!
   Ее руки судорожно сжали ручку лопаты; она бросила повторный взгляд на разрытую землю; в ее памяти запечатлелся серый металлический угол чего-то огромного, выступающего из земли.
   Опять началось кровотечение, впрочем, на этот раз она оказалась предусмотрительна: заблаговременно подложила тампон еще до того, как вышла в сад. И кроме того, в упаковке осталось еще около полудюжины. Может быть, даже дюжина?
   Она не знала точно, впрочем, это было не важно… Внутренний голос говорил ей, что она выяснит, в чем дело, несмотря ни на что, однако осторожность подсказывала, что она может нанести себе огромный вред. Мирно светило солнце. И мертвые птицы… и месячные то начинались, то прекращались вновь… и все же надо принять меры, все предусмотреть, даже если она решила не браться за это… все это пустяки, даже меньше, чем пустяки, просто каприз. Она раскопает еще совсем немного, только немного углубит эту яму, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь под этой металлической обивкой. Потому что все просто…
   – Все просто замечательно, – сказала Бобби Андерсон с каким-то странным спокойствием и продолжила раскопки.

Глава 5
Гарденер терпит неудачу

1

   Пока Бобби Андерсон трудилась на своих титанических раскопках, ломая голову над непостижимой загадкой, ее мозг и нервная система были истощены больше, чем она могла предположить. Чем же занимался в данный момент Джим Гарденер? По всей вероятности, он был в Бостоне. Поэтические чтения 25 июня прошли довольно гладко. Двадцать шестого числа был перерыв. Именно в этот день Гарденер влип – к сожалению, «влип» не может передать ту ситуацию, в которой он оказался. Одно дело, когда вы, например, проваливаетесь в яму, гуляя в лесу. Печально, досадно… и только. Здесь же был полный, убийственный провал, без всяких аллегорий, что-то сродни тому, что произошло с Икаром, воспарившим к Солнцу и стремительно рухнувшим вниз. С неба на землю? Да, с неба на землю и лицом вниз…
   Катастрофа началась в номере гостиницы, а получила логическое завершение восемью днями спустя – заносы в Нью-Хэмпшире, Аркадия-Бич.
   Бобби хотелось копать; а вот когда Гард проснулся двадцать шестого утром, ему хотелось напиться.
   Не то чтобы он был хроническим алкоголиком. Вы можете пить, а можете и не пить. Бывают периоды, когда он даже не думал о спиртном; иногда такие периоды длятся месяцы; ну хорошо… На тех поэтических чтениях он был выбит из колеи (все две недели Гард чувствовал себя подавленным – как если бы взвалил на себя что-то, что ему не по плечу); в конце концов он пал духом и сказал себе: «Ха, меня зовут Джим, и я алкоголик». Впрочем, когда возбуждение улеглось, это выглядело довольно преувеличенным. В течение своих благополучных периодов он не был абсолютным трезвенником; случалось, он выпивал, выпивал – не значит напивался. Только коктейль в пять часов, ну и еще немного на банкете или за обедом, не более. Иногда он мог позвонить Бобби Андерсон и пригласить посидеть где-нибудь и пропустить рюмочку-другую. Не злоупотребляя.
   Так вот, наступило одно прекрасное утро, когда он проснулся с неотвязным желанием напиться до положения риз. Казалось, его мучает жажда, физическая потребность напиться. Это навело его на мысль о Вирджиле Парче из комиксов, печатавшихся в «Сатердэй ивнинг пост», этом старом алкаше, который круглосуточно отирается у стойки, не сводя глаз со спиртного.
   Все, что он мог сделать, когда навалилась депрессия, – постараться справиться с ней, будучи всегда на виду. Иногда действительно лучше быть в Бостоне, когда случается подобное: каждый вечер вы заняты, общаетесь с людьми, стараетесь держаться на уровне. Обычно дня через три-четыре наваждение проходит.
   Как правило.
   Гард полагал, что ему бы только переждать: сиди себе в номере и смотри мультфильмы по кабельному телевидению; не нравится – переключи программу. С тех пор как он развелся и бросил работу учителя в колледже, прошло уже восемь лет; все эти годы он полностью посвятил поэзии… Это значит, что его жизнь протекала в том загадочном измерении, где свобода общения и вдохновение, как правило, важнее денег.
   Он наладил собственную экономику, где возникал бартер: стихи – продукты. Как-то раз сонет в честь дня рождения супруги фермера был оценен тремя баулами молодой картошки. «Рифмы тоже чертовски хорошая вещь, – произнес фермер, мрачно глядя на Гарденера. – Настоящие поэтические рифмы».
   Гарденер, понимавший намеки с полуслова (особенно если они косвенно затрагивали его желудок), сочинил сонет, столь насыщенный грубыми, цветистыми рифмами, что просто покатывался со смеху, редактируя стихи вторично. Он позвонил Бобби, прочитал ей, и они оба посмеялись вволю. Оказалось, что при чтении вслух стихи звучали более смачно и смахивали на любовное письмо из книги доктора Сеусса. Впрочем, Бобби не пришлось напоминать, что это достаточно честный заработок, приемлемый, но довольно унизительный.
   В другой раз маленькое издательство в Вест-Миноте согласилось издать книгу его стихов (случай имел место где-то в начале 1983 года, и, собственно говоря, это была последняя публикация стихов Гарденера) и предложило четыре куба дров в качестве аванса. Гарденер согласился.
   – Ты мог бы выторговать еще пару кубов, – сказала ему Бобби в тот снежный зимний вечер, когда они сидели у ее камина, куря сигареты, а за окном снег засыпал поля и деревья. – Ты ведь пишешь очень хорошие стихи. Они не прогадают.
   – Знаю, – ответил Гарденер, – но ведь я замерзаю. Полмеры дров хватит мне до весны. – Он подмигнул. – Между нами, этот парень из Коннектикута. Я думаю, он и не предполагает, что большинство стихов – полная чушь.
   Она просто остолбенела:
   – Шутишь?
   – Ничуть.
   Андерсон расхохоталась; он звонко расцеловал ее, а затем они улеглись рядышком в постель. Прислушиваясь к завыванию ветра, он размышлял о тьме и холоде за окном и о том, как умиротворяюще тепло и уютно в постели… хорошо бы, так было всегда – только этому не бывать. Он готов поверить, что Бог есть любовь, но диву даешься, как любящий и всеблагой Бог мог сотворить мужчину и женщину достаточно разумными, чтобы высадиться на Луне, и достаточно бестолковыми, чтобы в конце концов не перестать возлагать надежду на такие понятия, как «отныне и вовек».
   На следующее утро Бобби снова предложила деньги, а Гарденер снова отказался. Он, конечно, не купается в деньгах, но подачки ему не нужны. Несмотря на то что она предложила деньги как бы между прочим, безразличным тоном, он не мог подавить вспышку гнева.
   – Как ты думаешь, кто обычно берет деньги, проведя ночь в постели? – спросил он Андерсон.
   Она смущенно потерла подбородок.
   – Хочешь сказать, что я шлюха?
   Он усмехнулся.
   – Тебе нужен сводник? Это прибыльное дело, я слышал!
   – Ты будешь завтракать, Гард, или ты хочешь поливать меня грязью? Может быть, и то и другое?
   – Нет. – Он видел, что она всерьез разозлилась.
   Господи, кажется, я зашел слишком далеко, ведь это так просто. Она оскорблена. Я же только пошутил, неужели она не понимает? – думал он. Она всегда была способна распознать, когда он шутит. Конечно же, она приняла это всерьез, потому что и он не шутил. С другой стороны, это он – настоящее посмешище. Он старался задеть ее, потому что она смутила его; задеть за живое. Глупым было не ее предложение, а его реакция. Ведь в конце концов он сам выбрал жизнь, которой живет.
   Он не хотел обидеть Бобби и не хотел ее терять. Конечно, в постели с ней хорошо, но не это главное. Главное то, что Бобби Андерсон его друг, и потому случилось, кажется, что-то очень глупое. Похоже, он потерял друга. Довольно гадко.
   Бросать друзей? Отталкивать друзей? Ты что, Гард?
   Первой реакцией ее на оскорбление было, как он и опасался, выставить его за дверь, потом, видя, что он пытается исправить ошибку, она смягчилась.
   – Я бы позавтракал, – начал он. – И еще хочу сказать, что я был не прав.
   – Ничего, – сказала Бобби и отвернулась раньше, чем он успел заглянуть ей в лицо, но ее голос обиженно дрожал и прерывался: она, кажется, готова была заплакать. – Я, кажется, забыла, что признак дурного тона – предлагать деньги янки.
   Ну, не знаю, прилично это или неприлично, но он никогда бы не взял деньги у Бобби. Не брал и не возьмет.
   А вот «Поэтический Караван Новой Англии» – другое дело.
   Хватай того цыпленка, сынок, – сказал бы Рон Каммингс, который нуждался в деньгах так же сильно, как Папа Римский – в новой шляпе. – Добыча слишком неповоротлива, чтобы убежать, и слишком откормлена, чтобы взлететь.
   «Поэтический Караван» платил наличными. Две сотни задатка и столько же в конце конкурса – хорошая пища для вдохновения. Манна небесная, можно сказать. Однако солидный аванс, понятно, только часть дела.
   Главное же – урвать побольше на халяву.
   Участвуя в конкурсе, надо использовать любую возможность. Вы заказываете обед в номер, стрижетесь в гостиничной парикмахерской, берете выходную пару туфель (если она есть) и ставите их за порогом номера, вместо повседневной, чтобы вам почистили еще и ее.
   Также можно воспользоваться гостиничным видео и посмотреть то, что вряд ли удалось бы увидеть в кино, потому что в кино имеют обыкновение брать деньги за билет, даже с поэтов, даже с таких талантливых, дарование которых оценивается тремя баулами картошки за один (1) сонет. Конечно, за пользование видео и просмотр кассет взимается дополнительная плата, ну и что с того? Вам даже не обязательно включать ее в общий счет; компьютер сделает это автоматически; и все, что Гарденер мог сказать по этому поводу: «Господи, благослови и сохрани общий счет, и черт побери всех, кто против!» Он просмотрел все от «Эммануэль в Нью-Йорке» (включая то место, где девица тискает под столом в шикарном ресторане игрушку своего парня, одновременно артистично и возвышенно; в любом случае это была самая возвышенная часть его тела) до «Индианы Джонса и храма судьбы» и «Радужного света и Звездного вора».
   «Что бы сейчас предпринять? – размышлял он, прокашливаясь и предвкушая хорошее выдержанное виски. – Так вот что я собираюсь делать: посижу в номере, снова посмотрю все кассеты, все, даже «Рэйнбоу Брайт». К ленчу закажу три чизбургера с ветчиной, поем холодного мяса часа в три. Потом вздремну. Вообще, надо лечь пораньше. Как-нибудь перемогусь».
   Бобби Андерсон зацепилась за восьмисантиметровый кусок металла, выступающий из земли.
   Джим Гарденер зацепился за Рона Каммингса. Предметы разные – результат один и тот же. За недостатком гвоздей.
   В то же самое время, когда Андерсон и Питер наконец-то возвращались домой после своего незабываемого похода к ветеринару, всего в двухстах десяти милях от них объявился Рон. Каммингс предложил спуститься в гостиничный бар и заказать выпивку.
   – Или, – как остроумно продолжал Рон, – мы можем просто удрать с предварительной части и напиться.
   Если бы он предложил это более деликатно, с Гардом было бы все в порядке. Как бы то ни было, Гард оказался в баре с Роном К., поглощая порцию за порцией и рассказывая самому себе нечто вроде того, как легко он может отказаться от выпивки, если действительно захочет.
   Рон К. был хорошим серьезным поэтом, который жил на деньги, практически падающие у него из задницы… по крайней мере он частенько так говорил. Я сам себе Медичи, мог сказать он. Он принадлежал к семье текстильных фабрикантов, занимающейся этим достойнейшим делом не менее девяти веков и владеющей южным районом Нью-Хэмпшира почти целиком. Семья считала Рона ненормальным, но так как Рон был вторым сыном в семье, а первый сын не был ненормальным (то есть был вполне заинтересован в дальнейшем росте производства текстиля), родственники предоставили Рону возможность делать то, что он хочет, – например, писать стихи, и читать стихи, и пить почти безостановочно. Рон был худощавым молодым парнем с внешностью кинозвезды. Гарденер никогда не видел, чтобы тот ел что-нибудь, кроме соленых орехов и сухого печенья. К его чести надо отметить, что он и представления не имел об алкогольной проблеме Гарденера и, например, о том, что он однажды под пьяную руку чуть не убил свою жену.
   – Идет, – согласился Гарденер. – Не откажусь. Приступим.
   Пропустив несколько рюмок в баре гостиницы, Рон решил, что двое таких отличных ребят, как он и Гард, могли бы отправиться куда-нибудь, где обстановка повеселее, чем здесь.
   – Полагаю, душа требует чего-нибудь… – сказал Рон. – Правда, не уверен, но…
   – Бог не жалует трусов, – закончил за него Гард.
   Рон опрокинул рюмку, хлопнул его по плечу и спросил счет. Просмотрев его, расплатился, добавив солидные чаевые.
   – Танцуйте, барышня! – И они вышли.
   Тусклое вечернее солнце ударило Гарденеру в глаза, и он внезапно понял, что эта затея добром не кончится.
   – Слушай, Рон, – пробормотал он. – Думаю, может быть, я лучше…
   Каммингс обнял Гарда за плечи; румянец выступил на его неизменно бледных щеках, сонные голубые глаза возбужденно блестели (Гард отметил, что теперь Каммингс выглядит почти как Тод из Тод-Холла после покупки машины). Он прошептал:
   – Джим, не бросай меня сейчас. Перед нами лежит весь Бостон, такой неизведанный и заманчивый, сияющий, как эякуляция первых юношеских желаний, грез…
   Гард просто захлебнулся от смеха.
   – Почти по Гарденеру в стиле Гарденера – мы все приходим в этот мир, чтобы познать неведомое и испытать любовь, – сказал Рон.
   – Бог не жалует трусов, – отозвался Гард. – Возьми такси, Ронни.
   Он вскинул глаза: в небе, прямо над ним, большая черная воронка, надвигающаяся как раз на него; того гляди, втянет его внутрь и унесет. Хотя, конечно, не в Страну Оз.
   Такси затормозило. Водитель спросил, куда им надо ехать.
   – В Страну Оз, – пробормотал Гарденер.
   Рон пояснил:
   – Он имеет в виду местечко, где можно выпить и развлечься. Можешь что-нибудь предложить?
   – Конечно, – ответил шофер.
   Гарденер обнял Рона за плечи и прокричал:
   – Эх, гулять так гулять, чтоб чертям было тошно!
   – Выпьем за это, – поддержал Рон.

2

   Он открыл сток. На туалетном столике стояла бутылка бурбона, полупустая бутылка, заляпанная каким-то жиром. Гарденер взял ее в руки; судя по запаху, это жир жареного цыпленка. Его больше интересовал аромат, исходящий из самой бутылки. Не делай этого, пронеслось в голове, однако он припал ртом к горлышку, даже не останавливаясь на этой мысли. Сознание померкло.
   Когда Гарденер снова опомнился, он стоял посреди спальни, держа в руке телефонную трубку и догадываясь, что он только что набрал номер телефона. Чей? Он терялся в догадках, пока Каммингс не снял трубку. Судя по голосу, Каммингс раскис куда больше его. Если это, конечно, возможно.
   – Что мы там вытворяли? – Гарденер услышал свой голос. Так бывает всегда, когда этот проклятый ураган подхватывает его; даже если сознание не покидает его, все окружающее воспринимается как-то со стороны, он бывает, что ли, чуть не в себе. Ему все время кажется, что он плавает в своей собственной голове, как надувная игрушка в тазу с водой. Что-то вроде раздвоения личности. – Сколько глупостей мы выкинули?
   – Глупостей? – повторил Каммингс и замолчал. Гарденер предположил, что он думает. Хотелось бы надеяться… А может быть, он просто потрясен содеянным. Гарденер почти окоченел.
   – Да ничего такого, – вымолвил наконец Каммингс, и Гарденер вздохнул с облегчением. – Вот только с моей головой что-то неладно, просто на части раскалывается. Ии-сусе!
   – Ты уверен? Ничего? Совсем ничего?
   Ему вспомнилась Нора.
   «Застрелили вашу жену, а?» – прозвучал в его сознании чей-то голос – голос комического героя. Ну и дельце.
   – Ну-у… – протянул Каммингс и замолчал.
   Гарденер стиснул трубку.
   – Что – ну? – Какой же яркий свет в комнате, так и режет глаза. Почти как вчера, когда они выходили из бара.
   Что-то ты сделал. У тебя начался очередной запой, и ты сделал очередную глупость. Или безумство. Или преступление. Ты ведь собирался держать себя в руках, побороть это наваждение? А что, ты действительно думал, что сможешь?
   Какие-то обрывки из старых кинолент навязчиво крутились у него в памяти.
   Злобный эль Команданте: Завтра, после захода солнца, вы, сеньор, будете мертвы. Вы видите солнце в последний раз!
   Храбрый американец: Ну что ж, но ведь ты-то останешься лысым всю свою оставшуюся жизнь.
   – Что же я сделал? – спросил он Рона.
   – Ты пустился в спор с какими-то ребятами в баре, – хихикнул Каммингс. – О! Господи, когда они покатывались со смеху, ты обиделся, представь себе. Ты ведь помнишь этот бар и тех ребят, правда, Джим?
   Он сказал, что не помнит. Если напрячься, вспоминается местечко братьев Смит. Солнце как раз опускалось в красную мглу; это было в конце июня, в… Когда? В восемь тридцать? Четверть девятого? Где-то часов через пять с того момента, когда они с Роном пустились во все тяжкие. Он мог вспомнить томительное мычание какой-то популярной группы… Теперь вспоминается яростный спор об Уоллесе Стивенсе с Каммингсом, перекрикивание шума в зале дансинга, упоминание о чем-то, касающемся Джона Фогерти. Это был последний пласт памяти, до которого Гарденеру удалось докопаться.
   – Ну, ты помнишь: забегаловка с плакатом «Валона Дженнингса – в президенты» во всю стену? – уточнил Каммингс. – Мы перехватили там пинту-другую.
   – Не помню, – растерянно отозвался Гарденер.
   – Ну, ты же там вовлек в спор пару ребятишек. Слово за слово, и обстановка накалилась. Короче, завязалась драка.
   – Так я ввязался в драку? – уныло поинтересовался Гард.
   – Ты, ты, – жизнерадостно подтвердил Каммингс. – И поэтому-то нас и вышвырнули за дверь. Я думаю, мы дешево отделались, по правде говоря. Ты солидно разозлил их, Джим.
   – Это касалось Сибрука или Чернобыля?
   – Черт, да ты все помнишь!
   – Помнил бы, так не спрашивал бы у тебя.
   – Вообще-то говоря, ты затронул обе темы. – Каммингс колебался. – Ты в порядке, Гард? Что-то ты пал духом.
   В самом деле? Между нами говоря, Рон, я попал в ураган. Меня все крутит и вертит, и нет ни конца ни края.
   – Все хорошо.
   – Вот и славно. Кое-кто надеется, что ты помнишь, кому ты стольким обязан…
   – Тебе, например?
   – И никому другому. Знаешь, парень, я плюхнулся на тротуар, как кит на отмель; не вижу свою задницу в зеркале, но, должно быть, зрелище что надо. Я думаю, не хуже полотна Малевича. Но ты хотел вернуться и обсудить то, как дети в окрестностях Чернобыля умирают от лейкемии пяти лет от роду. Ты хотел рассказать, как некоторые ребята готовы разнести весь Арканзас, как они пикетируют атомные электростанции. А тех, кто просмотрел неполадки в реакторе, их надо сжечь заживо, как ты выразился. Ставлю в заклад мой «роллекс», что они были взбешены. Только пообещав тебе, что мы еще вернемся и оторвем им головы, я смог усадить тебя в такси. Заманив тебя в номер, я наполнил ванну. Ты сказал, что все в порядке. Судя по всему, ты собирался принять ванну, а затем позвонить своему приятелю… Бобби, кажется.
   – Это скорее приятельница, – машинально ответил Гарденер. Он массировал правый висок свободной рукой.
   – И хорошенькая?
   – Симпатичная. Правда, не сногсшибательная. – Внезапная мысль, нелепая, но совершенно определенная – Бобби в беде – пронеслась в его сознании стремительно, как бильярдный шар по зеленому сукну стола. И так же быстро исчезла.

3

   Он медленно прошел к стулу и сел, массируя теперь оба виска. Атомки. Конечно, это были атомки. Что еще? Если это не был Чернобыль, это был бы Сибрук, если это не был Сибрук, это был бы Тримайл-Айленд, и если это не был Тримайл-Айленд, это был бы Янки в Уисказет или это могло бы случиться на заводе Хэнфорда в штате Вашингтон, если бы никто вовремя не заметил, что использованные стержни, сложенные снаружи в неподготовленной канаве, готовы взлететь в небо.
   Сколько случаев могло бы быть?
   Выработавшие топливо стержни, сваленные в большие горячие кучи. Они думали, что проклятие Тутанхамона – это хиханьки? Брат! Жди, пока какой-нибудь археолог-двадцать-пятого-века не откопает заряд этого дерьма! Ты пытался рассказать людям о сплошной лжи, о неприкрытой, голой лжи, о том, что атомные электростанции готовы убить миллионы и превратить огромные пространства земли в стерильные и безжизненные. И ты получал взамен пустой вытаращенный взгляд. Ты обращался к людям, жившим то при одной администрации, то при другой, и чиновники, выбранные ими, произносили одну ложь за другой, затем лгали о лжи, и когда та ложь бывала обнаружена, лжецы говорили: «О Боже, я забыл, прошу прощения». И люди, выбравшие их, поступали как христиане и прощали. Невозможно поверить, сколько их было, норовящих действовать так, если не вспомнить, что П. Т. Бернам говорил о необычайно высоком происхождении простолюдина. Они смотрят вам прямо в лицо, когда вы пытаетесь сказать им правду, и сообщают вам, что вы полны дерьма, американское правительство никогда не лгало, не лгать – это то, что сделало Америку великой. «О дорогой Отец, имеются факты, я породил их своим маленьким вопросом, я не могу умолчать, что это был я, и что поделать, я не могу лгать». Когда вы пытаетесь говорить с ними, они смотрят на вас так, будто вы бормочете на иностранном языке. Прошло восемь лет с тех пор, как он почти убил свою жену, и три – с тех пор, как они с Бобби были арестованы в Сибруке. Бобби – по общему обвинению в нелегальной демонстрации, Гард по более специфическому – владение незарегистрированным нелицензированным огнестрельным оружием. Остальные позабавились и разошлись. Гарденер сидел два месяца. Его адвокат сказал, что ему повезло. Гарденер спросил адвоката, знает ли он, что сидел на бомбе замедленного действия и вялил свое мясо. Адвокат спросил, как насчет психиатрической помощи. Гарденер спросил адвоката, как насчет того, чтобы заткнуться.
   Но он был достаточно осторожен, чтобы не участвовать больше ни в каких демонстрациях. В любом случае хватит. Он воздержался от них. Они отравляли его. Однако, когда он пил, его мысли неотвязно возвращались к теме реакторов, стержней, замедлителей, невозможности затормозить цепную реакцию, если она началась.
   К атомкам, другими словами.
   Когда он выпил, его бросило в жар. АЭС. Проклятые атомки. Это было символично, да, конечно, не надо быть Фрейдом, чтобы догадаться: то, против чего он действительно протестовал, был реактор в его собственной душе. Что касается сдержанности, Джеймс Гарденер имел плохую тормозную систему. Там, внутри, сидел некий техник, который страстно желал бы воспламениться. Он сидел и играл всеми дурными переключателями. Этот парень не был по-настоящему счастлив, пока Джим Гарденер не доходил до китайского синдрома.
   Проклятые мерзкие атомки.
   Забудь их.
   Он пытался. Для начала он пробовал думать о сегодняшнем ночном чтении в Нортистерне – забавная шалость, спонсором которой была группа, называвшая себя Друзьями Поэзии, – название, которое наполняло Гарденера опасением и трепетом. Группы с такими названиями обычно состоят исключительно из женщин, называющих себя леди (в большинстве своем с голубыми волосами, что не оставляет сомнений относительно их возраста). Леди этого клуба предпочитали быть более осведомленными о работах Рода Маккьюэна, нежели Джона Берримена, Харта Крейна, Рона Каммингса или такого старого доброго пьяного психованного скандалиста и бабника, как Джеймс Эрик Гарденер.
   Выбирайся отсюда, Гард. Никогда не имей дела с «Поэтическим Караваном Новой Англии». Никогда не обращай внимания на Нортистерн, Друзей Поэзии или суку Маккардл.
   Выбирайся отсюда прямо сейчас, пока не случилось что-то скверное. Что-то по-настоящему скверное. Потому что, если ты задержишься, что-то по-настоящему скверное проявит себя. На луне – кровь.
   Но будь он проклят, если бы предпочел бежать назад в Мэн, поджав хвост. Кто угодно, только не он.
   Кроме того, здесь имелась сука.
   Ее звали Патриция Маккардл, и, возможно, она была сукой мирового класса. Гард никогда не встречал таких.
   – Иисус, – сказал Гарденер и закрыл ладонью глаза, стараясь убрать нарастающую головную боль, зная, что имеется только один род медицины, который смог бы ему помочь, и зная также, что именно этот род медицины может сотворить ту самую по-настоящему скверную штуку.
   И также понимая, что это «знание» не даст ничего хорошего вообще, через некоторое время спиртное начало литься, а ураган кружиться.
   Джим Гарденер теперь уже в свободном падении.

4

   Патриция Маккардл была основным сотрудником «Поэтического Каравана Новой Англии» и его главным тараном. Ее ноги были длинными, но худыми, ее нос – аристократическим, но слишком длинным и острым, чтобы считаться привлекательным. Гард однажды попытался представить себе, что целует ее, и был приведен в ужас картиной, которая непрошенно возникла в его мозгу: ее нос не скользил по его щеке, а разрезал ее, как лезвие бритвы. У нее был высокий лоб, несуществующие груди и глаза, серые, как ледник в облачный день. Она вела свое происхождение от прибытия «Мэйфлауэра» к американским берегам.
   Гарденер работал раньше на нее, и хлопот было предостаточно. Он участвовал в «Поэтическом Караване Новой Англии», 1988, при довольно страшных обстоятельствах… Но причина его внезапного включения была в мире поэзии не более неслыханна, чем в джазе и рок-н-ролле. У Патриции Маккардл в последний момент оказалась дыра в ее анонсированной программе, так как один из шести поэтов, включенных в этот счастливый летний круиз, повесился в своем клозете на ремне.
   – Совсем как Фил Охс, – сказал Гарденеру Рон Каммингс, когда они сидели в автобусе где-то сзади в первый день тура. Он сказал это с нервным хихиканьем плохого-мальчика-с-задней-парты. – И потом, Билл Клотсуорт всегда был сукин сын.
   Патриция Маккардл прослушала двенадцать поэтов и, отбросив высокопарную риторику, сжала программу до шести поэтов, которым платила зарплату одного. После самоубийства Клотсуорта она в три дня нашла публикующегося поэта в сезон, когда наиболее печатаемые поэты были плотно задействованы («Или на постоянных каникулах, как Силли Билли Клотсуорт», – сказал Каммингс, натянуто усмехаясь).
   Некоторые, если не все, заказчики задержали бы выплату обещанного гонорара, поскольку «Караван» стал короче на одного поэта – такие вещи имели бы весьма дерьмовый привкус, особенно если учесть причину сокращения «Каравана». Тем самым «Караван» подпадал под пункт невыполнения контракта, по крайней мере технически, а Патриция Маккардл не была женщиной, готовой терпеть такие убытки.
   Перебрав четырех поэтов, каждый из которых был более второстепенным, чем предыдущий, всего лишь за тридцать шесть часов до первого выступления она наконец обратилась к Джиму Гарденеру.
   – Пьешь ли ты еще, Джимми? – спросила она грубо. «Джимми» – он это ненавидел. В большинстве люди звали его Джим. Джим было как раз. Никто не звал его Гардом, кроме его самого… и Бобби Андерсон.
   – Немного пью, – сказал он. – Не напиваясь совсем.
   – Сомневаюсь, – сказала она холодно.
   – Ты как всегда, Пэтти, – отозвался он, зная, что она ненавидит это больше, чем он «Джимми», – ее пуританская кровь восставала против этого. – Ты спрашиваешь потому, что тебе надо продать кварту, или у тебя есть более неотложная причина?
   Конечно, он знал, и, конечно, она знала, что он знает, и, конечно, она знала, что он насмехается, и, конечно, она была разозлена, и, конечно, все это щекотало его прямо до смерти, и, конечно, она знала, что он знает это тоже, и ему это нравилось.
   Они препирались еще несколько минут и затем пришли к тому, что было не браком по расчету, но браком по необходимости. Гарденер хотел купить удобную дровяную печь к наступающей зиме; он устал жить как неряха, кутаясь ночью перед кухонной плитой, когда ветер грохочет пластиковой обивкой окон; Патриция Маккардл хотела купить поэта. Это должно было быть соглашением на уровне рукопожатия, но не с Патрицией Маккардл. Она приехала в Дерри в тот же день с контрактом (в трех экземплярах) и нотариусом. Гард был слегка удивлен, что она не привела второго нотариуса, хотя первый оказался страдающим чем-то коронарным.
   Если отбросить ощущения и предчувствия, у него действительно не было способа покинуть тур и получить дровяную печь, так как если бы он оставил тур, он никогда не увидел бы второй половины своего гонорара. Она затянула бы его в суд и истратила бы тысячу долларов, пытаясь заставить его вернуть три сотни, выплаченных «Караваном». Она, конечно, была способна на это. Он был почти на всех выступлениях, но контракт, который он подписал, был в этой части кристально ясен: если он устранился по любой причине, неприемлемой для координатора тура, любые невыплаченные гонорары будут аннулированы, а все выплаченные заранее гонорары будут возвращены «Каравану» в течение 30 (тридцати) дней.
   И она бы его не выпустила. Она могла думать, что она делает это из принципа, но в действительности это было бы потому, что он назвал ее Пэтти в час ее нужды.
   Но это был бы еще не конец. Если бы он исчез, она с неослабевающей энергией старалась бы его очернить. Конечно, он никогда больше не участвовал бы ни в одном поэтическом туре, с которым она была бы связана, а это было большинство поэтических туров. Еще имелся деликатный вопрос субсидий. Ее муж оставил ей много денег (хотя он не думал, как можете сказать вы и как сделал Рон Каммингс, что практически деньги сыпались у нее из задницы, потому что Гард не верил, что у Патриции Маккардл было что-либо столь вульгарное, как задница или даже прямая кишка – поскольку в смысле облегчения она, вероятно, представляла Акт Безупречного Выделения). Патриция Маккардл прекрасно распределила эти деньги и учредила некий премиальный фонд. Это сделало ее одновременно серьезным покровителем искусств и чрезвычайно яркой деловой женщиной с точки зрения грязного бизнеса на налогах на прибыль: эти деньги не подлежали налогообложению. Некоторые из них финансировали поэтов в специфические периоды времени. Некоторые финансировали наличные поэтические премии и призы. Некоторые страховали журналы современной поэзии и прозы. Гранты распределялись комитетами. За каждым из них была рука Патриции Маккардл, производящая впечатление, что они зацеплены столь же изящно, как части китайской головоломки… или нити паучьей сети.
   Она могла сделать гораздо больше, чем забрать назад свои вшивые шесть сотен «зеленых». Она могла надеть на него намордник. И было вполне возможно – маловероятно, но возможно, – что он мог написать несколько хороших стихов, прежде чем злодей, всунувший револьвер миру в задницу, решит нажать курок.
   Потому доведи это до конца, – думал он. Он заказал в комнате обслуживания бутылку «Джонни Уокера» (Господи, благослови общий счет, отныне и навеки, аминь) и теперь наливал свою вторую порцию рукой, которая стала замечательно твердой. Доведу это до конца, и все.
   Но пока тянулся день, он размышлял, как бы захватить грейхаундский автобус на станции Стюарт-стрит и пятью часами позже выйти прямо перед пыльной маленькой аптекой в Юнити. Поймать там попутку до Трои. Позвать Бобби Андерсон по телефону и сказать: «Меня почти унесло ураганом, Бобби, но я вовремя нашел штормовое убежище. Отличная новость, а?»
   Насрать на это. Ты делаешь свою собственную судьбу. Если ты будешь сильным, Гард, ты будешь счастлив. Доведи это до конца, и все. Надо это сделать.
   Он перевернул содержимое своего чемодана, ища лучшую одежду из того, что оставил, поскольку его костюм для выступлений уже было не спасти. Он выбросил выцветшие джинсы, простые белые шорты, рваные трусы и пару носков на покрывало (спасибо, мэм, но здесь не надо убирать комнату, я спал в ванной). Он оделся, съел еще немного печенья, выпил немного спиртного и еще съел немного печенья и затем опять начал ворошить чемодан, отыскивая на этот раз аспирин. Он нашел его и принял немного того же самого. Он посмотрел на бутылку. Посмотрел вдаль. Пульсация в висках становилась ужасной. Он сел на подоконник с записной книжкой, пытаясь решить, что он будет читать этой ночью.
   В этом страшном, тоскливом дневном свете все его стихи выглядели так, будто они были написаны на древнекарфагенском. Вместо того чтобы изменить что-то к лучшему, аспирин, кажется, весьма усиливает головную боль: крас-трас-благодарю вас. Его голова раскалывалась с каждым ударом сердца. Это была та самая старая головная боль, та самая, которая ощущается как тупое стальное сверло, медленно входящее в его голову в месте немного выше и левее левого глаза. Он коснулся кончиками пальцев малозаметного шрама в этом месте и легко пробежал пальцами вдоль него. Там скрывалась под кожей стальная пластинка, результат неудачного катания на лыжах в юности. Он помнил, как доктор сказал: «Ты время от времени будешь испытывать головные боли, сынок. Когда они появятся, благодари Бога, что ты вообще что-то чувствуешь. Тебе повезло, что ты вообще выжил».
   Но в такие моменты он удивлялся.
   В такие моменты он очень удивлялся. Дрожащей рукой он отложил записные книжки в сторону и закрыл глаза.
   Я не могу довести это до конца.
   Ты можешь.
   Я не могу. На луне кровь, я чувствую ее, я почти могу видеть ее.
   Не надо мне твоих ирландских штучек! Будь твердым, ты, дерьмовая девчонка! Твердым!
   – Я пытаюсь, – пробормотал он, не открывая глаз, и, когда пятнадцать минут спустя у него из носа слегка потекла кровь, он не заметил. Он заснул, сидя на стуле.

5

   Перед выступлением он всегда ощущал страх сцены, даже если группа была маленькой (а группы, которые желали слушать современную поэзию, были именно такими). Ночью 27 июня, однако, страх перед выходом на сцену у Джима Гарденера усиливался головной болью. Когда он очнулся от дремоты на стуле в комнате отеля, толчки и волнение в желудке продолжались, но головная боль была просто невыносимой: это был Настоящий Ударник Класса А и Мировой Кузнец; казалось, голова никогда так не болела.
   Когда наконец пришла его очередь читать, ему почудилось, будто он слышит себя на большом расстоянии. Он чувствовал себя примерно как человек, слушающий самого себя в записи в коротковолновой передаче, пришедшей из Испании или Португалии. Затем его охватила волна головокружения, и в отдельные моменты он смог только притворяться, будто ищет стихотворение, какое-то особое стихотворение, возможно, оно временно затерялось. Он тасовал бумаги слабыми, безвольными пальцами и думал: «Пожалуй, я упаду в обморок. Прямо здесь, перед всеми. Упасть напротив кафедры и рухнуть вместе с ней в первые ряды. Может, я бы приземлился на эту блядь голубых кровей и прибил бы ее. Это сделало бы всю мою жизнь вполне стоящей».
   Доведи это до конца, – отозвался неумолимый внутренний голос. Иногда этот голос звучал как отцовский; еще чаще он звучал как голос Бобби Андерсон. Доведи это до конца, и все. Надо это сделать.
   Слушателей этой ночью было больше, чем обычно, может быть, человек сто, втиснувшихся за столы нортистернского лекционного зала. Их глаза казались такими большими. Бабушка, почему у тебя такие большие глаза? Как если бы они ели его своими глазами. Высасывали его душу, его «ка», его – назовите это, как хотите. Дух старого «Ти-Рекса» явился ему: «Девочка, я вампир твоей любви… и я ВЫПЬЮ ТЕБЯ!»
   Конечно, там был не только «Ти-Рекс». Марк Болан обернул свой спортивный автомобиль вокруг дерева и был счастлив не жить. Удар-в-гонг, Марк, ты уверенно влезаешь внутрь. Или вылезаешь. Или что-нибудь еще. Группа под названием «АЭС» собирается прикрыть твою мелодию в восемьдесят шестом, и это будет действительно скверно, это… это…
   Он поднял нетвердую руку ко лбу, и тихий шепот пробежал по аудитории.
   Лучше приготовься, Гард. Публика отдыхать не собирается.
   Да, это был голос Бобби. Прекрасно.
   Лампы дневного света, вделанные в серые прямоугольники над головой, казалось, пульсировали циклами, которые отлично согласовывались с циклами боли, движущейся в его голове. Он мог видеть Патрицию Маккардл. На ней было маленькое черное платье, явно стоившее сотни три долларов, ни пенни больше – с распродажи в одном из этих липких магазинчиков на Ньюберн-стрит. Ее лицо было таким же узким, бледным и непрощающим, как у любого из ее пуританских предков, тех замечательных жизнерадостных парней, которые были бы более чем счастливы запихнуть вас в вонючую тюрьму недели на три-четыре, если бы вам выпало скверное счастье быть замеченным в субботний день выходящим на улицу без носового платка в кармане. Темные глаза Патриции давили на него, как камни, и Гард думал: «Она видит, что происходит, и она не могла бы быть удовлетворена больше. Посмотри на нее. Она ждет, когда я упаду. И когда это случится, ты знаешь, что она будет думать, не так ли? Конечно, так».
   Это тебе за то, что назвал меня Пэтти, пьяный сукин сын. Это то, что она могла бы думать. Это тебе за то, что назвал меня Пэтти, это тебе за все, а особенно за то, что заставил меня встать на колени и просить. Поэтому продолжай, Гарденер. Может быть, я даже позволю тебе не возвращать аванс. Три сотни долларов – небольшая плата за изысканное удовольствие наблюдать, как ты рассыпаешься на глазах у всех этих людей. Продолжай. Продолжай и получи за все.
   Некоторые слушатели теперь были заметно обеспокоены: пауза между стихотворениями слишком затянулась, чтобы ее можно было считать нормальной. Шепот перешел в глухое жужжание. Гарденер слышал, как сзади Рон Каммингс неловко прочищал свое горло.
   Держись! – снова прозвучал крик Бобби, но сейчас голос был поблекший. Поблекший. Готовый раствориться. Он смотрел на их лица и видел только бледные пустые круги, нули, большие белые дыры в универсуме.
   Жужжание возрастало. Он стоял на подиуме, теперь заметно покачиваясь, облизывая губы, глядя на свою аудиторию с каким-то оцепенелым страхом. И затем внезапно, вместо того чтобы услышать Бобби, он увидел ее. Этот образ имел всю силу видения.
   Бобби была там, в Хэвене, прямо сейчас. Он видел ее сидящей в качалке, одетую в шорты и лиф на небольшой груди. На ее ногах были старые промасленные мокасины, и крепко спящий Питер свернулся у них. У нее была книга, но она ее не читала. Книга лежала на коленях открытая, страницами вниз (этот фрагмент видения был таким явным, что Гарденер мог даже прочесть заглавие «Наблюдатели» Дина Кунца), тогда как Бобби смотрела в окно, в темноту, занятая своими мыслями – мыслями, которые следовали одна за другой так здраво и рационально, как, если хотите, звенья в цепочке мыслей. Никаких разрывов, никаких узелков, никаких хитросплетений. Бобби знала в этом толк.
   Он даже знал, о чем она думает, ему открылось. Что-то в дровах. Что-то… было что-то, что она нашла в дровах. Да. Бобби была в Хэвене, пытаясь понять, что это мог быть за предмет и почему она чувствует себя такой усталой. Она не думала о Джеймсе Эрике Гарденере, известном поэте, человеке протестующем и благодарном женолюбе, который в настоящее время стоял в лекционном зале нортистернского университета под этими лампами с пятью остальными поэтами и этим жирным дерьмом по имени Трепл, или Трептрепл, или что-то в этом духе и был готов упасть в обморок. Здесь, в этом лекционном зале, стоял Мастер Несчастья. Господи, прости Бобби, которой как-то удавалось держать свое дерьмо при себе, тогда как все окружающие источали его, Бобби была там, в Хэвене, думая так, как должны бы думать люди…
   Нет, она не думает. Она не делает этого вообще.
   Тогда, в первый момент, мысль возникла без звукопоглощающей оболочки; она возникла громко и настоятельно, как молния в ночи: Бобби в беде! Бобби в НАСТОЯЩЕЙ БЕДЕ!
   Эта уверенность ударила его, как пощечина грузчика, и сразу исчезло головокружение. Он вдруг ощутил себя, услышал глухой стук, бывший, как ему показалось, стуком его зубов. Боль сверлом ввинчивалась в голову, но даже это было к месту: если он чувствовал боль, значит, он был снова здесь, здесь, а не дрейфующим вокруг чего-то в озоне.
   И в один загадочный момент он увидел новую картину, очень короткую, очень ясную, очень зловещую: это была Бобби в подвале фермы, оставшейся ей от дяди. Она разбирала какую-то часть механизма… или нет? Казалось, было темно, и Бобби не хватало рук, чтобы влезть в механизм. Но она уверенно что-то делала, так как легкий голубой огонь прыгал и мерцал между ее пальцами, когда она возилась со спутанными проводами внутри… внутри… но было слишком темно, чтобы увидеть, чем была эта темная цилиндрическая форма. Она была знакомой, что-то такое он раньше видел, но…
   Затем он смог слышать так же хорошо, как и видеть, хотя то, что он услышал, было гораздо менее комфортно, чем таинственный голубой огонь. Это был Питер. Питер выл. Бобби не обращала внимания, и это было крайне не похоже на нее. Она продолжала возиться с проводами, дергая их так, что они могли бы что-нибудь натворить в пахнущем землей темном подвале…
   Видение прерывалось усиливающимися голосами.
   Лица, которые появились вместе с этими голосами, не были больше белыми дырами в пространстве, это были лица реальных людей: некоторые забавлялись (но немногие), некоторые были смущены, но в большинстве люди казались встревоженными или огорченными. Большинство искало, другими словами, пути помочь ему вернуться в нормальное состояние. Боялся ли он их? Боялся ли он? Если да, то почему?
   Только Патриция Маккардл не волновалась. Она смотрела на него с тихим, спокойным удовлетворением, которое восстановило для него всю ситуацию.
   Гарденер вдруг начал говорить в зал, удивляясь, как естественно и приятно звучит его голос:
   – Прошу прощения. Извините меня, пожалуйста. У меня здесь некоторое количество новых стихов, и я рассеялся, витая в них. Прошу прощения.
   Пауза. Улыбка. Теперь он мог видеть, как успокоились встревоженные, вздохнув с облегчением. Раздался легкий смех, но он был сочувствующим. Он мог, однако, видеть гневно краснеющие щеки Патриции Маккардл, что сделало его головную боль восхитительной.
   – Действительно, – продолжал он, – даже если это неправда. В самом деле, я пытался решить, читать ли вам некоторые из этих новых вещей. После свирепой борьбы между такими весомыми аргументами, как Авторская Гордость и Благоразумие, Благоразумие настояло на компромиссном решении. Авторское Право поклялось обжаловать решение…
   Еще смех, сердечнее. Теперь щеки старой Пэтти выглядели как его кухонная плита сквозь маленькие заледеневшие окошки холодной зимней ночью. Ее руки были сложены вместе, суставы белы. Ее зубы были стиснуты не совсем, но почти, друзья и соседи, почти.
   – Между тем я собираюсь закончить это опасной процедурой: я собираюсь прочесть довольно длинный кусок из моей первой книги «Grimoir».
   Он подмигнул в направлении Патриции Маккардл, затем шутливо оглядел всех взглядом сообщника.
   – Ведь Бог не жалует трусов, верно?
   Рон фыркнул позади него, и тогда они все засмеялись, и на миг он действительно увидел блеск ее зубов за сжатыми, гневными губами, и, мама родная, это было замечательно, не так ли?
   Остерегайся ее, Гард. Ты думаешь, что ты сейчас поставил свой ботинок ей на горло. И даже если сейчас это так, остерегайся ее. Она не забудет.
   Но это на потом. Сейчас он открыл потрепанную копию своей первой книги стихов. Ему не надо было искать «Лейтон-стрит»; книга открылась сама в полном согласии с ним. Его глаза нашли надпись: Посвящается Бобби, первой почувствовавшей в Нью-Йорке мудрость.
   «Лейтон-стрит» была написана в год, когда он встретил ее. Это была, конечно, улица в Ютике, где она выросла, улица, из которой ей надо было бы вырваться, прежде чем она могла даже начать быть тем, кем она хотела быть, – простым писателем простых рассказов. Она могла это делать; она могла это делать легко и ярко. Гард узнал это почти сразу. После того года он почувствовал, что она способна на большее: преодолеть беззаботность, распутную легкость, с которой она писала, и делать вещи если не великие, то смелые. Но сначала ей надо было уехать с Лейтон-стрит. Нереально, но Лейтон-стрит была у нее в голове, этот демон географии, населенный притонами, ее больной любящий отец, ее слабая любящая мать и ее сестра с вызывающими манерами, которая заездила их всех, как всесильный дьявол.
   Однажды в том году она заснула на занятиях – это был конкурс первокурсника. Он был мягок с ней, потому что уже тогда немного любил ее, и еще он видел огромные круги у нее под глазами.
   – У меня проблемы с ночным сном, – сказала она, когда он после занятий задержал ее на минуту. Она еще была полусонной, иначе ни за что не стала бы продолжать; это было сильное влияние Энн, которое было влиянием Лейтон-стрит. Но она была как под наркозом и существовала одной ногой в сонной темноте, как за стеной. – Я почти засыпаю, а потом я слышу ее.
   – Кого? – спросил он мягко.
   – Сисси… мою сестру Энн то есть. Она скрежещет зубами, и это звучит как к-к-к…
   «Кости», – хотела сказать она, но потом у нее начался приступ истерического плача, который напугал его очень сильно.
   Энн.
   Больше, чем что-либо еще, Энн была Лейтон-стрит.
   Энн стала
   (стукнул в дверь)
   кляпом для нужд и амбиций Бобби.
   О’кей, думал Гард. Для тебя, Бобби. Только для тебя. И начал читать «Лейтон-стрит» так гладко, как будто он проводил у себя в комнате дневную репетицию.
Эти улицы идут оттуда, где камни
Торчат из битума, словно головы
Детей, не закопанных до конца…

   – читал Гарденер.
«Что за миф это?» – спрашиваем мы, но дети,
Играющие в мяч, играющие в лошадки,
Бегают вокруг и только смеются.

Это не миф, – отвечают они, – не миф,
Эй, – говорят они, – так твою мать,
Здесь нет ничего, кроме Лейтон-стрит,
Здесь нет ничего, кроме маленьких домиков,
Ничего, лишь подъезды, где наши матери
Перемывают косточки своим соседям.

Где-то дни становятся все горячее,
А на Лейтон-стрит слушают радио,
И птеродактили реют между антеннами
И там говорят: Эй, так твою мать! Говорят:
Эй, так твою мать!

Это не миф, – отвечают они, – не миф,
Эй, – говорят они, – так твою мать,
Здесь нет вокруг ничего, кроме Лейтон-стрит.

Это, – они говорят, – как если б ты смолк
В вечном безмолвии дней. Так твою мать.

Когда мы уходим от этих пыльных дорог,
Магазинов с рожицами на кирпичных стенах,
Когда ты говоришь: «Я достигла конца
Всего, что можно, и даже слышала
Скрежет зубов, скрежет зубов в ночи…»

   И хотя он читал стихотворение очень долго даже для себя самого, он совсем не «играл» его (он обнаружил, что некоторые вещи почти невозможно не делать в конце такого тура): он заново осознал его. Большинство из тех, кто пришел этой ночью на чтения в Нортистерн, даже те, кто был свидетелем грязного, отвратительного конца вечера, были согласны, что выступление Гарденера было лучшим той ночью. Довольно многие из них утверждали, что это было лучшее, что они когда-либо слышали.
   Так как это было последнее выступление, которое Джим Гарденер давал в своей жизни, это был, пожалуй, неплохой способ развлечься.

6

   Затем кто-то встал и начал равномерно и тяжело хлопать. Это был молодой человек со слезами на щеках. Девушка рядом с ним тоже встала и начала хлопать, и еще она кричала. Потом они все стояли и аплодировали, да, они кричали ему бесконечно долгое «о-о-о», и на их лицах он видел то, что каждый поэт или мнящий себя поэтом надеется увидеть, когда он или она оканчивает чтение: лица людей вдруг пробудились от грез ярче любой реальности. Они выглядели ошеломленными, не вполне уяснившими, где они находятся.
   Он видел: они не все стояли и аплодировали; Патриция Маккардл сидела чопорно и прямо в своем третьем ряду, ее руки плотно сжались на коленях поверх вечерней сумочки. Ее губы были стиснуты. Зубы теперь не блестели; ее рот превратился в маленькую бескровную рану. Гард утомленно забавлялся.
   Что касается вас, Пэтти, настоящая пуританская этика заключается не в том, чтобы паршивая овца бралась судить выше отведенного ей уровня посредственности, верно? Но в вашем контракте нет пункта о непосредственности, не так ли?
   – Спасибо, – бормотал он в микрофон, трясущимися руками сгребая свои книги и бумаги в неаккуратную кучу, и затем почти уронил их все на пол, уходя с подиума. Он упал на свое сиденье за Роном Каммингсом с глубоким вздохом.
   – Боже, – шептал Рон, еще аплодируя. – Мой Бог!
   – Хватит хлопать, осел, – прошептал Гарденер.
   – Будь я проклят, если я перестану. Когда вы это читали, это было просто блестяще, – сказал Каммингс. – Я куплю вам потом бутылку.
   – Сегодня вечером я не пью ничего крепче содовой, – сказал Гарденер и знал, что это ложь. Головная боль уже вползала назад. Аспирин не вылечит это, перкодан не вылечит. Ничто не укрепило бы его голову, кроме огромной порции спиртного. Скоро, скоро наступит облегчение.
   Аплодисменты начали наконец замирать. Патриция Маккардл глядела с кислой признательностью.

7

   Шлюхинсын после чтения устроил для «Каравана», Друзей Поэзии и английского отделения факультета вечер у себя дома. Он начался около одиннадцати. Поначалу все было натянуто: мужчины и женщины стояли неудобными маленькими группками с бокалами и бумажными тарелками в руках, поддерживая обычный вариант осторожной академической беседы. Когда Гард учительствовал, этот словесный понос убивал его бесполезной тратой времени. Так было раньше, но сейчас – в меланхолии – в этом чувствовалось что-то ностальгическое и приятное.
   Его внутренний голос говорил, что натянутый или нет – это Вечер с Возможностями. В полночь этюды Баха почти наверняка будут заменены Претендентами, а разговоры о занятиях, политике и литературе сменятся более интересными вещами: успехи факультетской команды «Ред сокс», кто-то пьет слишком много, и это излюбленное во все времена – кто с кем трахается.
   Там был большой буфет, и поэты курсировали туда, как пчелы, твердо следуя первому правилу Гарденера для выступающих поэтов: «Хватай на халяву». Он видел, как Энн Делэней, пишущая тощие, навязчивые поэмы о сельских рабочих Новой Англии, широко раскрыла челюсти и набросилась на огромный сандвич, который она держала. Майонез, цветом и консистенцией похожий на бычью сперму, струился между пальцами, и Энн негалантно слизывала его с руки. Она подмигнула Гарденеру. Слева от нее прошлогодний обладатель приза Готорна Бостонского университета (за длинную поэму «Тайные мечты 1650–1980») с большой скоростью набивал рот зелеными маслинами. Этот парень, по имени Джон Эвард Саймингтон, сделал довольно длинную паузу, чтобы положить горсть завернутых кружочков сыра «Бонбел» в каждый карман своего вельветового спортивного пальто (с заплатами на локтях, разумеется), и затем вернулся к маслинам.
   Рон Каммингс пробрался туда, где стоял Гарденер. Как обычно, он не ел. В одной руке у него был бокал для воды, который, судя по всему, был полон чистого виски. Он кивнул в сторону буфета:
   – Великая вещь. Если вы ценитель болонской колбасы и салата, вы на вершине блаженства, приятель.
   – Этот Трептрепл умеет жить, – сказал Гарденер.
   Пивший в это время Каммингс фыркнул так, что выпучились глаза.
   – Этой ночью вы в ударе, Джим. Трептрепл. Господи. – Он посмотрел на бокал в руке Гарденера. Это была водка с тоником – совсем слабо, но во второй раз, то же самое.
   – Тоник? – лукаво спросил Каммингс.
   – Да… в основном.
   Каммингс снова засмеялся и ушел.
   В тот момент, когда кто-то убрал Баха и поставил Б. Б. Кинга, Гард работал над четвертой порцией – он спросил бармена, чуть сильнее налегая на водку, кто был на чтении. Он начал повторять две фразы, казавшиеся ему остроумнее, когда он напился: во-первых, что, если вы ценитель болонской колбасы и салата, вы здесь на вершине блаженства, приятель, и, во-вторых, что все доценты похожи на «Практичных Кошек» Т. С. Элиота по меньшей мере в одном: у них всех есть тайные имена. Гарденер доверительно сообщил, что он раскрыл тайное имя хозяина: Трептрепл. Он вернулся за пятой порцией и сказал бармену, что плеснуть бутылку тоника в старое лицо спиртного – это было бы неплохо. Бармен торжественно помахал бутылкой перед гарденеровским бокалом водки. Гарденер смеялся до слез и коликов в желудке. Он действительно чувствовал себя этой ночью прекрасно… и кто, дамы и господа, заслуживал этого больше? Он читал лучше, чем за все последние годы, может быть, лучше, чем за всю свою жизнь.
   – Вы знаете, – говорил он бармену, бедному аспиранту, нанятому специально для этого случая, – все доценты похожи на «Практичных Кошек» Т. С. Элиота в одном.
   – Да, мистер Гарденер?
   – Джим. Просто Джим. – Но по взгляду юнца он мог видеть, что ему никогда не стать для этого парня просто Джимом. Этой ночью он видел великолепие Гарденера, а блиставший человек никогда не сможет быть чем-то таким земным, как просто Джим.
   – Да, – говорил он юнцу. – У каждого из них есть тайное имя. Я раскрыл его у нашего хозяина. Это Трептрепл. Как звук, который вы произносите, когда используете старый плуг.
   Он помолчал, раздумывая. Сейчас я думаю, из-за чего джентльмен в процессе дискуссии может принять большую дозу. Гарденер довольно громко рассмеялся. Это было хорошее дополнение к основному удару. Как нанесение изысканного орнамента на хороший автомобиль, подумал он и засмеялся снова. В этот момент несколько человек оглянулись и снова вернулись к своим беседам.
   Слишком громко, – подумал он. – Гард, дружище, отключи-ка немного звук.
   Он широко оскалился, подумав, что сейчас у него одна из волшебных ночей – даже его проклятые мысли были этой ночью приятными.
   Бармен улыбнулся тоже, но его улыбка не имела к этому особого отношения.
   – Вы могли бы осторожнее говорить о профессоре Трепле, – сказал он, – или о ком вы там говорили. Это… немного бестактно.
   О, это он! Гарденер повращал глазами и энергично подвигал бровями вверх-вниз, как Гаучо Маркс. Да, он устроил все это.
   Шлюхинсын – похоже на него? Но когда он говорил это, он старался отключить звук.
   – Да, – сказал бармен. Он посмотрел вокруг и затем перегнулся через импровизированный бар к Гарденеру. – Есть история о том, как ему случилось проходить год назад через студенческую гостиную и услышать, как один из студентов пошутил, что ему всегда хотелось быть в колледже, где Моби Дик был бы не сухой классикой, а настоящим членом факультета. Я слышал, этот парень был одним из самых многообещающих студентов английского отделения, которых когда-либо имел Нортистерн, но он ушел раньше, чем кончился семестр. Так было со всеми, кто смеялся. Оставались только те, кто не смеялся.
   – Боже, – сказал Гарденер. Он и раньше слышал истории вроде этой – одну или две, которые были еще хуже, но все равно почувствовал отвращение. Он проследил за взглядом бармена и увидел в буфете Трептрепла, стоявшего рядом с Патрицией Маккардл. В руке у Трептрепла была глиняная кружка с пивом, и он ею жестикулировал. Другая его рука бороздила картофельными чипсами чашу с устричным соусом и затем отправляла их в рот, который начинал правильно говорить, как только чипсы заглатывались. Гарденер не мог вспомнить, доводилось ли ему видеть что-нибудь настолько отвратительное. Но восхищенное внимание суки Патриции Маккардл наводило на мысль, что она могла бы в любой момент уткнуться в его колени и заставить тяжело задышать от явного удовольствия. Гарденер подумал: и этот жирный хер продолжал бы есть, пока она бы это делала, роняя на ее волосы крошки от чипсов и капли устричного соуса.
   – О Боже, – сказал он и выпил половину своей водки-без-тоника. Внутри все обожгло… то, что обожгло, было первой за этот вечер настоящей враждебностью – первым вестником немого и необъяснимого бешенства, которое начало досаждать ему почти с того момента, как он начал пить. – Допить до конца, что ли?
   Бармен подлил еще водки и застенчиво сказал:
   – Я думаю, ваше сегодняшнее чтение было прекрасным, мистер Гарденер.
   Гарденер был нелепо тронут. «Лейтон-стрит» была посвящена Бобби Андерсон, и этот мальчик за стойкой бара, едва доросший до легального спиртного, напомнил Гарденеру Бобби, какой она была, когда впервые пошла в университет.
   – Спасибо.
   – Вам надо быть осторожнее с водкой, – сказал бармен. – Вы можете выйти из себя.
   – Я контролирую себя, – сказал Гарденер и успокаивающе подмигнул бармену. – Видимость ограничена десятью милями.
   Он вышел из бара, снова глядя в сторону шлюхинсына и Маккардл. Она поймала его взгляд и посмотрела в ответ холодно и неулыбчиво, словно ее голубые глаза были кусочками льда. Укуси мою сумку, фригидная сука, – подумал он, взмахивая бокалом в ее сторону в грубом казарменном салюте и одновременно благосклонно на нее глядя с оскорбительной усмешкой.
   – Только тоник, да? Чистый тоник.
   Он посмотрел вокруг. Рон Каммингс появился рядом внезапно, как сатана. И его усмешка здорово походила на сатанинскую.
   – Пошел в задницу, – сказал Гарденер, и многие повернулись посмотреть.
   – Джим, дружище…
   – Знаю, знаю, убавь громкость. – Он улыбался, но чувствовал, как биения в голове становятся все сильнее, все настойчивее. Это не было похоже на головную боль, которую предсказывал доктор после несчастного случая; это шло не со лба, а откуда-то из глубины затылка. И это было не больно.
   Это было вполне приятно.
   – Понимаешь, – Каммингс почти незаметно кивнул в сторону Маккардл, – она имеет на тебя большой зуб, Джим. Она была бы рада выкинуть тебя из тура. Не давай ей повода.
   – Имел я ее.
   – Тебе иметь ее? – сказал Каммингс. – Рак, цирроз печени и помешательство – все эти результаты тяжелого пьянства статистически доказаны, поэтому в будущем я могу обоснованно ожидать любого, и если один из них свалится на мою голову, я не хотел бы винить никого, кроме себя. В моей семье были диабет, глаукома и преждевременная старость. Но гипотермия пениса? Без этого я обойдусь. Извините меня.
   Гарденер стоял еще мгновение в замешательстве, пытаясь его понять. Затем понял и заржал. Сейчас слезы не стояли в его глазах; сейчас они прямо катились по щекам. В третий раз за этот вечер люди посмотрели на него – большой мужчина в довольно поношенной одежде с бокалом, полным чего-то подозрительно похожего на чистую водку, стоит сам по себе и смеется в полный голос.
   Не обращай внимания, – думал он. – Убавь громкость, – думал он. – Гипотермия пениса, – думал он и брызгал новой порцией смеха.
   Мало-помалу он снова смог себя контролировать. Он слышал стерео в соседней комнате – там обычно можно было найти наиболее интересных здесь людей. Он схватил с подноса пару канапе и проглотил их залпом. У него было сильное ощущение, что Трептрепл и Маккэрдепл еще смотрят на него, и эта Маккэрдепл в лаконичных фразах дает Трептреплу его полную характеристику, что холодная, злая улыбочка не сходит с ее лица. Вы не знаете? Это почти правда – он выстрелил в нее. Прямо в лицо. Она сказала ему, что не будет настаивать на обвинении, если он даст ей безусловный развод. Кто знает, было это правильным решением или нет? Он не застрелил других женщин… пока еще по крайней мере. Но как замечательно он смог читать этой ночью – после этого весьма эксцентричного ляпсуса, я думаю, – он неустойчив, и, как вы видите, он не может себя контролировать в отношении спиртного…
   Следи лучше, Гард, – думал он, и второй раз за эту ночь появился голос, который был очень похож на голос Бобби. – Это твоя паранойя. Господи Боже, ведь они говорят не о тебе.
   В дверях он повернулся и посмотрел назад.
   Они смотрели прямо на него.
   Он ощутил, как скверный, пугающий импульс метнулся в нем… и тогда он изобразил еще одну большую, оскорбительную усмешку и склонил свой бокал в их направлении.
   Доведи это до конца, Гард. Это может окончиться плохо. Ты пьян.
   «Я себя контролирую, не беспокойся. Она хочет вышибить меня, поэтому она продолжает смотреть на меня, поэтому она рассказывает все обо мне этому жирному херу, что я стрелял в свою жену, что я попался в Сибруке с револьвером в рюкзаке. Она хочет избавиться от меня, потому что не хочет, чтобы пьяный женоубийца, симпатизирующий комми, антиядерный демонстрант получил один из больших призов. Но я могу быть хладнокровным. Нет никаких проблем, беби. Я как раз собирался высунуться из окна, протрезветь от огненной воды, хватить кофе и пойти пораньше домой. Нет проблем».
   И хотя он не пил никакого кофе, не пошел пораньше домой и не протрезвел от огненной воды, он был о’кей весь следующий час или около того. Он убавлял громкость каждый раз, когда чувствовал, что она начинает расти, и прерывался каждый раз, когда чувствовал себя в состоянии, которое его жена называла «несет». «Когда ты напиваешься, Джим, – говорила она, – не последней твоей проблемой становится стремление перестать общаться и начать нести».
   Он стоял главным образом в комнате Трепла, где компания была моложе и не такая осмотрительно-напыщенная. Беседа здесь была живой, приятной и интеллигентной. В мозгу Гарденера росла мысль об атомках – в такие часы она всегда возникала, как гниющее тело всплывает на поверхность в ответ на выстрел. В такие часы – и в этой стадии опьянения – уверенность, что он должен взволновать этих молодых мужчин и женщин данной проблемой, всегда всплывала, волоча за собой гневное возбуждение и иррациональность, как гнилые водоросли. Как всегда. Последние шесть лет его жизни были плохи, а последние три были кошмарным временем, за которое он стал необъяснимым для себя и ужасным почти для всех людей, хорошо его знавших. Когда он напивался, этот гнев, этот ужас, эта невозможность объяснить, что случилось с Джимом Гарденером, объяснить даже самому себе, находили выход в теме АЭС.
   Но когда этой ночью он затронул тему, в гостиную ввалился Рон Каммингс, его узкое, худое лицо пылало лихорадочным румянцем. Пьяный или нет, Каммингс мог отлично видеть, откуда дует ветер. Он искусно повернул беседу назад к поэзии. Гарденер был слегка признателен и почти зол. Это было иррационально, но это было: он отказался от своей идеи фикс.
   Поэтому, частично благодаря жесткой узде, которую он сам на себя надел, а частично благодаря своевременной интервенции Рона Каммингса, Гарденер избежал неприятностей почти до конца вечера. Еще полчаса, и Гарденер избежал бы неприятностей полностью, по крайней мере в эту ночь.
   Но когда Рона Каммингса с обычным его резким остроумием понесло по адресу бит-поэтов, Гарденер побрел назад в обеденную комнату выпить еще порцию и по возможности что-нибудь съесть в буфете. Последующее вполне могло быть срежиссировано дьяволом со специфически злокачественным чувством юмора.
   – Когда «Ирокез» войдет в строй, для вас это будет эквивалентно выдаче трех дюжин полных стипендий, – сказал голос слева от Гарденера. Гарденер оглянулся так резко, что чуть не разлил водку.
   Шесть человек стояли в одном из углов буфета – трое мужчин и три женщины. Одна из пар была Всемирно Известной Водевильной Командой: Трептрепл и Маккэрдепл. Говорящий мужчина выглядел как продавец автомобилей, скорее прилично одетый, чем прилично воспитанный. Его жена стояла рядом. Она была странно хорошенькой, ее погасшие голубые глаза увеличивались толстыми очками. Гарденер однажды такое видел. Он мог быть пьян и одержим своей темой, но он всегда был острым наблюдателем, и сейчас тоже. Женщина с толстыми очками сознавала, что с ее мужем происходит в точности то, в чем Нора обвиняла его, Гарда, когда он на вечеринках напивался: его несло. Она хотела вывести своего мужа из этого состояния, но не знала, как это сделать.
   Гарденер взглянул во второй раз и заключил, что они были женаты восемь месяцев. Может быть, год, но восемь месяцев – это более вероятно.
   Говорящий мужчина должен был быть каким-то колесиком в «Бэй стейт электрик». Должен был быть в «Бэй стейт», потому что «Бэй стейт» была собственником той дыры, где располагалась станция «Ирокез». Этот парень говорил о ней как о величайшей вещи после резака для хлеба, и поскольку он выглядел человеком, действительно верящим в это, Гарденер решил, что он должен быть колесиком невысокого ранга, может быть, даже простой «запаской». Он сомневался, что ребята покрупнее были такими дураками насчет «Ирокеза». Даже если на мгновение забыть о помешательстве на ядерной энергии, имелся факт, что «Ирокез» через пять лет должен был войти в строй, и судьба трех взаимосвязанных банковских цепей зависела от того, что случится, когда… и если… это все-таки произойдет. Они все стояли захороненными в радиоактивном песке и оберточной бумаге. Это было как дурная игра музыкантов-любителей.
   Конечно, суд в конце концов разрешил компании начать загружать горячие стержни на месяц раньше, и Гарденер подумал, что эти мудаки вздохнули с облегчением.
   Трептрепл слушал с торжественной значительностью. Он был для коллеги не опекуном, но кем-то вроде инструктора, достаточно знающего, как подмаслить эмиссара «Бэй стейт электрик», даже такую «запаску». Большие частные предприятия вроде «Бэй стейт» много могли дать школе, если они этого хотели.
   Был ли Редди Киловатт Другом Поэзии? Примерно настолько же, подозревал Гард, насколько он сам был Другом Нейтронной Бомбы. Его жена, однако (у нее толстые очки и странное, хорошенькое личико), выглядела как Друг Поэзии.
   Зная, что это ужасная ошибка, Гарденер размечтался. У него была приятная в-конце-вечера-приходящая улыбка, но биения в голове стали учащаться, смещаясь влево. Старый беспомощный гнев поднимался красной волной. Знаете ли вы, о чем говорите? – почти все, что могла выкрикнуть его душа. Имелись логические аргументы против атомных электростанций, на которые он был мастер, но в такие моменты, как этот, он располагал только криком своей души.
   Знаете ли вы, о чем говорите? Знаете ли вы, какова ставка? Помнит ли кто-нибудь из вас, что случилось в России два года назад? Они не знают; они не помнят. Они будут хоронить умершиих от рака только в следующем веке. Иисус-подпрыгнувший-играя-на-скрипке-Христос! Поставив один из тех отработанных стержней, ты дурачишься полчаса или около того, рассказывая каждому, как безопасна атомная энергия, а твои экскременты начинают светиться в темноте! Боже! Боже! Твои тупицы стоят здесь, слушая этого человека, говорящего так, как если бы он был в своем уме!
   Он стоял там с бокалом в руке, приятно улыбаясь, слушая, как «запаска» несет смертельную чушь.
   Третий мужчина в группе был лет пятидесяти и выглядел как декан колледжа. Он хотел узнать о возможности нейтрализовать дальнейшие организованные протесты. Он называл «запаску» Тедом.
   Энергетик Тед сказал, что он сомневается, надо ли слишком сильно беспокоиться. Популярны Сибрук и эрроухедские собрания в Мэне, но с тех пор, как федеральные судьи вынесли несколько серьезных приговоров, которые они сделали прямо скандальными, протесты быстро пошли на убыль. Эти группы переносят преследования так же твердо, как они переносят рок-группы, сказал он. Трепл, Маккардл и другие засмеялись – все, кроме жены Энергетика Теда. Ее улыбка была несколько потерянной.
   Гарденеровская приятная улыбка сохранилась. Она словно примерзла к его лицу.
   Энергетик Тед стал более экспансивным. Он сказал, что настало время показать арабам раз и навсегда, что Америка и американцы не нуждаются в них, что даже наиболее современные угольные генераторы слишком грязны, чтобы быть приемлемыми. Он сказал, что солнечная энергия замечательна… пока светит солнце. Последовал новый взрыв смеха.
   Гарденеровская голова падала и оживала, оживала и падала. Его уши, настроенные почти сверхъестественно чутко, слышали слабый потрескивающий звук, как от движущегося льда.
   Он мигнул, и у Трепла оказалась голова свиньи. Эта галлюцинация была абсолютно полной и абсолютно четкой, хорошо сочетающейся со щетиной на рыле толстяка. Буфет был в руинах, но Трепл подчищал, заканчивал последние несколько бисквитов, нанизывал последний ломтик салями и кусочек сыра на пластиковую зубочистку, за ними следовали последние крошки картофельных чипсов. Все это уходило в его сопящее рыло, и он продолжал кивать, в то время как Энергетик Тед объяснял, что атом – действительно единственная альтернатива. Слава Богу, американцы наконец осознали некоторые перспективы чернобыльского дела, говорил он. Умерли тридцать два человека. Это, конечно, ужасно, но всего месяц назад было крушение самолета, которое погубило сто девяносто с лишним. Вы слышали о людях, требующих от правительства закрыть авиалинии? Тридцать две смерти – это ужасно, но это далеко от Армагеддона, о котором трубят эти антиядерные привередники. Он слегка понизил свой голос. Они помешаны, как жители Ларуша, которых вы видите в аэропортах, и тогда они ужасны. Они говорят очень разумно. Но если мы дадим им то, чего они хотят, они вернутся через месяц или чуть позже и начнут скулить, что не могут пользоваться своими фенами, что их кухонные машины не работают, когда они хотят перемешать пучок своей вегетарианской пищи.
   С точки зрения Гарда, он совершенно не выглядел человеком. Косматая голова волка высовывалась из воротника белой рубашки с узкими красными полосами. Она смотрела вокруг, высунув красный язык, блестя зелено-желтыми глазами. Трепл издавал что-то одобрительное и нерегулярно запихивал новые порции в свое розовое свиное рыло. У Патриции Маккардл теперь была гладкая лоснящаяся голова гончей. Декан колледжа и его жена были ласками. А жена человека из электрической компании стала испуганным кроликом, розовые глаза вращались за толстыми стеклами.
   О, Гард, нет, – застонал его мозг.
   Он мигнул снова, и они опять были людьми.
   – И есть одна вещь, о которой эти протестующие на своих ралли протеста никогда не вспоминают, – закончил Энергетик Тед, оглядываясь вокруг, как судебный адвокат, достигший кульминации в подведении итогов. – За тридцать лет мирного развития атомной энергетики в Соединенных Штатах Америки не было ни одной смерти по вине атомной энергетики.
   Он скромно улыбнулся и опрокинул остаток шотландского виски.
   – Я уверен, мы все будем спать спокойно, зная это, – сказал человек, выглядевший как декан колледжа. – И теперь, я думаю, моя жена и я…
   – Знаете ли вы, что Мария Кюри умерла от радиационного облучения? – спросил Гарденер. Головы повернулись. – Да. Лейкемия вызвана прямым воздействием гамма-лучей. Она была первой жертвой марша смерти, в конце которого возвышается атомная станция этих ребят. Она провела много исследований и все их записала.
   Гарденер оглядел моментально затихшую комнату.
   – Ее записи заперты в подвале. Подвал в Париже. Изнутри он покрыт свинцом. Записи целы, но слишком радиоактивны, чтобы их трогать. О тех же, кто умер здесь, мы реально ничего не знаем, комиссия по атомной энергии держит это в секрете.
   Патриция Маккардл хмуро посмотрела на него. Трепл с временно забытым деканом вернулись собирать крошки в опустошенном буфете.
   – Пятнадцатого октября 1966 года, – сказал Гарденер, – произошло частичное расплавление реактора-размножителя Энрико Ферми в Мичигане.
   – Ничего не случилось, – сказал Энергетик Тед и протянул руки к собравшейся компании, как бы говоря: вы видите? Что и требовалось доказать.
   – Нет, – сказал Гарденер. – Ничего. Бог знает почему, но я предполагаю, что больше никто. Цепная реакция остановилась сама собой. Никто не знает почему. Один из инженеров опросил подрядчиков, улыбнулся и сказал: «Вы, парни, чуть не потеряли Детройт». Потом ему стало плохо.
   – О, но мистер Гарденер! Это было…
   Гарденер выставил руку.
   – Если вы проверите статистику смертей от рака в области, окружающей любую ядерную установку, вы найдете аномалии, смерти отклоняются от нормы.
   – Это абсолютная неправда, и…
   – Дайте мне закончить, пожалуйста. Я не думаю, что факты что-то дадут, но все равно дайте мне закончить. Задолго до Чернобыля у русских был случай с реактором в месте, называемом Кыштым. Но тогда премьером был Хрущев, и Советы хранили глухое молчание. Похоже на то, что они складировали отработанные стержни в неглубокой канаве. Почему бы и нет? Как могла бы сказать мадам Кюри, в то время это казалось хорошей идеей. Вернее всего предположить, что стержни окислились, только вместо того, чтобы покрыться оксидом железа, как это делают стальные стержни, эти стержни заржавели чистым плутонием. Это все равно что разжечь костер рядом с баком, наполненным природным газом, но они этого не знали. Они считали, что это будет «олл райт». Они считали.
   Он мог слышать, как его голос наполняется яростью, но был не в состоянии справиться с собой.
   – Они считали, что они играют с жизнями живых людей, как если бы они были… так, множеством кукол… и угадайте, что произошло?
   Комната молчала. Рот Пэтти был как замороженный красный разрез. Цвет ее лица был молочный с гневом.
   – Пошел дождь, – сказал Гарденер. – Пошел сильный дождь. И началась цепная реакция, ставшая причиной взрыва. Это как извержение грязевого вулкана. Были эвакуированы тысячи. Каждой беременной женщине был сделан аборт. Русский вариант дорожной заставы в районе Кыштыма был закрыт почти на год. Затем, когда пошли слухи, что на краю Сибири произошла очень серьезная авария, русские открыли дорогу снова. Но они повесили несколько действительно веселых вывесок. Я видел фотографии. Я не читаю по-русски, но я просил четверых или пятерых разных людей перевести, и они все согласны. Это звучит как плохая этническая шутка. Представьте, что вы едете по американской автостраде – I-95 или, может быть, I-70 – и подъезжаете к вывеске, которая гласит: ПОЖАЛУЙСТА, ЗАКРОЙТЕ ВСЕ ОКНА, ВЫКЛЮЧИТЕ ВСЕ ВЕНТИЛЯЦИОННЫЕ УСТРОЙСТВА И ЕЗЖАЙТЕ СЛЕДУЮЩИЕ ДВЕНАДЦАТЬ МИЛЬ ТАК БЫСТРО, КАК ТОЛЬКО МОЖЕТ ВАШ АВТОМОБИЛЬ.
   – Вранье! – громко сказал Энергетик Тед.
   – Фотографии предоставляются согласно Акту о Свободе Информации, – сказал Гард. – Если бы этот парень только лгал, может, я и смог бы жить с ним. Но он и такие, как он, делают нечто худшее. Они как продавцы, говорящие публике, что сигареты не только не вызывают рак легких, они полны витамина С и спасают вас от холода.
   – Вы имеете в виду…
   – Тридцать два в Чернобыле – это мы можем проверить. Дьявол, может, их только тридцать два. У нас есть фотографии, сделанные американскими докторами, которые наводят на мысль, что там уже должно быть много за две сотни, но говорили – тридцать два. Эту цифру не изменит и то, что мы знаем о сильном радиационном облучении. Не всякая смерть наступает сразу. Это так обманчиво. Смерти следуют тремя волнами. Первая – люди, которые изжарились в аварии. Вторая – жертвы лейкемии, главным образом дети. Третья – наиболее смертоносная волна: рак у взрослых сорока лет и старше. Столько всяких раков, что вы можете продолжать сколько угодно и назвать их мором. Рак кожи, рак груди, рак печени, меланома и рак кости встречаются чаще всего. Но вы можете также добавить рак кишечника, рак мочевого пузыря, опухоль мозга…
   – Остановитесь, пожалуйста, можете вы остановиться? – закричала жена Теда. Истерия придала ее голосу удивительную силу.
   – Если бы я мог, дорогая, – сказал он мягко. – Я не могу. В шестьдесят четвертом году Комиссия по атомной энергии провела моделирование ситуации, когда взлетает американский реактор, в пять раз меньший чернобыльского. Результаты были такими пугающими, что их засекретили. Это наводит на мысль…
   – Заткнитесь, Гарденер, – громко сказала Пэтти. – Вы пьяны.
   Он проигнорировал ее, остановив взгляд на жене Энергетика.
   – Это наводит на мысль, что такая авария где-нибудь в сельской области США – они выбрали штат Пенсильвания, там, кстати, находится Тримайл-Айленд, – убила бы сорок пять тысяч человек, заразила семьдесят процентов территории штата и нанесла бы ущерб в семнадцать миллионов долларов.
   – Кретин! – крикнул кто-то. – Дерьмо на уши вешаешь?
   – Нет, – сказал Гарденер, не отрывая глаз от женщины, которая теперь казалась загипнотизированной ужасом. – Если вы умножите на пять, вы получите двести двадцать пять тысяч мертвых и восемьдесят пять миллионов долларов ущерба. – В могильной тишине комнаты он неизящно наполнил свой бокал, наклонил его в сторону Трепла и выпил два полных глотка чистой водки. Незагрязненная водка, можно надеяться.
   – Так! – закончил он. – Мы говорим о почти четверти миллиона людей, умерших ко времени затухания третьей волны, около 2040 года.
   Он мигнул Энергетику Теду, чьи губы были втянуты в зубы.
   – Было бы слишком приравнять это количество людей даже к семистам шестидесяти семи, не так ли?
   – Эти картины взяты прямо из вашей башки, – сердито сказал Энергетик Тед.
   – Тед… – нервозно сказала его жена. Она мертвенно побледнела, за исключением маленьких пятнышек, ало пылавших на щеках.
   – Вы предполагаете, что я буду стоять здесь и выслушивать это… эту полуночную риторику? – спросил он, приблизившись к Гарденеру так, что они оказались почти грудь в грудь. – Так?
   – В Чернобыле они убили детей, – сказал Гарденер. – Понимаете вы это? Одни десятилетние, другие в утробе. Большинство, возможно, еще живы, но они умирают прямо сейчас, пока мы стоим здесь, держа бокалы. Некоторые даже не могут еще читать. Большинство никогда не поцелуют девочку. Прямо сейчас, пока мы стоим здесь, держа бокалы. Они убили своих детей.
   Он смотрел на жену Теда, и теперь его голос начал дрожать и слегка повышаться, как на судебном процессе.
   – Нам известно о Хиросиме, Нагасаки, о наших собственных испытаниях в Тринити и на Бикини. Они убили своих собственных детей, доходит ли до вас, что я говорю? Девять лет там, в Припяти, кто-то будет умирать, испражняясь своими собственными кишками! Они убили детей!
   Жена Теда сделала шаг назад, широкие глаза за стеклами, рот дергается.
   – Мы все, я думаю, знаем, что мистер Гарденер прекрасный поэт, – сказал Энергетик Тед, обнимая рукой свою жену и пододвигая ее к себе снова. Будто ковбой заарканил теленка. – Он, однако, не очень хорошо информирован об атомной энергии. Мы реально не знаем, что могло и чего не могло случиться в Кыштыме, а русские изображают жертвы Чернобыля…
   – Не надо, – сказал Гарденер. – Вы знаете, о чем я говорю. «Бэй стейт электрик» хранит весь этот материал в папках, в том числе информацию о повышенном количестве раковых заболеваний в областях вокруг американских ядерных установок, о воде, зараженной радиоактивными отходами, – воде в глубоких водоносных пластах, воде, которой люди стирают свою одежду, и моют посуду, и моются сами, воде, которую они пьют. Вы знаете об этом. Вы и любая другая частная, муниципальная, штатная и федеральная энергетическая компания в Америке…
   – Остановитесь, Гарденер, – предупредила Маккардл, шагнув вперед. Она обвела группу сверхсияющей улыбкой. – Он слегка…
   – Тед, ты знал? – быстро спросила жена Теда.
   – Конечно, я знал какую-то статистику, но…
   Он прервался. Его челюсть защелкнулась так сильно, что можно было почти услышать это. Это было не много… но этого было достаточно. Они моментально поняли, они все, что он опустил в своей проповеди изрядный кусок Священного Писания. Гарденер на мгновение ощутил угрюмый, неожиданный триумф.
   Это было мгновение неловкой тишины, и затем, почти непроизвольно, жена Теда отступила от него. Он покраснел. Гарду он показался человеком, который только что ударил себя молотком по большому пальцу.
   – О, у нас есть всевозможные отчеты, – сказал он. – Большинство не что иное, как паутина лжи – русская пропаганда. Люди вроде этого идиота более чем счастливы заглотить этот крючок, и леску, и грузило. Как мы все знаем, в Чернобыле вообще могло не быть аварии, но старание удержать нас от…
   – Боже, следующее, что вы нам скажете: Земля плоская, – сказал Гарденер. – Видели ли вы фотографии армейских парней в радиационных костюмах, гуляющих вокруг электростанции в получасе езды от Гаррисбурга? Знаете ли вы, как они пытались заткнуть там одну из течей? Они воткнули в разломанную сточную трубу баскетбольный мяч, завернутый во фрикционную ленту. Некоторое время это работало, затем давление выплюнуло его и проломило дыру прямо в сдерживающей стене.
   – Вы разглагольствуете, как хороший пропагандист. – Тед дико оскалился. – Русские любят таких, как вы! Они вам платят или вы это делаете просто так?
   – Кто вещает сейчас, как аэропорт Муни? – спросил Гарденер, посмеиваясь. Он шагнул ближе к Теду. – Атомные реакторы сложены лучше, чем Джейн Фонда, правильно?
   – Насколько я имею к этому отношение – да, что-то в этом духе.
   – Пожалуйста, – сказала, утомленная, жена декана. – Мы можем дискутировать, но давайте не будем кричать, пожалуйста – кроме всего прочего, мы образованные люди…
   – Кое-кому хотелось бы забить… на крик об этом! – крикнул Гарденер. Она отпрянула моргая, а ее муж пристально посмотрел на Гарденера глазами, яркими, как кусочки льда. Пристально, будто запоминая Гарда навеки. Гард предполагал, что запомнил. – Кричали бы вы, если бы ваш дом горел, а вы бы одна из всей семьи проснулись посреди ночи и поняли, что случилось? Или ходили бы вокруг на цыпочках и шептали, считая себя образованным человеком?
   Гарденер отключился от нее, повернувшись к мистеру Бэй Стейт Электрик и конфиденциально ему подмигнув.
   – Скажите мне, Тед, как близко расположен ваш дом к этим отличным новым ядерным объектам, которые вы, ребята, строите?
   – Я не собираюсь, стоя здесь…
   – Не слишком близко, а? Я думаю, что так. – Он посмотрел на миссис Тед. Она отстранилась от него, сжав руку своего мужа. Гард подумал: Что это напоминает, когда она отстраняется от меня, как сейчас? Действительно, что?
   Шутовской внутренний голос проскрипел печальный ответ: Застрели свою жену, а? Ничего себе заявочки.
   – Собираетесь ли вы иметь детей? – мягко спросил он ее. – Если да, то я надеюсь, что вы и ваш муж действительно живете на безопасном расстоянии от станции… они любят дураков, вы знаете. Как на Тримайл-Айленд. Незадолго до открытия кто-то обнаружил, что водопроводчики случайно прицепили к питьевым источникам 3000-галлоновый бак для жидких радиоактивных отходов. Это было обнаружено примерно за неделю до ввода в строй. Нравится вам это?
   Она плакала.
   Она плакала, но он не мог остановиться.
   – Расследовавшие это дело парни писали в своем отчете, что подключение радиоактивных труб для охладителей и отходов к трубам, подающим воду к питьевым источникам, – «распространенная неразумная практика». Если ваш муженек пригласит вас посетить компанию, я бы посоветовал то же самое, что вам посоветуют в Мексике: не пить воду. А если ваш муженек пригласит вас после того, как вы забеременеете, или после того, как вы даже подумаете, что это могло бы быть, скажите ему…
   Гарденер улыбнулся сначала ей, затем Теду.
   – Скажите ему, что у вас болит голова, – закончил он.
   – Заткнитесь, – сказал Тед. Его жена начала стонать.
   – Правильно, – сказал Трепл. – Я в самом деле думаю, что сейчас время вам заткнуться, мистер Гарденер.
   Гард посмотрел на них, затем на остальных гостей, внимательно смотревших на стол-буфет, раскрывших глаза и тихих.
   – Заткнись! – закричал Гарденер. Боль блестящим острием входила в левую часть головы. – Да! Заткнись, и пусть чертов дом горит! Вы предпочитаете, чтобы эти гребаные трущобные лорды собирали вокруг страховки от пожара потом, после того как пепел остынет и они выроют то, что осталось от тел! Заткнись! Это то, что хотят от нас эти парни! И если ты сам не заткнешься, может быть, тебя заткнут, как Карен Силквуд.
   – Оставьте это, Гарденер, – прошипела Патриция Маккардл. В словах, которые она произнесла, не было шипящих, что делало шипение невозможным, но она все равно шипела.
   Он поклонился жене Теда, чьи желтоватые щеки были теперь мокры от слез.
   – Вы можете также проверить нормы синдрома детской смертности. Они повышены в зонах станций. Врожденные дефекты, такие, как болезнь Дауна, слепота и…
   – Я хочу, чтобы вы покинули мой дом, – сказал Трепл.
   – У вас на подбородке картофельные чипсы, – сказал Гарденер и повернулся к мистеру и миссис Бэй Стейт Электрик. Его голос приобретал все большую и большую глубину. Это было как звучание, доносящееся из колодца. Ситуация становилась критической. На контрольной панели горели все красные лампочки.
   – Тед может здесь лгать о том, как сильно все это было раздуто, ничего, кроме небольшого пламени, и масса подножного корма из газетных заголовков, и вы все даже можете ему поверить… Но факты таковы: то, что случилось на Чернобыльской атомной станции, выбросило в атмосферу этой планеты радиоактивного мусора больше, чем все атомные бомбы после Тринити. Чернобыль тлеет. Предстоит идти этой дорогой долгое время. Как долго? Никто не знает, да, Тед?
   Он наклонил бокал в сторону Теда и затем оглядел гостей, все они стояли сейчас притихшие и смотрели на него, многие выглядели такими же испуганными, как миссис Тед.
   – И это повторится снова. Возможно, в штате Вашингтон. Там на ханфордских реакторах складировали стержни в канавах без гидроизоляции, как в Кыштыме. В следующий раз тряхнет в Калифорнии? Франции? Польше? Или, может быть, прямо здесь, в Массачусетсе, если этот парень здесь и «Ирокез» войдет в строй весной. Так пусть какой-нибудь парень в черный день повернет черный переключатель, и следующий «Ред сокс» будут открывать примерно в 2075-м.
   Патриция Маккардл была белой, как восковая свеча… кроме глаз, пронзительных голубых искр, выглядевших свежевылетевшими из-под дуги электросварки. Трепл выбрал другой путь: он был темно-красным, как кирпичи его фамильного дома. Миссис Тед переводила взгляд с Гарденера на своего мужа и обратно, будто они были парой собак, могущих укусить. Тед видел этот взгляд, чувствовал ее попытки выскользнуть из его тюремного объятия. Гарденер предполагал, что это была ее реакция на его слова, вызвавшие заключительное обострение. Тед, несомненно, был проинструктирован, как обращаться с истериками вроде Гарденера; компания обучала этому своих Тедов так обыденно, как авиалинии обучают стюардесс демонстрировать аварийные кислородные системы самолетов, на которых они летают.
   Но было поздно, гарденеровские пьяные, но красноречивые опровержения прогремели, как карманная гроза… и теперь его жена вела себя так, будто он мог быть беглым нацистским преступником.
   – Боже, я устал, ребята, от вас и от ваших самодовольных улыбок! Вы были здесь этой ночью, читая свои бессвязные стихи в микрофоны, которые работают на электричестве, усиливая ваши ослиные голоса динамиками, работающими на электричестве, используя электрический свет, чтобы видеть… откуда, как вы думаете, луддиты, берется энергия? С неба падает? Боже!
   – Уже поздно, – торопливо сказала Маккардл, – и мы все…
   – Лейкемия, – произнес Гарденер, с ужасной конфиденциальностью обращаясь прямо к раскрывшей глаза жене Теда. – Дети. После расплавления всегда первыми страдают дети. Одно только хорошо: если мы потеряем «Ирокез», фонд Джимми не останется без работы.
   – Тед? – захныкала она. – Он ошибается, да? Я хочу сказать…
   Она принялась искать носовой платок и уронила кошелек. Раздался такой звук, словно что-то разбилось.
   – Перестаньте, – сказал Гарденеру Тед. – Если вы хотите, мы поговорим об этом, но перестаньте намеренно расстраивать мою жену…
   – Я хочу, чтобы она была расстроена, – сказал Гарденер. Теперь он был полностью объят темнотой. Он принадлежал ей, и она принадлежала ему, и это было совсем хорошо. – Она, похоже, не знала очень многого. Такие вещи она должна была бы знать. Учитывая, за кем она замужем, тем более.
   Он повернул к ней красивый дикий оскал. Сейчас она смотрела в него не отводя глаз, загипнотизированная, как зайчиха в свете надвигающихся фар.
   – Теперь использованные стержни. Знаете ли вы, куда они деваются, когда они становятся непригодными? Он не рассказывал вам, что их забирает Фея Стержней? Неправда. Их отсортировывает персонал. Их много, больших горячих куч из стержней, здесь, там и везде, лежащих в грязных мелких лужах. Они действительно горячие, мэм. И они собираются оставаться в таком состоянии долгое время.
   – Гарденер, я хочу, чтобы вы вышли, – снова сказал Трепл.
   Игнорируя его, Гарденер продолжал, обращаясь только к мистеру и миссис Тед:
   – Они постоянно теряют следы некоторых из этих куч, знаете вы это? Как маленькие дети, которые играют весь день и идут, уставшие, спать и просыпаются на следующий день и не могут вспомнить, где они оставили свои игрушки. И есть еще одна вещь, о которой стоит сказать. Это последнее – Дикие Ядерные Террористы. Уже исчезло достаточно плутония, чтобы взорвать восточное побережье Соединенных Штатов. Конечно, я бы хотел иметь микрофон, чтобы читать в него свои бессвязные стихи. Видит Бог, я бы должен был поднять свой го…
   Внезапно Трепл схватил его. Человек он был большой и рыхлый, но дьявольски мощный. У Гарденера рубашка выскочила из брюк. Очки выпали из его рук и вдребезги разбились на полу. Раскатистым голосом – голосом, который, наверное, может иметь только негодующий преподаватель, проведший много лет в лекционных аудиториях, Трепл объявил всем присутствующим:
   – Я вышвыриваю этого типа.
   Эта декларация была встречена аплодисментами. Не все в комнате аплодировали – может быть, даже не половина. Но жена Энергетика теперь громко плакала, прижавшись к своему мужу, больше не пытаясь вырваться; до того, как Трепл схватил его, Гарденер неуклюже двигался вокруг нее, видимо, ее пугая.
   Гарденер ощущал скольжение своих ног по полу, затем отделился от него полностью. Он уловил мелькание Патриции Маккардл, ее сжатые губы, ее свирепые глаза, ее ладони, хлопающие с бешеным одобрением, чего она не могла сделать раньше. Он видел Рона Каммингса, стоявшего у двери библиотеки, чудовищный коктейль в одной руке, другая вокруг хорошенькой блондинки, ладонь крепко прижата к выпуклостям ее груди. Каммингс выглядел задетым, но не слишком удивленным. Кроме того, это был единственный аргумент в баре, продолженный и на следующую ночь, не так ли?
   Позволишь ли ты этому распухшему от дерьма портфелю выбросить тебя на порог, как бездомную кошку?
   Гарденер решил, что не собирается.
   Он двинул левым локтем назад так сильно, как только мог. Локоть ударил Трепла в грудь. Гарденер ощутил как бы удар локтем в чашу чрезвычайно крепкого студня.
   Трепл издал приглушенный крик и оставил Гарденера, который развернулся, сжав руки в кулаки, готовый ударить Трепла, если тот попытается схватить его снова, попытается хотя бы только дотронуться до него. Он весьма надеялся, что Трептрепл хочет сражаться.
   Но шлюхинсын не показывал признаков желания сражаться. Он почти потерял интерес к выдворению Гарденера. Он сжимал свою грудь, как переигрывающий актер, готовящийся петь плохую арию. Кирпичный цвет в основном покинул его лицо, хотя пылающие пятна выступили на каждой щеке. Толстые губы Трепла скривились, изобразив подобие буквы «О», расслабились, скривились в «О» снова, снова расслабились.
   – …сердце… – просипел он.
   – Что – сердце? – спросил Гарденер. – Вы думаете, оно у вас есть?
   – …приступ… – просипел Трепл.
   – Сердечный приступ, черт возьми, – сказал Гарденер. – Единственное, с чем мог приключиться приступ, – это ваше чувство приличия. И вы заслужили это, сукин сын.
   Он прошел мимо Трепла, застывшего в позе певца, руки прижаты к левой стороне груди, куда Гарденер пришелся своим локтем. Дверь между столовой и передней была забита людьми; они спешно отступили, когда Гарденер широко шагнул к ним, направляясь к входной двери.
   Сзади визжала женщина:
   – Прочь, ты слышишь меня? Прочь, выродок! Я не хочу тебя больше видеть!
   Этот пронзительный, истеричный голос был так не похож на обычное мурлыканье Патриции Маккардл (стальные когти прятались где-то в бархатных подушечках), что Гарденер остановился. Он повернулся… И покачнулся от ядреной пощечины. Ее лицо было болезненным и гневным.
   – Я должна была знать, – дохнула она. – Ты просто никчемная, пьяная дубина – спорщик, маньяк, задиристая, безобразная тварь. Но я приведу тебя в порядок. Я сделаю это. Я могу, ты знаешь.
   – Неужели, Пэтти, ты так волнуешься обо мне? – сказал он. – Как мило с твоей стороны. Я сгораю от желания быть приведенным в порядок. Мы поднимемся наверх или доставим всем удовольствие и сделаем это на ковре?
   Рон Каммингс, подвинувшийся поближе к сцене, рассмеялся. Патриция Маккардл снова взмахнула рукой, на этот раз попав Гарденеру по уху.
   Она произнесла голосом низким, но отлично воспринимаемым всеми в комнате:
   – Я не ожидала ничего лучшего от человека, который пытался застрелить свою собственную жену.
   Гарденер посмотрел вокруг, увидел Рона и сказал:
   – Прошу прощения, можно? – и выдернул бокал из руки Рона. Одним быстрым, ловким движением он запустил два пальца в вырез черного платьица Маккардл, оно было эластичным и легко оттягивалось, и плеснул виски внутрь.
   – Замечательно, дорогая, – сказал он и повернулся к двери. Он решил, что это был наилучший выход, на который он мог надеяться при данных обстоятельствах.
   Трепл все еще стоял, застыв, с кулаками, прижатыми к груди, рот изгибался в «О» и затем расслаблялся.
   – …сердце… – просипел он снова Гарденеру – Гарденеру или любому, кто услышит.
   В другой комнате Патриция Маккардл пронзительно кричала:
   – Я в порядке! Не трогайте меня! Оставьте меня одну! Я в порядке!
   – Эй, вы!
   Гарденер повернулся на голос и получил удар Теда в верхнюю часть щеки. Гарденер проскочил большую часть пути по передней, цепляясь для баланса за стену. Он стукнулся о стойку для зонтиков, ударился о нее еще раз, затем толкнул входную дверь так сильно, что задрожало оконное стекло.
   Тед шел к нему через переднюю, как борец с хулиганами.
   – У моей жены в ванной комнате из-за вас истерика, и если вы не выйдете отсюда прямо сейчас, я вас изобью, болван.
   Чернота взорвалась, как сгнивший, полный газов пакет с кишками.
   Гарденер схватил один из зонтиков. Он был длинный, сложенный и черный – зонтик английских лордов, если такой бывает. Он побежал на Теда, на этого малого, который хорошо знал, каковы ставки, но который шел вперед во что бы то ни стало, почему бы и нет, семь выплат уходят за машину и восемнадцать за дом, так, в самом деле, почему бы и нет? Теда, который рассматривает шестисотпроцентный рост лейкемии только как факт, который может огорчить его жену. Тед, старый, добрый Тед, и как повезло старому доброму Теду, что в передней вместо охотничьих винтовок оказались зонтики.
   Тед стоял, глядя на Гарденера, глаза расширились, челюсть отвалилась. Вид упоенного бешенства дал простор неуверенности и боязни – боязни, приходящей, когда вы решаете, что вам делать с иррациональным.
   – Эй…
   – Caramba, скотина! – пронзительно закричал Гарденер. Он взмахнул зонтиком и затем ткнул им Энергетика Теда в живот.
   – Эй! – задохнулся Тед, перегибаясь. – Стой!
   – Andale, andale![1] – завопил Гарденер, начиная колотить Теда зонтиком спереди и сзади, сзади и спереди, сзади и спереди. Ремешок, охватывающий надетый на его руку зонтик, расстегнулся. Зонтик, еще сложенный, но уже свободный, заполоскался вокруг руки. – Arriba, arriba![2]
   Тед был теперь слишком обессилен, чтобы думать о возобновлении атаки или думать о чем-либо, кроме бегства. Он развернулся и побежал. Гарденер преследовал его, гогоча, и бил зонтиком по задней части головы и шеи. Он смеялся… но ничего хорошего в этом не было. Первоначальное ощущение победы быстро прошло. Было ли победой ввязаться в спор, даже светский, с таким человеком? Или заставить его жену плакать? Или бить его сложенным зонтиком? Удержит ли это «Ирокез» от ввода в строй в следующем мае? Спасет ли это остатки его собственной жалкой жизни, убьет ли тех ленточных червей, роющихся, чавкающих и растущих, поедающих все, что осталось у него внутри нормального?
   Нет, конечно, нет. Но в этой ситуации бессмысленное движение вперед происходило… потому что это было все, что осталось.
   – Arriba, ублюдок! – кричал он, вбегая за Тедом в столовую.
   Руки Теда были подняты к голове и двигались возле ушей; он выглядел человеком, избиваемым битой. Зонтик, когда он взлетал и опускался, действительно выглядел маленькой битой.
   – Помогите! – визжал Тед. – Помогите, он сошел с ума!
   Но все отступали прочь.
   Бедро Теда зацепилось за угол буфета. Стол качнулся вперед и вверх, серебро покатилось по наклонной плоскости, по складкам скатерти, тарелки упали на пол и разбились. Роскошная чаша для пунша сдетонировала, как бомба, и женщины вскрикнули. Стол мгновение поколебался и затем пошел вниз.
   – Помогите! Помогите! Помоги-и-ите!
   – Andale! – Гарденер довольно сильно стукнул зонтиком по голове Теда. Защелка сработала, и выстреливший зонтик раскрылся с глухим пшшш! Теперь Гарденер, с зонтиком в одной руке преследующий Энергетика Теда, выглядел как бешеная Мэри Поппинс. Позднее ему пришло в голову, что раскрывать зонтик в доме считается плохим предзнаменованием.
   Чьи-то руки схватили его сзади. Он вывернулся, думая, что Трепл разделался со своим неуместным приступом и собрался сделать следующий выход, штурмуя его со спины.
   Это был не Трепл. Это был Рон. Он даже казался спокойным, но что-то было в его лице, что-то страшное. Было ли это состраданием? Да, Гарденер видел, это было так.
   Моментально ему стал не нужен зонтик. Он отбросил его в сторону. В тишине столовой были слышны быстрое дыхание Гарденера и резкие всхлипывающие вдохи Теда. Перевернутый буфетный стол лежал в груде полотна, разбитого фаянса, разлетевшегося хрусталя. Запах разлитого ромового пунша превращался в слезоточивый туман.
   – Патриция Маккардл на телефоне, говорит с полицией, – сказал Рон, – и, поскольку это Бэкбэй, они придут быстро. Ты хочешь смыться отсюда, Джим?
   Гарденер посмотрел вокруг и увидел группки гостей, глядевших на него широкими, испуганными глазами. Завтра они не вспомнят, было ли это из-за ядерной энергии, или Уильяма Карлоса Уильямса, или из-за того, сколько ангелов могут плясать на острие иглы, думал он. Половина из них будет рассказывать другой половине, что я делал пассы его жене. Просто старый добрый жизнелюбивый в-жену-стрелявший Джим Гарденер распсиховался и зонтиком избил парня. К тому же опрокинул пинту виски на крохотные сиськи женщины, давшей ему работу, когда он сидел на бобах. Ядерная энергетика? Она-то здесь при чем?
   – Что за несчастье, – хрипло сказал он Рону.
   – Черт, они будут годами вспоминать об этом, – сказал Рон. – За лучшим чтением, когда-либо ими слышанным, последовал лучший вечер, когда-либо ими виденный. Теперь пойдем. Кинь свою задницу в Мэн. Я позвоню.
   Энергетик Тед, глаза в слезах, сделал выпад в его сторону. Два молодых человека, один был бармен, поставили его назад.
   – Всего хорошего, – сказал Гарденер толпившимся гостям. – Спасибо за приятно проведенное время.
   Он пошел к двери, затем повернулся.
   – И если вы даже все забудете, помните о лейкемии и детях. Помните…
   Что они запомнят, так это как он бил Теда зонтиком. Он видел это по их лицам.
   Гарденер кивнул и прошел по передней мимо Трепла, который все еще стоял, прижав руки к груди. Гарденер не смотрел назад. Он отшвырнул в сторону кучу зонтиков, открыл дверь и шагнул в ночь. Он хотел виски больше, чем когда-либо в жизни, и считал, что должен его найти, потому что в этот момент он упал в брюхо большой рыбы, и обморок поглотил его.

Глава 6
Гарденер на волнорезе

1

   Утром четвертого июля 1988 года, вскоре после того, как первые отблески зари окрасили небо, Гарденер проснулся – и проснулся, между прочим, на самом краю каменного волнореза, рассекавшего волны Атлантики, от которого рукой подать до Аркадия-парка, того, что на Аркадия-Бич, Нью-Хемпшир. Правда, Гарденер не имел ни малейшего представления, где он находится. Ничего интересного, кроме своего собственного имени, вспомнить не удавалось; то, как он дошел почти до полного физического истощения, а также тот малозначительный факт, что он все-таки не утонул этой ночью, для него оставались загадкой.
   Он лежал на камнях, опустив ноги в воду. Напрашивался вывод, что когда он устраивался здесь прошлым вечером, его лежбище было достаточно сухим и возвышалось над волнами; видимо, пока он спал, начался прилив, и к утру Гарденер оказался почти на уровне моря. Проснись он на полчаса позже, его бы унесло в открытое море, как снявшийся с мели корабль во время прилива.
   Одна нога Гарденера была все еще обута, но ботинок так покоробился, что он без сожаления спихнул его в воду и апатично проводил глазами скукоженный бот, уносящийся в зеленоватую глубину. Пусть послужит домом раку-отшельнику, подумал он и уселся на камни.
   Острая боль пронзила голову, как удар тока; в тот момент он подумал, что его хватил удар и что он пережил ночь на волнорезе, не утонув, только чтобы умереть от закупорки кровеносного сосуда утром.
   Боль чуть отпустила, и все стало на свои места. Настроение Гарденера было под стать серому туману, окутавшему его со всех сторон. Ничто так не подавляет, как осознание своего ничтожества. Несомненно, Бобби Андерсон назвала бы это полным физическим упадком, чем-то вроде тяжкого похмелья, Джим. Что может быть хуже твоего самочувствия после ночного запоя?
   Ночного? Только ночного?
   Нет, детка. Длительный, многодневный запой. Просто убийственно…
   Непереваренная пища раздула желудок. Слегка подташнивало. Взглянув налево, он обнаружил неизменный атрибут похмелья: лужицу рвоты, расплывшуюся на камнях.
   Грязной, сальной рукой он вытер нос; взглянув на кисть правой руки, он обнаружил остатки запекшейся крови. Значит, у него опять шла носом кровь. Кровеносные сосуды оставались его слабым местом после той неудачной лыжной прогулки, когда ему было лет семнадцать. Как правило, у него всегда шла носом кровь, когда он напивался.
   Все его предыдущие запои кончались одинаково – это был первый случай за три года, когда он довел себя до предела, как сейчас, например: знакомая слабость все нарастала, переходя в раскалывающую голову боль, желудок раздут так, будто вместил содержимое сточной канавы, упадок общего восприятия и вялые, болезненные мышцы. Такое глубоко болезненное состояние даже не назовешь депрессией – это что-то вроде Судного дня для грешника.
   Это даже хуже той жуткой депрессии, которая постигла его в восьмидесятом году, когда оборвались его карьера преподавателя и семейная жизнь. Теперь мы подошли вплотную к смерти Норы. События того периода, запечатлевшиеся в его памяти, разворачивались в Окружной тюрьме Пенобскота. Представитель власти сидел напротив него, читая номер «Крэйзи». Позже Гарденер уяснил себе, что все полицейские придерживаются того мнения, что алкоголики выходят из запоя глубоко подавленными. И уж если в их распоряжении оказывается такой человек, они пристально изучают вас, чтобы убедиться, что вы не являетесь исключением из правила… если только вы не симулируете. Вам не избавиться от этого надзора, пока не будет оглашен приговор и вы поступите на иждивение округа!
   – Где я? – спросил Гарденер.
   – А вы как думаете? – ответил представитель власти вопросом на вопрос. Этот тип внимательно осмотрел только что снятые зеленые очки и медленно, с видимым удовольствием протер их. Гарденер глаз не мог оторвать от того, как он ковыряет в носу и размазывает сопли по своим ботинкам. Ей-богу, одно это достойно поэмы, решил Гарденер.
   – Что я сделал?
   Помимо редких проблесков, его сознание в течение двух предыдущих дней было окутано мраком. Правда, тех редких проблесков было недостаточно, чтобы восстановить события, хотя бы в общих чертах. Так становится еще мрачнее от солнечных проблесков сквозь тучи, предвещающие шторм. Кажется, после чашки чая, он пустился в разглагольствования об атомках? Аве Атом. Его предсмертными словами будет не какая-нибудь чушь, а именно «Атом». Он мог вспомнить, как рухнул на шоссе перед домом, напившись так, что хоть выжимай, как пытался есть пиццу, роняя горячие крошки себе за пазуху. Звонил ли он Бобби? Кажется, звонил и мямлил что-то, что-то ужасное… да, еще, Нора действительно вопила. Или нет?
   – Что я сделал?
   Представитель власти бросил на него взгляд, полный уничтожающего презрения.
   – Застрелили свою жену. Именно так вы и сделали. Хорошенькое дельце, а?
   И представитель власти снова уткнулся в свой «Крэйзи».
   Все предыдущее было плохо, но это – хуже некуда. Непреходящее чувство отвращения к себе, суть которого в том, что ты сделал гадость и не можешь вспомнить, какую именно. Перебрав шампанского в канун Нового года, ты водружаешь абажур себе на голову и принимаешься отплясывать, хотя стены кружатся у тебя перед глазами, немало позабавив всех присутствующих (кроме своей жены); еще бы, ничего подобного они в жизни не видывали. Ты выделываешь все это, и тебе невдомек, что ты отколол что-то вроде оскорбления действием отцов города. Или застрелил свою жену.
   В данный момент это хуже всего.
   Как же это могло стрястись с Норой?
   Так или иначе. Тогда его рассудок был слишком затуманен, чтобы пытаться восстановить покрытые мраком события.
   Гарденер смотрел на волны, мягко подбирающиеся к его ногам, словно пытаясь взобраться к нему на колени. Волны, схлынув, оголяли извивающиеся зеленоватые водоросли… где-то поодаль ныряли проворные казарки. Да нет, это не водоросли. Зеленая слизь, что-то вроде соплей.
   Убили свою жену… Хорошее дельце, а?
   Гарденер зажмурился от внезапно нахлынувшей боли, затем снова открыл глаза.
   «Прыгни, – нашептывал ему мягкий голос. – Я полагаю, с тебя уже хватит этих мытарств, так ведь? Глубина так заманчива… Сделай этот шаг. Только чтобы переждать и возродиться, когда Великое Колесо Кармы сделает следующий оборот… или еще один, если я обречен провести следующее воплощение в качестве удобрения или чего-то вроде колорадского жука. Взвесь свои шансы, Гард. Прыгай. В твоем теперешнем состоянии обе ноги сведет, и ты мигом пойдешь ко дну. Между прочим, на дне, в иле и водорослях, так мягко, покойно. Так что давай прыгай».
   Он подошел к краю скалы, глядя в зеленоватую глубокую воду. Только один шаг, и дело сделано. И он сделает этот шаг. Уже почти…
   Нет, не сейчас. Сначала хорошо бы поговорить с Бобби.
   Та часть его сознания, в которой еще осталось желание жить, ухватилась за эту мысль. Бобби. Бобби была единственным светлым и цельным воспоминанием его прошедшей жизни. Сейчас где-нибудь она пишет свои вестерны, да храни ее Бог; такая же рассудительная, как всегда; и все еще его друг, уже не любовница… Его последний друг.
   Хочешь поговорить сначала с Бобби, да?
   Для чего? Чтобы взвалить на нее свой крест? Богу ведомо, что ты слишком устал… Несомненно, ты уже доставил ей достаточно неприятностей. Избавь ее от этого. Прыгай и не отравляй окружающий мир.
   Он подался вперед и почти последовал коварному совету. Та его часть, что еще цеплялась за жизнь, похоже, не находила аргументов против самоубийства. Можно сказать, что он оставался трезвенником, более или менее, все последние три года, с тех пор как его и Бобби арестовали в Сибруке в 1985 году. Слабый аргумент. Если не считать Бобби, то он полностью одинок. Постоянный разлад в его сознании, даже когда он трезвый, а мысли настойчиво обращаются к АЭС. Он осознал свое место в мире, и гнев перешел в одержимость… но осознание еще не есть возрождение. Его поэзия вырождалась. Его мозг разрушался. И, что хуже всего, когда он трезвый, ему хочется напиться. Это именно то, что всегда подавляет. Я все равно что падающая бомба, которая взорвется, достигнув земли. Вопрос времени.
   Ну хорошо. Хорошо. Он закрыл глаза и приготовился прыгнуть.
   В этот самый момент неожиданное озарение посетило его; интуиция, граничащая с ясновидением. Он почувствовал, что Бобби нуждается в его помощи больше, чем когда-либо. Она действительно в беде. Кажется, влипла во что-то серьезное.
   Гарденер открыл глаза и осмотрелся, как человек, приходящий в себя после глубокого обморока. Надо бы разыскать телефон и позвонить ей. Он сказал бы: «Привет, Бобби, у меня был очередной срыв». И уж, конечно, не заявил бы: «Я не знаю, где я, Бобби, но здесь нет никого, кто бы остановил меня». И еще бы спросил: «А как у тебя дела, Бобби?» И она бы ответила, что все как нельзя лучше. Она живет полной жизнью и имеет все, что хочет… а между прочим, Гард, с тобой все в порядке? Гард ответит ей, что все прекрасно, он подбирает интересный материал для книги, собирается по пути заехать в Вермонт, повидать друзей… все это приятно разнообразит его жизнь. Затем он вернется к своему волнорезу и прыгнет в море. На полном серьезе; обыкновенный неудачник посреди мертвой зоны, которая только кажется вполне пригодной для жизни. В конце концов он сам выбрал свой путь и знает, как его завершить. Океан существует десятки и сотни миллионов лет, так что пять минут он сможет подождать.
   Только не перекладывай свои беды на ее плечи, слышишь? Обещай, Гард. Не пытайся вернуться к прошлому и не хнычь. Ты ведь считаешь себя ее другом, а не мужским вариантом ее слезливой сестрицы. Никакого нытья.
   Он давал себе много, очень много обещаний, и, видит Бог, тысячи из них сам же нарушал. Но это уж он сдержит.
   Гарденер неуклюже вскарабкался на вершину волнореза. Крутая и скользкая, она была действительно подходящим местом для сведения счетов с жизнью. Апатично оглядываясь по сторонам, он искал свою старую, заслуженную коричневую сумку, сопровождавшую его во всех странствиях, предполагая, что она могла завалиться между камней. Сумки нигде не было. Старая, добрая сумка, замызганная и покоробившаяся, вмещала весь джентльменский набор: белье, зубную щетку, кусок мыла в пластмассовой мыльнице, связки консервных ножей (они всегда забавляли Бобби; время от времени она пользовалась ими), счет на двадцать долларов на самом дне… и, конечно, все его неопубликованные стихи. Жаль, если все это пропадет, впрочем, ему-то это уже не пригодится…
   Особенно стихи. Все то, что было им написано за последние два года под остроумным и метким названием «Радиационный цикл», было предложено пяти редакторам подряд и отвергнуто всеми пятью. Один из безымянных редакторов нацарапал: «Поэзия и политика редко соприкасаются; поэзия и пропаганда – никогда». Это маленькое поучение совершенно справедливо, банально, как все вечные истины, он вполне с ним согласен… но не может остановиться.
   Ну что ж, прилив внесет в них поправки своим синим карандашом. Иди и делай, как задумал, мелькнуло у него в голове, когда он направился к пляжу, размышляя о том, что, должно быть, лучше покинуть место своего пробуждения, чем лишить себя жизни столь мелодраматическим способом.
   Он шел, освещенный лучами солнца, встававшего из вод Атлантики, и тень опережала его. В это время на пляже было пустынно; только один мальчишка в джинсах и клетчатой рубашке пускал фейерверк.

2

   Оглядевшись по сторонам, Гарденер заметил поблизости три записные книжки, наполовину засыпанные песком. Ветер перелистывал страницы телефонного справочника. Спокойно, – подумал Гарденер. – Испей чашу до дна.
   Мальчишка, возившийся с фейерверком, двинулся к нему… но вплотную не подошел. Эта предосторожность на случай того, если я действительно столь ужасен, как выгляжу… Он оставляет за собой возможность удрать, – подумал Гарденер. – Предусмотрительный ребенок.
   – Это ваше? – поинтересовался паренек. Его рубаха была щедро осыпана овощным рисунком. «Жертва школьных завтраков», – гласила надпись.
   – Ага, – отозвался Гарденер. Он наклонился, чтобы подобрать размокшую записную книжку; посмотрев на раскисшие странички, он бросил ее на песок.
   Школьник протянул ему две оставшиеся. Ну что тут скажешь? Не бери в голову, парень? Туда этим стихам и дорога? Поэзия и политика соприкасаются редко, мой мальчик, а поэзия и пропаганда – никогда?
   – Спасибо, – поблагодарил Гарденер.
   – Не за что. – Паренек раскрыл сумку так, чтобы Гарденер мог бросить в нее две более или менее уцелевшие книжечки. – Диву даюсь, что вы нашли хоть часть потерянного. Летом эти места просто кишат всякими проходимцами. Особенно парк.
   Паренек ткнул пальцем, указывая на что-то, находившееся за спиной Гарденера. Тот обернулся и увидел силуэт большого каботажного судна, чернеющий на фоне восхода. Сначала Гард предположил, что он ухитрился протопать довольно далеко на север к Олд-Орчард-Бич, еще до восхода солнца. Потом он заметил знакомый волнорез. Нет, он там же, где и был.
   – Где я? – спросил Гарденер, и в его памяти пронесся тягостный разговор в тюрьме с полицейским, ковыряющим в носу. В какой-то момент он был уверен, что мальчишка снова ответит вопросом на вопрос: «А вы-то сами как думаете?»
   – На Аркадия-Бич, – отозвался парень, глядя на него с недоумением. – Похоже, мистер, вы проторчали здесь всю ночь.
   – Нынче ночью, верь не верь, – хрипло, дрожащим голосом подтвердил Гарденер, – томминокер, томминокер, томминокер стукнул в дверь…
   Парень удивленно уставился на Гарденера… И нежданно-негаданно выпалил продолжение куплета, которое Гарду слышать не доводилось:
   – Я хотел бы выйти, но не смею: я боюсь, он там, за закрытой дверью.
   Гарденер расхохотался… и тут же поморщился от проснувшейся боли.
   – Где ты это слышал, парень?
   – От мамы. Я тогда был еще совсем маленьким.
   – Я тоже слышал о томминокерах от мамы, – вспомнил Гарденер, – но этот куплет слышу впервые.
   Парень поморщился, как будто тема потеряла для него всякий интерес.
   – Она, бывало, несла всякий вздор. – Он окинул взглядом Гарденера. – Что, очень болит?
   – Парень, – начал Гарденер, почти сгибаясь от боли, – если цитировать бессмертные строки Эда Сандерса и Тьюли Купферберга, мое самочувствие сравнимо с «самодельным говном».
   – И долго вы пьянствовали?
   – А? Как ты догадался?
   – Да вы ведете себя точь-в-точь как моя мама. Она, бывало, когда напьется, то всегда несет чепуху о томминокерах или о чем-то вроде этого.
   – Она плохо кончила?
   – Ага. Разбилась в машине.
   Внезапно Гарденера пробрала дрожь. Парень, казалось, не обратил на это внимания; он наблюдал за чайками, пикирующими над пляжем. Они то купались в розовых лучах солнца, то прохаживались по волнорезу, выискивая что-то, бывшее, на их взгляд, съедобным.
   Гарденер перевел взгляд на своего собеседника. Окружающее приобретало все более таинственные тона. Этот парень слышал о проделках томминокеров. Сколько же детей на свете знает об этих существах, если судьба случайно свела Гарденера с одним из них, и многие ли теряли родителей из-за пристрастия к бутылке?
   Парень запустил руку в карман и извлек коробочку фейерверк-патронов. Вот она – жар-птица юности, подумал Гарденер, улыбнувшись.
   – Хочешь, запустим парочку? В честь четвертого числа? Это должно тебя развеселить.
   – В честь четвертого? Четвертого июля, хочешь сказать? А что это за день?
   Парень сухо улыбнулся:
   – Как же, это ведь День Труда.
   Кажется, двадцать шестого июня… он попытался восстановить последовательность событий. Боже милостивый! Что же он делал все эти восемь дней? Ну… кое-что вспоминается. Так-то лучше. Отдельные проблески сознания пробивались через кромешную тьму, окутавшую его память, правда, ничего существенного прояснить им не удавалось. Навязчивая идея, будто он покалечил кого-то, снова поселилась в его голове, но уже как несомненная реальность. Хотел бы он знать, кто его
   (Трептрепл)
   жертва и что он сделал ему или ей. Не стоит. Лучше всего будет позвонить сейчас Бобби и, не дожидаясь, пока он вспомнит, что произошло, покончить с собой.
   – Послушайте, мистер, а откуда у вас этот шрам на лбу?
   – Поскользнувшись, врезался в дерево.
   – Держу пари, вы глубоко распахали лоб.
   – Даже глубже, чем кажется; впрочем, не стоит об этом. Слушай, есть здесь поблизости телефон-автомат?
   Парень кивнул в сторону довольно нелепого домика с зеленой крышей, расположенного примерно в одной миле. Домик смахивал на жилье шотландского пастора; постройка, возносившаяся на гранитном мысе, была пропитана духом ранней готики. Похоже на дачу. Немного поколебавшись, Гард предположил:
   – Это, кажется, «Альгамбра», точно?
   – Именно так.
   – Спасибо, – ответил Гард, направляясь к даче.
   – Мистер?
   Он оглянулся.
   – Разве вы не возьмете и эту? – Парень кивнул на промокшую записную книжку, вынесенную на песок волнами. – Вы могли бы ее высушить.
   Гарденер покачал головой.
   – Мой мальчик, – ответил он, – да я и сам-то не просыхаю.
   – А вы все-таки не хотите зажечь пару штук ракет?
   Гарденер снова мотнул головой, улыбаясь:
   – Будь с ними осторожен, хорошо? Люди часто калечат себя самыми безобидными вещами.
   – Буду. – Парень смущенно улыбнулся. – Моя мама прекрасно с ними справлялась, до того как, ну, вы понимаете…
   – Понимаю. Как тебя зовут?
   – Джек. А вас?
   – Гард.
   – С праздником, Гард.
   – Тебя тоже, Джек. И держись подальше от томминокеров.
   – Стукнул в дверь, – уныло закончил тот, глядя на Гарденера понимающими глазами.
   В этот момент Гарденера снова посетило предчувствие («Кто мог бы предположить, что похмелье обостряет восприимчивость к психическим эманациям Вселенского Разума?» – осведомился горько-саркастический голос в глубине его сознания). Что-то, неизвестно, правда, что именно, снова наполнило его ощущением, что в этот момент он просто необходим Бобби. Он двинулся прочь от школьника, шагая довольно быстро, хотя влажный песок засасывал его ноги, направляясь к домику с зеленой крышей. Вскоре сердце заколотилось так сильно и голова заныла так нестерпимо, что кровь, казалось, пульсирует в глазных яблоках.
   А заветная «Альгамбра» оставалась так же далеко, как и прежде.
   Чуть помедленнее, а то заработаешь сердечный приступ или удар. Или то и другое.
   Он пошел помедленнее, постепенно уясняя себе абсурдность ситуации. Он, который собирался утопиться минут пятнадцать назад, теперь беспокоится о своем сердце. Почти как в старом анекдоте об обреченном чудаке, отвергнувшем сигарету, которую предлагал ему командир горящего судна.
   – Я стараюсь завязать с этой вредной привычкой, – ответил он.
   Снова вступило в голову, и теперь вспышки боли складывались в скачущие строчки:
Нынче ночью, верь не верь,
Томминокер, томминокер,
Томминокер стукнул в дверь
И я был безумен, а Бобби о’кей,
Но это пока не явилися к ней
Томминокеры.

   Он стал как вкопанный. С чего это всякая дрянь лезет в голову? (Дались ему эти томминокеры!)
   В ответ оглушительный и жуткий голос, звучащий словно со дна пустого колодца, отчетливо произнес: Бобби в беде!
   Он рванулся вперед, снова перейдя на быстрый шаг… даже более быстрый, чем раньше. В голове стучало: Я хотел бы выйти, но не смею: я боюсь, он там, за закрытой дверью.
   Он взбежал по скользким ступеням, ведущим на вершину гранитного холма к коттеджу; проведя рукой по носу, он обнаружил, что возобновилось кровотечение.

3

   Они пинали бы меня, даже будь я обут, переживал Гард. Да что там, я сам втоптал себя в грязь.
   Он смотрел на свое отражение в стеклянной двери прихожей. Да, есть на что посмотреть. Он попытался стереть рукавом кровь с лица, но только размазал еще больше. Глаза опухли и налились кровью. Его недельная щетина топорщилась, как иглы дикобраза через полтора месяца после линьки. В солнечной курортной «Альгамбре», где мужчины выглядят как подобает, а женщины носят теннисные юбочки, он выглядел как взбесившийся самец кенгуру.
   Было очень рано, почти все постояльцы еще спали, так что у швейцара нашлось время объяснить Гарду, где находится ближайший телефон. Оказалось, что на автозаправке.
   – А теперь топай отсюда побыстрее, пока я не позвонил в полицию, – напутствовал его швейцар.
   Все, что он еще не знал о себе, он мог бы прочитать в презрительном взгляде швейцара.
   Гарденер уныло побрел к автозаправке. Дыры в носках все разрастались. Сердце барахлило, как неисправный мотор… Головная боль вступила в левый висок и надежно там обосновалась. Довольно печально, если он намеревается пожить еще какое-то время. Внезапно он почувствовал себя так, будто ему снова семнадцать лет.
   Итак, ему было семнадцать, и собственная сексуальная активность волновала его больше, чем всеобщая радиоактивность. Девушку звали Анн-Мари, и он хотел произвести на нее впечатление. Он бы и не ударил в грязь лицом, если бы не сдали нервы. Когда же это было… может быть, вчера? Тогда в Вермонте они выбрались покататься на горных лыжах. Для Анн-Мари это было легче легкого, а вот он был новичком. Он и не предполагал, что она может врезаться в него, если он свалится. Он так вывалялся, что стал похож на снеговика; нет ничего плохого в том, что вы выглядите слегка неопытным, но вот тупым… Именно тупым он и выглядел, когда лыжи его сошлись крест-накрест, зацепились, и он покатился кубарем прямо к старой сосне. Он помнит только скрип снега; какой-то вкрадчивый, свистящий звук: сшшшшш…
   Эти воспоминания навели его на рифму; он остановился, не дойдя до автозаправки. Рифмы то появлялись, то исчезали, все время крутясь в голове. Они складывались во что-то вроде: Нынче ночью, верь не верь, томминокер, томминокер, томминокер стукнул в дверь.
   Гард глотнул, чувствуя во рту неприятный привкус крови; на плече запекшаяся кровь, смешавшаяся с грязью, образовывала твердую бурую корку. Он помнил, что часто спрашивал свою мать о том, кто такие томминокеры. Ничего определенного она не отвечала, однако в его представлении они запечатлелись сверхъестественными существами, крадущими лунный свет, приходящими в ночи, под покровом тьмы и подстерегающими жертвы в сумерках.
   Он никогда не забудет те мучительные полчаса, проведенные им в темноте собственной спальни, пока бог сна не смилостивился над ним… Тогда он размышлял, что они могут быть не только ворами, но и людоедами, что, быть может, они вовсе не хоронят свои жертвы под покровом тьмы, а, например, готовят из них что-нибудь… так вот…
   Гарденер обхватил своими костлявыми руками туловище (похоже, во время запоя он не уделял должного внимания еде) и поежился.
   Он добрался до автозаправки, которая еще не открылась. Вокруг ни души. Стены исписаны вкривь и вкось: просматривается «Боже, храни Америку» и еще что-то, кажется, «Мы лубим выпьить». А вот и телефон-автомат на стене одноэтажной постройки. Слава Богу, новый, отметил Гарденер; значит, можно дозвониться хоть в другой штат, не опуская монеты. Это по крайней мере хоть немного компенсирует ему утренние унижения, которым он подвергся на почве попрошайничества.
   Набрав ноль, он остановился. У него так дрожали руки, что набрать номер просто не удавалось. Прижав трубку плечом к шее, он обхватил правое запястье так сильно, как только мог. Теперь, подобно стрелку, прицеливающемуся к мишени, он набрал нужные цифры указательным пальцем, медленно и до жути нерешительно. Автоматический голос предложил ему назвать номер кредитной карточки (что было для Гарда практически невыполнимо, даже если бы у него была эта карточка) или набрать ноль, чтобы связаться с телефонисткой.
   Гарденер предпочел второе.
   – С праздником вас, с вами говорит Элейн, – прощебетал голос в трубке. – Могу я узнать, кто оплатит разговор?
   – Вас также с праздником, Элейн, – ответил Гард. – Запишите разговор на счет Джима Гарденера.
   – Хорошо, Джим.
   – Всего хорошего. – Внезапно он добавил: – Скажите ей, что звонит Гард.
   Пока телефонистка соединяла его с номером Бобби, он любовался восходящим солнцем. Теперь оно стало еще краснее и вырисовывалось на фоне гонимых ветром облаков, как огромный сверкающий диск. Солнце и облака вызвали в его памяти еще один детский стишок: Вечером красное небо сулит моряку победу. Красное небо восхода – горе, беда, непогода.
   Гард не разбирался в этих приметах, но знал, что вереницы облаков сулят дождь.
   «Что-то слишком много поэзии для человека, доживающего свое последнее утро, – подумал он раздраженно, а затем: – Я разбужу тебя в эдакую рань, Бобби. Разбужу, но, обещаю тебе, это будет в последний раз».
   Но Бобби не просыпалась. Телефон звонил, но трубку никто не снимал. Звонок… еще один… и еще.
   – Этот номер не отвечает, – пояснила телефонистка на случай того, если он оглох или забылся на минуту-другую и поднес трубку не к уху, а к заднице.
   – Вы хотите попробовать еще раз?
   Быть может. Только, пожалуй, придется это сделать из лодки Харона, Элейн.
   – Ну что ж, – ответил он. – Всего вам хорошего.
   – Спасибо, Гард!
   Он отодвинул трубку от уха и уставился на нее. В какой-то момент ее голос стал так похож на голос Бобби… чертовски похож…
   Снова прижав трубку к уху, он крикнул: «Как ты там…», уже потом осознав, что жизнерадостная Элейн успела отключиться.
   Элейн. Элейн, а не Бобби. Но…
   Она же назвала его Гард. Бобби была единственным человеком, кто…
   Нет, не годится, сказал он себе. Ты же сам ей сказал, что Гард на проводе.
   Именно так. Вполне здравое объяснение.
   И все же, почему ее голос прозвучал так похоже?
   Гард повесил трубку. Он стоял посреди заправочной станции разутый, в мокрых носках, замызганная рубашка выбилась из брюк; солнце всходило, и его тень становилась все длиннее и длиннее. Где-то поблизости протарахтел одинокий мотоцикл.
   Бобби в беде.
   Ты пустишь это на самотек? Просто свинство, как сказала бы сама Бобби. Кто сказал тебе, что люди отлучаются из дома только на Рождество? Просто она вернулась в Ютику, отметить Четвертое число, только и всего.
   Предположим, это так. Бобби вернулась в Ютику отметить праздник и, насколько Гард мог предположить, выразить свое отношение к ядерному агрегату в «Бэй стейт». Сестрица Энн, по всей видимости, отмечает праздник, развешивая фонарики, извлеченные из запасов Бобби, и зажигая их.
   Ну, чем черт не шутит, ее могли пригласить в качестве распорядителя парада – или парадным шерифом, ха, ха – в один из тех скотоводческих городков, о которых она пишет. Дедвуд, Абилен, Додж-Сити и тому подобное. Что ж, делай, что можешь. И не бросай то, что начато.
   Он уже устал спорить с самим собой, до смерти устал. Никаких аргументов, одно только ясно: Бобби в беде.
   Это только отговорка, ты, сорочий подкидыш.
   Неправда! Интуиция переродилась в твердую уверенность. Правда это или нет, но внутренний голос продолжал настаивать, что Бобби попала в беду. Пока он размышлял над этим, его собственные злоключения отодвинулись на второй план. Как он сам сказал себе совсем недавно, океан никуда не денется.
   – А может быть, она попалась томминокерам? – вслух предположил он и тут же рассмеялся испуганным, приглушенным, сдавленным смешком. Он теряет рассудок, ну-ну.

Глава 7
Прибытие Гарденера

1

   Он не спускал глаз со своих лыж: две узкие прямые полоски коричневого дерева скользили по лыжне. Он смотрел на них, только чтобы убедиться, что все идет как надо, не желая, однако, выглядеть как новичок, впервые вставший на лыжи. Его почти загипнотизировала скорость, с которой он несся по ослепительно белому снежному склону. Он настолько увлекся созерцанием, что опомнился, только когда Анн-Мари закричала:
   – Смотри же, Гард! Ты что, не видишь?
   Словно луч прожектора разрезал тьму. Только сейчас он заметил, что впал в полузабытье, засмотревшись на лыжню.
   Анн-Мари истошно кричала:
   – Тормози! Гард! Тормози же!
   Непонятно, что означали ее крики: что ему надо просто падать или нет? Бог мой, да так ноги можно сломать!
   За несколько секунд, предшествовавших удару, он не уяснил себе, что события очень быстро принимают серьезный оборот.
   Кое-как ему удалось съехать с левого края лыжни.
   Меньше трех ярдов отделяло его от сосен и елей, вечнозеленые ветки которых сгибались под толстым слоем снега. Он просто чудом не наскочил на большой валун, полузанесенный снегом. Все те простые вещи, которым научила его Анн-Мари и которые он запросто бы сделал в спокойной обстановке, выскочили у него из головы. По сути дела, он потерял соображение от страха, сковавшего и тело, и мозг.
   Он несся со скоростью… кажется, двадцать миль в час? Или тридцать? А может быть, все сорок? Ледяной ветер хлестал его по лицу, а он неуклонно несся к заснеженной роще… Он сворачивал в сторону от рощи под углом, недостаточно большим, однако, чтобы уберечься от смертельного столкновения. Конечно, он удалялся от опасной лыжни, и если бы ему удалось остановиться, и остановиться быстро, он мог бы уцелеть.
   Она снова что-то кричала, и он подумал: «Тормозить? Неужели она действительно так сказала? Это он-то, который едва стоит на лыжах, должен, по ее мнению, тормозить?»
   Он пытался повернуть направо, однако его лыжи упорно придерживались выбранного курса.
   Гарденер видел, как дерево, в которое ему предстояло врезаться (старая, шершавая сосна), неуклонно приближалось к нему. Ее ствол был обвязан красной тряпкой – предупреждение об опасности, которое оказалось бесполезным.
   Он снова попытался свернуть, но совсем забыл, как это делается.
   Казалось, он стоит на месте, а дерево несется навстречу; на всю жизнь он запомнил приближающийся к нему, как в замедленной съемке, ствол, опавшие шишки, усеявшие снег, потрескавшуюся кору с глазками от отвалившихся сучков, корявую ветку, на которую ему предстоит наткнуться, маленькое дупло и, наконец, красную полоску – сигнал об опасности.
   Только когда Анн-Мари снова закричала, он заметил, что заливается слезами.
   ШШШШШШШШ…

2

   Гарденер вскочил как ошпаренный, озираясь по сторонам; он ждал, что боль нахлынет снова и сведет виски. Нет, боли не было. Его слегка качало от голода, но голова была ясная. Каким-то чудесным образом боль исчезла, пока он спал, – наверно, она исчезла уже тогда, когда ему снилась злосчастная вылазка на лыжах.
   – Я в порядке, – проговорил он, осматриваясь. Голова закружилась, но скорее от истощения. Девица в обкромсанных джинсовых шортах заливалась смехом. – Вы выбрали не очень удобное место для сна. Ничего удивительного в том, что вы бормотали и вскрикивали во сне.
   Гарденер обнаружил себя в фургончике – и тут-то все стало на свои места.
   – Бормотал и вскрикивал, вы говорите?
   – Ага. И причем очень беспокойно.
   – Да, сон был не из приятных, – подтвердил Гард.
   – Вот, попробуй-ка, – сказала девица, протянув ему самокрутку с марихуаной. На клочке газеты была фотография старины Дика Никсона (в синем костюме, с пальцами, сложенными в его излюбленный знак «V» – победа).
   – Гарантирует защиту от любых кошмаров, – торжественно добавила девица.
   Именно так мне говорили и про алкоголь, солнышко. Но это далеко не всегда соответствует истине. Можешь мне поверить.
   Из вежливости он один раз легонько затянулся, в голове снова все поплыло. Взглянув на примостившуюся у двери вагона девицу, он попросил:
   – Вы знаете, я бы предпочел что-нибудь съесть.
   – Возьмите коробку сухого печенья, – отозвался водитель, повернувшись к Гарду. – Все остальное мы уже съели. Бивер слопал даже засохший чернослив. Очень жаль.
   – Бивер съест все, что угодно, – отозвалась девица в обрезанных шортах.
   В разговор вмешался ребенок, примостившийся на откидном сиденье. Теперь Гард смог его рассмотреть: упитанный мальчонка с розовой пухлой мордашкой.
   – Неправда, – заявил он. – Неправда. А вот и нет; я ведь никогда не съедал свою маму.
   Все, включая Гарденера, расхохотались. Немножко отдышавшись, он сказал:
   – Сойдет и печенье. Тоже неплохо.
   И действительно крекеры были что надо. Осторожно и тщательно он прожевывал первый, сомневаясь, примет ли желудок пищу. Нет, не тошнит. И тут он принялся наворачивать крекеры целыми горстями, отправляя их в урчащий желудок.
   Когда он ел в последний раз? Бог его знает. Все воспоминания о восьми днях запоя стерлись из памяти. По опыту он знал, что, ударившись в запой, он почти ничего не ест и частенько все съеденное идет не впрок. Как, например, та пицца, которую он ел, пытался есть, в тот судьбоносный вечер 1980 года. В тот самый вечер, когда он прострелил Норе щеку.
   – Ты мог повредить один или оба зрительных нерва! – орал на него адвокат Норы. – Частичная или полная слепота! Паралич! Смерть! Вот что могла наделать пуля, выбившая зуб и прошедшая навылет! Только одна пуля! И нечего здесь сидеть и притворяться, будто ты и не собирался убить ее. Чего еще можно ожидать, стреляя человеку в голову?
   Снова навалилась депрессия – черная необъятная туча, окружившая его со всех сторон. Лучше покончить с собой, Гард. Нечего откладывать.
   Бобби в беде.
   Ну что ж, может быть. Но помощь от такого типа, как ты, равноценна подливанию масла в огонь.
   Заткнись.
   Ты теряешь время, Гард. Просто трусишь. Ты уже выгорел дотла, как сказал бы тот парень на пляже.
   – Вы уверены, что хорошо себя чувствуете? – спросила девица.
   Довольно интересная – огненно-рыжая, коротко острижена, ну и ноги растут чуть ли не от плеч.
   – Ничего, – ответил Гард. – А что, я неважно выгляжу?
   – Минуту назад – просто ужасно, – подтвердила она довольно нерешительно. Это вызвало у него улыбку – не то, что она сказала, а то, как это было сказано: до нелепого торжественно и обеспокоенно. Она улыбнулась в ответ, по-видимому, у нее отлегло на сердце.
   Взглянув в окно, он сделал вывод, что они направляются на север и находятся где-то на тридцать шестой миле; не мог же он проспать столько. Постепенно начали всплывать события двухчасовой давности… Он пытается дозвониться Бобби и смотрит на вереницы облаков, предвещающих дождь, до этого он блуждал в темноте, кажется, его поколотили…
   Повесив телефонную трубку, он снял носки, бросил их в мусорный контейнер и двинулся по шоссе в северном направлении. Он шагал босиком по обочине, с сумкой в одной руке, выставив другую руку с оттопыренным большим пальцем.
   Минут через двадцать появился фургон – довольно новый «додж» с пестрыми надписями. Пара электрогитар, с грифами, изогнутыми, как лебединые шеи, украшала одну из стенок кузова, пояснительная надпись на котором позволяла предположить, что в фургоне едет группа Эдди Паркера. Фургон притормозил, и Гард забрался в кузов; задыхаясь, он втащил и сумку. Тут-то добела раскаленная боль вступила в левый висок. Даже несмотря на боль, его позабавила табличка, прибитая к двери: Когда сам Эдди играет рок, стук в его дверь не пойдет вам впрок.
   И вот, сидя на полу, стараясь не делать резких движений и не впасть в забытье, Гарденер увидел, что они подъезжают к переезду Олд-Орчард. Почти одновременно первые дождевые капли забарабанили по стеклу.
   – Слушай, парень, – сказал Эдди, поворачиваясь. – Мне что-то не хочется бросать тебя в такой момент. Сейчас польет как из ведра, а на тебе даже обуви нет.
   – Перебьюсь.
   – Вы и выглядите неважно, – сочувственно подметила девица в шортах.
   Эдди снял шляпу («НЕ ВИНИ МЕНЯ; Я ГОЛОСОВАЛ ЗА ДУШКУ-ГОВАРДА», – написано на тулье) и протянул ее Гарду:
   – Возьми себе, парень. – Порывшись в карманах, Эдди выудил бумажник.
   – Не нужно! Спасибо, конечно, но я не возьму! – Гард почувствовал горячие струйки крови, хлынувшей из носа. Не от смущения, а скорее от невыносимого стыда. Что-то, глубоко запрятанное в его душе, было задето за живое. Это было, как ему пришло в голову, последней каплей. Звучит мелодраматично, но верно. Это-то и ужасно. Ну что ж, подумал Гард. Всю свою жизнь твердил людям о разбитом сердце, полном провале и так далее… надо же хоть раз почувствовать на своей шкуре что-нибудь подобное. Так вот оно как. Джеймс Эрик Гарденер, собиравшийся стать мессией своего поколения, получает милостыню от странствующих музыкантов.
   – Да правда же… не надо.
   Эдди Паркер пропустил возражения мимо ушей. В шляпе уже покоились горсть монет и несколько долларовых банкнот. В свою очередь, Бивер опустил туда пару четвертаков.
   – Слушайте, – надрывался Гарденер. – Я, конечно, очень ценю все это, но…
   – Ну, ну, Бивер, – увещевал того Эдди, – не жадничай, Скрудж.
   – Честное слово, у меня есть друзья в Портленде, я запросто могу им позвонить… Думаю, я забыл чековую книжку у одного приятеля в Фалмуте, – сбивчиво втолковывал им Гарденер.
   – Би-ивер-Скрудж, – принялась дразниться девица в шортах. – Би-ивер-Скрудж, Би-ивер-Скрудж!
   Остальные подхватили и не унимались до тех пор, пока Бивер, прыская и блестя глазами, доставал еще четвертак и нью-йоркский лотерейный билет.
   – Пожалуй, раскошелюсь, – важно заметил он, – а не то тебе придется нищенствовать.
   Музыканты и девица в шортах покатились со смеху. Смиренно глядя на Гарда, словно говоря: «Видишь, с кем мне приходится иметь дело? Ты бы это выдержал?» – Бивер протянул ему шляпу. Гарду пришлось взять ее, иначе мелочь просыпалась бы на пол.
   – Честное слово, – Гард пытался всучить шляпу обратно, – я в полном порядке.
   – Не совсем, – сказал Эдди Паркер. – Хватит препираться, говори дело.
   – Полагаю, надо сказать спасибо. В данном случае это единственно верное решение.
   – Кстати говоря, ты урвал не так уж много из наших доходов, – пояснил Эдди. – Тебе тут хватит на первый случай: купи себе поесть, ну и пару резиновых шлепанцев.
   Девица открыла дверь фургона:
   – Ну, бывай. – Он не успел даже ответить, как она дружески чмокнула его своим ярким, влажным ртом. – Удачи тебе, недотепа.
   – Выкручусь, не беспокойся. – В последний момент он благодарно обнял ее. – Спасибо. Спасибо за все.
   Гард стоял под усиливающимся дождем на обочине шоссе, провожая глазами фургон. Девица махала рукой. Серая лента шоссе уносила фургон все дальше и дальше… Гард еще раз махнул рукой, на тот случай, если они еще смотрят на него. По щекам текли слезы, смешиваясь с дождем.

3

   И все же напротив ветеринарной клиники Гарда подобрал один фермер, всю дорогу ругавший правительство. Он высадил его около китайского городка. Гард протопал еще пару миль, пытаясь голосовать; покуда он размышлял, действительно ли его ноги превратились в лед или это только ему так кажется, дверца машины распахнулась перед ним.
   Гарденер бросился в машину так быстро, как только мог. Затхлый запах овечьей шерсти и пота ударил ему в нос… Зато там было тепло.
   – Спасибо.
   – Не стоит, – отозвался водитель. – Меня зовут Фриман Мосс. – Гард благодарно пожал протянутую руку, прикинув, что даже не предполагал встретить такого человека в ближайшем будущем и при столь неблагоприятных обстоятельствах.
   – Джим Гарденер. Еще раз спасибо.
   – Пристегнитесь, – хмыкнул Фриман Мосс и дал газ.
   Они выехали на середину шоссе, набирая скорость. Гарденер довольно безразлично констатировал факт, что его трясет озноб. Затасканное выражение – зуб на зуб не попадает; только теперь Гард доподлинно постиг его смысл. Зубы клацали, выбивая чечетку.
   Мосс притормозил на обочине:
   – У вас свежемороженый вид, приятель. Кстати, есть полтермоса кофе, остался от обеда… Будете?
   Гарденер с благодарностью согласился. Кофе был горячий, крепкий и щедро подслащенный. Он также не отказался от сигареты, предложенной водителем; и хотя дым зверски щипал горло, Гард глубоко затягивался, не скрывая удовольствия. Принятые меры позволили ему слегка воспрянуть духом.
   В четверть седьмого Мосс высадил Гарда прямо перед Хэвеном. Дождь прошел, и мало-помалу небо на западе прояснилось.
   – Что ж, Бог сподобил нас увидеть еще один закат, – сказал Фриман Мосс. – Я бы с удовольствием предложил вам что-нибудь обуть – обычно я вожу старую пару на заднем сиденье, но сегодня так лило, что я надел только резиновые сапоги.
   – Спасибо, со мной все в порядке. Меньше чем в миле отсюда живет мой друг. – На самом деле до дома Бобби было еще три мили, но он сказал так потому, что Мосс и так сделал для него все, что мог. Гард обессилел, его лихорадило, одежда оставалась мокрой даже после сорокапятиминутного пребывания в теплой, сухой машине… однако на сегодня с него хватит милосердных самаритян. А то в своем теперешнем состоянии он запросто свихнется.
   – О’кей. Желаю удачи.
   – Спасибо.
   Он выбрался из машины и, покачиваясь, побрел.
   Вот уже скрылся за горизонтом мистер Мосс в его доисторическом экипаже, а Гард все еще стоял на обочине, с промокшей сумкой в одной руке, босыми ногами, белыми, как храмовые лотосы Индии, в насквозь мокрой рубашке и брюках, уляпанных грязью; стоял и смотрел на указатель, сообщавший, где находится искомый дом. Роберт Фрост говаривал: «Дом – это место, где нас принимают, когда приходим мы». К счастью, он не упускает из виду, что дома-то у него нет. Самое худшее, что можно сделать, это вообразить, что дом твоего друга – твой дом, особенно если этот друг – женщина, с которой, случалось, ты делил ложе.
   Дома нет, нет, и все тут, но, главное, он в Хэвене.
   Он двинулся к дому Бобби.

4

   Он стоял, созерцая мокрые леса и пашни, которым лучи заходящего солнца придавали нечто торжественное, наводя на мысль о закатах в библейском эпосе де Милля. Здесь, где начиналось девятое шоссе, открывался величественный и строгий в своей красоте вид на запад, напоминавший, в лучах вечернего солнца, пасторальные пейзажи Старой Англии… Все окружающее, омытое обильным дождем, блестело, переливалось яркими цветами, казалось наполненным особой значимостью и вселенским смыслом всего сущего, так незабываемо переданным на полотнах да Винчи. Гард с радостью подумал о том, что не совершил самоубийства – не потому, что это было бы опрометчивым шагом, и не из-за каких-то творческих планов, а просто потому, что в противном случае он упустил бы момент красоты и совершенства. Стоя босиком, обессиленный, больной, дрожащий от озноба, он по-детски непосредственно восторгался.
   С последними лучами заката на землю словно спустились тишина и покой. Никаких признаков техники или промышленности. Кое-где виднеется жилье: большие красные амбары около белых фермерских домиков, вспаханные поля, может быть, одна-две машины, и все.
   Свет. Это свет так действует на него.
   Необыкновенно умиротворяющий, старый, как мир, и насыщенный солнечный свет лился почти горизонтально через застывшие без движения облака, словно говоря о том, что этот длинный, утомительный и полный переживаний день подходит к концу. Этот древний свет, казалось, отрицал само Время, и Гарденер ожидал, что услышит звуки рога, объявляющие: «Все созваны». Затем лай собак, лошадиное ржание, и в этот момент музыка, современная дребезжащая музыка, волной пронеслась в его голове, сметая все мысли. Его руки сжали виски, стараясь отогнать это наваждение. Какофония длилась около пяти секунд, ну, может быть, секунд десять, и то, что он услышал потом, было вполне узнаваемо: доктор Хук напевал «Детка выводит мотив».
   Напев негромкий, но достаточно ясный – как если бы он слушал маленький транзистор вроде тех, которые обычно брали на пляж, до того как панк-рок-группы типа «Вокмен» и «Гетто-Бластеры» заполонили весь мир. Мотив приходил не извне, а так, словно он раздавался в голове Гарда… примерно там, где врачи заделали дыру в черепе металлической пластинкой.
Королева птиц ночных
И поет во тьме ночной,
В песне смысл особый скрыт,
В ней молчание звучит,
Ну а детка все выводит
Свой мотивчик голубой.

   Звуки доносились с почти нереальной отчетливостью. Это случалось и раньше. Однажды в его голове заиграла музыка после того, как его дернуло током – а не был ли он тогда пьян? Дорогой мой, разве собаки писают в пожарный шланг?
   Он сделал вывод, что подобные музыкальные феномены не были галлюцинациями в прямом смысле слова – люди ведь принимают радиоволны посредством зубных пломб, металлических оправ своих очков… В 1957 году одно семейство из Шарлотты, Южная Каролина, принимало трансляции классической музыки, передаваемой радиостанцией во Флориде. Это продолжалось неделю-полторы. Сначала звуки исходили от стеклянного кувшина в ванной комнате. Затем все стеклянные емкости в доме зазвучали на разные лады. До того, как все это закончилось, их дом наполнился симфониями, звучащими из стеклянной посуды. Так они без перерыва слушали Баха или Бетховена; музыка прерывалась только сообщениями точного времени. В конце концов десятки скрипок взяли долгую высокую ноту, и вся стеклянная посуда в доме потрескалась – на этом феномен прекратился.
   Так что Гарденер знал, что он не единственный, следовательно, он не сумасшедший – однако все это несколько давит на нервы, правда, музыка не звучит так оглушительно, как в тот раз.
   Песенка доктора Хука прекратилась так же быстро, как и началась. Гарденер терпеливо ждал, не возобновится ли она. Нет. Вместо этого еще громче и настойчивее, чем раньше, раздавалось снова и снова: «Бобби в беде!»
   Он отвел глаза от заманчивого ландшафта и зашагал по девятой дороге. Хотя он выбился из сил и его лихорадило, он шагал очень быстро – потом перешел на бег.

5

   Когда Гард добрался до Бобби, было уже полвосьмого. Гард, задыхаясь, свернул с дороги; его раскрасневшееся лицо носило все признаки лихорадки. Дверь была слегка приоткрыта: и Бобби, и почтальон Полсон специально оставляли ее полуоткрытой, чтобы не открывать и закрывать дверь за Питером. В нескольких шагах припаркован голубой пикап Бобби. Откидной верх был поднят, чтобы дождь не залил сиденья. А вот и сам дом; свет горит в восточном окошке, у которого Бобби обычно сидит в качалке с книжкой.
   Все выглядело вполне безмятежно; ничего тревожного. Лет пять назад – даже три года назад – Питер ознаменовывал приезд любого незнакомца громким лаем, но теперь Питер состарился. Черт возьми, они все не молодеют.
   Стоя напротив спокойного, уютного домика и умиротворенный пасторальной прелестью заката, Гарденер предположил, что сам же выдумал все опасности, грозящие Бобби. А может быть, настроение зависит от обстановки. Конечно же, нет ничего тревожного. Чувствуется, что перед ним жилье человека, находящегося в согласии с собой, который, может быть, не пытается перевернуть мир, а делает свое дело. Дом рассудительной, относительно счастливой женщины. Похоже, в этом доме не бушуют страсти.
   И все же что-то не так.
   Он замер на месте, вглядываясь в сумерки.
   (Но я ведь не чужак, а друг Бобби… Разве нет?)
   Внезапно мороз пробежал по коже: бежать.
   Взобраться на холм и по дороге – куда глаза глядят. Потом он усомнился, что же он, собственно, рассчитывал увидеть; вполне возможно, беда именно в доме, что-то случилось с самой Бобби…
   (Томминокеры, Гард, кажется, это связано с ними.)
   Его передернуло.
   (Нынче ночью, верь не верь, томминокер, томминокер стукнул Бобби в дверь. Я хотел бы выйти)
   Прекрати.
   (но я не смею, Гард боится их там, за закрытой дверью.)
   Он облизнул губы, пытаясь убедить себя, что в горле пересохло именно от лихорадки.
   Берегись, Гард! Кровь на луне!
   Страх все усиливался, и если бы не намерение спасти Бобби – своего единственного друга, – он бы бросился отсюда бегом. Ферма выглядела такой мирной и уютной, свет, льющийся из окошка, манил внутрь, все выглядело так хорошо… если бы не стены и стекла, асфальт шоссе и даже сам воздух не источали ужас и опасность… Казалось, они уговаривали его бежать, предупреждали, что что-то страшное происходит внутри дома, очень страшное, возможно, даже злобное и смертельно опасное.
   (Томминокеры.)
   Но ведь и Бобби там. Неужто он прошагал весь этот путь, через грязь, дождь, усталость, чтобы убежать с порога? Плевать на весь этот бред! И Гард на цыпочках двинулся к дому.
   Когда входная дверь открылась, сердце Гарда чуть не выскочило из груди; он подумал: это, должно быть, один из них, томминокер; сейчас набросится на меня, втащит в дом и загрызет! Он чуть было не закричал.
   Силуэт, появившийся в дверях, был слишком уж тонок, чтобы принадлежать Бобби Андерсон, которая никогда не была костлявой, она была вполне округлой, там, где это требовалось. Но дрожащий голос, несомненно, принадлежал Бобби… Гарденер слегка успокоился, потому что Бобби, казалось, была еще более напугана, чем он.
   – Кто это? Кто здесь?
   – Это я, Гард, Бобби.
   Долгая пауза.
   Недоверчиво:
   – Гард? Это правда ты?
   – Я, я. – Он бросился к ней, спотыкаясь о гравий. Он задал вопрос, давно вертевшийся на языке, вопрос, из-за которого он не свел счеты с жизнью: – Бобби, с тобой все в порядке?
   У нее перехватило горло, и Гард не мог ее толком разглядеть (густая тень окутывала крыльцо). Ему бросилось в глаза отсутствие Питера.
   – Более или менее, – отозвалась Бобби, несмотря на то, что она невероятно похудела и голос дрожал от страха.
   Она сошла по ступенькам, и тут-то Гард смог рассмотреть ее. С первого взгляда было заметно, что она похудела буквально вдвое. Это потрясло Гарда; дурные предчувствия снова зашевелились в нем.
   Стоящая перед ним Бобби была, несомненно, рада ему. Но… Джинсы и рубашка висели на ней, как на вешалке; лицо осунулось, появились темные тени вокруг глаз; лоб стал больше, кожа побледнела и потеряла упругость. Ее непокорные волосы уныло висели вдоль щек и липли к шее, как мокрые водоросли. Рубашка застегнута не на те пуговицы. Молния на джинсах разошлась наполовину. Похоже, она давно не мылась… словно если бы у нее случился провал в памяти и она забывала делать самые привычные вещи.
   Внезапно в памяти Гарда всплыл портрет Карин Карпентер, сделанный незадолго до ее смерти, вызванной нервным истощением. Похоже на женщину, которая должна была уже умереть, но все еще жива, женщину с широкой улыбкой и безумными глазами. Именно так Бобби и выглядела.
   Кажется, она потеряла не менее двадцати фунтов – похоже, что больше ей терять нечего: она и так чудом держалась на ногах. Впрочем, Гард предположил даже, что все тридцать фунтов, судя по тому, как она выглядит.
   Она дошла до предельного истощения. Ее глаза, подобно глазам бедной потерянной женщины с магазинной обертки, стали огромными и блестящими, а ее улыбка казалась лишенной смысла.
   – Замечательно, – произнес грязный, покачивающийся скелет; Гард снова услышал дрожь в ее голосе – не от страха, а от истощения. – Подумать только, ты приехал. Я рада!
   – Бобби… Бобби, Боже милосердный, что с тобой?..
   Бобби подала ему руку. Гард увидел тонкую, полупрозрачную, костлявую кисть, дрожащую на весу.
   – Я значительно продвинулась вперед, – произнесла Бобби прерывающимся голосом. – Боже, как много я сделала, но пойдем туда, пойдем, ты посмотришь.
   – Бобби, в чем…
   – Со мной все в порядке, – твердила Бобби, пока не рухнула Гарду на руки в полуобморочном состоянии. Она пыталась сказать что-то еще, но только беззвучно шевелила губами. Поддерживая ее, он заметил, какой плоской и дряблой стала ее грудь.
   Гард взял ее на руки, удивляясь, до чего же она стала легкой. Да, она потеряла по меньшей мере тридцать фунтов. Невероятно, но, к сожалению, так оно и есть. В голове шевельнулась невероятная догадка: это вовсе не Бобби. Это я сам. Дошел до предела.
   Неся ее на руках, он осторожно поднялся по ступенькам и вошел в дом.

Глава 8
Метаморфозы

1

   Бобби что-то проговорила. Сначала Гарденер не понял, ведь ее голос был не громче шепота.
   – Что, Бобби?
   – Не надо звонить, – повторила Бобби. Она немного набралась сил за это время, но это маленькое усилие утомило ее. На бледном, словно восковом лице горели, как в лихорадке, щеки, глаза стали яркими и блестящими, как драгоценные камни – голубые бриллианты или сапфиры. – Нет… Гард, никому!
   Она снова рухнула на кушетку. Гарденер повесил трубку и подошел к ней, совсем сбитый с толку. Одно ясно: Бобби нужен врач, и Гард его вызовет… но именно сейчас ее возбуждение казалось ему наиболее важным.
   – Я здесь, с тобой, – сказал он, беря ее за руку, – если это тебя волнует. Ты тоже со мной бог знает сколько возилась.
   Андерсон покачала головой.
   – Просто мне надо поспать, – прошептала она. – Поспать… и поесть завтра утром. Отоспаться. Не спала… три дня. Может, четыре…
   Гарденер уставился на нее, не зная, что и думать. Он вспомнил, как Бобби выглядит: нет повода сомневаться в ее словах.
   – Что с тобой стряслось?
   «И почему? – добавил он про себя. – Снотворное? «Колеса»?»
   Он отбросил это предположение. Несомненно, Бобби могла без колебаний воспользоваться ими, если бы сочла нужным, но Гарденер прикинул, что даже после трех-четырехдневного голодания человек не тощает на тридцать фунтов. Итак, в последний раз они виделись три недели назад…
   – Нет-нет, – сказала Бобби, – никаких наркотиков.
   Глаза широко раскрыты и блестят. В уголке рта выступила слюна, и она судорожно глотнула. Внезапно Гарденеру показалось, что он уже где-то видел такое же выражение лица… Тогда оно слегка напугало его. Выражение лица точь-в-точь как у Энн. Состарившееся и беспомощное. Когда Бобби закрыла глаза, он отметил, как покраснели ее веки – признак полного истощения. Затем она снова открыла глаза и стала прежней Бобби… только совершенно беспомощной.
   – Я тут собирался вызвать врача, – сказал Гард, потянувшись к телефону. – Ты ужасно выглядишь, Бо.
   Тонкая, костлявая рука Бобби вцепилась в его запястье. Она сжала его руку с удивительной силой. Он присмотрелся к Бобби, и хотя она до сих пор выглядела ужасно истощенной и смертельно усталой, но лихорадочный блеск вернулся в ее глаза. Взгляд снова стал пристальным, ясным и разумным.
   – Если ты позвонишь кому-нибудь, – проговорила она почти обычным, только слегка дрожащим голосом, – наша дружба на этом закончится, Гард. Я сдержу свое слово. Вызывай «скорую помощь», клинику Дерри или хотя бы старого доктора Уорика из города, и это будет концом наших отношений. Ты больше никогда не переступишь порог моего дома. Эта дверь закроется для тебя.
   Гард уставился на Бобби с недоумением и ужасом. В какой-то момент он предположил, что она тронулась умом, он с радостью с этим согласился бы… но она была в здравом уме.
   – Бобби, ты… Ты понимаешь, что говоришь?
   Она понимала вполне – в этом-то и был весь ужас. Она угрожала прекратить их дружбу, если Гарденер не сделает так, как она хочет, она впервые прибегала к такому способу давления на него. Что-то новое появилось в глазах Бобби Андерсон: кажется, сознание того, что их дружба – последнее, что представляет для него ценность в этой жизни.
   Изменится ли что-нибудь, если я скажу тебе, как сильно ты стала похожа на свою сестру, Бобби?
   Нет, – по ее лицу он видел, что уже ничто не способно изменить ее мнение.
   – Ты не представляешь, как плохо ты выглядишь, – закончил он.
   – Да, – согласилась Бобби, и тень улыбки показалась на ее губах. – Хотя могу предположить, поверь уж мне. Твое лицо… лучше любого зеркала. Но, Гард, сон – это все, что мне нужно. Сон и…
   Глаза снова закрылись, но Бобби приподняла веки с видимым усилием.
   – Завтрак, – договорила она, – сон и завтрак.
   – Бобби, это далеко не все, что тебе нужно.
   – Нет, все. – Ее рука не выпускала запястье Гарденера, теперь она снова сжалась. – А еще мне нужен ты. Слышишь? Я тебя звала…
   – Да, – неловко подтвердил Гарденер, – я догадывался.
   – Гард… – Голос Бобби прервался. В голове у Гарденера все перемешалось. Бобби нужна медицинская помощь… но она сказала, что на этом кончится их дружба…
   Она мягко прикоснулась губами к его грязной ладони. Он просто растерялся и уставился вопросительно в ее огромные глаза. Лихорадочный блеск исчез; теперь в них появилось умоляющее выражение.
   – Подожди до завтра, – попросила Бобби, – если я к утру не поправлюсь… мне станет значительно лучше. Так ведь?
   – Бобби…
   – Хорошо? – Она сжала его руку, требуя согласия.
   – Ну… я подумаю…
   – Обещай.
   – Обещаю.
   «Может быть, – мысленно добавил Гарденер. – Только если ты вскочишь на ноги и пустишься вскачь. Только если я встану ночью посмотреть на тебя и увижу, что твои губы яркие, как будто ты ела чернику. Если только ты снова будешь на ногах».
   Глупо. Рискованно, трусливо… но мир вообще держится на глупостях. Он вырвался из безжалостного черного урагана, убеждавшего его, что покончить с собой – наилучший выход из того тупика, куда завели его слабость и ничтожность, и уверявшего, что слабость и ничтожность совершенно не свойственны другим людям. Он уже было поддался этому, поверил, что так оно и есть. Еще один шаг – и он бы оказался в темной, холодной воде. Его спасло убеждение, что Бобби в беде (Я звала тебя, и ты слышал, правда?), и теперь он здесь. «А теперь, дамы и господа, – казалось, он слышит голос Аллена Лиддена с его характерной интонацией ведущего конкурсов и викторин, – самый сложный вопрос. Десять очков, если сможете ответить, почему Джима Гарденера так беспокоит угроза Бобби Андерсон прекратить их дружбу, если Гарденер сам решился покончить жизнь самоубийством? Почему? Никто не знает? Да, удивительно! Впрочем, я тоже не знаю!»
   – Хорошо, – сказала Бобби. – Большое спасибо.
   То возбуждение, которое, казалось, зажгло ее изнутри еще минуту назад, сменилось утомлением. Правда, дыхание участилось, и на щеках проступил румянец. По крайней мере обещание хоть чего-нибудь да стоило.
   – Спи, Бобби. – Он внимательно следил за всеми переменами в ней. Он очень устал, но можно ведь взбодриться кофе (надо бы сделать пару чашек из запасов Бобби; у нее где-то есть – она угощала его несколько раз, когда он заходил в гости). Теперь он дежурит у постели Бобби. А сколько ночей она провела, присматривая за ним… – Теперь спи. – Он мягко высвободил запястье из ее пальцев.
   Она медленно подняла веки. Улыбнулась, да так сладостно, что он как бы снова влюбился в нее. Да, она имела над ним определенную власть.
   – Совсем… как в старые добрые времена, Гард.
   – Да, Бобби. Как в старые добрые времена.
   – Люблю тебя.
   – И я тебя тоже. Спи.
   Она глубоко вздохнула. Гард целых пять минут не мог отойти от нее, любуясь этой улыбкой мадонны; наконец он решил, что она спит. Однако Бобби снова подняла веки.
   – Невероятно, – прошептала она.
   – Что? – Гарденер подался вперед. Он сомневался, правильно ли он расслышал.
   – То, что оно… то, что оно может делать… то, что оно еще сделает…
   Она разговаривает во сне, решил Гарденер, однако встревожился. Властное выражение снова появилось на ее лице. Вернее, не на самом лице, а где-то внутри нее, где-то под кожей.
   – Ты должен найти это… Думаю, это как раз для тебя…
   – Найти что?
   – Посмотри в саду, – ее голос прерывался, – ты заметишь. Мы закончим копать вместе. Увидишь, это решит… все проблемы…
   Гарденер склонился над ней:
   – Что именно, Бобби?
   – Сам увидишь, – повторила Бобби и заснула, едва договорив до конца.

2

   Сглотнув, он почувствовал боль в горле. Его лихорадило, и, как он подозревал, болезнь уже делала свое дело. Это было уже не просто недомогание – он просто валился с ног.
   Невероятно… что это… что оно может сделать…
   Он сидел в кресле и размышлял. Надо бы выпить горячего крепкого кофе и принять полдюжины таблеток аспирина. Собьет температуру, на какое-то время снимет озноб и головную боль. Может быть, перестанет клонить в сон.
   …Что оно еще сделает…
   Гард закрыл глаза, пытаясь разобраться в своих мыслях. Надо собраться с мыслями, вот только бы не заснуть; ему, впрочем, никогда не удавалось заснуть сидя… Сейчас самое время появиться Питеру; пришел бы посмотреть на старого приятеля; как правило, пес вскакивал к Гарду на колени и лизал руки и лицо. Так было всегда. Питер никогда не изменял своим привычкам. «Будь я проклят, если засну. Только пять минут, не больше. Нет вреда – нет вины…»
   Ты должен найти это. Думаю, это как раз для тебя, Гард…
   Почти сразу дремота Гарденера перешла в сон, глубокий, как обморок.

3

   Он не спускал глаз со своих лыж: две узкие прямые полоски коричневого дерева скользнули по лыжне; огромная скорость, с которой он несся по снегу, почти загипнотизировала его. Он даже не осознавал, что впал в самогипноз, пока голос, прозвучавший слева, не сказал:
   – Есть все-таки одна вещь, которую ты, ублюдок, никогда не удосуживался напомнить твоим дерьмовым коммунистам на антиядерных митингах: за все тридцать лет мирного развития атомной промышленности не было ни одного прокола.
   На Теде был свитер грубой вязки и поношенные джинсы. Зависть берет, когда смотришь, как непринужденно и легко он скользит на лыжах. Гарденер, напротив, еле ковылял.
   – Сейчас врежешься, – сказал голос справа.
   Гард оглянулся и увидел Трептрепла. Трептрепл, похоже, начинал разлагаться. Его жирная физиономия, всегда багровевшая от выпивки к концу застолья, теперь обрела оттенок желтовато-серых занавесок, висящих на грязном окне. Мясо начинало отделяться от костей, обвисать, кожа потрескалась. Трептрепл отдавал себе отчет, какое жуткое впечатление он производил на Гарденера. Затронутые тлением губы расползлись в улыбке.
   – Так вот, – сказал он, – я, между прочим, умер. И умер действительно от сердечного приступа. Несварение здесь ни при чем; желчный пузырь – тоже. Меня прихватило минут через пять после твоего ухода. Вызвали «скорую», и санитарам кое-как удалось снова запустить мое сердце. Правда, я все равно отдал концы по дороге в клинику.
   Его улыбка стала чем-то напоминать широко раскрытый рот дохлой форели, валяющейся на берегу отравленного озера.
   – Я умер, ожидая светофора на Сторроу-драйв, – пояснил Трептрепл.
   – Нет, – прошептал Гарденер. Это… Это как раз то, чего он всегда боялся. Вот он – заключительный неотвратимый результат пьянства.
   – Да, – настаивал покойник, в то время как они неслись вниз по холму, стремительно приближаясь к деревьям. – Я позвал тебя в гости, напоил и накормил, а ты отплатил за это, убив меня в пьяном споре.
   – Пожалуйста… я…
   – Что ты? Что ты? – раздалось слева. Пестрые олени на свитере Теда исчезли. Вместо них появились желтые символы – предупреждение о радиоактивном заражении. – Ты ничто, вот что ты! Интересно, что же думают ваши современные луддиты о том, куда деваются все радиоактивные выбросы?
   – Ты меня убил, – бубнил Трепл справа, – но ты за все заплатишь. Ты врежешься и разобьешься, Гарденер.
   – Ты думаешь, что мы это подцепили в Стране Оз? – застонал Тед. Внезапно мокнущие язвы покрыли его лицо. Губы растрескались, вспухли и начали гноиться. Один глаз затянула молочная пленка катаракты. С нарастающим ужасом Гарденер замечал все симптомы последней стадии лучевой болезни.
   Желтый рисунок на свитере Теда почернел.
   – Ты разобьешься, можешь мне поверить, – угрожал Трептрепл, – разобьешься насмерть.
   Гарденер закричал от ужаса, закричал совсем как тогда, когда стрелял в свою жену. Незабываемый оглушительный выстрел… Затем он видел, как Нора медленно заваливается на разделочный столик, прижимая руку к щеке, жестом, выражающим крайнее удивление.
   – Бог мой! Я никогда!.. – Кровь хлынула сквозь пальцы; тогда-то он сделал отчаянную попытку убедить себя, что это всего лишь кетчуп. – Успокойся, это просто кетчуп. – Потом он истошно завопил, так же, как и сейчас.
   – Если уж мы затронули эту тему, твоя ответственность за все содеянное закончится на склоне этого холма, помнишь, где ты катался. – Кожа на лице Теда трескалась и отваливалась. Волосы выпадали в считанные секунды. Постепенно рот расходился в такой же, как у Трепла, оскал. Теперь, когда ужас дошел до предела, Гарденер заметил, что его лыжи несутся по склону независимо от его желания.
   – Ты же знаешь, что тебе не остановить нас. Это никому не удавалось и не удастся. Как видишь, ядерное оружие тоже вышло из-под контроля. Еще давно… да, где-то с 1939-го, если я не запамятовал. Мы достигли критического объема к шестьдесят пятому году. Процесс пошел. Скоро все взорвется.
   – Нет… Нет…
   – Ты высоко поднялся, но чем выше поднимаешься, тем больнее падать, – поучал Трепл. – Убийство того, кто тебя принял в своем доме, – худшее из убийств. И теперь ты разобьешься… Разобьешься!..
   Как это верно! Он пытается свернуть, но лыжи упрямо несутся к деревьям. Теперь он снова увидел старую корявую сосну. Тед и Трептрепл исчезли; его осенило: а что, если они и есть томминокеры, Бобби?
   Перед его глазами снова оказалась красная полоска, пересекающая шершавую кору… все ближе, ближе. Он беспомощно несется прямо к дереву… мало-помалу он осознает, что дерево оживает и стремится поглотить его. Остальные деревья, казалось, расступались перед ним, давая дорогу; теперь красная полоска превращалась в контур губной помады, окаймляющий черную, бездонную, гнилую пасть; казалось, он слышал, как завывает ветер, там – внутри, и…

4

   На сей раз ему снилась его старая лыжная передряга – второй раз за день, можете себе представить? Только на этот раз дерево, в которое он должен был врезаться, превратилось в огромную пасть, намеревавшуюся поглотить его. Он проснулся в старом кресле-качалке, слишком измученный, чтобы заметить, что его горло настолько воспалилось, что, казалось, его натерли наждаком.
   Гарденер вспомнил: «Вроде бы я собирался сварить кофе и принять аспирин. Почему я не сделал это?» Он хотел встать, но тут Бобби открыла глаза. Должно быть, он еще спит, иначе чем же объяснить зеленоватое свечение, льющееся из глаз Бобби. Гарду вспомнились рентгеновские лучи, исходящие из глаз Супермена в комиксах. Однако свет, льющийся из ее глаз, напоминал зеленоватые болотные огоньки; обычно так светятся светляки в гнилушках… Что-то не так, слишком уж похоже на огни святого Эльма, возникающие на мачтах в жаркие, влажные ночи.
   Бобби медленно села и осмотрелась… перевела взгляд на Гарденера. Он чуть было не сказал ей: «Пожалуйста, не свети на меня».
   Не вымолвив ни слова, он уставился на свечение в глазах Бобби – в самом центре лучи зеленые, как изумруд, и яркие, как солнечный свет. Лучи слепили глаза; пришлось зажмуриться. Он попытался заслонить глаза рукой, но рука словно онемела. «Будет ожог, – решил он, – обязательно будет, в течение нескольких дней проявляются результаты облучения: сначала кажется, что это просто прыщи и что они скоро пройдут, но это первые признаки лучевой болезни, так что со временем они только прогрессируют…»
   В его ушах снова раздался голос Трепла как отголосок прошлого сна, но теперь в его голосе звучало торжество: «Я ведь знал, что погибнешь, Гарденер!»
   Свет коснулся его… словно омыл. Даже через зажмуренные веки он видел свет, казалось, даже темнота засветилась зеленым. Однако во сне мы не чувствуем боль, здесь ее тоже не было. Яркое зеленое свечение не было ни горячим, ни холодным. Вообще никаким. Кроме…
   Горло.
   Оно уже не болит.
   Затем он услышал вполне ясно и разборчиво: «Снижены цены! Не упустите шанс! Кредит для всех! Подлокотники! Надувные матрацы! Гостиная!»
   Снова эти загадочные голоса. Только ушли – и появились снова.
   Например, как боль в горле.
   И зеленый свет тоже исчез.
   Гарденер открыл глаза… осторожно.
   Бобби лежала на кушетке, глаза закрыты, крепко спит… Все так, как было. Так что же с зеленым свечением? Бог мой!
   Он снова уселся в кресло. Сглотнул. Не больно. Лихорадка почти прошла.
   Кофе и аспирин, решил Гарденер. Ты же собирался принять его, помнишь?
   Да я уверен, что сидел в кресле, и только, подумал Гарденер, но ведь во сне-то никто не принимает кофе с аспирином. Я, наверно, принял это, когда проснулся.
   Гард, ты спал.
   Но этого не может быть. Наяву люди не видят зеленое свечение, излечивающее ангину и лихорадку. Во сне – да, наяву – нет.
   Он скрестил руки на груди и снова задремал. Он и сам не знал – во сне или наяву он провел остаток ночи.

5

   Он взглянул на Бобби, боясь увидеть, что она мертва. Однако она так глубоко и сладко спала, что действительно казалась мертвой. Кто угодно ошибся бы. Только грудь медленно поднималась и опускалась. Гарденер прикинул, что она делает не больше шести вдохов в минуту.
   Правда, выглядела она лучше – незначительно, но все же лучше, чем та тень, что встретила его вчера вечером.
   Сомневаюсь, буду ли я выглядеть лучше, подумал он и пошел в ванную комнату Бобби бриться.
   Лицо, взглянувшее на него из зеркала, было испуганное, и он отметил с ужасом, что его нос кровоточит снова; немного, но вполне достаточно, чтобы залить верхнюю губу. Он отвернулся от буфета направо к раковине и открыл кран с горячей водой.
   По многолетней привычке он подставил лицо под воду. В этой колонке вода всегда грелась так долго, что перед умыванием можно было успеть выпить чашку кофе и выкурить сигарету. И это было неплохо.
   Ай!
   Вскрикнув, он отдернул руку от воды.
   Гарденер приблизил ошпаренную руку ко рту и смотрел, как вода вытекает из крана. Низко висящее на задней стенке комнаты зеркало уже запотело. Он отодвинулся, повернул ручку крана, заткнул раковину, налил немного горячей воды, добавил побольше холодной. Подушечка большого пальца левой руки немножко покраснела.
   Он открыл шкафчик и перебрал вещи, пока не нашел бутылочку валиума с этикеткой, на которой стояла его собственная фамилия. Если состояние улучшается со временем, то это должно быть значительное улучшение, подумал он. Все еще полная. Что бы Бобби ни использовала, это наверняка было нечто противоположное валиуму.
   Но этого он тоже не хотел. Ему нужно было то, что находилось за лекарством, если оно там было…
   И – есть!
   Он вытащил обоюдоострую бритву и пачку лезвий. И с грустью увидел слой пыли на бритве – она была здесь с тех пор, как он брился по утрам при Бобби. По крайней мере хоть не выбросила, подумал он. Это было бы еще хуже, чем пыль.
   Бритье улучшило его настроение. Он остановился на этом. Сконцентрировался, пока его мысли бежали своим чередом.
   Он закончил, поставил позади валиума все принадлежности для бритья и вытерся. Затем он взглянул задумчиво на кран с красной шишечкой на конце и решил спуститься в подвал взглянуть, как она усовершенствовала титан.
   Он прошел на кухню, подумал, что действительно хорошо себя чувствует, особенно сейчас, когда боль в спине и шее от проведенной ночи в кресле-качалке у Бобби начала уходить. Мы, похоже, не из тех ребят, что запросто засыпают сидя, он слегка усмехнулся над собой. Ты, пожалуй, лучше сечешь в кипятильниках, дружок, так?
   Но это были еще цветочки по сравнению со вчерашними насмешками над самим собой. Единственное, что он постоянно забывал в угаре похмелья и чудовищной депрессии после выпивки, было ощущение возрождения, которое приходило после. Вы могли проснуться однажды, понимая, что вы не запустили яда в систему ни вчера, ни неделю, ни даже целый месяц назад и чувствуете себя действительно хорошо.
   То, чего он боялся – приступ гриппа или даже пневмонии, – тоже ушло. Горло уже не болело, нос не заложен, нет лихорадки.
   Одному Богу было известно, что он был отличной мишенью для инфекции, после того как восемь дней беспробудно пил, провел ночь в жутких условиях и, наконец, прихромал обратно в Мэн босиком в дождь. Но все это прошло за ночь. Иногда и Бог был благосклонным.
   Он помедлил посреди кухни. Его улыбка медленно сползла, и появилось мгновенное чувство легкого беспокойства – вернулись фрагменты сна
   (радиопередача вечером… Что-то заставило его выздороветь к утру) —
   и затем исчезло снова, побледнело. Он забыл это, довольный тем, что чувствует себя хорошо и Бобби выглядит все лучше и лучше. Если Бобби не встанет в десять, то самое позднее пол-одиннадцатого он разбудит ее. Если Бобби почувствует себя лучше и заговорит более разумно, то отлично. Они смогут обсудить, что это там случилось с ней (что-то действительно случилось, Гарденер думал, находясь в рассеянном любопытстве, получила ли она какие-нибудь ужасные известия из дома… бюллетень, что, несомненно, должна была послать сестра Энн). Они бы вышли прогуляться… Даже если бы она все еще немного походила на еле двигающуюся Бобби Андерсон, что приветствовала его прошлым вечером. Гарденер собирался позвать врача, хотела этого Бобби или нет.
   Он открыл дверь подвала и нащупал рычаг старого медного выключателя на стене. Он сам прикреплял его. Выключатель был тот же. Света не было.
   Вместо жиденькой струйки света от двух шестиваттных лампочек, что с незапамятных времен составляли единственный источник света у Бобби в подвале, в помещение хлынул поток яркого белого света. Это выглядело как огни в отделе магазина. Гарденер пошел вниз, пытаясь нащупать расхлябанные перила, но обнаружил толстые и прочные. Они надежно крепились к стене латунной арматурой. Некоторые ступеньки, которые определенно разболтались, тоже были заменены.
   Гарденер достиг самого низа и огляделся вокруг. Его потрясли неожиданно сильные ощущения – это был почти шок. Слегка пахло плесенью.
   Она похожа на женщину на грани истощения, кроме шуток. Ходит по зазубренному краю. Она не могла точно вспомнить, когда она спала последний раз. Неудивительно. Я слышал о домашних усовершенствованиях, но это смешно. Она не могла это все сделать, хотя… Все-таки могла? Конечно, нет.
   Но Гарденер подозревал, что она все-таки это каким-то образом сделала.
   Если бы Гарденер проснулся здесь, как на волнорезе, забыв о прошлом, он мог бы и не понять, что находится в подвале Бобби, несмотря на то, что был здесь когда-то ранее. Только разум ему подсказывал, что это так, потому что он пришел сюда из кухни Бобби.
   Затхлый запах не исчез совершенно, но уменьшился. Грязный пол подвала был чистым и опрятным.
   Это следовало сделать, если вы планируете проводить много времени в подвале. Андерсон заменила старую землю и увлажнила пол. Гарденер полагал, что именно поэтому здесь так сыро.
   Освещение было подвешено над головой. Арматура свисала со старых брусьев, рядом с цепями и множеством другой латунной арматуры. Они светились в темноте. Кроме того, были приспособления и на рабочем столе, все по парам, все блестело ярко. Гарденер подумал: как в операционной. Он прошелся взглядом по столу. Новому рабочему столу Бобби.
   У Андерсон всегда был обычный кухонный стол, покрытый грязной бумагой. Он освещался рабочей лампой и был завален инструментами, многие из которых были в очень скверном состоянии, и пластмассовыми коробками со скрепками, болтами и прочей дребеденью. Это была маленькая мастерская женщины, которая не была спецом по части мелкого домашнего ремонта.
   Теперь старый кухонный стол был убран и заменен тремя длинными светлыми столами, на которых обычно раскладывают печенье во время церковных распродаж. Столы были поставлены вдоль левой стороны подвала от стены до стены, как бы составляя один длинный стол.
   Здесь было различное оборудование, инструменты и отдельные мотки проволоки – толстой и тонкой, кофейные коробки, полные штифтов, скоб, крюков, задвижек, скрепок – дюжинами каждый предмет. Или сотнями.
   Затем еще были батарейки.
   Под столом лежали картонки с огромными коллекциями батареек – долгоживущих, все в своих коробках: девятивольтовые, пальчиковые, плоские, самые разные. Сколько же сотен долларов стоит все это, подумал Гарденер. И еще сколько-то разбросано на полу. Какого, собственно, черта…
   Изумленный, он шел вдоль стола, словно человек, оценивающий товары и решающий – брать или не брать. Похоже, Бобби сделала несколько изменений сразу… и Гарденер не был уверен, что понимает, в чем состоят многие из них. Остановившись взглядом на середине стола, Гарденер увидел большую квадратную коробку с панелью, на ней 18 различных кнопок. Возле каждой кнопки надписи – названия популярных песен: «Капли дождя падают мне на голову», «Нью-Йорк, Нью-Йорк», «Песня Лары» и т. д. Далее лежала инструкция, которую Гарденер аккуратно взял со стола и прочитал. Единственный и неповторимый звонок с серебристым звуком (сделано на Тайване).
   Гарденер не представлял себе, зачем Бобби дверной звонок со встроенными программами различных песен. Неужели ей казалось, что Джо Полсону будет приятно слушать «Песенку Лары», когда он с покупками подходит к двери? Но это было еще не все. Гарденер на худой конец мог бы понять назначение дверного звонка с серебряным звуком, но при чем здесь Бобби? И к тому же эта вещь размером с маленький чемоданчик, казалось, находится в процессе разработки.
   Полдюжины проводков – четыре тонких, две потолще – лежали между радио (его инструкция также лежала аккуратно на столе) и разобранным серебристым звонком.
   Гарденер смотрел на это какое-то время и затем отвлекся.
   Срыв. У нее какой-то странный нервный срыв. В стиле Пат Саммерал.
   Здесь было еще что-то, в чем он распознал печь с дополнительным поддувом. Вы прикрепляете ее к дымоходу, и она использует тепло, которое обычно тратится впустую. Это было одно из тех приспособлений, которые Бобби, вероятно, увидела в каталоге или в «Огаст трастуорфи хардуэй мэгазин». Раньше она никогда бы по-настоящему этим не заинтересовалась, потому что, купив печь, ей нужно было бы ее использовать.
   Но сейчас она купила ее и нашла ей применение.
   Можете сказать, что это срыв и «ничего больше», но если по-настоящему творческий человек трогается умом, то это вряд ли объяснимо словами «ничего больше». Сдвиг по фазе вообще малоприятная вещь, но когда крыша едет у кого-то типа Бобби, то выглядит это удивительно. Нет, ты только посмотри на это дерьмо!
   Ты этому веришь?
   О да. Я не думаю, что писатели и художники в чем-то лучше нас или, скажем, более тонки и, таким образом, более подвержены нервным срывам. Пожалуй, у художников очень художественные срывы. Что да, то да. Если кто-то не согласен, повторю: взгляните-ка на все это дерьмо!
   Наверху был титан, белый цилиндрический бак справа от входной двери подвала. Все было так, но…
   Гарденер прошелся, желая посмотреть, как Бобби удалось все так рационально изменить.
   Она ударилась в домашние усовершенствования. Она, казалось, не видела разницы между установкой титана и изготовлением дверного звонка. Новые перила. Собранная с пола грязь в подвале. Бог его знает, что еще. И, к слову сказать, Гард, как она освоила всю эту хитрую технологию? Если это обучение по переписке из «Попьюлар мехэникс», то она должна была бы прочесть всю эту ерунду от корки до корки.
   Первое удивление в сумасбродной мастерской Бобби начало оборачиваться в тревогу. Неочевидные свидетельства одержимости Бобби, которые он увидел у нее на столе – слишком аккуратно сложенное оборудование, листы инструкции, прикрепленные за четыре угла, – всерьез встревожили его. И неочевидная мания, проявляющаяся в невозможности различить усовершенствования полезные и бессмысленные (с очевидностью бессмысленные, как был уверен Гарденер).
   Что привело его в содрогание, так это сама попытка подумать о той громадной, неконтролируемой энергии, которая была здесь затрачена. Для того чтобы все это сделать, насколько он смог увидеть, Бобби должна была бы гореть ярче факела. Установлены лампы дневного света, некоторые готовились к установке. Сделано несколько ездок в Огасту, которые были необходимы, чтобы приобрести все это оборудование, металлические изделия и батарейки. Плюс свежая земля вместо старой протухшей. Не забудь это!
   Что заставило ее все это проделать?
   Гарденер не знал этого, но ему не нравилось представлять Бобби кидающейся здесь взад и вперед, работающей над двумя разными самоделками сразу, или над пятью, или над десятью. Образ был очень ярок. Бобби с засученными рукавами рубашки и расстегнутыми верхними тремя пуговицами, капельки пота стекают между ее маленькими грудями, волосы забраны в небрежный хвост на затылке. Глаза горят, лицо бело, кроме двух алых пятен на щеках. Бобби – похожая на безумную колдунью, осунувшаяся, сваривающая, закручивающая болты, палящая провода, возящаяся в грязи, стоящая на стремянке, изогнувшись, как балерина. Пот течет по лицу, на шее напряглась жилка, когда она навешивает новые лампы. И одновременно с этим – не забудьте – Бобби, устанавливающая титан.
   Гарденер притронулся к эмалированной стенке бака и мгновенно отдернул руку. Бак выглядел прежним, но не был таким на самом деле. Он был горяч, как адские угли. Гарденер присел и открыл крышку титана.
   Вот тогда-то он и в самом деле приплыл на самый край света.

6

   Газ поступал обычно раз в месяц, подкачиваясь по мере надобности, поэтому резервуары обычно были пусты. Титан был так же бесполезен, как и неэффективен. Одно часто сопровождает другое. Сейчас Гарденер подумал об этом. Первое, что заметил Гарденер: медные трубы не были прикреплены к котлу, они висели свободно и их концы были забиты.
   «Едрена мать! Как же она нагревает воду?» – задумался он, затем заглянул за крышку и в какое-то мгновение застыл совершенно. Его разум просветлел окончательно.
   Разрозненные, расплывчатые ощущения вернулись. Гарденер взлетел снова, как детский серебристый воздушный шар. Он знал, что испуган. Но это знание было стертым, едва ли важным в сравнении с тем грустным чувством освобождения от себя. Нет, Гард, боже мой, нет – печальный голос плакал в глубине его существа.
   Он вспомнил поездку на Фрайбургскую ярмарку, когда он был совсем маленьким, не старше десяти лет. Он пошел к зеркальному лабиринту с матерью, и они потеряли друг друга. Тогда он впервые испытал странное чувство отделения от себя, взлета прочь или вверх над своим физическим телом и физическим (если можно так сказать) сознанием. Он видел свою мать, даже пять матерей, дюжину, сто матерей. Некоторые были маленькими, другие высокими, некоторые толстыми, другие сухопарыми. И в то же время – пять, дюжину, сто Гардов. Какое-то время он видел отражения, соединяющиеся вместе (свои и матери), достигающие друг друга. Он почти рассеянно ожидал слабого прикосновения, вместо этого – пустой воздух… или другое зеркало.
   Ему показалось, что он начал паниковать, но это чувство не было паникой, и, насколько он помнил, никто не паниковал, выбираясь из лабиринта. Его мать нахмурилась на мгновение, но затем ее лицо разгладилось. И все. Но он чувствовал панику. Как сейчас. Ощущение, будто твой собственный мозг проваливается куда-то. Как театральные декорации опускаются в невесомости.
   Подожди, Гард, подожди, пока это все закончится.
   Он присел на корточки, заглядывая в открытый люк в основании титана, и подождал завершения, как он однажды ждал, пока его ноги не приведут к верному выходу из этого ужасного аттракциона на ярмарке.
   Вместо удаленного нагревательного элемента было круглое пустое пространство в основании титана. Пустое место было скопищем запутанных проводов – красных, зеленых, голубых, желтых. В центре этой путаницы возвышалась картонка из-под яиц.
   В каждой ячейке для яиц находились щелочные D-элементы – батарейки плюс клеммы. Крошечное воронкообразное приспособление, накрывающее клеммы, и все провода, казалось, или начинались, или заканчивались под этой крышкой.
   При дальнейшем рассмотрении с чувством, что в общих чертах походило на панику, Гарденер увидел, что показавшиеся ему запутанными провода вовсе не запутаны. Нет. В расположении проводов, входящих и выходящих в воронкообразные крышечки, был строгий порядок – не меньше двух и не больше шести проводков входило и выходило в одни или другие крышечки. Некоторые провода изгибались назад, в воронки, накрывая другие батарейки, но большинство огибало края, поддерживая стороны нагревательного отсека титана. Гарденер догадался, что она выдрала их из корейских электронных игрушек – слишком много дешевых серебряных спаек… Какой-то кошмар. Но тем не менее это жуткое скопление как-то работало. Например, титан достаточно быстро нагревал воду до кипения.
   В центре отделения, четко по краю картонки в своде проводов, пылал шарик света размером не больше двадцатипятицентовой монеты, но на вид яркий, как солнце.
   Гарденер машинально прикрыл рукой глаза, чтобы отгородиться от этого адского пламени, которое сияло сквозь белую прочную решетку, отчего его тень отползла далеко по грязному полу к двери.
   Жжет, как солнце.
   Но вместо желтого это был ослепительно голубовато-белый свет, похожий на цвет сапфира. Пламя пульсировало и слегка трепетало, вдруг замирало, а затем снова дрожало и трепетало: движение пламени было циклично.
   Но где же жар? Гарденер почувствовал возвращение к самому себе. Но где же жар?
   Он протянул руку и притронулся к гладкой эмалевой поверхности бака – но лишь на секунду. Он отдернул ее, думая о парах воды, льющейся из крана в ванной. В титане была горячая вода, хорошо, но…
   Она должна была выкипать и испаряться, брызгать паром на весь подвал. Но этого не происходило, и это было странно… И это было еще полбеды в сравнении с тем, что он не ощущал тепла из люка – совсем. Он должен был обжечь пальцы о кнопку, нажатием которой открывался люк, а когда он был открыт, это крошечное солнце должно было бы обжечь кожу на лице. Итак…
   Медленно, колеблясь, Гарденер потянулся к титану левой рукой, продолжая правой прикрывать глаза от света. Его губы дрожали, он ожидал ожога.
   Он сунул сложенные пальцы в люк и наткнулся на что-то мягкое. Он подумал, что это было немного похоже на то, если бы пальцы натолкнулись на натянутый нейлоновый чулок. Только это сравнение годилось – сначала поддалось, а затем остановило. Пальцы не смогли пройти сквозь это, как они не смогли бы пройти сквозь нейлон.
   Но барьера не было. По крайней мере насколько он видел.
   Он перестал надавливать, и невидимая мембрана нежно отодвинула его пальцы обратно к люку. Он посмотрел на пальцы. Они дрожали.
   Силовое поле. Вид силового поля, которое производило тепло. Господи, я попал в научно-фантастический рассказ из «Стартлинг сториз». Примерно 1947 года, я полагаю. Хотелось бы мне знать, сделал ли я… Если да, то кто нарисовал меня – Вирджил Финлей, Ханс Бок?
   Рука задрожала сильнее. Он нащупал маленькую дверцу и захлопнул ее.
   …Пройдя сквозь дрожащий поток белого света, он медленно опустил правую руку, но по-прежнему видел отблеск крохотного солнца в зрачках, как бывает, когда в глазах остается остаточное изображение вспышки после того, как она мелькнет перед лицом. Все, что видел Гарденер, это большая зеленая рука в воздухе с яркой эктоплазматической голубизной между пальцами.
   Остаточное изображение исчезло. Дрожания не было.
   Гарденеру никогда в жизни так не хотелось выпить, как сейчас.

7

   Подумал бы лучше, Гард. Ты испытываешь судьбу.
   Прямо сейчас он бы с удовольствием нагрузился, но ураган отправился куда-то в другое место… по крайней мере на время. Он налил еще виски в стакан, на мгновение задумался и большую часть вылил в раковину, после чего поставил бутылку на место и добавил воды и ледяных кубиков, превращая жидкость в цивилизованный напиток.
   Он подумал, что мальчик на пляже его бы одобрил.
   Он считал, что сонное спокойствие, которое окружило его, когда он вышел из зеркального лабиринта и которое он опять почувствовал сейчас, предохраняло его от того, чтобы просто лечь на пол и визжать до потери сознания. Тишина – это было то, что надо. А испугало его то, как быстро сознание убедило его, что все эти вещи – неправда, галлюцинация. Невероятно, но его сознание предположило, что под крышкой титана он увидел всего лишь очень яркую лампочку, например, двухсотваттную.
   Это не было лампочкой и не было галлюцинацией. Это было что-то типа солнца, очень маленькое, яркое и горячее, плавающее в путанице проводов над яичной картонкой, заполненной батарейками. Сейчас ты сойдешь с ума, если хочешь, или увидишь Иисуса, если напьешься. Но ты видишь то, что видишь, кончай придуриваться, хорошо? Хорошо.
   Он взглянул на Андерсон и увидел, что она спит как убитая. Он решил разбудить Бобби примерно в десять тридцать, если она не проснется сама. Он посмотрел на свои часы снова и с удивлением увидел – девять двадцать.
   Он был в подвале гораздо дольше, чем предполагал.
   Мысли о подвале, вызванные сюрреалистическим видением маленького солнца, держащегося в арке из проводов, горящего, как раскаленный теннисный мячик… и мысли о возвращении неприятного чувства, что его мозг разделяется. Он загнал это назад, но оно не хотело уходить. Он нажал на себя сильнее, говоря, что он не собирается думать об этом, пока Бобби не проснулась и не объяснила ему, что там происходит.
   Он посмотрел на руки и почувствовал, что вспотел.

8

   Ее трактор «томкэт» стоял перед большим навесом слева в саду – ничего необычного в этом не было, чаще всего она его там и ставила, если синоптики не обещали дождя. Но все-таки с двадцати шагов Гарденер увидел, что Андерсон сделала какие-то серьезные изменения в моторе «томкэта».
   Нет, Гард, хватит, забудь, иди домой.
   Это было нечто вроде бесплотного, бессвязного голоса – это был жесткий, грубый животный страх и ужас. На секунду Гарденер почувствовал себя на краю пропасти и подумал, что это было бы глубочайшим предательством – Бобби и себя самого. Мысль о Бобби удержала его вчера от самоубийства. И оставшись жив сам, он подумал, что удержал Бобби от того же. Существует китайская пословица: «Если вы спасли кому-то жизнь, вы ответственны за это». Но если Бобби нуждается в помощи, как он предполагает это осуществить? Не найдя выход сразу, как сейчас можно его обнаружить?
   (но ты же знаешь, кто все это сделал, не так ли, Гард?)
   Он допил остатки, поставил пустой стакан на верхнюю полку сзади и пошел по направлению к «томкэту». Он отчетливо слышал стрекотание кузнечиков в высокой траве. Он не был пьян, даже не был слегка опьянен. Насколько он мог чувствовать, спиртное, казалось, не затронуло его нервную систему. Дал маху, как сказал бы британец.
   (словно эльфы сделали туфли, тап-тап – тапетитап, пока сапожник спал)
   Но Бобби не спала, не так ли? Она водила машину, пока не упала, буквально не упала в руки Гарденеру.
   (топ-топ-топети-топ, тук-тук-тукети-тук, нынче ночью, верь не верь, томминокер, томминокер, томминокер стукнул в дверь)
   Стоя около «томкэта» и заглядывая в открытый капот, он даже не дрожал, его просто трясло, как человека, умирающего от холода, зубы стучали, лицо побелело, а лоб и виски покрылись капельками пота.
   (титан и даже трактор был переделан весь. Вот что томминокеры успели сделать здесь)
   «Томкэт» был небольшой машиной, которая была почти бесполезна для тех, у кого фермерство было основной работой. Он был чуть побольше сидячей сенокосилки, но меньше самого маленького трактора «дэри» или «фармала», но для того, кто держал участок, который был велик, чтобы называться делянкой, – это было в самый раз. У Бобби был сад, который простирался на полтора акра, – фасоль, огурцы, горох, кукуруза, редиска, помидоры. Не было моркови, цуккини, капусты, кабачков. «Я не выращиваю то, что не люблю, – однажды сказала она Гарденеру, – жизнь слишком коротка для этого».
   «Томкэт» был довольно подвижный, должен был быть. Даже состоятельный фермер-джентльмен должен был иметь причины, объясняющие покупку мини-трактора стоимостью в две с половиной тысячи долларов для обработки одноакрового участка. Он мог косить траву одним приспособлением и резать сено другим, он мог служить буксиром в плохо проходимой местности (она его так и использовала на склонах, и, насколько Гарденер знал, «томкэт» застрял у Бобби только однажды) и зимой вычистить дорогу в течение получаса с помощью снегоуборочного устройства. Он имел четырехцилиндровый мотор.
   Точнее, когда-то имел.
   Мотор был все еще здесь, но он был дополнен ужасным количеством самых невероятных приспособлений и штуковин – Гарденер вдруг поймал себя на том, что он думает о дверном замке на столе в мастерской, и терялся в догадках, не хотела ли Бобби вскоре поставить его на «томкэт». Возможно, это был радар или еще что-то. Он вдруг рассмеялся. И этот взрыв смеха отрезвил его.
   С одной стороны машины выступала майонезная банка. Она была наполнена жидкостью, слишком бесцветной для газолина, и закреплена в латунной установке.
   Новейший карбюратор был заменен каким-то странным устройством. Чтобы освободить для него место, Бобби пришлось проделать отверстие в металлической оболочке двигателя.
   И тут также были провода – провода везде, они сновали, вползая и выползая, поднимаясь и опускаясь, кружась, соединяясь, совершенно без всякого смысла… по крайней мере насколько Гарденер мог видеть.
   Он глянул на панель управления и застыл. Когда он рассмотрел ее как следует, его глаза расширились.
   У «томкэта» была рукоятка… и схема переключения передач, напечатанная на металлической пластинке, привинченной на щитке над показателем масла. Гарденер видел эту пластинку достаточно часто. Он многократно садился за руль «томкэта». Раньше схема всегда была такой:


   Теперь добавилось нечто новое – что-то, что было достаточно простым, но от этого не менее грандиозным:


   Ты не веришь в это, не так ли?
   Я не знаю.
   Подожди, Гард, летающие тракторы? Держите меня!
   Но подключила же она солнце в миниатюре в своем титане.
   Чушь. Я думаю, это просто яркая лампа ватт на двести.
   Это не было лампой!
   Ничего, ничего, успокойся. Ты поверишь в летающий трактор.
   Заткнись.
   Он снова стоял на кухне Бобби Андерсон, глядя длительное время на шкафчик с выпивкой. Он отвел глаза – это было нелегко – и вернулся в жилую комнату. Он увидел, что Бобби изменила положение и ее дыхание стало учащенным. Первый признак пробуждения. Гарденер взглянул на часы снова и увидел, что скоро десять часов. Он подошел к книжному шкафу возле письменного стола Бобби, желая найти что-нибудь почитать, пока она очнется, что-нибудь, что отвлечет его от всего этого хоть на какое-то время.
   Однако то, что он увидел на столе Бобби, рядом с разбитой старой пишущей машинкой, стало наибольшим потрясением. Потрясений достаточно, по крайней мере тех, которые он едва отметил: рулон перфорированной бумаги для компьютеров висел на стене позади стола с машинкой, похожий на гигантское рулонное бумажное полотенце.
БИЗОНЬИ СОЛДАТЫ
роман Роберты Андерсон
   Гарденер отложил верхний лист, перевернув его, и увидел свое собственное имя – или, скорее, кличку, которую знали только они с Бобби.
   Посвящается Гарду, который всегда рядом,
   когда он нужен.
   Снова дрожь прошла по всему телу.
   Он отложил второй лист, перевернув его.
1
   В те дни, еще до того, как Канзас был залит кровью, бизонов было так много на полях – достаточно много: для бедняков, белых и индейцев, что людей предпочитали хоронить в бизоньих шкурах, а не в гробах.
   – Однажды ощутив вкус бизоньего мяса, ты никогда снова не захочешь говядины, – говорили старики. И они верили в то, что говорили. Потому что эти охотники в степях, эти бизоньи солдаты, казалось, существовали в мире волосатых, горбатых духов – все вокруг них хранило память о бизонах, запах бизонов – запах, да, потому что многие из них натирали шеи и лица бизоньим салом, чтобы солнце прерий не темнило им кожу. Они носили зубы бизонов на шейных шнурках и иногда в ушах, а некоторые носили бизоний пенис как гарантию долгой потенции.
   Духи следовали за стадами, что кочевали по полувытоптанным травам, как облака, отбрасывающие на прерии свою тень. Облака остались, но огромные стада исчезли, как и бизоньи солдаты, сумасшедшие из пустыни, что не знала оград, люди, которые пришли из ниоткуда и вернулись назад в никуда, люди с бизоньими мокасинами на ногах и с костяными трещотками на шеях, духи без времени и места, что существовали еще до того, как вся страна была залита кровью.
   Поздно вечером 24 августа 1848 года Роберт Хоуэл, который умрет в Геттисберге через пятнадцать лет, разбил лагерь рядом с небольшой речкой в жутком месте, известном как «Песочная гора». Речка была маленькой, но вода пахла вкусно…
   Гарденер прочел уже сорок страниц рассказа, погрузившись в повествование, когда услышал сонный голос Бобби:
   – Гард? Гард, ты еще здесь?
   – Я здесь, Бобби, – ответил он и встал, опасаясь того, что сейчас будет, и почти веря, что сходит с ума. Могло быть и так, конечно. Могло не быть ни крохотного солнышка у титана Бобби, ни нового приспособления у «томкэта», который обещал левитацию, но для него было легче поверить даже в эти вещи, чем в то, что Бобби написала произведение в четыреста страниц, которое называется «Бизоньи солдаты», за три недели или около того – словом, за то время, что они с Гарденером не виделись. Она создала роман, который был, совершенно случайно, лучшей вещью среди всех, что она когда-либо написала. Невозможно. Черт, проще – да и разумнее – верить, что он сошел с ума, и просто оставить все как есть…
   Если бы он только мог.

Глава 9
Андерсон рассказывает

1

   – Бобби… – начал Гарденер.
   – Боже, у меня все болит, – сказала Андерсон. – И мне нужно пере… а, ничего. Сколько я проспала?
   Гарденер глянул на часы.
   – Я думаю, около четырнадцати часов. Чуть больше. Бобби, твоя новая книга…
   – Да. Подожди с этим, пока я не вернусь. – Она медленно пошла к ванной, расстегивая на ходу рубашку, в которой спала. Пока она ковыляла к ванной, Гарденер хорошо разглядел – лучше, чем ему хотелось бы, – как она похудела. Это была худоба на грани истощения.
   Она остановилась, как будто знала, что Гарденер смотрит на нее, и, не оборачиваясь, сказала:
   – Знаешь, я все могу объяснить.
   – Правда?

2

   Андерсон пробыла в ванной слишком долго – гораздо дольше, чем требуется для того, чтобы сходить в туалет и переодеться, а Гарденер был уверен, что только это она и собиралась сделать. На ее лице было написано выражение черт-меня-подери. Он прислушался, течет ли вода в душе, но душ не работал, и он начал беспокоиться. Бобби казалась почти сияющей, когда проснулась, но значило ли это, что она действительно так себя чувствовала? Гарденеру представилось, как Бобби выбирается через окошко ванной и, дико хохоча, убегает в лес, в одних голубых джинсах.
   Правой рукой он потрогал шрам на левой стороне лба. В голове начало слегка пульсировать. Он подождал еще пару минут, затем встал и направился к ванной, стараясь ступать бесшумно, что ему не вполне удавалось. Видение Бобби, выбирающейся из окошка ванной, чтобы избежать объяснений, сменилось другой картиной – Бобби, спокойно перерезающая горло одним из бритвенных лезвий Гарденера, чтобы навсегда избавиться от каких-либо объяснений.
   Он решил просто послушать. Если он услышит обычные звуки, то пойдет в кухню и поставит кофе, может быть, приготовит яичницу. Если же он ничего не услышит, то…
   Его опасения были напрасны. Закрывая дверь ванной, она не закрыла ее на задвижку. И, помимо прочих прелестей, двери, не закрытые на задвижку, по-видимому, сохранили свойство приоткрываться от малейшего ветерка. Вероятно, для этого ей потребовалось законопатить всю северную часть дома. Может, таков был план на следующую неделю, – подумал он.
   Дверь приоткрылась достаточно, чтобы увидеть Бобби, стоящую перед зеркалом, где недавно стоял он сам. В одной руке она держала зубную щетку, в другой – тюбик с пастой, еще не открытый. Она всматривалась в зеркальное отражение с почти гипнотической пристальностью. Ее губы были растянуты, обнажая зубы.
   Она уловила движение в зеркале и обернулась, не особенно стараясь прикрыть истощенную грудь.
   – Гард, как тебе кажется, с моими зубами все в порядке?
   Гарденер посмотрел на ее зубы. Они казались ему такими, как всегда, хотя он не мог припомнить случая, чтобы ему приходилось так разглядывать их, – и это снова напомнило ему о той жуткой фотографии Карин Карпентер.
   – Конечно. – Он старался не смотреть на ее ребра, на болезненно выпирающие тазовые кости над поясом джинсов, которые сваливались с нее, несмотря на ремень, затянутый так туго, что казался куском бельевой веревки, какой подпоясывались бродяги. – Я так думаю.
   Он осторожно улыбнулся.
   – Смотри-ка, ни одного дупла.
   Андерсон попыталась ответить на улыбку Гарденера губами, все еще прижатыми к деснам; результат получился полугротесковым. Она нажала указательным пальцем на коренной зуб.
   – Ачается, ада-а-так-деаю?
   – Что?
   – Качается, когда я так делаю?
   – Нет. По крайней мере я не вижу. А почему?
   – Я просто видела это во сне. Это… – Она оглядела себя. – Выйди, Гард, я не одета.
   Не беспокойся, Бобби. Я и не собираюсь кидаться на твои кости. Главным образом потому, что это было бы слишком близко к тому, что я действительно должен был бы делать.
   – Извини, – сказал он. – Дверь была открыта. Я подумал, что ты уже выходишь.
   Она закрыла дверь на задвижку.
   Из-за двери она отчетливо произнесла:
   – Я знаю, что тебя занимает.
   Он ничего не сказал, только остался стоять за дверью. Но он чувствовал, что она знает, знает, что он все еще стоит там. Как будто она видит сквозь дверь.
   – Ты думаешь, не сошла ли я с ума?
   Тогда он сказал:
   – Нет. Нет, Бобби. Но…
   – Я так же нормальна, как и ты, – сказала Андерсон из-за двери. – Я так одеревенела, что едва двигаюсь, у меня повязка на правом колене, я совершенно не помню почему, я голодна как волк, и я знаю, что очень сильно потеряла в весе… но я нормальна, Гард. Я думаю, что до конца дня у тебя еще будут поводы задуматься, нормален ли ты. Ответ таков: мы оба нормальны.
   – Бобби, что здесь происходит? – спросил Гарденер. У него вышло что-то вроде беспомощного вскрика.
   – Я хочу размотать проклятую повязку и посмотреть, что под ней, – сказала Андерсон из-за двери. – Похоже, что я здорово звезданулась коленом обо что-то. Наверное, там, в лесу. Теперь я хочу принять горячий душ и надеть что-нибудь чистое. Пока я все это делаю, ты можешь приготовить нам завтрак. И я все тебе расскажу.
   – Правда?
   – Да.
   – Хорошо, Бобби.
   – Я очень рада, что ты здесь, Гард, – сказала она. – Раз или два у меня было плохое предчувствие. Как будто с тобой не все в порядке.
   У Гарденера в глазах стало двоиться, троиться, затем уплывать в призмы. Он провел рукой по лицу.
   – Ни боли, ни переутомления, – сказал он. – Сейчас приготовлю завтрак.
   – Спасибо, Гард.
   Он пошел на кухню, но очень медленно, потому что, как ни тер он глаза, его зрение все время пыталось отказать.

3

   – А где Питер?
   – Что? – переспросила она, не расслышав из-за шума воды.
   – Я спросил, где Питер, – сказал он, повышая голос.
   – Он умер, – откликнулась Бобби под барабанный шум воды. – Я плакала, Гард. Но он был… ты знаешь…
   – …старый, – пробормотал Гарденер, потом вспомнил и громко сказал: – Ведь он был старый?
   – Да, – откликнулась Андерсон под шум воды.
   Гарденер постоял немного под дверью, прежде чем отправиться обратно на кухню, размышляя о том, почему же он не верит словам Бобби о Питере и о том, как он умер.

4

   Он заварил крепкий черный кофе и уже переносил все на стол, когда вошла Бобби, в брюках и футболке с изображением мухи и надписью «Птица штата Мэн». Ее мокрые волосы были обернуты полотенцем.
   Андерсон оглядела стол.
   – А тостов нет? – спросила она.
   – Приготовь свои, замороженные, – сказал Гарденер дружелюбно. – Я добирался за две сотни миль автостопом не для того, чтобы подавать тебе завтрак.
   Андерсон уставилась на него:
   – Что ты сказал? Вчера? Под дождем?
   – Ну да.
   – Господи, что, наконец, происходит? Мюриэл сказала, что у тебя чтения и они заканчиваются 30 июня.
   – Ты звонила Мюриэл? – Он был до смешного тронут. – Когда?
   Она махнула рукой, как будто это не имело никакого значения – вероятно, так оно и было.
   – Что произошло? – спросила она снова.
   Гарденер подумал, не сказать ли ей – он хотел сказать ей, но представил себе последствия и испугался. Было ли это тем, для чего предназначена Бобби? Не была ли Бобби Андерсон, к которой он обращался, в действительности не более чем стенкой? Он сомневался, хотел сказать ей и – не сказал. Для этого еще найдется время потом.
   Может быть.
   – Потом, – сказал он. – Я хочу знать, что произошло здесь.
   – Сначала завтрак, – сказала Андерсон. – Это приказ.

5

   Гард дал Бобби большую часть яичницы и бекона, и она не теряла времени – набросилась на них, как женщина, которая долгое время не ела досыта. Глядя, как она ест, Гарденер вспоминал биографию Томаса Эдисона, которую читал в детстве, в десять-одиннадцать лет. У Эдисона как настоящего трудоголика бывали такие «запои», когда идея следовала за идеей, изобретение за изобретением. Во время этих спуртов он забывал о жене, детях, ванной, даже о еде. Если бы жена не приносила ему еду на подносе, он бы умер от истощения между электрической лампой и фонографом. Там была его фотография – с руками, запущенными в шевелюру, дико взлохмаченную, как будто он действительно пытался извлечь из-под волос и черепа мозг, который не давал ему покоя, – и Гарденеру вспомнилось, что человек этот выглядел очень нездоровым.
   Он подумал, потирая левую сторону лба, что Эдисон страдал мигренью. Мигренью и глубокими депрессиями.
   Но у Бобби он не заметил признаков депрессии. Она проглотила яичницу, съела семь или восемь ломтиков бекона с тостами с маргарином и выпила два больших стакана апельсинового сока. Покончив с едой, она издала звучную отрыжку.
   – Фи, Бобби.
   – В Португалии хорошая отрыжка воспринимается как похвала хозяйке.
   – А что же они делают после того, как хорошенько потрахаются? Пердят?
   Андерсон запрокинула голову и расхохоталась. Полотенце свалилось у нее с головы, и Гарду неожиданно захотелось потащить ее в постель, мешок с костями она или нет – не важно.
   С легкой улыбкой Гарденер сказал:
   – Это было хорошо. Спасибо. Как-нибудь в воскресенье я сделаю тебе несколько великолепных яиц по-бенедиктински. А сейчас давай…
   Андерсон протянула руку сзади него и достала полупустую пачку «Кэмела». Она закурила и подвинула пачку Гарденеру.
   – Не стоит благодарности. Это единственная вредная привычка, от которой мне практически удалось отказаться.
   Но прежде чем Бобби кончила свой рассказ, Гарденер выкурил четыре сигареты.

6

   – Какую вещь?
   – Если бы я сказала тебе сейчас, ты бы решил, что я сошла с ума. Попозже я покажу тебе, а сейчас, я думаю, лучше просто поговорим. Скажи мне, что ты увидел вокруг этого места. Какие изменения?
   Итак, Гарденер отмечал: усовершенствования в погребе, беспорядочные проекты, жуткое маленькое солнышко в нагревательном приборе. Странная работа по усовершенствованию двигателя «томкэта». Он с минуту колебался, думая о дополнении к диаграмме у рукоятки, и решил пропустить это. Он предполагал, что Бобби знала, что он ее по крайней мере видел.
   – И когда-то посреди всего этого, – сказал он, – ты нашла время для написания еще одной книги. Длинной книги. Я прочел первые примерно сорок страниц, пока ждал твоего пробуждения, и думаю, что она так же хороша, как и длинна. Возможно, это лучший роман из всех, что ты когда-либо написала… а ты писала хорошие романы.
   Андерсон кивала, польщенная.
   – Спасибо. Я тоже так думаю. – Она показала на последний ломтик бекона на блюде: – Хочешь?
   – Нет.
   – Точно?
   – Точно.
   Она отправила ломтик себе в рот.
   – Сколько времени ты писала?
   – Я не помню точно, – сказала Андерсон, – что-то около трех дней. Не больше недели, во всяком случае. Большую ее часть я сделала во сне.
   Гард улыбался.
   – Знаешь, я не шучу, – улыбнулась Андерсон.
   Гарденер перестал улыбаться.
   – Мое ощущение времени совсем заглохло. Я точно знаю, что не работала над ней двадцать седьмого. Это был последний день, когда время – последовательное время – казалось мне до конца понятным. Ты добрался сюда прошлой ночью, четвертого июля, и она была готова. Значит… неделя максимум. Но на самом деле я думаю, что на это ушло не больше трех дней.
   Гарденер изумленно смотрел на нее. Андерсон спокойно огляделась, вытирая пальцы о салфетку.
   – Бобби, это невозможно, – сказал он наконец.
   – Если ты говоришь так, то ты не видел еще моей пишущей машинки.
   Гарденер глянул мельком на старую машинку Бобби, когда садился, но и только – его внимание тут же приковала рукопись. Старый черный «ундервуд» он видел уже тысячу раз, рукопись же была новая.
   – Если бы ты повнимательнее посмотрел, увидел бы рулон бумаги для компьютера на стене за ней и еще одно из этих приспособлений за ним. Упаковка от яиц, сверхмощные батареи и все… Что? Эти?
   Она подтолкнула пачку к Гарденеру, он взял одну.
   – Я не знаю, как она работает, я действительно не представляю, как работает ни одна из них, включая и ту, которая гонит сюда весь ток. – Она улыбнулась, видя выражение лица Гарденера. – Я отключилась от центральной силовой установки, Гард. Я заставила их прекратить подачу… то есть они охотно пошли на это, совершенно уверенные, что я попрошусь назад через некоторое время… ну-ну, посмотрим… четыре дня назад. Это то, что я помню.
   – Бобби…
   – Здесь есть такая же машинка, как та штуковина в нагревательном приборе и та, что за моей пишущей машинкой сзади в коробке соединения, только та штука – дедушка всех остальных. – Андерсон засмеялась. Это был смех женщины, вспомнившей что-то приятное. – Там двадцать или тридцать D-элементов в одной. Я думаю, Поли Эндрюс из супермаркета считает, что я занимаюсь чепухой – я купила все батарейки, какие были у него на складе, а потом поехала в Огасту покупать еще.
   Не в тот ли это день было, когда я привезла грунт для погреба? – Последнюю фразу, нахмурившись, она адресовала самой себе. Потом ее лицо прояснилось. – Я думаю, да. Историческая Гонка за Батареями 1988 года. Обежала около ста магазинов, вернулась с сотнями батарей, а потом остановилась в Альвионе и взяла грузовик плодородной земли, чтобы удобрить погреб. Я почти уверена, что оба эти дела я сделала в один день.
   Она снова напряженно нахмурилась, и Гарденер в какой-то момент подумал, что Бобби выглядит снова испуганной и опустошенной – конечно, она все еще была опустошена. Истощение того типа, что Гарденер видел прошлой ночью, истощение до мозга костей. То, что она поспала одну ночь, не важно, насколько долго и глубоко, не могло компенсировать это истощение. А потом этот безумный, подобный галлюцинации рассказ – о книге, написанной во сне; о том, что весь ток в доме от D-элементов, какие-то безумные поездки в Огасту.
   Кроме того, доказательства были здесь, вокруг него, он видел их.
   – …то самое, – сказала Андерсон и засмеялась.
   – Что, Бобби?
   – Я сказала, что у меня была чертова пропасть работы с установкой того, что вырабатывает ток здесь, в доме, и там, на раскопках.
   – Что за раскопки? Это там, в лесу, что ты мне хотела показать?
   – Да. Скоро. Дай мне еще несколько минут. – Когда Андерсон заговорила, ее лицо снова приняло удовлетворенное выражение. Гарденер внезапно подумал, что таким должно быть выражение лиц тех, кто знает что-то, что не хотел бы рассказывать, но должен рассказать – вроде тех наскучивших всем лекторов, которые участвовали в Антарктической экспедиции 1937 года и которые до сих пор хранят выцветшие слайды, доказывающие это. Вроде Измаила – моряка со злосчастного «Пекода», который заканчивает свой рассказ предложением, кажущимся отчаянным криком, только небрежно замаскированным под некое подобие сообщения: «Я последний, кто может рассказать вам это». Было ли таким отчаянием и безумием то, что обнаружил Гарденер в веселых и бессвязных воспоминаниях Бобби о Десяти Странных Днях в Хэвене? Гарденер думал, что да… он знал это. Кто был лучше приспособлен к тому, чтобы видеть призраки? С чем бы ни столкнулась здесь Бобби, пока он читал стишки, чтобы увеселить матрон и их скучающих мужей, это почти свело ее с ума.
   Слегка дрожащими руками Андерсон зажгла следующую сигарету, заставив задрожать огонек спички. Это было одной из таких вещей, которые можно заметить, только если ищешь и ждешь их.
   – К тому моменту я вытащила их из коробки для яиц, и получилось так, что батарей оказалось слишком много для одной или двух по крайней мере. Поэтому я взяла одну из сигарных коробок дядюшки Фрэнка – на чердаке их, таких старых, деревянных, должно быть около дюжины, может быть, Мейбл Нойз из магазина заплатила бы мне за них несколько долларов, но ты же знаешь, какая она скряга, – и набила их туалетной бумагой и попыталась устроить в бумаге гнезда для батареек, чтобы вставить их туда. Ну, знаешь… гнезда?
   Андерсон сделала правым указательным пальцем быстрый тыкающий жест и, блестя глазами, взглянула на Гарда – уловил он или нет. Он кивнул. Чувство нереальности постепенно овладевало им, чувство, что его сознание готово просочиться сквозь череп и всплыть под потолок. Пьяный смог бы определить это, подумал он, и пульсация в голове усилилась.
   – Но батарейки продолжали падать. – Она загасила сигарету и тут же зажгла новую. – Они были дикие, совсем дикие. И я тоже. Потом меня осенило.
   Они?
   – Я поехала к Чипу Маккосланду. Ну, вниз по Проселочной дороге.
   Гарденер кивнул головой. Он никогда не ездил вниз по Проселочной дороге.
   – Ну, он живет там со своей мымрой и с десятком ребятишек. О, такая неряха… Гард, грязь с ее шеи… можно смыть, только если сначала применить отбойный молоток. Я думаю, он женился на ней раньше, и… не имеет значения… это просто… Мне было не с кем поговорить. Я имею в виду, что они-то не говорят так, как говорят друг с другом два человека… я смешиваю незначительные вещи с вещами, которые…
   Речь Андерсон становилась все быстрее, пока слова не начали сливаться. Сейчас она быстро бормочет, – подумал Гарденер с тревогой, – а очень скоро может закричать или заплакать. Он не знал, чего страшился больше, и снова подумал об Измаиле, бредущем по улицам Бедфорда, штат Массачусетс, от которого несло безумием сильнее, чем китовым жиром, хватающем тех, кому не посчастливилось проходить мимо него, и выкрикивающем: Слушайте! Я последний из тех проклятых, кто остался, чтобы рассказать вам! Поэтому лучше слушайте, окаянные, слушайте, если не хотите схлопотать гарпун в задницу! Я расскажу вам историю об этом проклятом белом ките, и ВЫ БУДЕТЕ СЛУШАТЬ!
   Он прошел вдоль стола и тронул ее руку:
   – Ты расскажешь это так, как захочешь. Я здесь и намерен тебя слушать. У нас есть время. Этот день у тебя выходной – ты сама сказала. Поэтому давай помедленнее. Если я усну, ты поймешь, что слишком далеко отошла от темы. Ладно?
   Андерсон улыбнулась и расслабилась на глазах. Гарденер хотел снова спросить, что было в лесу. И, более того, – кто такие они. Но подумал, что лучше бы подождать. Все неприятности случаются с тем, кто ждет, – подумал он, и после паузы, собравшись с мыслями, Бобби продолжила:
   – У Чипа Маккосланда три или четыре курятника – об этом я начинала говорить. За пару долларов я могла купить столько коробок от яиц, сколько хотела, даже несколько больших листов упаковок для яиц. В каждом из этих листов по десять дюжин ячеек.
   Андерсон весело засмеялась и прибавила нечто такое, от чего у Гарденера тело покрылось гусиной кожей.
   – Хэвен не использует пока и одной из них, но когда я сделаю, думаю, у нас будет достаточно энергии для всего Хэвена, так что мы обойдемся без внешней электроподачи. И еще останется для Альвиона и большей части Трои.
   Ну вот, у меня здесь проходит ток – боже, я перескакиваю с предмета на предмет – и у меня уже есть приспособление, прицепленное к пишмашинке. Я действительно поспала, ну, во всяком случае, вздремнула – и примерно в это время мы вошли, да?
   Гарденер кивнул, все еще пытаясь справиться с мыслью о том, что проскользнувшее утверждение Бобби о том, что из ста двадцати D-элементов она может сделать «машинку», снабжающую энергией три близлежащих городка, может оказаться правдой и бредом в равной степени.
   – Приспособление за пишущей машинкой работает… – Андерсон нахмурилась. Ее голова чуть приподнялась, будто она прислушивалась к голосу, которого не слышал Гарденер. – Легче показать тебе. Поди туда и вставь листок бумаги, ладно?
   – Ладно. – Он направился к двери в комнату, потом обернулся на Андерсон: – А ты не пойдешь?
   Бобби улыбнулась.
   – Я останусь здесь, – сказала она, и тогда Гарденер понял. Он понял это и даже осознал на каком-то из ментальных уровней, где действует чистая логика, что так могло быть – не говорил ли сам бессмертный Холмс, что когда вы исключите невозможное, вы должны поверить в то, что останется, как бы невероятно оно ни выглядело? И ведь действительно был новый роман, лежащий там, на столе, около того, что Бобби иногда называла «мой словесный аккордеон».
   Да, кроме машинок, пишущих книги сами по себе, старина Гард. Знаешь, что еще мог бы сказать бессмертный Холмс? Что факт существования романа, лежащего рядом с машинкой, плюс тот факт, что ты никогда не видел этого романа раньше, не значит, что этот роман новый. Холмс сказал бы, что Бобби написала эту книгу когда-то раньше. Потом, когда ты ушел и Бобби подвинулась рассудком, она достала ее и положила рядом с машинкой. Она может верить в то, что тебе говорит, но это не значит, что это правда.
   Гарденер дошел до того загроможденного угла комнаты, который служил Бобби рабочим местом. Он был довольно удобно расположен, так что она могла, просто качаясь на стуле, брать с книжной полки все, что хотела. Он слишком хорош для «романа из ящика».
   Он знал, что бессмертный Холмс сказал бы также и об этом: да, он бы согласился, что «Бизоньи солдаты» вряд ли «роман из ящика», но на утверждение о том, что можно написать роман за три дня и не сидя за машинкой, а чередуя короткий сон с приступами бешеной активности, ответил бы, что это, черт возьми, абсолютно невозможно.
   Кроме того, роман вовсе не был вытащен из какого-нибудь ящика. Гарденер знал это абсолютно так, как он знал Бобби. Бобби была бы так же не способна мириться с тем, что хороший роман лежит в ящике, как сам Гард был не способен оставаться спокойным при обсуждении вопросов о ядерной энергии.
   Отвяжись, Шерлок, и уезжай-ка в своем двухколесном кебе вместе с доктором Ватсоном. Боже, как хочется пить!
   Желание – срочная потребность – пить вернулось в полной и пугающей мере.
   – Ты там, Гард? – окликнула Андерсон.
   – Да.
   В это время он внимательно рассматривал моток компьютерной бумаги. Он свободно свисал вниз. Он посмотрел за пишущей машинкой и действительно обнаружил еще одно «приспособление» Бобби. Это было меньше – вполовину коробки из-под яиц, в которой не были заполнены две последние ячейки. D-элементы стояли в остальных четырех, каждый плотно закрыт колпачком (приглядевшись, Гард решил, что это остатки консервных банок, аккуратно обрезанных), каждый с проводом, идущим из-под колпачка к «плюсу»… один красный, один синий, один желтый, один зеленый. Провода вели к другой плате, которая, как казалось, могла быть взята из радио. Она была установлена вертикально, зажатая между двух коротких плоских кусочков дерева, приклеенных к панели. Эти кусочки дерева, немного похожие на желобки для мела у классной доски, были до смешного знакомы Гарденеру, но некоторое время он не мог опознать их. Потом вспомнил. Это были подставки, на которые выкладывают буквы, когда играют в «Эрудита».
   Один-единственный провод, почти такой же толстый, как провод переменного тока, шел от платы к пишущей машинке.
   – Вставь бумагу, – напомнила Андерсон. Она смеялась. – Об этом-то я почти забыла – ну не глупо ли? Тут они не помогали, и я чуть не сошла с ума, пока не нашла решения. Один день я просидела на ликерах, желая, чтобы мне только попался один из этих проклятых словогрызов, а когда я добралась до туалетной бумаги… эврика! Как я была ошеломлена!.. Заправь бумагу, Гард!
   Нет. Надо выбираться отсюда прямо сейчас. Поймаю машину – и в Хэмпден, а там так надерусь, чтобы никогда уже не вспоминать об этом. Я и знать уже не хочу, кто такие «они».
   Вместо этого он потянул рулон бумаги, пропустил перфорированный край первого листа под ролик и повернул круглую ручку сбоку старой машинки, чтобы зажать лист. Сердце билось тяжело и учащенно.
   – Готово! – крикнул он. – Хочешь, чтобы я… что-нибудь включил?
   Он не видел никакого выключателя, а даже если бы и видел, то не захотел бы к нему прикасаться.
   – В этом нет нужды, – откликнулась она. Гард услышал щелчок. За ним последовало жужжание – звук, напоминающий моторчик детского электропоезда.
   Зеленый свет полился из пишущей машинки Андерсон.
   Гарденер непроизвольно отшатнулся назад на негнущихся ногах. Этот свет струился между клавиш странными рассеивающимися потоками. По бокам «ундервуда» были стеклянные панели, и сейчас они светились, как стенки аквариума.
   Вдруг клавиши машинки стали сами собой нажиматься, двигаясь вверх и вниз, как клавиши механического пианино. Каретка стремительно сдвинулась с места, и буквы посыпались на строку:
На дне морском мой отец лежит

   Щелк! Клац!
   Каретка вернулась.

   Нет. Я не вижу этого. Я не верю, что могу видеть это.
С двумя жемчугами в глазницах пустых

   Тошнотворный зеленый свет сочился сквозь клавиатуру и проливался на слова, как свет люминесцентной лампы.
   Щелк! Клац!
Пиво «Рейнгольт» всему пиву – пиво!

   Казалось, строка появилась через секунду. Клавиши стучали так быстро, что сливались воедино. Как будто смотришь новости, автоматически печатающиеся телеграфным аппаратом.
Вспомни «Рейнгольт», покупая пиво!

   Боже мой, неужели она в самом деле делает это? Или это розыгрыш?
   Своим пошатнувшимся перед лицом нового чуда умом он осознал, что изо всех сил стремится к точке зрения Шерлока Холмса – розыгрыш, конечно, это розыгрыш, плод нервного срыва бедной Бобби… очень плодотворного нервного срыва.
   Щелк! Клац!
   Пронеслась каретка.
Это не розыгрыш, Гард.

   Каретка вернулась, и клавиши напечатали перед его вытаращенными, широко раскрытыми глазами:

   Ты был прав в первый раз. Я делаю это из кухни. Сзади моей пишущей машинки – прибор, улавливающий мысли, – мыслечувствительный, так же как фотоэлемент – светочувствительный. Эта штука улавливает мысли верно на расстоянии пяти миль. Если я нахожусь на большем расстоянии – она искажает. А если за пределами десяти миль – вообще не работает.

   Щелк! Клац! Большой серебристый рычаг слева каретки дернулся дважды, проталкивая бумагу, на которой сейчас было уже три отлично напечатанных абзаца, вверх на несколько строк. Затем последовало резюме.

   Теперь ты видишь, что мне не надо было сидеть за машинкой, работая над романом, – все без рук! Этот бедный старый «ундервуд» носился как проклятый те два или три дня, а все то время, что он носился, я была в лесу, работала вокруг того места, или внизу, в подвале. Но, как я уже говорила, большую часть времени я проспала. Забавно… даже если бы кто-то смог убедить меня в существовании такой машины, я бы не поверила, что она будет работать на меня, так как я всегда отвратно диктовала. Я всегда говорила, что должна писать свои письма, потому что должна видеть слова на бумаге. Я и представить себе не могла, как можно надиктовать целый роман, например, машинистке, хотя некоторые писатели так всегда делают. Но, Гард, это совсем не похоже на диктовку – это прямой перехват из подсознания, больше напоминающий мечтание, чем писание романа… но то, что получается, – это не мечты, которые часто бывают нереальны и бессвязны. В действительности это никакая не пишущая машинка. Это машина грез. Однако грезящая рационально. Есть что-то удивительно забавное в том, что они дали ее мне и что я смогла написать «Бизоньих солдат». Ты прав, это лучшее из всего, что я написала, но это все-таки только вестерн. Это все равно что изобрести вечный двигатель, чтобы твой ребенок больше не надоедал тебе просьбами сменить батарейку в его игрушечной машине! А ты можешь себе представить, что было бы, если бы у Фрэнсиса Скотта Фицджеральда была такая штука? Или у Хемингуэя? Фолкнера? Сэлинджера?

   После каждого вопросительного знака машинка на мгновение замирала, а потом выбрасывала новое имя. После Сэлинджера она остановилась окончательно. Гарденер прочитывал все по мере написания, но механически, почти не понимая. Его глаза вернулись к началу отрывка. Я подумал, что это какая-то хитрость, что она могла прицепить к машинке что-то, чтобы как-то написать те два коротких стихотворных отрывка. И она написала…
   Она написала: Это не розыгрыш, Гард.
   Он внезапно подумал: Бобби, ты можешь читать мои мысли?
Да. Но только чуть-чуть.

   Что мы делали четвертого июля в тот год, когда я бросил преподавать?

   Мы ехали в Дерри. Ты сказал, что знаешь парня, который продал бы нам несколько бутылок вишневой наливки. Он их и продал, но они все оказались никудышными. Ты был сильно пьян и хотел вернуться, чтобы разбить ему башку. Я не смогла отговорить тебя, и мы вернулись. И будь я проклята, если его дом не пылал. В подвале у него было много горючего, и он уронил окурок в ящик с ним. Ты увидел огонь и пожарные машины и стал смеяться так, что выпал на дорогу.

   Чувство нереальности сейчас было сильным, как никогда. Он боролся с ним, пытался держать его в руках, пока глаза искали в предыдущем отрывке что-то еще. Через пару секунд он нашел это: Есть что-то удивительно забавное в том, что они дали ее мне, знаешь…
   А еще раньше Бобби сказала: А батарейки все падали, они были дикие, совсем дикие…
   Его щеки горели как в лихорадке, но лоб был холодным, как пакет со льдом, – даже постоянная болезненная пульсация над левым глазом казалась холодной… короткие уколы, повторяющиеся с регулярностью метронома.
   Глядя на пишущую машинку, полную какого-то ужасного зеленого света, Гарденер подумал: Бобби, кто такие «они»?
   Щелк! Клац!
   Клавиши разразились треском, буквы складывались в слова, а слова – в строки детской песенки:
Нынче ночью, верь не верь,
Томминокер, томминокер,
Томминокер стукнул в дверь.

   Джим Гарденер закричал.

7

   Андерсон продолжала смотреть на него с противоположного конца кухонного стола понимающими глазами. Она хранила бутылку хорошего бренди в самом темном углу чулана, подальше от основной части алкогольных припасов, и предложила сдобрить кофе Гарда изрядной дозой этого напитка. Он отказался, не просто с огорчением, а с превеликим трудом. Ему был необходим этот бренди – он мог бы притупить его головную боль, а может быть, совсем ее заглушить. И, что еще важнее, он помог бы ему вновь сфокусировать сознание. Он избавил бы его от этого чувства: я-только-что-побывал-на-краю-земли.
   Была единственная проблема, относящаяся к тому пункту, не так ли? Правильно. Дело в том, что он не смог бы остановиться на единственном глотке бренди в кофе. Их и так уже было слишком много, начиная с того момента, как он открыл люк в дне титана Бобби, а затем поднялся наверх за виски. Тогда это было безопасно. Сейчас атмосфера была неспокойна, как перед торнадо.
   Значит, больше не пить. Не позволять себе большего, чем ирландский кофе, до тех пор, пока он не поймет, что здесь произошло. Включая то, что случилось с Бобби. Это, конечно, главное.
   – Прости меня, – сказала Андерсон. – Я не знаю, смогла ли бы я ее остановить. Я говорила тебе, что это машина грез; это еще и подсознательная машина. Я действительно не могу читать большую часть твоих мыслей, Гард, – я пробовала это делать с другими людьми, и в большинстве случаев это оказывалось так же просто, как воткнуть палец в свежее тесто. Ты можешь постичь суть всех путей, которые, как я думаю, ты зовешь ид… хотя там так ужасно, там все наполнено самыми страшными… их даже нельзя назвать идеями… образами, ты, наверное, сказал бы. Просто как детские каракули, но они живые. Как те рыбы, которых вытаскивают из глубин океана, они взрываются, если их извлечь. – Бобби вдруг вздрогнула. – Они живые, – повторила она.
   С секунду не слышно было никаких звуков, кроме пения птиц за окном.
   – В любом случае все, что я от тебя получаю, поверхностно, и большая часть всего этого разбита или искажена. Если бы ты был как другие, я бы знала тогда, что с тобой происходит и почему у тебя такой траурный вид…
   – Спасибо, Бобби. Я знал, что существует причина, по которой я сюда приехал. И если это не уловка, то, должно быть, лесть. – Он усмехнулся, но это была нервная усмешка, и закурил еще одну сигарету.
   Он молчал, поэтому Бобби продолжила:
   – Я могу выдвинуть несколько предположительных догадок на основе того, что произошло с тобой до этого, но нужно будет, чтобы ты рассказал мне все в деталях… Я не смогла бы сунуться в чужие дела, даже если бы захотела. Я не уверена, что смогу выяснить это, даже если ты вытолкнешь все на поверхность своего сознания и расстелешь передо мной ковровую дорожку. Но когда ты спросил, кто они такие, этот мотивчик томминокеров всплыл, как огромный пузырь. И он выплыл из пишущей машинки.
   – Ну хорошо, – сказал Гарденер, хотя все вовсе не было хорошо… все было как раз нехорошо. – Но как их еще можно назвать, кроме как томминокеры? Эльфы? Гномы? Грем…
   – Я просила тебя оглядеться, потому что хотела, чтобы ты получил представление о том, как далеко все это зашло, – сказала Андерсон, – и насколько далеко идущими могут быть последствия.
   – Ну, это я хорошо понимаю, – сказал Гарденер, и улыбка слегка коснулась уголков его рта. – Еще немного таких далеко идущих последствий – и я созрею для смирительной рубашки.
   – Твои томминокеры пришли из космоса, – сказала Андерсон. – Я думаю, ты уже сделал этот вывод.
   Гарденер допускал, что такая мысль мелькала в его сознании, но во рту у него было сухо, руки сцеплены вокруг кофейной чашки.
   – Есть ли они вокруг нас? – спросил он, и казалось, что его голос доносится откуда-то издалека. Ему вдруг стало страшно оборачиваться, страшно, что он вдруг увидит какое-нибудь шишковатое существо с тремя глазами и рогом на месте рта, выходящее, вальсируя, из кладовой, – что-то навеянное киносериалами вроде «Звездных войн».
   – Я думаю, что физически они умерли уже очень давно, – спокойно сказала Андерсон. – Может, умерли они задолго до того, как на Земле появились люди. Но вот Карузо умер, а все еще поет на чертовой прорве записей, так ведь?
   – Бобби, – сказал Гарденер, – расскажи мне, что произошло. Я хочу, чтобы ты начала с самого начала, а закончила словами: и тогда ты появился на дороге, как раз вовремя, чтобы подхватить меня, когда я потеряла сознание. Можешь ты сделать это?
   – Не полностью, – сказала она и усмехнулась. – Но я постараюсь.

8

   Андерсон начала с того, как она споткнулась, рассказала о своем возвращении и о том, как выкопала кусок корабля – достаточно, чтобы понять, что она нашла нечто уникальное, – затем вернулась третий раз. Она не рассказала ни про бурундука, который был мертв, но не разлагался, ни про уменьшающуюся катаракту Питера, ни про визит к ветеринару Эйзериджу. Она обошла молчанием эти события, сказав только, что когда она вернулась после первого дня работы над вещью, то обнаружила Питера мертвым на передней веранде.
   – Он выглядел так, как будто уснул, – сказала Андерсон, и в ее голосе была нотка слащавости, так не похожая на Бобби, которую он знал, что Гарденер бросил на нее острый взгляд… а потом быстро перевел его вниз на свои руки. Андерсон слегка всплакнула.
   Через некоторое время Гарденер спросил:
   – А дальше что?
   – И тут ты появился на дороге, как раз вовремя, чтобы подхватить меня, когда я потеряла сознание, – с улыбкой сказала Андерсон.
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →