Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В гонках «Формулы-1» 2009 года 12 % участников заезда Гран-при звали Себастианами.

Еще   [X]

 0 

Жребий (Кинг Стивен)

Все началось с того, что в провинциальном американском городке стали пропадать люди – поодиночке и целыми семьями. Их не могли найти ни родственники, ни даже полиция. А когда надежда, казалось, исчезла навсегда, пропавшие вернулись, и городок содрогнулся от ужаса…

Год издания: 2009

Цена: 139 руб.

Об авторе: Стивен Эдвин Кинг (Stephen Edwin King, 21 сентября 1947, Портленд, Мэн, США) — американский писатель, работающий в разнообразных жанрах, включая ужасы, триллер, фантастику, фэнтези, мистику, драму; получил прозвище — «Король ужасов». Продано более 350 миллионов экземпляров… еще…



С книгой «Жребий» также читают:

Предпросмотр книги «Жребий»

Жребий

   Все началось с того, что в провинциальном американском городке стали пропадать люди – поодиночке и целыми семьями. Их не могли найти ни родственники, ни даже полиция. А когда надежда, казалось, исчезла навсегда, пропавшие вернулись, и городок содрогнулся от ужаса…


Стивен Кинг Жребий

Пролог

   Вернулся ты домой из долгих странствий
   и многое забыл под чуждым небом,
   далеко от своей родной страны…
Георгиос Сеферис

1

   Они бесцельно двигались по стране на юго-запад, выбирая окольные дороги. Прежде чем достигнуть конечного пункта своего путешествия, они останавливались трижды: сперва в Род-Айленде, где высокий темноволосый мужчина работал на текстильной фабрике, потом в Янгстауне, штат Огайо, где он три месяца проработал на конвейере, собирая трактора, и, наконец, в маленьком калифорнийском городке близ границы с Мексикой, где он взялся чинить маленькие импортные автомобили с неожиданным для себя самого успехом.
   Везде, где они останавливались, он покупал газету «Пресс-Геральд», издающуюся в Портленде, штат Мэн, и искал любые сведения, касающиеся маленького мэнского городка под названием Джерусалемс-Лот. Иногда в газете появлялась интересующая его информация.
   В мотеле у Сентрал-Фоллс, штат Род-Айленд, где они остановились, он набросал план романа и отправил его по почте своему литературному агенту. Когда-то, миллион лет назад, он был популярным молодым писателем – тогда тьма еще не нависла над ним. Агент показал план издателю, который выказал вежливый интерес, но без всякого желания выплатить аванс. Ему оставалось только сказать «благодарю вас» рассыльному, принесшему ответ агента. Это не оставило особенного следа в его душе, и он продолжал работать над романом.
   Мальчик говорил мало. На лице его задержалось настороженное выражение, а глаза были темными, как будто устремленными внутрь себя, в какую-то мрачную глубину. В закусочных и на бензоколонках, где они останавливались, он был неизменно вежлив. Казалось, что он боится упустить из виду своего спутника и нервничает, даже когда тот выходит в туалет. Он не хотел говорить о городке Джерусалемс-Лоте, хотя мужчина пытался время от времени завести разговор на эту тему, и не заглядывал в портлендские газеты, которые тот покупал.
   Когда роман был закончен, они жили на тихоокеанском пляже, в маленьком коттедже недалеко от дороги и почти не вылезали из океана. Он был теплее Атлантики, дружелюбнее и не таил в себе тяжелых воспоминаний. Кожа мальчика постепенно делалась коричневой.
   Хотя они могли позволить себе есть трижды в день и имели крышу над головой, мужчину начали одолевать хандра и сомнения. Он считал себя ответственным за мальчика, и, хотя тот учился легко и был достаточно развит для своих лет, одолевая все книги, которые мужчина читал сам, ему казалось, что воспоминания о Джерусалемс-Лоте все еще мучают его. Иногда ночью мальчик кричал во сне и сбрасывал одеяло на пол.
   В это время пришло письмо из Нью-Йорка. Агент сообщал, что «Рэндом-хаус» предлагает за роман аванс в 12 тысяч долларов и успех его почти гарантирован. Согласен ли он?
   Он был согласен.
   Мужчина оставил свою работу, и они с мальчиком пересекли границу.

2

   Жизнь там, в непосредственной близости от Штатов, была немыслимо спокойной. Ни уличного движения, ни самолетов, ни одной газонокосилки в радиусе сотни миль. У них было радио, но они мало что понимали, поскольку новости шли на испанском – мальчик уже начал его понимать, но для мужчины этот язык оставался ничего не значащим шумом. Из музыки передавали только оперные арии. Иногда они ловили музыкальную программу из Монтеррея с каким-нибудь древним джазом, но она то и дело пропадала. Единственным механизмом, работающим в пределах их слышимости, был ветхий дизель местного фермера, захлебывающийся звук которого едва слышался из-за шума ветра. Воду они носили из колодца.
   Один или два раза в месяц (не всегда вместе) они посещали мессу в маленькой городской церкви. Они не понимали слов службы, но выстаивали ее до конца, хотя мужчину иногда клонило в сон от монотонных голосов молящихся. В одно из воскресений мальчик подошел к крыльцу, где мужчина работал над своим романом, и сказал ему, что он попросил священника разрешить ему исповедаться. Мужчина только кивнул и спросил, хватит ли для этого его знания испанского. Мальчик ответил, что вряд ли это будет проблемой.
   Раз в неделю мужчина отправлялся за сорок миль, чтобы получить портлендскую газету, которая всегда была недельной давности и иногда перепачкана собачьей мочой. Через две недели после того, как мальчик сообщил ему о своем намерении, он обнаружил в газете статью о Джерусалемс-Лоте и о вермонтском городе Момсон. В связи с первым в статье упоминалось и его имя.
   Он отложил газету, не особенно надеясь, что мальчик прочтет ее. Статья оставила у него тяжелое впечатление. Оказывается, не все в Салемс-Лоте закончилось с их отъездом.
   На следующий день мальчик подошел к нему с газетой в руках, раскрытой на заголовке «Город-призрак в штате Мэн?».
   – Я боюсь, – сказал он.
   – Я тоже, – ответил мужчина.

3
Город-призрак в штате Мэн?

   редактор отдела статей
   «Пресс-Геральд».

   Джерусалемс-Лот – маленький городок к востоку от Камберленда и в двадцати милях севернее Портленда. Это не первый заброшенный город в истории Америки и, по всей видимости, не последний, но один из самых необычных. Такие «города-призраки» обычны на юго-западе страны, где города возникали за одну ночь вокруг золотых и серебряных приисков и так же быстро исчезали, когда золотые жилы иссякали, оставляя после себя пустые и молчаливые магазины, гостиницы и салуны.
   В Новой Англии же сравнить с Джерусалемс-Лотом (или Салемс-Лотом, как его обычно называли местные жители) можно, пожалуй, только маленький город Момсон в Вермонте. Летом 1923 года Момсон внезапно опустел, и все его 312 жителей пропали неведомо куда. В центре города еще сохранились дома и деловые здания, но все пятьдесят два года, прошедшие с тех пор, они оставались необитаемыми. Кое-где жители успели вывезти вещи, но в большинстве домов уцелела мебель и вся обстановка, как будто среди бела дня какой-то ураган сдул всех, кто там находился. В одном доме стол все еще накрыт к ужину и украшен вазой с засохшими цветами. В другом – постели в спальне аккуратно расправлены перед сном. В местном магазине на прилавке остался полуистлевший рулон материи, а в кассе – 122 доллара выручки. В ящике под кассой были обнаружены нетронутыми почти 50 тысяч долларов.
   Население округи любит рассказывать эту историю туристам, добавляя при этом, что город населяют призраки – вот почему он так долго остается заброшенным. Однако более вероятной причиной кажется то, что Момсон расположен в дальнем конце штата, вдалеке от основных магистралей. Там нет ничего, что не повторялось бы в сотне таких же городишек, – кроме загадочного, как история «Марии Целесты», исчезновения его жителей.
   Нечто похожее можно сказать и о Джерусалемс-Лоте. По переписи 1970 года его население составляло 1319 человек – на 67 человек меньше, чем по предыдущей переписи. Это уютный маленький городок, называемый его прежними обитателями просто Лот, или же Салемс-Лот, где никогда ничего не случалось. Единственным событием, о котором часто вспоминали старожилы, сидя у камина, был пожар 51-го, когда от оброненной спички вспыхнул один из крупнейших в истории штата лесных пожаров.
   Для тех, кто мечтал поселиться в тихом месте, где каждый занят собственным делом, кроме кумушек, собирающих городские сплетни, Лот был идеальным выбором. Перепись 1970-го показала то, что хорошо известно демографам сельских районов и обитателям многих маленьких городов в штате Мэн: много пожилых людей, мало бедняков и приличное число молодежи, покидающей город со школьными аттестатами, чтобы никогда в него не возвращаться.
   Но чуть больше года назад начали твориться необычные вещи. Люди стали пропадать. Большая часть их, впрочем, не пропала в обычном смысле слова. Бывший констебль Лота Перкинс Гиллспай живет со своей сестрой в Киттери. Чарльз Джеймс, владелец бензоколонки напротив аптеки, ныне держит ремонтную мастерскую в соседнем Камберленде. Полина Диккенс переехала в Лос-Анджелес, а Рода Кэрлесс работает в миссии святого Матфея в Портленде. Список таких «пропавших» можно продолжать еще долго.
   Удивляет в этих обнаруженных нами людях их откровенное нежелание – или неспособность – говорить о Джерусалемс-Лоте и о том, что там случилось. Перкинс Гиллспай просто посмотрел на репортера, закурил и сказал: «Я решил уехать, ну и что?» Чарльз Джеймс заявил, что он уехал потому, что дела его шли неважно. Полина Диккенс, много лет работавшая официанткой в кафе «Экселент», не ответила на наше письмо, а мисс Кэрлесс вовсе отказалась говорить о Джерусалемс-Лоте.
   У некоторых из исчезнувших действительно могли быть для этого причины. Лоуренс Крокетт, местный агент по продаже недвижимос ти, пропавший неведомо куда вместе с женой и дочерью, оставил после себя ряд сомнительных сделок, включая спекуляцию землей, на которой размещаются Портлендский парк и торговый центр. Также пропавшие Макдугаллы потеряли немногим ранее малолетнего сына, и ничто не удерживало их в этом городе. Нечто подобное могло случиться и с другими. Как заявил начальник полиции штата Питер Макфи: «Мы потеряли следы многих жителей Джерусалемс-Лота, но это не единственный город в Мэне, где такое происходит. Рой Макдугалл, например, задолжал деньги одному банку и двум финансовым компаниям – по-моему, он решил просто смыться от кредиторов. Вот когда он воспользуется где-нибудь своей кредитной карточкой, они его и поймают. Поймите, что исчезновение людей в Америке так же обычно, как пирог с вишнями. Мы живем в стране автомобилей. Люди каждые два-три года переезжают с места на место, иногда – за полстраны, и порой «забывают» сообщить свой новый адрес. Особенно преступники».
   При всей справедливости этих слов капитана Макфи в судьбе Джерусалемс-Лота остается много неясностей. Пропал Генри Петри с женой и сыном, а его, сотрудника крупной страховой компании, вряд ли можно причислить к антисоциальным элементам. В этом списке значатся также местные гробовщик, библиотекарь и косметолог, и весь список чрезвычайно длинен.
   В окружающих городах уже поползли слухи, знаменующие начало легенды. Салемс-Лот прослыл проклятым городом. Над ним многие видели разноцветные огни, и если сказать, что жителей Лота похитили инопланетяне, никто в округе не улыбнется. Ходят слухи о черных мессах, совершаемых там, что и навлекло гнев Божий на город, названный в честь самого святого из городов Святой Земли. Другие, настроенные более реалистически, вспоминают о молодых людях, исчезнувших несколько лет назад в Хьюстоне, штат Техас (их обезображенные тела нашли впоследствии в братской могиле).
   Посещение Салемс-Лота не смягчает впечатления от этих разговоров. Вся деловая жизнь здесь замерла. Последним закрыл свои двери в январе хозяйственный магазин Спенсера. Не работают овощной магазин Кроссена, мебельный магазин Барлоу и Стрэйкера, кафе «Экселент», заперто даже муниципальное здание. Новая начальная школа пуста, и так же выглядит высшая школа, построенная только в 1967 году. Мебель и учебники оттуда перевезены в Камберленд и распределены между школами района, поскольку в Салем-Лоте, по-видимому, не осталось детей, которым они бы требовались. Детей нет, только заброшенные магазины и лавки, опустевшие дома, запущенные газоны и пустые улицы.
   Среди людей, которых полиция штата хотела бы отыскать, числятся также Джон Гроггинс, пастор методист ской церкви Лота; отец Дональд Каллагэн, католический священник церкви святого Андрея; Мэйбл Вертс, вдова, занимавшаяся церковными делами и благотворительно стью; Лестер и Хэрриет Дарэм, работавшие на ткацкой фабрике, Ева Миллер, владелица местного пансиона…

4

5

   Человек сказал:
   – Я Хесус де ла Рей Муньос. Отец Гракон просил меня переводить, поскольку он не знает английского. Отец Гракон оказал моей семье услугу, которую я не вправе забывать, поэтому будьте уверены, что сказанное вами умрет во мне. Приемлемо ли это для вас?
   – Да. – Он пожал руку Муньосу, а потом священнику. Тот спросил что-то по-испански и улыбнулся. Слева у него во рту оставалось только пять зубов, но улыбка была открытой и радостной.
   – Он спрашивает, не хотите ли вы чаю? Это зеленый чай. Хорошо утоляет жажду.
   – С удовольствием.
   Благословив их, священник спросил:
   – Это не ваш сын?
   – Нет.
   – Его исповедь была очень странной. Фактически я не слышал ничего подобного за все время, что я служу.
   – Это меня не удивляет.
   – Он плакал, – сказал отец Гракон, отпивая чай. – Страшный плач. Он исходил из самой глубины души. Могу я задать вам вопрос, который вызвала в моем сердце его исповедь?
   – Нет, – сказал спокойно мужчина. – Не спрашивайте. Он говорил правду.
   Гракон кивнул еще до того, как Муньос перевел эти слова, и лицо его словно окаменело. Он наклонился вперед, зажав ладони между коленями, и долго что-то говорил. Муньос внимательно слушал и, когда священник закончил, сказал:
   – Он говорит, что в мире много странных вещей. Сорок лет назад крестьянин принес ему ящерицу, кричавшую женским голосом. Видел он и человека со стигматами, следами мучений Господа нашего, которые кровоточили в Страстную Пятницу. Он говорит: то, о чем он узнал, просто ужасно. Что это очень опасно для вас и для мальчика. Особенно для мальчика. Это просто гложет его. Он говорит…
   Гракон опять сказал что-то.
   – Он спрашивает, понимаете ли вы, что случилось в этом вашем Новом Иерусалиме?
   – Джерусалемс-Лоте, – поправил мужчина. – Да. Я понимаю.
   Гракон снова спросил.
   – Он спрашивает, что вы собираетесь делать дальше.
   Мужчина медленно покачал головой:
   – Я не знаю.
   Гракон еще что-то сказал.
   – Он говорит, что будет молиться за вас.

6

   – Я возвращаюсь, – сказал он.
   Мальчик побледнел. Это было заметно даже под слоем загара.
   – Поедешь со мной? – спросил мужчина.
   – Ты меня любишь?
   – О Господи, конечно, да!
   Мальчик заплакал, и мужчина обнял его за плечи.

7

   Джерусалемс-Лот.
   Он прикрывал глаза рукой, и все возвращалось опять. Он почти видел прошлое сквозь ту же снежную пелену.
   Салемс-Лот…

Часть первая
Дом Марстенов

   Ни один живой организм не в состоянии долго выносить абсолютную реальность и оставаться здоровым; даже птицы и кузнечики, по-видимому, иногда грезят. И Хилл-Хаус не был здоров, угрюмо возвышаясь на холме, от которого получил свое имя, темный и пустой, он стоял так восемьдесят лет и мог простоять еще восемьдесят. Стены его оставались прямыми, кладка – прочной, полы – крепкими, и двери были плотно закрыты; тишина стояла над его деревом и камнем, и то, что двигалось там, двигалось бесшумно.
Ширли Джексон.
Призраки Хилл-Хауса

Глава первая
Бен (1)

1

   Он свернул с магистрали, сбавив скорость до положенного предела, и попытался рассмотреть что-нибудь запечатлевшееся в его памяти. Сперва ничего не было видно, и он попытался объяснить это себе: «Тебе же было всего семь лет. Двадцать пять лет утекло с тех пор. Места изменились. Как и люди».
   Тогда дороги 295 еще не было. Если вы хотели добраться до Портленда из Лота, нужно было ехать по дороге 12 до Фалмута и там свернуть на первое шоссе. Времени уходило куда больше.
   «Прекрати эту чепуху».
   Но прекратить было трудно. Трудно прекратить, когда…
   Большой мотоцикл БСА заревел сзади и промчался совсем рядом. На нем сидели парень и девушка в красном жакете и громадных зеркальных очках, обнявшая парня сзади. Бен инстинктивно надавил на тормоз и обеими руками нажал на клаксон. Мотоцикл унесся вперед в облаке сизого дыма, а девица, обернувшись, показала Бену средний палец.
   Он сбавил скорость, чтобы закурить. Руки заметно тряслись. Мотоцикл уже почти скрылся из виду. Дети. Чертовы дети. Опять начали приходить на память какие-то воспоминания, но он отогнал их прочь. Уже два года он не садился на мотоцикл и не желал когда-нибудь еще делать это Краем глаза он заметил слева что-то ярко-красное и, повернув голову, почувствовал радость узнавания. На вершине холма, у подножия которого расстилались поля клевера и тимофеевки, возвышался большой красный сарай под белой крышей – даже с такого расстояния он мог видеть на ней солнечные блики. Он был здесь тогда и все еще стоял. Точно такой же. Может, это было к лучшему. Скоро сарай скрылся за деревьями.
   Когда он доехал до Камберленда, знакомых вещей стало появляться все больше. Он переехал через Ройял-ривер, где они мальчишками удили щук. Между деревьями промелькнул городок Камберленд с его приземистой водонапорной башней, на которой было выведено краской: «Сохраним Мэн зеленым!» Тетя Синди всегда говорила, что ниже стоило подписать: «Гони монету!»
   Все было до боли знакомым, и он стал озираться, ища знак. Тот отсвечивал зеленым уже через пять миль:
ДОРОГА 12 ДЖЕРУСАЛЕМС-ЛОТ
КАМБЕРЛЕНД КАМБЕРЛЕНД-ЦЕНТР
   Внезапная темнота навалилась на его сознание, гася радостные мысли, словно огонь песком. Это ощущение возникало не впервые; все началось с тех пор, как (тут в мыслях всплыло имя Миранды, но он отогнал его прочь) случилась беда, и он не позволял себе думать об этом, но оно приходило снова и снова, вторгаясь с пугающей силой.
   Зачем все-таки он возвращался в город, где провел четыре года своего детства, пытаясь вернуть что-то, ушедшее безвозвратно? Какого волшебства он ожидал от тропок, по которым ходил мальчишкой и которые теперь, наверное, были заасфальтированы, выпрямлены и забросаны туристскими жестянками из-под пива? Магия кончилась, и черная, и белая. Все кончилось в тот вечер, когда мотоцикл потерял управление и врезался в желтый фургон, и были скрежет и крик Миранды, внезапно оборвавшийся, когда…
   Он проехал правый поворот и в какой-то миг едва не свернул направо, чтобы доехать до Чемберлена или Льюистона, пообедать там, а потом развернуться и поехать назад. Но куда «назад»? Домой? Смешно. Если у него и был дом, то он был здесь. Хотя он был здесь всего четыре года, но это был он.
   Он просигналил и притормозил у ограждения. За поворотом, там, где он соединялся с дорогой 12 (которая ближе к городу переходила в Джойнтнер-авеню), он что-то увидел на горизонте; что-то, заставившее его обеи ми ногами надавить на тормоз. «Ситроен» вздрогнул и остановился.
   Деревья, в основном сосны и ели, подымались к востоку на холм, почти заслоняя обзор. Города отсюда не было видно. Одни деревья, и там, где они расступались, – высокая двускатная крыша дома Марстенов.
   Он смотрел на нее зачарованный. На его лице отразился целый калейдоскоп сменяющихся чувств.
   – Все еще стоит, – пробормотал он. – О Господи!
   Он взглянул на свои руки. Они покрылись гусиной кожей.

2

   Он проехал мимо Камберленда и приблизился к Салемс-Лоту с запада, по Бернс-роуд. Его удивило, как мало в этих местах изменилось. Построили несколько новых домов, у самой окраины появилась таверна «У Делла», вырыли пару карьеров по добыче гравия. Лес заметно поредел. Но у поворота на городскую свалку висела та же жестяная табличка, и сама дорога была такой же, вся в ямах и выбоинах. Между деревьями он видел Школьный холм, по которому с севера на юг тянулись опоры Центральной мэнской линии электропередач. Ферма Гриффенов тоже была на месте, хотя коровник заметно увеличился. Он не знал, продают ли они по-прежнему молоко, на котором изображалась ухмыляющаяся корова под фирменной маркой: «Солнечное молоко с фермы Гриффенов». Он улыбнулся. В доме тети Синди он попил немало этого молока с кукурузными хлопьями.
   Он свернул налево, на Брукс-роуд, проехал мимо железных ворот и низкой каменной ограды кладбища Хармони-Хилл и спустился к подножию холма, известного как Марстен-Хилл.
   Здесь деревья расступались по обеим сторонам дороги. Справа можно было видеть сам город – Бен впервые смотрел на него вновь. Слева был дом Марстенов. Он остановил машину и вылез.
   Дом остался таким же. Никаких отличий. Он словно видел его еще вчера.
   У фронтона буйно разрослись сорняки, скрывая старую каменную дорожку, ведущую к крыльцу. В траве скрипели кузнечики, и он видел, как они описывают в воздухе причудливые параболы.
   Дом стоял в стороне от города. Он был громадным, неуклюжим и изрядно обветшавшим; ставни закрывали окна, придавая ему зловещий вид всех старых домов, долго стоящих пустыми. Краска давно облупилась, окрасив весь дом в однообразный серый оттенок. Ветры ободрали крышу, а ее западный угол обвалился под тяжестью снега.
   Он вдруг почувствовал сильное желание пройти сквозь эти травяные джунгли, мимо стрекочущих кузнечиков, подняться на крыльцо и войти в холл. Может быть, даже попробовать открыть дверь в комнату.
   Он стоял и смотрел на дом, почти загипнотизированный. Дом смотрел на него в ответ с безразличием идиота.
   Ты войдешь в холл, где пахнет отсыревшей штукатуркой и сгнившими обоями, а под полами скребутся мыши. Там все еще валяется много разных безделушек, и ты можешь подобрать что-нибудь, например, пресс-папье, и положить в карман. А в конце холла, вместо того чтобы идти на кухню, можно свернуть налево и подняться вверх по лестнице, поднимая пыль от упавшей с потолка за много лет штукатурки. Там было четырнадцать ступенек, да-да, четырнадцать. Но самая верхняя была совсем маленькой, словно для того, чтобы избежать несчастливого числа. Наверху можно было увидеть холл перед закрытой дверью. И если пройти через холл, то можно протянуть руку и взяться за серебристую прохладную дверную ручку…
   Он отвернулся от дома, чувствуя, что во рту у него пересохло. Нет еще. Потом, может быть, но не сейчас. Пока ему достаточно просто знать, что все здесь осталось, как было. Ожидало его. Он мог отыскать тех, кто распоряжался сейчас этим домом, и может даже арендовать его. Из кухни вышел бы неплохой кабинет, а спать он мог в прихожей. Но вряд ли он заставит себя подняться наверх.
   Но об этом было еще рано думать.
   Он сел в машину, завел ее и направился в Джерусалемс-Лот.

Глава вторая
Сьюзен (1)

1

   Он сидел на скамейке в парке, когда заметил девушку, глядящую на него. Хорошенькую, в шелковой косынке на светлых волосах. Она держала в руках книгу, а рядом еще лежал альбом для рисунков с торчащим из него карандашом. Это был вторник, 16 сентября, первый учебный день, и из парка, как по волшебству, исчезли все школьники. Остались мамаши с детьми, несколько стариков, сидящих у памятника героям войны, и эта вот девушка, глядящая в его сторону из тени старого корявого вяза.
   Она смотрела прямо на него, и на лице ее читалось изумление. Она бросила взгляд на свою книжку, опять посмотрела на него и хотела уже встать, подумав, села, опять привстала и снова села.
   Он сам встал и пошел к ней, держа в руке свою книжку – вестерн в мягкой обложке.
   – Добрый день, – сказал он. – Мы что, знакомы?
   – Нет, – ответила она. – Но… вы Бенджамин Мейрс, так ведь?
   – Ну. – Он удивленно поднял брови.
   Она нервно рассмеялась, бросив на него короткий испытующий взгляд, словно пытаясь угадать его намерения. Было ясно, что она не из тех девушек, которые позволяют себе говорить с незнакомыми людьми в парке.
   – Я подумала сперва, что вы мне привиделись. – Книга лежала у нее на коленях, и он увидел оттиснутый на ней штамп: «Публичная библиотека Джерусалемс-Лота». Это оказался «Воздушный танец», второй его роман. Она показала ему его фотографию четырехлетней давности на задней стороне обложки. Там его лицо выглядело мальчишеским и до испуга серьезным, глаза блестели, как черные алмазы.
   – Что ж, это хороший повод для знакомства, – заметил он, и эта фраза, хоть и совершенно обычная, странно повисла в воздухе, как некое пророчество. Рядом с ними в песочнице возились малыши, и голос матери умолял Родди не качать сестру так сильно. Но сестра взлетала выше и выше, прямо в небо, цепляясь за качели в своем развевающемся платьице. Эту картину он вспоминал многие годы спустя, как тоненький ломтик, отрезанный от пирога времени. Если бы за этим ничего не последовало, все так и потонуло бы в сумраке памяти.
   Потом она засмеялась и подала ему книгу.
   – Можно попросить автограф?
   – Книга же библиотечная.
   – А я куплю ее у них или обменяю.
   Он вынул из кармана ручку, открыл книгу на чистой первой странице и спросил:
   – Как вас зовут?
   – Сьюзен Нортон.
   Он быстро, механически вывел: «Сьюзен Нортон, самой милой девушке в парке. С наилучшими пожеланиями. Бен Мейрс». Под росписью он поставил дату.
   – Теперь вам придется ее украсть, – сказал он. – Она ведь уже распродана.
   – Я закажу в Нью-Йорке, – возразила она, поглядев ему в глаза чуточку пристальнее. – Это замечательная книга.
   – Благодарю. Когда я ее закончил и посмотрел на то, что вышло, я боялся, что ее вообще не напечатают.
   Она улыбнулась, и он тоже, что сделало разговор менее принужденным. Позже он удивлялся, что все это произошло так легко и быстро. Эта мысль не была безоблачной, поскольку происшедшее казалось ему знаком судьбы, вовсе не слепой, вооруженной мощным биноклем и уже готовой схватить беспомощных смертных и смолоть их меж жерновов мироздания в какую-то только ей известную муку.
   – Я и «Дочь Конвея» читала. Мне тоже понравилось. Как, наверное, и всем.
   – Да нет, очень немногим, – признался он честно. Миранде тоже нравилась «Дочь Конвея», но большинство из его приятелей поругивали эту вещь, а критики просто смешали ее с грязью. Ну, на то они и критики.
   – Тогда только мне.
   – А новый вы читали?
   – «Билли сказал – уезжай»? Нет еще. Мисс Кугэн из аптеки говорила, что он очень неприличный.
   – Черт, да он почти пуританский! – возмутился Бен. – Язык грубоват, но когда ты пишешь о необразованных парнях из деревни, нельзя же… слушайте, хотите мороженого или еще чего? Мне хочется вас угостить.
   Она в третий раз посмотрела ему в глаза, потом с благодарностью улыбнулась.
   – Спасибо, с удовольствием. У Спенсера чудесное мороженое.
   Так все и началось.

2

   Он смотрел на высокую худую женщину в красном нейлоновом плаще поверх белого форменного халата. Ее подсиненные волосы были завиты.
   – Да. Она каждый вторник приходит в библиотеку с тележкой и набивает ее доверху. Мисс Стэрчер просто с ума сходит.
   Они сидели на красных кожаных стульях в кафе. Он потягивал шоколадную воду, она – клубничную. У Спенсера находилась и местная автобусная станция, и они могли видеть через старомодный дверной проем зал ожидания, где одиноко сидел молодой летчик в синем мундире, печально глядя на свой чемодан.
   – Похоже, ему не очень хочется ехать туда, куда он едет, – заметила она, проследив его взгляд.
   – Отпуск кончился, наверно, – сказал он. Теперь, подумал он, она спросит, служил ли я в армии.
   Но вместо этого она сказала:
   – Скоро и я так же поеду. Прощай, Салемс-Лот. Наверное, буду так же тосковать, как этот парень.
   – Куда, если не секрет?
   – В Нью-Йорк. Проверить, могу ли я жить самостоятельно.
   – А почему бы не попробовать сделать это здесь?
   – В Лоте? Мне здесь нравится. Но вот родители… вы понимаете. Они всегда словно подглядывают за мной. К тому же в Лоте девушке почти негде работать. – Она потупилась, глядя в свой стакан. Шея у нее была крепкой и загорелой, как, наверное, и вся ее фигура, вырисовывавшаяся под простым легким платьицем.
   – А кем вы хотите работать?
   Она пожала плечами:
   – У меня заочный диплом Бостонского университета. Искусство и английский. Выбирай любое. Но оформлять офисы я не умею. Кое-кто из девочек, с которыми я училась, сейчас работают секретаршами, но я печатаю довольно плохо, не говоря уж о компьютере.
   – Тогда что же остается?
   – Ну… может быть, какое-нибудь издательство, – сказала она с сомнением в голосе, – или магазин… что-нибудь по части рекламы. В таких местах всегда нужно что-то рисовать, а я это умею.
   – У вас есть предложения? – спросил он.
   – Нет… нет. Но…
   – Вам нечего делать в Нью-Йорке без предложений. Поверьте мне. Вы собьете все каблуки в поисках работы.
   Она невесело улыбнулась:
   – Конечно, вам лучше знать.
   – Вы уже работали где-нибудь?
   – Да, конечно. Удачнее всего в корпорации «Синекс». Они открывали новый кинотеатр в Портленде и заказали мне двенадцать картин в фойе. Заплатили семьсот долларов. Этого мне хватило, чтобы выкупить машину.
   – Что ж, вы можете поехать в Нью-Йорк и снять там комнату на недельку, – сказал он, – и обойти все магазины и издательства с вашим дипломом. Только требуйте договора сразу на полгода, чтобы вас не надули. И не дайте этому городу завладеть вами.
   – А вы? – спросила она, погружая ложку в мороженое. – Что вы делаете в этой глуши с населением тысяча триста человек?
   Он пожал плечами:
   – Пытаюсь написать роман.
   Она была явно удивлена.
   – Здесь, в Лоте? Но почему? И о чем?
   – Вы пролили.
   – Что?.. Ах, извините. – И она вытерла свой стакан салфеткой. – И вообще, вы не подумайте, что я такая уж болтушка. Обычно я не люблю говорить.
   – Не извиняйтесь, – сказал он. – Все писатели любят говорить о своих книгах. Иногда перед сном я читаю, что пишут про меня в «Плейбое». Очень интересно.
   Летчик встал. К кафе подкатил автобус, проскрипев тормозами.
   – Я четыре года прожил в Салемс-Лоте мальчишкой на Бернс-роуд.
   – На Бернс-роуд? Там же ничего теперь нет, кроме болота и маленького кладбища. Они называют его Хармони-Хилл.
   – Я там жил с тетей Синди. Синтия Стоуэнс. Мой отец умер, и с матерью случилось… ну, что-то вроде нервного срыва. Поэтому она на время отправила меня к тете Синди. Та отослала меня обратно на Лонг-Айленд через месяц после большого пожара. – Он смотрел на ее лицо в зеркале над автоматом с газировкой. – Я плакал, когда уезжал от матери, и плакал, когда уезжал от тети Синди из Джерусалемс-Лота.
   – Я родилась как раз в год пожара, – сказала Сьюзен. – Это было крупнейшее событие в нашем городе, и я его проспала.
   Бен рассмеялся:
   – Значит, вы на семь лет старше, чем я подумал в парке.
   – Да? – Она выглядела польщенной. – Спасибо. А дом вашей тети, что, сгорел?
   – Да, – сказал он. – Я хорошо помню ту ночь. Какие-то люди с ручными насосами пришли и сказали, что нам придется уйти. Мы очень испугались. Тетя Синди стала метаться, собирая вещи и запихивая их в машину. Кошмарная была ночь.
   – А дом был застрахован?
   – Нет, но мы успели вынести почти все, кроме телевизора. Его мы не смогли оторвать от пола. Это был старый «Видео-Кинг» с семидюймовым экраном и толстым стеклом. Очень было жаль.
   – И вот вы вернулись писать книгу, – подвела она итог рассказу.
   Бен не ответил. Мисс Кугэн открыла блок сигарет и высыпала пачки на стол. За прилавком с лекарствами, как седой призрак, возник мистер Лабри, местный аптекарь. Летчик стоял у входа в автобус, дожидаясь, пока водитель вернется из уборной.
   – Да, – сказал наконец Бен. Он повернулся и посмотрел на нее, впервые открыто, глаза в глаза. Лицо ее, с искренними голубыми глазами и высоким чистым лбом, было очень привлекательным.
   – А вы родились здесь? – спросил он.
   – Да.
   Он кивнул:
   – Тогда вы должны меня понять. Я жил здесь ребенком, и Салемс-Лот меня очаровал. Теперь, когда я вернулся, я боюсь, что все изменилось.
   – Да нет. Здесь ничего не меняется, – сказала она. – Почти ничего.
   – Я когда-то играл в войну с детьми Гарденеров на болоте. Мы были пиратами, а в парке устраивали прятки и штурм крепости. После того, как я отсюда уехал, нам с матерью приходилось туго. Она покончила с собой, когда мне было четырнадцать, но еще до того мое детство кончилось. А все хорошее, что в нем было, осталось здесь. И оно все еще здесь – так мне кажется… Город ведь совсем не изменился. Смотреть на Джойнтнер-авеню – все равно, что смотреть на свое детство через тонкий слой льда, какой бывает в ноябре на замерзшей воде. Оно такое неясное, и некоторых вещей уже не разглядеть, но оно все еще здесь.
   Он остановился в удивлении. Что-то он разговорился.
   – Вы говорите, как по-писаному, – сказала она с благоговейным удивлением.
   Он рассмеялся:
   – Раньше я никогда не говорил ничего подобного.
   – А что вы делали, когда ваша мать… когда она умерла?
   – Пробивал лед, – кратко сказал он. – Ешьте мороженое.
   Она послушно взяла ложку.
   – Что-то все же изменилось, – сказала она через некоторое время. – Мистер Спенсер умер. Вы его помните?
   – Конечно. Каждую среду тетя Синди ходила со мной за покупками к Кроссену и отпускала меня сюда попить имбирного пива – настоящего, рочестерского. Она всякий раз давала мне пятицентовик, завернутый в платок.
   – А при мне оно стоило уже десять. А помните, что он всегда говорил?
   Бен согнулся, скрючил руку в клешню и скривил губы.
   – Пузырь, – прошептал он зловеще. – Ты загубишь себе пузырь этим пивом, приятель.
   Ее смех взлетел к медленно вращающемуся над их головами вентилятору. Мисс Кугэн посмотрела на них с неудовольствием.
   – Как похоже! Только меня он называл «красотка».
   Они с восторгом глядели друг на друга.
   – Не хотите ли сходить вечером в кино? – спросил он.
   – С удовольствием.
   – А где ближайший кинотеатр?
   Она фыркнула:
   – Конечно, в Портленде. Там, где фойе украшено бессмертными полотнами Сьюзен Нортон.
   – А какие фильмы вы любите?
   – Захватывающие, с погонями.
   – Чудесно. Вы помните «Нордику»? Она была прямо в городе.
   – Конечно, но ее закрыли в 68-м. Я туда ходила в школе. Когда фильмы были плохими, мы бросали в экран бумажки от попкорна, а они почти всегда были плохими. – Она опять фыркнула.
   – Они всегда крутили старые сериалы, – сказал Бен. – «Человек-ракета», «Возвращение Человека-ракеты», «Крэш Каллагэн и бог смерти».
   – При мне показывали то же самое.
   – А что случилось потом?
   – Теперь там офис Ларри Крокетта, – сказала она. – Я думаю, это из-за нового кинотеатра в Камберленде и еще из-за телевидения.
   Оба немного помолчали, думая о своем. Часы на стене показывали 10.45.
   Они хором произнесли: «А помните…» – посмотрели друг на друга, и на этот раз на звук их смеха обернулись не только мисс Кугэн, но и мистер Лабри.
   Беседа продолжалась еще минут пятнадцать, пока Сьюзен не сказала с сожалением, что ей пора, но, конечно же, она к семи тридцати соберется в кино. Расставаясь, они оба думали о невероятных совпадениях в их жизни.
   Бен побрел по Джойнтнер-авеню, остановившись на углу Брок-стрит, чтобы взглянуть еще раз на дом Марстенов. Он снова вспомнил пожар 51-го и подумал: «Может, было бы лучше, если бы он сгорел».

3

   – Это тот писатель, да? – спросил Нолли.
   – Ну.
   – А с ним кто, Сьюзи Нортон?
   – Ну.
   – Хм, интересно, – сказал Нолли, поправляя ремень. На груди его горделиво блестела полицейская звезда. Он специально заказывал ее по почте, поскольку город не мог обеспечить свою полицию знаками отличия. У Перкинса тоже была звезда, но он держал ее в сумке, чего Нолли никогда не понимал. Конечно, все в Лоте знали констебля в лицо, но была и такая вещь, как традиции. Была такая вещь, как ответственность. Об этих вещах представитель власти обязан думать. Нолли, например, о них думал, хоть и был только младшим полицейским на полставки.
   Нож Перкинса соскользнул и порезал ему палец.
   – Дерьмо, – беззлобно выругался констебль.
   – Как ты думаешь, он правда писатель?
   – Конечно. У нас в библиотеке есть три его книги.
   – Документальные или художественные?
   – Художественные. – Перкинс сложил нож и вздохнул.
   – Флойду Тиббитсу не понравится, что кто-то гуляет с его девчонкой.
   – Они же не женаты, – сказал Перкинс. – И ей уже больше восемнадцати.
   – Флойду все равно не понравится.
   – Флойд может насрать себе в шляпу, – сказал Перкинс, туша окурок о ступеньку. После этого он достал из кармана спичечный коробок, спрятал туда окурок и убрал коробок назад.
   – А где этот писатель живет?
   – У Евы, – сказал Перкинс, изучая порезанный палец. – Он каждый день ходит смотреть на дом Марстенов. С очень странным лицом.
   – Странным? Что это значит?
   – Ничего, просто странным. – Перкинс достал из кармана сигареты. – Еще он был у Ларри Крокетта. Хотел снять это место.
   – Дом Марстенов?
   – Ну.
   – Он что, спятил?
   – Должно быть. – Перкинс согнал муху со своей правой штанины и смотрел, как она летает вокруг. – Ларри сейчас чем-то занят. Я слышал, он продает кому-то прачечную.
   – Старую?
   – Ну.
   – А кому она понадобилась?
   – Не знаю.
   – Ну ладно. – Нолли встал и опять подтянул ремень. – Пойду проедусь по городу.
   – Давай, – сказал Перкинс, закуривая.
   – Ты не поедешь?
   – Нет, посижу тут еще немного.
   – Ну, тогда до скорого.
   Нолли спустился вниз, думая (уже не в первый раз), когда же Перкинс уйдет и уступит ему свое место. Какое же преступление можно раскрыть, посиживая на ступеньках муниципалитета?
   Перкинс смотрел ему вслед с легким чувством облегчения.
   Нол ли – хороший парень, но чересчур деятельный. Он опять достал свой нож, раскрыл его и принялся чистить ногти.

4

   Город получил свое имя по совершенно прозаическому поводу. Одним из первых обитателей этих мест был долговязый суровый фермер по имени Чарльз Белнэп Тэннер. Он держал свиней, и одного из хряков назвал Иерусалимом. Как-то злосчастный хряк вырвался из свинарника и убежал в лес. После этого еще долгие годы Тэннер зловещим тоном предостерегал детей, когда они выходили за околицу: «Будьте осторожны! Помните о судьбе Иерусалима!» Память об этом сохранилась и дала городу название, которое не означало, по существу, ничего, кроме того, что в Америке и свинья может попасть в историю.
   Главная улица, сначала именовавшаяся Портленд-Пост-роуд, была в 1896-м переименована в честь Элиаса Джойнтнера. Он шесть лет избирался в палату представителей (до самой смерти, последовавшей от сифилиса в возрасте пятидесяти восьми лет) и был единственным историческим деятелем в городе, если не считать хряка Иерусалима и Пэрл Энн Баттс, которая в 1907-м сбежала в Нью-Йорк, чтобы стать актрисой.
   Брок-стрит пересекала Джойнтнер-авеню в самом центре, и город на карте походил на мишень, почти круглый, кроме небольшого выступа на востоке, где граница доходила до Ройял-ривер.
   Северо-западная часть была самой лесистой и возвышенной в городе. Древние пологие холмы спускались к самому городу, и на одном из них как раз и стоял дом Марстенов.
   Большую часть северо-восточной стороны занимали луга – люцерна, тимофеевка и клевер. Здесь протекала Ройял-ривер, ленивая речушка, почти сравнявшаяся со своими берегами. Она текла под деревянным мостом на Брок-стрит и уходила на север, где за миллионы лет прорезала в толще гранита русло в пятьдесят футов глубиной. Дети называли это место Прыжок пьяницы из-за того, что несколько лет назад Томми Рэтбун, сводный брат Вирджа Рэтбуна, разбился там, пытаясь в пьяном виде пройти в город. Речка впадала в сильно загрязненный Андроскоггин, но сама не была грязной: единственным промышленным предприятием в Лоте была давно закрытая лесопилка. Летом часто можно было видеть рыбаков на мосту у Брок-стрит, и в Ройял никогда не переводилась рыба.
   Юго-восточная часть считалась самой красивой. Во время пожара она выгорела, но там не осталось пепелищ или уродливых развалин. По обеим сторонам Гриффен-роуд земля принадлежала Чарльзу Гриффену, крупнейшему фермеру района, и со Школьного холма можно было видеть сияющую на солнце алюминиевую крышу его сарая. Вокруг были и другие фермы, но в большинстве домов жили рабочие, ездящие на работу в Портленд или Льюистон. Иногда, осенью, можно было стоять на вершине Школьного холма, вздыхать запах гари и видеть разъезжающий там и сям фургон Добровольной пожарной охраны, кажущийся сверху игрушечным. Урок 51-го не прошел для города даром.
   На юго-западе находились трейлеры и все, что окружало их, словно пояс астероидов: старые, полуразбитые машины; пивные банки, грудами наваленные вдоль дорог; мусорные баки, оттуда тянуло зловонием. Дома здесь больше походили на сараи, но почти у каждого в окне торчала телевизионная антенна. Телевизоры были цветными, купленными в кредит у Гранта или Сейрса. Дворики всех этих лачуг и трейлеров были заполнены детьми, игрушками, разбитыми грузовиками, снегоходами и мотоциклами. Иногда трейлеры содержались в хорошем виде, но зачастую мало напоминали жилье, заросшие до колес одуванчиками и лебедой. У границ города, где Брок-стрит становилась Брок-роуд, находилось заведение Делла, где по пятницам играл рок-н-ролл, а по субботам устраивались танцы. Оно сгорело в 71-м, но было вскоре отстроено. Для городских ковбоев и их подружек это было любимое место, где можно посидеть, выпить пива и подраться.
   Телефоны имели двух-, четырех– и шестистороннюю линии связи, поэтому люди всегда знали, откуда им звонят. Скандалы, как и во всех маленьких городках, распространялись от окраин к центру, и большинство их происходило на юго-западе, хотя и другие части спешили добавить что-нибудь в общий котел.
   Город управлялся городским собранием, хотя еще с 65-го года шли споры о его замене на городской совет, переизбираемый каждый год. Но город рос слишком медленно для того, чтобы старые формы утратили дее способность, хотя у любого приезжего их архаичность вызывала недоумение. Среди должностных лиц числились три члена управления, констебль, попечитель по делам бедных, городской клерк (который мог зарегистрировать вашу машину, если бы вы пожелали зайти к нему в контору на Таггарт-Стрим-роуд) и школьный смотритель. На Добровольную пожарную охрану выделялось триста долларов каждый год. Но она скорее всего была клубом старых приятелей-пенсионеров. Осенью, когда жгли траву, они проявляли какие-то признаки активности, а в остальное время года предавались воспоминаниям. Департамент общественных работ отсутствовал из-за того, что в городе не было централизованной сети водоснабжения, канализации или электричества. Опоры Центральной мэнской линии электропередач пересекали город по диагонали, уходя на север по широкой просеке в лесу. Одна из опор нависала прямо над домом Марстенов, как одинокий часовой.
   Салемс-Лот узнавал о войнах, стихийных бедствиях и разногласиях в правительстве из теленовостей Уолтера Кронкайта. Парень Роттеров погиб во Вьетнаме, а сын Клода Боуи вернулся оттуда с протезом – подорвался на мине, но ему дали работу на почте, и все устроилось. Волосы у молодежи стали длиннее, одежда тоже изменилась, но никто не обратил на это особого внимания. Когда в высшей школе отменили форму, Эджи Корлисс написала возмущенное письмо в камберлендский «Леджер», но она писала тогда письма каждый месяц – о вреде алкоголя и о необходимости уверовать в Христа всем сердцем.
   Кое-кто из молодежи употреблял наркотики, но большей проблемой был алкоголь. Когда возраст его употребления был уменьшен до восемнадцати лет, многие парни просиживали вечера у Делла. Часто это кончалось плохо; например, когда Билли Смит врезался на мотоцикле в дерево и разбился вместе со своей подружкой Лаверн Дьюб.
   Но не считая всего этого, бури в жизни страны обходили Лот стороной. Время шло здесь по иным законам. В таком чудном городке не могло случиться ничего. Совсем ничего.

5

   – Погоди, – сказала она. – Выключи телевизор и расскажи все по порядку.
   Сьюзен прервала Питера Маршалла, раздававшего призы в «Голливудском квадрате», и рассказала матери о знакомстве с Беном Мейрсом. Миссис Нортон выслушала эту новость спокойно, хотя в сознании ее зажглись предупредительные огни, как после каждого знакомства дочери с парнем – а теперь вот с мужчиной. Трудно было поверить, что ее Сьюзи уже достаточно взрослая для мужчины. В этот раз огни горели чуть-чуть ярче…
   – Это интересно, – заметила она, разглаживая утюгом очередную рубашку мужа.
   – Он очень приятный, – сказала Сьюзен. – Какой-то естественный.
   – Уфф, устала, – сказала миссис Нортон, опуская утюг на подставку, отчего тот недовольно зашипел. Она опустилась в качалку у окна, достала из столика сигареты и закурила. – А ты уверена, что он нормальный, Сьюзи?
   Сьюзен улыбнулась с легкой тревогой:
   – Конечно. Он похож… но я не знаю… на учителя в колледже.
   – Тот ненормальный, который кидал бомбы, тоже был похож на учителя.
   – Плевать, – беззлобно отозвалась Сьюзен, и это выражение в устах дочки не очень понравилось миссис Нортон.
   – Дай-ка книгу, – сказала она.
   Сьюзен дала, вспомнив внезапно про сцену гомосек суального насилия в тюрьме.
   – «Воздушный танец», – медленно прочла мать и начала перелистывать страницы. Сьюзен ждала. Вот сейчас она наткнется на что-нибудь такое.
   Окна были открыты, и легкий ветерок шевелил желтые занавески на кухне, которую мать предпочитала называть буфетной, словно они жили в особняке с десятком комнат. Дом их был кирпичным и хорошо прогревался зимой, но осенью был прохладным, как грот. Он располагался на легком подъеме по Брок-стрит, и из окошка, возле которого сидела миссис Нортон, можно было видеть улицу. Зимой это зрелище преображалось сверкающей гладью снега, на котором мерцали желтые блики света от стоящих поодаль домов.
   – Кажется, я читала про эту книгу в портлендской газете. Там о ней отзывались не очень-то хорошо.
   – А мне понравилось, – упрямо сказала Сьюзен. – И он мне тоже понравился.
   – Может, он и Флойду понравится, – небрежно сказала миссис Нортон. – Познакомь их как-нибудь.
   Сьюзен почувствовала приступ гнева, который ей с трудом удалось подавить. Она подумала, что их отношения с матерью благополучно преодолели все боли переходного возраста, но теперь подошли к критической точке. Здесь уже были бессильны и ее почтение к жизненному опыту матери, и сила родственных чувств.
   – Мама, мы уже говорили про Флойда. Ты знаешь, что я об этом думаю.
   – В статье писали, что тут есть какая-то мерзкая сцена в тюрьме. Как парни спят с парнями.
   – Ох, мама, перестань, пожалуйста. – Она взяла одну из сигарет матери.
   – Нет, погоди, – сказала миссис Нортон невозмутимо, отдавая ей книгу и стряхивая длинный столбик пепла в керамическую пепельницу в форме рыбы, которую ей преподнесли коллеги по женскому клубу и которая всегда возмущала Сьюзен, – было что-то дикое в стряхивании пепла в рот окуня.
   – Я отнесу покупки, – сказала она, вставая.
   Миссис Нортон спокойно продолжала:
   – Я только хочу сказать, что если вы с Флойдом собираетесь пожениться…
   Тут Сьюзен взорвалась:
   – Да откуда ты это взяла, позволь спросить? Разве я тебе хоть раз про это говорила?
   – Я думала…
   – Неправильно думала, – оборвала она горячо и не совсем справедливо. Но она действительно давно уже охладела к Флойду Тиббитсу.
   – Я думала, что если ты встречаешься с парнем уже полтора года, – продолжала мать все так же спокойно, – то это означает что-то больше, чем просто дружба.
   – Мы с Флойдом больше, чем друзья, – согласилась Сьюзен. – Ну и что с того?
   Между ними происходил безмолвный диалог:
   «Так ты спала с Флойдом?»
   «Не твое дело».
   «А что тебе до этого Бена Мейрса?»
   «Не твое дело».
   «Уж не втрескалась ли ты в него? Смотри, не выкинь какую-нибудь глупость?»
   «Не твое дело».
   «Я люблю тебя, Сьюзен. Мы с отцом тебя любим».
   На это ответа не последовало. Вот почему Нью-Йорк – или любой другой город – так ее притягивал. Она всегда натыкалась на эту молчаливую преграду их любви, которая делала любые споры невозможными и ничего не значащими.
   – Ладно, – тихо сказала миссис Нортон. Она сунула окурок в рот рыбы и протолкнула его ей в брюхо.
   – Я пойду наверх, – сказала Сьюзен.
   – Хорошо. Можно мне почитать эту книжку после тебя?
   – Если хочешь.
   – Я бы хотела с ним познакомиться.
   Сьюзен пожала плечами.
   – Ты поздно вернешься?
   – Не знаю.
   – Что мне сказать Флойду, если он позвонит?
   Гнев снова вспыхнул.
   – Говори, что хочешь. – Пауза. – Ты ведь все равно это скажешь.
   – Сьюзен!
   Но она убежала наверх, не оглянувшись.
   Миссис Нортон осталась на месте, глядя в окно на город невидящими глазами. Над головой она слышала шаги Сьюзен и стук, когда она поставила сумку.
   Она поднялась и снова принялась гладить. Когда она решила, что Сьюзен уже достаточно занята своей работой (хотя эта идея пришла к ней сама собой, подсознательно), она подошла к телефону и набрала номер Мейбл Вертс. Как бы невзначай в разговоре она упомянула, что Сьюзи познакомилась с известным писателем, и Мэйбл спросила, тот ли это писатель, что написал «Дочь Конвея», и миссис Нортон ответила утвердительно, а Мэйбл воскликнула, что это не роман, а откровенная порнография; тогда миссис Нортон спросила, где он остановился, в мотеле или…
   Узнав, что он остановился у Евы, в единственном в городе пансионе, миссис Нортон почувствовала облегчение. Ева Миллер была вдовой строгих правил. Женщин в своих владениях она не терпела, кроме матерей и сестер. Если вы не мать или сестра – не смейте заходить дальше кухни. Никаких исключений.
   Через пятнадцать минут, искусно скрыв цель своего звонка, миссис Нортон повесила трубку.
   «Ох, Сьюзен, – подумала она, возвращаясь к утюгу. – Ох, Сьюзен, я ведь хочу тебе только добра. Как ты этого не видишь?»

6

   Кино им обоим понравилось, но говорили они о нем осторожно, как бы нащупывая границы вкусов друг друга. Ей вспомнился вопрос матери, и она спросила:
   – Где вы остановились? Снимаете дом?
   – Я живу на третьем этаже в пансионе Евы на Рэйлроуд-стрит.
   – Но это же ужасно! Там сейчас, наверное, сто градусов!
   – Я люблю тепло, – ответил он. – Мне там хорошо работается. Разденусь до пояса, включаю радио, выпиваю галлон пива – и за дело. Я пишу сейчас по десять страниц в день. Кроме того, там есть очень занятные старики. А когда выходишь вечером на крыльцо и подставляешь лицо ветру… просто чудо.
   – Ну да, – сказала она с сомнением.
   – Я подумал снять дом Марстенов, – продолжал он, – даже начал переговоры. Но оказалось, что его уже купили.
   – Дом Марстенов? – Она улыбнулась. – Что за идея!
   – Он самый. Вон там, на холме. На Брукс-роуд.
   – Купили? Кому, ради всего святого…
   – Меня это тоже заинтересовало. Я пытался это узнать, но агент так и не сказал мне. Словно это какая-то страшная тайна.
   – Может, какие-нибудь бандиты хотят устроить там резиденцию, – предположила она. – Но кто бы это ни был, они не в своем уме. Старые дома – это хорошо, я сама их люблю, но это не то место. Оно считалось проклятым, еще когда я была ребенком. Бен, а почему вы хотели там поселиться?
   – Вы были там внутри?
   – Нет, только заглядывала в окно. А вы?
   – Да. Один раз.
   – Жуткое место, правда?
   Они помолчали, думая о доме Марстенов. У обоих воспоминания были неприятными, хотя и по-разному. Трагедия, связанная с домом, произошла еще до их рождения, но у маленьких городов долгая память, и они передают свои страхи из поколения в поколение.
   История Хьюберта Марстена и его супруги Берди была самой близкой по времени тайной в истории города.
   Хьюби в 1920-х был президентом крупной транспорт ной компании в Новой Англии, которая, как утверждали, по ночам занималась более прибыльным бизнесом, тайно перевозя канадское виски в Массачусетс.
   Они с женой переехали в Салемс-Лот весьма обеспеченными в 1928 году и потеряли большую часть своего состояния (а размеров его, по словам Мэйбл Вертс, не знал никто) во время биржевого краха 29-го.
   Последующие десять лет Марстены прожили в своем доме, как отшельники. Видели их только по четвергам, когда они выходили в город за покупками. Тогдашний почтальон, Ларри Маклеод, говорил, что Марстен выписывал четыре газеты, в том числе «Сэтердей ивнинг пост» и «Ньюйоркер», и фантастический журнал «Занимательные истории». Он также получал каждый месяц чеки от своей компании, обосновавшейся в Фолл-Ривер, штат Массачусетс. Ларри утверждал, что он опускал всю поч ту в ящик, ни разу не общаясь с хозяевами.
   Ларри и нашел их однажды летом, в 1939-м. Он обнаружил, что уже пять дней никто не забирает из ящика почту, и решил сложить ее на крыльце.
   Это было в августе, и трава у дома Марстенов была высокой и сочной. На западной стороне буйно разрослась жимолость, и пчелы деловито жужжали над ее тяжелыми белыми цветами. Тогда дом выглядел еще довольно приятно, несмотря не некошеную траву, и все считали, что Хьюби отхватил себе лучшее гнездышко в Салемс-Лоте.
   Ближе к крыльцу, как рассказывал почти шепотом каждой новой участнице Женского клуба, Ларри почуял что-то нехорошее, похожее на тухлое мясо. Он постучал в дверь. Ответа не было. Заглянув внутрь, он не смог ничего разглядеть из-за полумрака. Тогда он обошел дом сзади. Там запах был еще сильнее. Ларри толкнул дверь, обнаружил, что она не заперта, и вошел в кухню. Там лежала, раскинув босые ноги, Берди Марстен. Полголовы у нее было снесено выстрелом.
   («Мухи, – всегда вставляла в этом месте Одри Херси. – Ларри говорил, что на кухне они прямо кишели. Жужжали, летели туда… вы понимаете. Мухи».)
   Ларри Маклеод повернулся и побежал в город. Он поднял Норриса Вэрни, тогдашнего констебля, и трех или четырех посетителей магазина Кроссена – тогда отец Милта уже обосновался в городе. Среди них был старший брат Одри, Джексон Херси. Они залезли в «шевроле» Норриса и почтовый фургон Ларри.
   Кроме них, никто в дом не входил, и на десять дней в городе воцарилась суматоха. Как только она начала стихать, масла в огонь подлила статья в портлендском «Телеграфе». Там были помещены и рассказы участников операции. Дом Хьюберта Марстена оказался лабиринтом, крысиным логовом узких коридоров, окруженных пожелтевшими грудами старых газет и пирамидами старых книг. Собрания сочинений Диккенса, Скотта и Мариэтта, списанные из городской библиотеки предшественницей Лоретты Стэрчер, так и остались в связках.
   Джексон Херси поднял одну из газет, начал перели стывать и застыл. К каждой странице была аккуратно приклеена долларовая бумажка.
   Норрис Вэрни обнаружил, что Ларри поступил очень мудро, не войдя в дом через переднюю дверь. К столу напротив нее была привязана винтовка, курок которой, в свою очередь, оказался соединенным с ручкой двери. Дуло смертоносного оружия было нацелено в дверь на уровне сердца.
   («Ружье было заряжено, понимаете, – вставляла здесь Одри. – Ларри или любой другой, вошедший туда, попал бы прямо к райским вратам».)
   Были там и другие странные вещи, менее мрачные. Сорокафутовая связка газет заслоняла дверь в столовую. Одна из ступенек лестницы, ведущей наверх, провалилась и легко могла сломать кому-нибудь ногу. Скоро стало понятно, что Хьюби Марстен был не просто странным, а совершенно ненормальным.
   Его нашли висящим на балке в спальне за верхним холлом.
   (Сьюзен и ее подружки пугали друг друга рассказами, услышанными от взрослых. У Эми Роуклифф во дворе стоял маленький сарайчик; девочки залезали туда и, умирая от страха, рассказывали о доме Марстенов, изобретая самые жуткие детали, до которых только могли додуматься. Даже теперь, через одиннадцать лет, мысль об этом неизменно воскрешала в ее памяти образ маленьких девочек, сбившихся в кружок в тесном сарае Эми, и саму Эми, которая рассказывает, млея от ужаса: «Его лицо все распухло, и язык почернел и вывалился, а мухи так и вились вокруг. Это моя мама говорила миссис Вертс».)
   – …место.
   – Что? Извините. – Она вернулась к реальности. Бен уже подъезжал к повороту на Салемс-Лот.
   – Я говорю, это было очень мрачное место.
   – Расскажите мне, как вы побывали там.
   Он невесело усмехнулся и включил верхние фары. На миг среди сосен мелькнула темная двускатная крыша, и все исчезло.
   – Началось это, как детская игра. А может, так и было. Помнится, случилось это в 52-м. Дети всегда любят залезать во всякие заброшенные места… Я много играл с мальчишками с окраины; теперь многие из них, должно быть, уехали. Помню Дэви Беркли, Чарльза Джеймса – его мы звали Сонни, Гарольда Рауберсона, Флойда Тиббитса…
   – Флойда? – переспросила она с удивлением.
   – Да. Вы что, его знаете?
   – Знаю, – ответила она и, боясь, что ее голос звучит странно, поспешила сказать: и Сонни Джеймс тоже здесь. Он держит заправку на Джойнтнер-авеню. Гарольд Рауберсон умер. От лейкемии.
   – Они все были старше меня, на год или два. У них было что-то вроде клуба, понимаете? Принимаются только Самые Страшные Пираты. – Он пытался придать словам оттенок шутки, но в них прозвучала старая обида. – Но я тоже хотел стать Самым Страшным Пиратом… по крайней мере в то лето.
   Наконец они сжалились и сказали мне, что примут меня, если я пройду посвящение, придуманное Дэви. Мы должны были пройти к дому Марстенов, а потом мне предстояло забраться внутрь и что-нибудь принести оттуда. Вот и все. – Он глотнул, но во рту было сухо.
   – Ну, и что было дальше?
   – Я влез в окно. В доме все еще было полно всякого хлама, даже через двенадцать лет. Они вынесли оттуда часть газет, но многое осталось. На столе в холле лежал такой стеклянный шарик, знаете? Там внутри маленький домик, и если его потрясти, идет снег. Я положил его в карман, но не ушел. Мне действительно было интересно, и я пошел наверх, туда, где он повесился.
   – О Боже, – прошептала она.
   – Залезьте в ящик и достаньте мне сигареты, пожалуйста. Я пытаюсь успокоиться, но для этого мне надо закурить.
   Она достала сигарету и дала ему.
   – Дом вонял. Вы даже представить себе не можете, как он вонял. Плесенью, и тухлым мясом, и еще чем-то вроде испорченного масла. И какая-то живность – крысы или ондатры, – гнездилась там за стенами или под полом, не знаю. Сырая, мерзкая вонь.
   Я поднимался по ступенькам, маленький девятилетний мальчик, и чертовски боялся. Дом вокруг трещал и скрипел, и я слышал, как под штукатуркой кто-то разбегается при звуках моих шагов. Мне казалось, что я слышу позади себя шаги. Я боялся оглянуться, чтобы не увидеть ковыляющего за мной Хьюби Марстена, с петлей на шее, с черным, страшным лицом.
   Он стиснул руль. Легкость пропала из его тона. Ее немного испугал его вид. Лицо его в свете панели управления казалось лицом человека, опаленного адским пламенем.
   – Наверху я собрал всю свою смелость и побежал через холл к этой комнате. Я рассчитывал схватить первую попавшуюся вещь и поскорее удрать. Дверь в конце холла была уже близко, и я увидел, что она чуть-чуть приоткрыта, заметил дверную ручку, серебристую и потертую там, где ее касались пальцы. Когда я дотронулся до нее, дверь скрипнула – это было как женский визг. Если бы я был спокоен, я бы тут же повернулся и бросился бежать. Но я был переполнен адреналином, и я схватился за нее обеими руками и рванул. Дверь открылась. И там висел Хьюби, хорошо видимый в свете, падающем из окна.
   – О, Бен, не надо… – проговорила она нервно.
   – Нет, я расскажу вам правду. Правду о том, что увидел девятилетний мальчик и что не может забыть мужчина двадцать четыре года спустя. Там висел Хьюби, и его лицо вовсе не было черным. Оно было зеленым, с закрытыми глазами. Руки его шевелились… тянулись ко мне. А потом он открыл глаза. – Бен глубоко затянулся сигаретой, а затем выбросил ее в окно, в темноту. – Я так заорал, что, наверное, меня услышали за две мили. А после побежал. Я свалился с лестницы, вскочил, выбежал в переднюю дверь и пустился бежать по дороге. Ребята ждали меня в полумиле. Когда я их увидел, я просто протянул им стеклянный шарик. Он до сих пор у меня.
   – Вы же не думаете, что вы правда видели Хьюберта Марстена, правда, Бен? – Далеко впереди она увидела желтое свечение, встающее над центром города, и обрадовалась этому.
   После долгой паузы он сказал:
   – Не знаю.
   Он произнес это с трудом и колебанием, будто желая сказать «нет» и этим закрыть тему.
   – Быть может, я был так возбужден, что все это мне просто привиделось. Но с другой стороны, мне кажется правдивой мысль о том, что старые дома сохраняют память о том, что в них случилось. Может быть, впечатлительный мальчик, каким я был, мог катализировать в себе эту память и воплотить ее в… во что-то. Я не говорю ни о каких духах. Я говорю о некоем психическом трехмерном телевидении. Может, даже о чем-то живом. О каком-то монстре.
   Она взяла одну из его сигарет.
   – Как бы то ни было, я еще долго не мог уснуть в темноте, а когда засыпал, мне снилось, как открывается эта дверь. И потом всегда, когда я испытывал стресс, эти сны возвращались.
   – Как ужасно.
   – Да нет, – сказал он. – Не очень. У всех бывают плохие сны. – Он указал пальцем на спящие молчаливые дома вокруг. – Иногда я удивляюсь, что сами стены этих старых домов не кричат от страшных снов, которые в них витают… Поехали к Еве и посидим немного на крыльце, – предложил он.
   – Внутрь я не могу вас пригласить – таковы правила, но в холодильнике у меня есть кока. Хотите?
   – Не откажусь.
   Он свернул на Рейлроуд-стрит, погасил фары и заехал на маленькую стоянку пансиона. Заднее крыльцо было выкрашено белым, и там стояли три плетеных стула. Напротив сонно текла Ройял-ривер. Над деревьями за рекой висела летняя луна, оставляющая на воде серебряную дорожку. В тишине она могла слышать легкий плеск воды о камни набережной.
   – Садитесь. Я сейчас.
   Он вошел, тихо затворив за собой дверь, и она уселась на один из стульев.
   Он нравился ей при всей своей странности. Она не верила в любовь с первого взгляда, хотя допускала внезапно вспыхивающее вожделение (обычно именуемое страстью). Но он вовсе не принадлежал к людям, способным вызвать подобную страсть. Худощавый, бледный, с лицом далекого от жизни книжника и задумчивыми глазами под копной черных волос, выглядящих так, словно их чаще ворошили пятерней, чем расческой.
   И еще эта история…
   Ни «Дочь Конвея» ни «Воздушный танец» не предвещали такого. Первая повествовала о дочери министра, сбежавшей из дома и путешествующей автостопом через всю страну. Второй – о Фрэнке Блази, беглом преступнике, начинающем новую жизнь в другом месте, и о его водворении в тюрьму. Это были яркие, энергичные книги, и в них не присутствовало ничего от зыбкой тени Хьюберта Марстена, качающейся перед глазами девятилетнего мальчика.
   И по какому-то совпадению ее глаза вдруг вперились во что-то далеко за рекой, на крайнем холме, возвышающемся над городом.
   – Вот, – сказал он. – Надеюсь, что…
   – Посмотрите на дом Марстенов, – прервала она его.
   Он посмотрел. В доме горел свет.

7

   – Ты мне нравишься, Бен. Очень.
   – Ты мне тоже. И я удивлен… а, не важно. Помнишь, ту дурацкую шутку, которую я отпустил в парке? Все это кажется случайным.
   – Я хочу увидеться с тобой еще, если ты не против.
   – Я не против.
   – Но не торопись. Помни, что я всего-навсего провинциальная девчонка.
   Он засмеялся:
   – Звучит прямо по-голливудски. Но неплохо. А можно мне тебя поцеловать?
   – Да, – сказала она серьезно. – По-моему, уже пора.
   Он сидел на стуле рядом с ней и, не сдвигая его, надломился и прижался к ее губам, не пытаясь пройтись по ним языком или обнять ее. Губы его были твердыми и слегка пахли ромом и табаком.
   Она тоже начала склоняться, и движение внесло в их поцелуй нечто новое. Он тянулся и длился, делаясь все крепче, и она подумала: «Он словно пробует меня на вкус». Эта мысль пробудила в ней искреннее, тайное сопротивление, и она оторвала губы от его губ.
   – Умм, – сказал он.
   – Хочешь завтра вечером прийти к нам пообедать? – спросила она. – Мои родители будут рады. – В очаровании этого момента она даже не вспомнила о неудовольствии матери.
   – Домашняя еда?
   – Самая домашняя в мире.
   – Это я люблю. Здесь я живу на полуфабрикатах.
   – В шесть тебе подойдет? У нас обедают поздно.
   – Конечно, и раз уж речь зашла о доме, давай я тебя отвезу. Уже поздно.
   В машине они молчали, пока не увидели огонек над крыльцом, который ее мать всегда зажигала, если ее не было дома.
   – Интересно, кто зажег там свет? – спросила она, глядя на дом Марстенов.
   – Наверное, новый владелец, – ответил он с неохотой.
   – На электричество не похоже, – продолжала она, словно не замечая его нежелания говорить на эту тему. – Слишком тусклый и желтый. Похоже, керосиновая лампа.
   – Может, они еще не провели туда свет.
   – Тогда почему они не вызвали электриков до того, как переехать?
   Он не ответил. Они подъезжали к дому.
   – Бен, – спросила она внезапно, – а твоя новая книга будет про дом Марстенов?
   Он рассмеялся и поцеловал ее в нос.
   – Уже поздно.
   Она улыбнулась в ответ:
   – Я больше не буду лезть в твои дела.
   – Ладно. Может быть, в другой раз… днем.
   – Ну хорошо.
   – Иди, Сьюзен. До завтра.
   Она поглядела на часы:
   – До сегодня.
   – Спокойной ночи, Сьюзен.
   – Спокойной ночи.
   Она вышла из машины и легко побежала к крыльцу, потом обернулась и помахала ему. Прежде чем войти, она вписала заказ для молочника на сметану. Пусть ужин будет вкуснее.
   Перед дверью она еще раз оглянулась, посмотрев на дом Марстенов.

8

   Он лег и вытянулся на постели. Перед тем как уснуть, он приподнялся на локте и посмотрел в окно, за квадратный силуэт своей машинки и стопку бумаги рядом с ней. Он специально выбрал эту комнату, потому что из окна ее был виден дом Марстенов.
   Свет там все еще горел.
   Этой ночью ему впервые со времени возвращения в Джерусалемс-Лот приснился давний сон, впервые с тех ужасных дней после гибели Миранды. Бег через холл, визг открываемой двери, колеблющаяся фигура, глядящая на него жуткими выпученными глазами. Он в страхе поворачивается к двери, чтобы бежать…
   И видит, что она заперта.

Глава третья
Город (1)

1

2

   Сыновья Гриффенов – восемнадцатилетний Хэл и четырнадцатилетний Джек – начали доить коров. Коровник сиял чистотой. По центру его, между рядами стойл, тянулся цементный желоб. Хэл включил подачу воды в дальнем конце. Электрическая помпа нагнетала воду, поступающую после очистки от одного из двух артезианских колодцев. Хэл был угрюмым парнем, особенно мрачным в тот день. Он не хотел идти в школу, он ее ненавидел. Ненавидел скуку, необходимость сидеть пятьдесят минут на одном месте и все предметы, кроме разве что труда и рисования. Английский сводил его с ума, история отупляла, математика была просто непостижима. И никто не мог объяснить ему, зачем все это нужно. Коровам наплевать, знаете ли вы математику или кто командовал чертовой Потомакской армией во время этой чертовой Гражданской войны. Что касается математики, то его папаша сам не мог сложить две пятых и одну треть и поэтому и держал бухгалтера. Папаша не раз говорил, что главное в бизнесе – не образование, а знание людей; поэтому он никогда не читал ничего, кроме «Ридерс Дайджест», зато ферма приносила 16 тысяч чистого дохода в год. Да, знание людей. Пожимать им руки и знать по имени распроклятых их жен. Хэл знал этих людей. Они делились на два разряда: тех, кем можно помыкать, и тех, кто помыкает тобой. Первых было больше, но к последним, к несчастью, принадлежал отец.
   Он оглянулся на Джека, сонно закидывающего вилами сено в стойла. Он-то любил книжки, подлиза. Чертов кусок дерьма.
   – Эй, иди сюда! – крикнул он. – Подкинь сена в это стойло!
   Он открыл дверь и вытащил одну из четырех доильных машин, устанавливая ее для работы.
   Школа. Черт бы ее побрал.
   Ближайшие девять месяцев представлялись ему могилой.

3

   Плоды вчерашней вечерней дойки уже были упакованы и отправлены в Лот, на этот раз в картонных коробках, а не в жестяных банках с цветными наклейками.
   Раньше Гриффен имел свою марку, но крупные компании лишили его этой привилегии.
   Молочником на Слифут-Хилл, в западной части города, работал Ирвин, иначе – Вин, Пуринтон, начинавший свой путь на Брок-стрит, чтобы затем захватить центр и вернуться по Брукс-роуд.
   Вину в августе стукнуло шестьдесят один, и уже поговаривали о его уходе на заслуженный отдых. Его жена, старая стерва по имени Элси, умерла в 78-м (это самое лучшее, что она сделала за двадцать семь лет брака), и теперь он собирался уйти на пенсию и переехать в Пемаквид-Пойнт вместе со своим псом, полуслепым спаниелем по кличке Док. Там он намеревался каждый день спать до девяти и никогда уже не наблюдать восхода.
   Он подъехал к дому Нортонов и выгрузил то, что значилось в заказе: апельсиновый сок, две кварты молока, дюжина яиц. Когда он вылезал из кабины, в колене у него стрельнуло, но не сильно. День обещал быть хорошим.
   К обычному заказу рукой Сьюзен было приписано: «Вин, пожалуйста, добавьте мне сметану. Спасибо».
   Пуринтон вернулся, раздумывая, с чего это вдруг дочке Нортонов захотелось сметаны.
   Небо на востоке начало светлеть. И на полях за городом заискрились капельки росы, как алмазы в королев ской короне.

4

   Ева Миллер встала уже двадцать минут назад, надев домашний халат и пару розовых шлепанцев. Она приготовила себе завтрак – четыре вареных яйца, восемь ломтиков бекона, кастрюльку жаркого, дополнив все это двумя чашками кофе со сливками, двумя ломтиками хлеба с джемом и большим стаканом апельсинового сока. Она была не толстой, просто крупной; слишком много она работала, чтобы располнеть. Но ее объемы были просто раблезианскими; наблюдать за ее кружением у восьмикомфорочной плиты было все равно, что смотреть на бесконечную череду приливов и отливов.
   Она любила завтракать в полном одиночестве, планируя работу на день. Сегодня ее было навалом; в четверг она меняла белье. На данный момент у нее жили девять постояльцев, включая этого нового, мистера Мейр са. В доме было три этажа и семнадцать комнат, и везде приходилось мыть полы, скоблить ступеньки, начищать перила и выбивать ковер в общей комнате. Хорек Крейг помогал ей, если не валялся пьяным.
   Задняя дверь открылась, едва она села за стол.
   – Привет, Вин. Как дела?
   – Терпимо. Колено вот что-то пошаливает.
   – Жаль. Если хочешь, я возьму у тебя еще кварту молока или галлон этого лимонада.
   – Конечно, – ответил он, воспрянув духом. – Я так и знал, что тебе сегодня понадобится больше.
   Она без комментариев взялась за свой завтрак. Вин всегда найдет, на что пожаловаться, хотя, видит Бог, нет человека счастливее его, с тех пор как его старая кошка свалилась в погреб и свернула себе шею.
   В четверть шестого, когда она допила вторую чашку кофе и закурила «Честерфильд», о стену дома ударилась свежая газета, свалившаяся затем прямо в розовые кусты. Третий раз за неделю. Похоже, что этот парень Кильби не очень-то любит свою работу. Ну, пусть лежит там. В восточных окнах уже отражались легкие золотые лучи солнца. Это было лучшее время ее дня, и она не хотела прерывать его ничем.
   Ее постояльцы могли пользоваться плитой и холодильником – это, как и еженедельная смена белья, учитывалось в оплате, – и скоро тишина будет нарушена. Сойдут готовить завтрак Гровер Веррил и Микки Сильвестер, работающие на текстильной фабрике в Сентрал-Фоллс.
   Словно в подтверждение этой мысли, послышался шум воды в туалете и по лестнице затопали башмаки Сильвестера. Ева встала и пошла за газетой.

5

   Хныканье ребенка разбудило Сэнди Макдугалл, и она, не открывая глаз, встала, чтобы его успокоить.
   – Тсс, – забормотала она.
   Ребенок залился плачем.
   – Заткнись! – взвизгнула она. – Я иду!
   Она пробралась на кухню по узкому коридорчику трейлера, совсем молодая девчонка, которую ранние роды лишили последних остатков красоты. Она вынула из холодильника молочную бутылочку Рэнди, подумала, не стоит ли ее разогреть, потом махнула рукой. Если уж тебе его так хочется, выпьешь и холодный.
   Она зашла к нему в спальню и поглядела на него с неприязнью. Ему было уже девять месяцев, но для его возраста он выглядел слабым и все время хныкал. Он только недавно начал ползать. Ребенок возился с какой-то дрянью, и стенка была чем-то вымазана. Она подошла, удивляясь, что это, черт возьми, может быть.
   Ей было семнадцать, и они с мужем поженились в прошлом июле. К тому времени она уже была на шестом месяце, походила на елочную хлопушку, и замужество казалось ей единственным спасением. Теперь она проклинала себя.
   Она увидела, что ребенок измазал дерьмом руки, лицо и стену вокруг себя.
   Она тупо стояла над ним с бутылкой холодного молока.
   Вот что украло ее высшую школу, ее друзей, ее надежды стать манекенщицей. Паршивый трейлер и муж, весь день работающий на фабрике, а вечером отправляющийся со своими подонками-дружками пьянствовать или играть в покер. И этот ребенок, который вечно орет и мажет все дерьмом.
   Он вопил уже во все горло.
   – Заткнись! – внезапно взвизгнула она и швырнула в него бутылочку. Она попала ему в лоб, и он упал на спину, захлебываясь слезами. На лбу появился красный круг, и она почувствовала прилив одновременно жало сти, испуга и ненависти.
   – Заткнись! Заткнись! Заткнись! – Она выхватила его из кровати и тряхнула пару раз, пока его крики боли стали невыносимыми. Ребенок извивался; лицо его стало багровым. – Ну, прости, – пробормотала она. – Прости свою маму. О, Иисус, Мария и Иосиф! Как ты, Рэнди? Подожди минуту, сейчас мама тебя вымоет.
   Когда она вернулась с мокрой тряпкой, на лбу у Рэнди уже вздулся синяк. Но он взял бутылочку и, пока она вытирала ему лицо, беззубо улыбнулся ей.
   «Скажу Рою, что он упал и ударился», – подумала она. Он поверит. О, Господи, сделай так, чтобы он поверил.

6

   Большинство рабочих Салемс-Лота ехали на работу за пределы города. Одним из немногих, работавших на месте, был Майк Райерсон. В отчетах он значился уборщиком, но фактически в его обязанности входило надзирать за тремя городскими кладбищами. Летом он работал почти полный день, и даже зимой он был вовсе не так свободен, как думали некоторые. Ведь он помогал местному могильщику Карлу Формэну, а многие умирали именно зимой, особенно старики.
   Сейчас он ехал по Бернс-роуд в своем пикапе, нагруженном ножницами, молотками, ломиком для подъема упавших памятников, десятигаллоновой канистрой бензина и двумя газонокосилками.
   В это утро он собирался выкосить траву на Хармони-Хилл и заодно подправить там камни, а потом, днем, отправиться на Школьное кладбище. Из всех трех он больше всего любил Хармони-Хилл. Оно было не таким старым, как Школьное, но более тихим и тенистым. Он надеялся, что его самого похоронят там – когда ему будет лет сто.
   Сейчас ему было еще только двадцать семь, и он успел отучиться три года в колледже. Когда-нибудь он надеялся завершить образование. Он был не женат; многих отпугивала его работа. Этого он не мог понять, ему самому работа казалась прекрасной – на воздухе, под Божьим небом, без начальника, который вечно торчит за плечом. И что из того, что он вырыл несколько могил или помог пару раз Карлу Формэну в его похоронных обрядах? Кто-то же должен это делать. Ведь, по его мнению, только секс был более естественной вещью, чем смерть.
   Просигналив, он свернул с Бернс-роуд на поворот, ведущий к кладбищу. Позади машины клубилась пыль. За еще непожухшей зеленью по обеим сторонам дороги он мог видеть высохшие скелеты деревьев, сгоревших во время пожара 51-го. Он знал, что там находятся груды валежника, где можно легко сломать ногу. Даже через двадцать пять лет пожар продолжал вредить. Что ж, это естественно. Где жизнь, там и смерть.
   Кладбище располагалось на гребне холма, и Майк свернул туда, уже готовясь выйти и отпереть ворота… как вдруг он резко нажал на тормоза.
   На воротах головой вниз висел собачий труп, и земля под ним почернела от крови.
   Майк выскочил из кабины и поспешил туда. Он достал из кармана перчатки и поднял голову пса. Голова легко, бескостно вывернулась, и он увидел остекленевшие глаза спаниеля Дока, любимца Вина Пуринтона. Собака была подвешена на прутьях ворот, как туша на мясницком крюке. Вокруг уже кружились ленивые осенние мухи.
   Майк потянул труп туда-сюда и в конце концов отор вал, содрогаясь от звуков, которыми это сопровождалось. С вандализмом на кладбищах он сталкивался нередко, особенно под Хэллуин, но до Хэллуина оставалось еще полтора месяца, и такое…
   Обычно ограничивались тем, что сбивали пару памятников, выцарапывали на плитах какие-нибудь глупости или подвешивали на воротах бумажный скелет. Если это дети, то они настоящие подонки. Для Вина это тяжелый удар.
   Он думал, отвезти ли пса в город, чтобы показать Перкинсу Гиллспаю, и решил этого не делать. Отвезет потом, когда поедет обедать, – хотя это не прибавит ему аппетита.
   Он открыл ворота в перчатках, испачканных кровью. Железные прутья надо было почистить, и это значило, что на Школьное он сегодня уже не попадет. Он загнал машину внутрь. День начинался паршиво.

7

   Желтые школьные автобусы следовали по обычному маршруту, подбирая детей, стоящих возле домов с учебниками и корзинками с ланчем. Один из таких автобусов водил Чарли Родс – по Таггарт-Стрим-роуд в восточную часть города и назад по Джойнтнер-авеню.
   Дети в его автобусе были самыми дисциплинированными. В автобусе номер 6 не было никакого визга, толкания и дерганья за волосы. Нет, они сидели смирно, иначе им пришлось бы тащиться две мили пешком, а потом объясняться с учителем.
   Он знал, что они думают о нем, и знал, как они его за глаза называют. Но так было нужно. На своем автобусе он не потерпит никаких шалостей и разгильдяйства. Не то что эти бесхребетные учителя.
   Учитель из школы на Стэнли-стрит спросил его как-то, не слишком ли сурово он поступил, высадив одного из мальчишек только за то, что тот чересчур громко разговаривал. Чарли только взглянул на него, и этот сопляк, только четыре года назад окончивший колледж, тут же потупился. Попечитель школы Дэйв Фельсен был его старым приятелем, они вместе воевали в Корее и понимали друг друга. Понимали и то, куда катится страна. Понимали, как из парня, который «чересчур громко разговаривал» в автобусе в 58-м, вырос парень, который в 68-м ссал на американский флаг.
   Он глянул в зеркало обзора и увидел, как Мэри-Кейт Грегсон передает записку своему дружку Бренту Тенни. Дружку, да-да. Скоро уже начнут трахаться прямо в автобусе.
   Он затормозил. Мэри-Кейт и Брент замерли в страхе.
   – Хочется поговорить? – спросил он у зеркала. – Что ж, валяйте. Но только пешком.
   Он открыл двери и подождал, пока они выйдут из автобуса.

8

   Хорек Крейг перевернулся в постели. Солнце, светившее в окно второго этажа, слепило ему глаза. В голове гудело. Этот писатель сверху уже стучал на машинке. Господи, от этого можно свихнуться – тук-тук-тук, день за днем.
   Он встал и потянулся за календарем, чтобы узнать, не пришел ли день выдачи пособия. Нет. Был четверг.
   Похмелье было не таким уж тяжелым. Он сидел у Делла до закрытия, но с двумя долларами в кармане не смог выпить слишком уж много пива. Меньше, чем хотелось, подумал он и потер лицо рукой.
   Он напялил теплую рубашку, которую носил зимой и летом, и зеленые рабочие штаны, а потом открыл шкаф и достал свой завтрак – бутылку теплого пива и пакет благотворительной овсянки. Он ненавидел овсянку, но, быть может, вдова угостит его чем-нибудь повкуснее после того, как он выбьет ковер.
   Он уже почти не вспоминал о тех днях, когда делил постель с Евой Миллер. Ее муж погиб при несчастном случае на лесопилке в 1959-м, что было довольно смешно, если можно назвать смешным такое несчастье. Смешным было то, что Ральф Миллер не подходил к станкам с 52-го, когда он из мастера сделался управляющим. Большая долж ность, и Хорьку казалось, что Ральф ею гордится. Когда пожар при сильном западном ветре перекинулся на Джойнтнер-авеню, лесопилка была обречена. Пожарные из шести ближайших городов бились с огнем изо всех сил и не могли отвлечься ради спасения какой-то паршивой лесопилки. Но Миллер срочно сколотил из рабочих второй смены пожарную команду, и они устроили огню заслон, выложив крышу мокрыми тряпками.
   Семь лет спустя его затянуло в дробильную машину, когда он отвлекся, разговаривая с представителем одной массачусетсской компании. Показывая ему действие машины, он поскользнулся и на глазах у всех упал в дробилку. Он уже не увидел, как его лесопилка, которую он спас в 1951-м, закрылась в феврале 60-го, не выдержав конкуренции.
   Хорек поглядел в зеркало и пригладил седые волосы, все еще обильные и достаточно привлекательные для его шестидесяти семи. Это была единственная часть его тела, на которую не подействовал алкоголь. После этого он влез в рубашку цвета хаки, взял свою овсянку и сошел вниз.
   И там он увидел – через шестнадцать лет после того, как все случилось, – ту женщину, с которой когда-то спал и которая до сих пор казалась ему чертовски привлекательной.
   Вдова накинулась на него, как коршун, едва он появился на кухне.
   – Хорек, не соблаговолишь ли начистить эти перила после завтрака? Как у тебя со временем?
   По молчаливому уговору он был обязан выполнять такие просьбы в обмен на то, что она не брала с него четырнадцать долларов в неделю за комнату.
   – Конечно, Ева.
   – И еще тот ковер…
   – …надо выбить. Да, я помню.
   – Как твоя голова? – Она спросила это нарочито небрежно, скрывая сочувствие, но оно все равно слышалось в ее тоне.
   – Нормально, – сказал он, наливая воду в кастрюлю.
   – Вчера ты вернулся поздно, поэтому я и спра шиваю.
   – Заботишься обо мне? – Он подмигнул и был рад видеть, что она все еще краснеет, словно школьница, хотя вот уже девять лет между ними не было ничего такого. Никаких глупостей.
   – Но Эд…
   Она одна звала его так. Для всех прочих он был просто Хорек. Что ж, все правильно. Пускай зовут, как хотят.
   – Не обращай внимания, – сказал он примирительно. – Я просто не с той ноги встал.
   – Судя по звукам, ты не встал, а выпал, – сказала она, но Хорек промолчал. Он быстро проглотил ненавистную овсянку и взял щетку и коробку с воском.
   Наверху писатель все стучал. Винни Апшоу, живущий напротив, рассказывал, что он начинает в девять утра, днем уходит и опять стучит с трех до шести и с девяти до полуночи. Хорек не мог себе представить, откуда он берет столько слов.
   Но вообще-то парень был ничего, и с ним вполне можно было пропустить пару кружечек у Делла. Он слышал, что все эти писатели пьют, как рыбы.
   Он начал методично тереть перила и снова вернулся к мыслям о вдове. Она устроила в доме пансион на страховку мужа, и правильно. Она работала как лошадь. Но ей требовался мужик, и, как только боль слегка отпустила, это стало заметно. Господи, как она любила это дело!
   Тогда, в 61-м, люди еще звали его Эдом, а не Хорьком, и руки у него не дрожали. Он работал на фабрике, и вот однажды вечером в январе 62-го это случилось.
   Он замер со щеткой в руке, задумчиво глядя в узкое окошко над лестницей. Там сиял последний золотой свет лета, которому бы ло наплевать на холодную, дождливую осень и идущую следом зиму.
   В тот вечер все у них делалось по обоюдному согласию, и когда они лежали вдвоем в ее постели, она вдруг заплакала и объявила, что они поступают нехорошо. Он ответил, что все нормально, не зная, нормально ли, и не заботясь о том; за окнами завывал ветер, а в комнате у нее было тепло и уютно, и они наконец заснули в обнимку, как ложки в коробке. О Господи, время как река. Знает ли об этом писатель?
   Он снова принялся начищать перила медленными, сильными движениями.

9

   В начальной школе на Стэнли-стрит, самой новой в Лоте, была перемена. Сверкающее стеклом здание на четыре класса выглядело очень современным по сравнению со старой и темной школой на Брок-стрит.
   Ричи Боддин, гордившийся званием первого школьного хулигана, медленно сошел во двор, выискивая глазами этого засранца новенького, который решил все задачи на математике. Нужно показать ему, кто здесь хозяин. Показать этому четырехглазому подлизе, любимчику учителей.
   Ричи было всего одиннадцать, но он уже весил 140 фунтов. Всю жизнь мать хвалилась, какой большой у нее сын. И он знал, что он большой. Иногда ему казалось, что земля дрожит у него под ногами. И когда он подрастет, то будет курить «Кэмел», как его папаша.
   Его боялись все пятиклассники, а уж младшие ребятишки просто боготворили. Скоро ему придется перейти в седьмой класс, в школу на Брок-стрит, и они лишатся своего идола.
   А тут еще этот сопляк Петри. Вон он стоит, глядя на играющих в футбол.
   – Эй! – позвал Ричи.
   Все обернулись к нему, кроме будущей жертвы. Потом сочувственно уставились на Петри.
   – Эй ты, четырехглазый!
   Марк Петри наконец обернулся и посмотрел на Ричи. Его очки в стальной оправе блестели на утреннем солнце. Он был выше большинства соучеников, ростом почти с Ричи, но тоньше. Лицо его казалось беззащитным. Настоя щий примерный ученик.
   – Это ты мне?
   – «Это ты мне-е?» – передразнил Ричи тонким фальцетом. – Ты говоришь, как голубой. Ты это знаешь?
   – Нет, не знаю, – сказал Марк Петри.
   Ричи шагнул вперед:
   – Спорим, ты отсосешь сейчас у меня? Что-то головка зачесалась.
   – В самом деле? – Голос Петри оставался таким же вежливым.
   – Ну, давай, четырехглазый, скорее. Я не могу ждать. Такие, как ты, должны сосать.
   Дети начали собираться со всего двора, чтобы посмотреть, как Ричи отделает новичка. Мисс Холкомб, следившая за порядком, как раз отлучилась.
   – Ну, и чего тебе надо? – спросил Марк. Он глядел на Ричи с интересом, как на редкого жучка.
   – «Чего тебе надо?» – опять передразнил Ричи. – Да ничего. Я просто говорю, что ты вонючий гомик, вот и все.
   – Да? – спросил Марк. – А я вот слышал, что ты жирный, глупый ублюдок.
   Воцарилось молчание. Никто из школьников еще не видел такого героизма. Ричи тоже онемел от удивления.
   Марк снял очки и отдал их ближайшему зрителю.
   – Подержи пока, ладно?
   Тот зачарованно кивнул.
   Ричи кинулся вперед. Земля дрожала у него под ногами. Он резко выбросил правый кулак прямо в зубы четырехглазому, чтобы сыграть на них, как на рояле. Сходи-ка к дантисту, детка.
   Марк Петри пригнулся, и кулак Ричи прошел над его головой. Инерция собственного удара потянула великана вперед, и Марку оставалось только подставить ногу. Ричи тяжело шлепнулся на землю. Толпа зрителей выдохнула единое «Ах».
   Марк хорошо знал, что этот парень разозлен и будет сопротивляться изо всех сил. Марк был ловок, но здесь, на школьном дворе, это было бесполезно. На улице можно было побежать, дождаться, пока тебя догонит самый нетерпеливый, и точным ударом разбить ему нос. Но здесь не улица, и надо утихомирить этого урода раз и навсегда.
   Все эти мысли пронеслись в его голове в какую-то до лю секунды.
   Он прыгнул на спину Ричи Боддина.
   Толпа снова ахнула. Марк схватил Ричи за руку, аккуратно сдернул рукав рубашки и завернул руку за спину. Ричи взвыл от боли.
   – А ну скажи мне «дядя», – потребовал Марк.
   Ответ Ричи восхитил бы и старого боцмана.
   Марк потянул руку Ричи чуть повыше, и тот опять завопил. Он был совсем сбит с толку. Такого с ним еще не случалось. Не могло случиться. Ему просто чудится, что четырехглазый сидит у него на спине и выворачивает ему руку.
   – Скажи «дядя», – повторил Марк.
   Ричи попытался встать на колени, тогда Марк сдавил его своими коленями, как всадник коня. Они оба перепачкались, но Ричи – куда сильнее. Лицо его побагровело, глаза выкатились, на щеке набухала свежая ссадина.
   Он попробовал сбросить Марка, но тот опять принялся выкручивать ему руку. На этот раз Ричи уже не закричал, а взвыл.
   – Скажи «дядя», или я сломаю тебе руку.
   Рубашка Ричи вылезла из штанов. Он заерзал, но проклятый четырехглазый сидел прочно.
   – Слезай, сукин сын! Так нечестно!
   Новый прилив боли.
   – Скажи «дядя».
   – Не-е-ет!
   Он еще раз попробовал встать и уткнулся лицом в пыль. Боль в руке нарастала. Грязь набилась в рот, в глаза. Он забыл о том, какой он большой, забыл, как земля дрожала у него под ногами, забыл, что он будет курить «Кэмел», когда подрастет.
   – Дядя! Дядя! Дядя! – завизжал Ричи. Он мог кричать это часами и днями, только бы отпустили его руку.
   – Скажи: «Я жирный ублюдок».
   – Я жирный ублюдок! – промычал Ричи.
   – Молодец.
   Марк Петри отпустил его и встал, чтобы посмотреть, что будет дальше. Он надеялся, что с Ричи довольно. Если нет, придется пустить ему кровь.
   Ричи встал и оглядел всех. Никто не смотрел ему в глаза. Этот вонючий Глик уставился на четырехглазого с восхищением, как на Бога.
   Ричи стоял один, пытаясь осмыслить свое мгновенное падение. Слезы гнева и бессилия проложили следы на его грязном лице. Он исподлобья смотрел на Марка Петри. Рука ныла, как гнилой зуб. Проклятый сукин сын! Я еще покажу тебе.
   Но не сегодня. Он повернулся и побрел прочь, и земля под ним не дрожала. Он смотрел вниз, чтобы не видеть ничьих лиц.
   Со стороны девчонок кто-то захихикал – высокий звук, с жестокой ясностью повисший в утренней тишине. Он не посмотрел, кто это смеется.

10

   Городская свалка Джерусалемс-Лота до 45-го была карьером по добыче гравия. Она находилась за Бернс-роуд в двух милях от кладбища Хармони-Хилл.
   Ниже по дороге Дад Роджерс слышал тарахтенье газонокосилки Майка Райерсона, но вскоре этот звук исчез в треске пламени.
   Дад надзирал за свалкой с 1956 года, и его каждый год аккуратно переизбирали на эту ответственную должность. Он и жил на свалке, в лачуге с надписью «Сторож свалки» на перекошенной двери. Три года назад он установил здесь печку и окончательно переселился из своей городской квартиры.
   Он был горбуном со странно вздернутой головой, как будто Господь отправил его в этот мир пинком. Руки его, свисающие почти до коленей, отличались недюжинной силой. Когда на свалке воздвигали стену, он вытолк нул застрявший в грязи панелевоз, сделав то, что не могли сделать четверо здоровых мужчин.
   Даду на свалке нравилось. Он любил гоняться за мальчишками, собиравшими бутылки, или регулировать разгрузку мусора. Он знал, что они смеются, видя, как он карабкается по грудам отбросов в своих болотных сапогах и резиновых перчатках, с пистолетом в кобуре и с мешком за плечами. Пускай смеются. Он собирал медную проволоку и медную обмотку с моторов, а медь в Портленде стоила недешево. Попадались ему и старые стулья, бюро и диваны, которые можно было починить и продать антикварам на шоссе номер 1. Те, в свою очередь, сбывали их бестолковым туристам. Как-то он нашел здоровенную кровать с проволочной сеткой и продал ее за двести баксов какому-то педику. Тот просто затащился от новоанглийского колорита этой штуки, не подозревая, как тщательно Дад затирал на ней «Сделано в Калифорнии».
   В дальнем углу свалки стояли поломанные автомобили: «бьюики», «форды» и «чеви», – и там было еще много исправных деталей. За хороший карбюратор могли заплатить семь долларов. А еще там были фары, ветровые стекла, рули и коврики на полу.
   Да, на свалке ему хорошо. Это его Диснейленд и Шангри-Ла, вместе взятые. Но деньги, зарытые в черном ящичке за его лачугой, были даже не самым лучшим.
   Еще лучше были костры и крысы.
   Дад сжигал мусор по утрам в воскресенье и в среду и по вечерам в понедельник и пятницу. Лучше всего было вечером. Ему нравилось, как горят разноцветным огнем пластик, бумага, тряпки. Но утренние костры нужны для крыс.
   Сейчас, сидя на стуле и смотря, как разгорается груда мусора, посылая в небо сероватые струйки дыма, Дад поигрывал пистолетом и поджидал крыс.
   Те приходили целыми полчищами. Большие, серые крысы с красными глазками. Хвос ты волочились за ними, как розовые проволочки. Даду нравилось охотиться на крыс.
   – Ну ты и стреляешь, Дад, – говорил ему Джордж Миддлер в магазине, отпуская очередную коробку патронов. – Опять будет платить город?
   Это была старая шутка. Пару лет назад Дад вписал патроны в заказ, и ему их оплатили, хоть и не без ворчания.
   – Джордж, – отвечал Дад, – ты же знаешь, что я работаю для города.
   Вот. Вот эта тварь, жирная, волочащая ногу, – это Джордж Миддлер. Тащит в зубах что-то вроде цыплячьих кишок.
   – Давай, Джордж. Иди сюда, – пробормотал Дад, нажимая на курок. Крыса дважды перевернулась и за стыла. Убойная сила не очень. Надо бы купить «магнум», и тогда посмотрим, как они закувыркаются.
   А следующая – это маленькая сучка Рути Крокетт, которая не носит лифчика и всегда смеется и тычет пальцем, когда Дад проходит мимо школы. Бах! Всего хорошего, Рути.
   Крысы в панике кинулись врассыпную, но Дад успел уложить шестерых – неплохо для одного утра. Если подойти ближе, то можно увидеть, как блохи спасаются с холодеющих тел, как… как крысы с тонущего корабля.
   Эта мысль неожиданно развеселила его, и он откинул назад свою и без того вздернутую голову и хрипло рассмеялся.
   Жизнь поистине была прекрасна.

11

   Часы пробили двенадцать, возвещая перерыв на ланч во всех трех школах. Лоуренс Крокетт, член городского управления и владелец конторы по продаже недвижимо с ти, закрыл книгу, которую читал («Рабы сатанинского секса»), и пошел к двери. Распорядок дня был нерушим. Сейчас он пойдет в кафе «Экселент», возьмет пару чизбургеров и чашку кофе и поглазеет на ноги Полин, закурив «Уильям Пенн».
   Подергав дверную ручку, чтобы убедиться, что дверь закрыта, он зашагал вниз по Джойнтнер-авеню.
   На углу он остановился и поглядел вдаль, на дом Марстенов. Рядом с ним стояла машина. Он видел, как ее стекла отсвечивали на солнце. Крокетт почувствовал смутное беспокойство. Он продал этот дом уже примерно год назад вместе с долго пустовавшей прачечной. Странное дело, самое странное в его жизни. По всей вероятности, это была машина некого Стрэйкера. Р. Т. Стрэйкера. Только что он получил от него послание.
   Этот тип явился к нему в офис июльским днем год назад. Он вышел из машины и постоял немного перед входом, прежде чем войти, лысый, как бильярдный шар, и такой же желтый. Брови его сходились в одну черную линию, и глаза под ними походили на глубокие темные дыры. В одной руке он держал черный «дипломат». Ларри тогда был в офисе один, секретарша, фалмутская девица с восхитительными бедрами, отлучилась в Гайтс-Роллс.
   Лысый мужчина уселся в кресло, положив «дипломат» на колени, и посмотрел на Ларри без всякого выражения, что еще тогда неприятно его удивляло. Обычно он узнавал намерения пришедших к нему людей еще до того, как они открывали рот. Этот посетитель не стал рассматривать фото на стенах, не проявил никакого желания поздороваться и даже не представился.
   – Чем могу служить? – спросил наконец Ларри.
   – Я хотел бы приобрести дом и помещение для тор говли в вашем чудном городе, – сказал мужчина. Голос его тоже был ровным и невыразительным, как прогноз погоды по радио.
   – Что ж, чудесно, – сказал Ларри. – У нас имеются прекрасные…
   – Нет-нет, – прервал его лысый, поднимая руку. Ларри удивился тому, какие длинные у него пальцы. – Я уже выбрал. Это за муниципальным зданием, напротив парка.
   – Да, я как раз и хотел это предложить. Там была прачечная. Закрылась год назад. Это очень хорошее место, если вы…
   – А дом, – опять прервал лысый, – это то, что у вас называют домом Марстенов.
   Ларри слишком долго занимался бизнесом, чтобы обнаружить свое удивление.
   – Вы уверены?
   – Да. Меня зовут Стрэйкер. Ричард Трокетт Стрэйкер. Все бумаги выписывайте на мое имя.
   – Чудесно, – сказал Ларри. Он все еще не верил в свою удачу. – За этот дом запрашивают четырнадцать тысяч долларов, но я думаю, мои клиенты согласятся немного уступить. А старая прачечная…
   – Погодите. Я согласен заплатить один доллар.
   – Один? – Ларри подался вперед, не веря в то, что услышал.
   – Да. Вот, посмотрите.
   Длинные пальцы Стрэйкера проворно распахнули «дипломат» и извлекли оттуда синюю папку с бумагами. Ларри Крокетт зачарованно смотрел на него.
   – Почитайте. Это сэкономит время.
   Ларри раскрыл папку и со вздохом посмотрел на первую страницу, как человек, знающий, что его разыгрывают. Глаза его какое-то время рассеянно блуждали по строчкам, потом наткнулись на что-то.
   Стрэйкер слегка улыбнулся. Порылся в карманах, извлек золотой портсигар и закурил, чиркнув спичкой. Пряный аромат турецкого табака заполнил офис.
   В следующие десять минут в кабинете царило молчание, нарушаемое только гудением вентилятора и отдаленным шумом проезжающих машин. Стрэйкер докурил сигарету до самого фильтра, растер пепел между пальцами и зажег еще одну.
   Ларри поднял от бумаг бледное лицо:
   – Это какая-то шутка. Кто вам это дал? Джон Келли?
   – Я не знаю никакого Джона Келли. И не шучу.
   – Но эти бумаги… Господи, вы что, не понимаете, что эта земля стоит не меньше полутора миллионов?
   – Вы ошибаетесь, – холодно сказал Стрэйкер. – Не меньше четырех. А когда там появится торговый центр, она будет стоить еще дороже.
   – Что вам нужно? – хрипло спросил Ларри.
   – Я вам уже сказал. Мы с компаньоном хотим открыть дело в вашем городе. И хотим поселиться в доме Марстенов.
   – Какое дело? «Трупы инкорпорейтед»?
   Стрэйкер вежливо улыбнулся:
   – Обычную торговлю мебелью. С уклоном в антиквариат для коллекционеров. Мой партнер специализируется в этой области.
   – Черт, – сказал Ларри беспомощно. – Вы могли бы купить дом за восемь с половиной тысяч, а магазин за шестнадцать. Скажите это вашему партнеру. И вам не мешало бы знать, что здесь вряд ли кого-то заинтересует антикварная мебель.
   – Не беспокойтесь, – сказал Стрэйкер. – Мой партнер досконально знает все, чем он занимается. Он знает, что через ваш город проезжает много туристов. Им мы и будем продавать наш товар. Впрочем, вас это не должно занимать. Бумаги в порядке?
   Ларри положил синюю папку на стол:
   – Вроде бы. Но… я не собираюсь заключать с вами эту сделку.
   – Нет, конечно. – В голосе Стрэйкера прорезалась легкая снисходительность. – Это сделает ваш юрист в Бостоне. Фрэнсис Уолш.
   – Откуда вы знаете? – прохрипел Ларри.
   – Не важно. Передайте эти бумаги ему. Земля, на которой строится центр, будет вашей при выполнении вами трех условий.
   – Да, – сказал Ларри с каким-то облегчением. – Условия. – Он закурил «Уильям Пенн». – Ну, выкладывайте ваши условия.
   – Во-первых. Вы продаете мне дом Марстенов и помещение для магазина за один доллар. В случае с домом ваш клиент – это земельная корпорация в Бангоре, а помещение принадлежит сейчас Портлендскому банку. Я думаю, что они согласятся на самые низкие цены, которые вы покроете им из своих средств… за исключением, конечно, ваших комиссионных.
   – Где вы получили эту информацию?
   – Это вам не обязательно знать, мистер Крокетт. Условие второе. Никому не рассказывать о нашей сегодняшней сделке. Если об этом когда-нибудь зайдет речь, то все, что вы знаете, – что мы два партнера, открывающие торговлю для заезжих туристов. Это очень важно.
   – Я не болтун.
   – Все же я хочу особо подчеркнуть серьезность этого условия. Придет время, мистер Крокетт, когда вам захочется похвалиться перед кем-нибудь этой удачной сделкой. Если вы это сделаете, я вас уничтожу. Вы понимаете меня?
   – Звучит, как в шпионских фильмах, – сказал Ларри. Голос его был деланно бодрым, но внутри все сжалось. Эти слова «я вас уничтожу» были сказаны ровно, как «с добрым утром». Это заставляло видеть в них правду. И как этот шут узнал про Фрэнка Уолша? Даже его жена про него не знала.
   – Вы меня поняли, мистер Крокетт?
   – Да, – выдавил Ларри. – Повторяю, что я не болт лив. – На лицо Стрэйкера вернулась тонкая усмешка.
   – Потому я и имею с вами дело.
   – А третье условие?
   – Дом требует кое-какого ремонта.
   – Это уж ваша забота, – сухо заметил Ларри.
   – Мой партнер займется этим сам. Но вы будете его доверенным лицом. Время от времени мне будут требоваться услуги ваших рабочих, в доме или в магазине. Вам нужно будет это организовать, но без огласки.
   – Да-да, я понимаю. Но слухи…
   – А что, могут быть слухи? – Стрэйкер поднял брови.
   – Конечно. Это вам не Бостон или Нью-Йорк. Слухи обязательно пойдут. Здесь на Рэйлроуд-стрит живет такая Мэйбл Вертс, которая целый день стоит у окна с биноклем…
   – На горожан мне наплевать. И моему партнеру тоже. Горожане всегда болтают, как сороки на телефонных проводах. Скоро они к нам привыкнут.
   – Дело ваше. – Ларри пожал плечами.
   – Хорошо. Заплатите им за все и предъявите счета мне. Расходы будут вам возмещены. Вы согласны?
   Ларри согласился. Он был одним из лучших игроков в покер во всем графстве Камберленд. И хотя он сохранял внешнее спокойствие, изнутри его грызла тревога. Сделка, которую ему предложил этот ненормальный, была из тех, что случаются раз в жизни. Может, его партнер из тех чокнутых миллиардеров, которые…
   – Мистер Крокетт, я жду.
   – У меня тоже есть два условия, – сказал Ларри.
   – Да-да? – Стрэйкер выглядел заинтересованным.
   Ларри указал на синюю папку:
   – Во-первых, эти бумаги должны остаться в тайне.
   – Ну конечно.
   – И еще, если вы хотите заниматься здесь чем-либо противозаконным, то я вас знать не знаю. Это значит…
   Внезапно Стрэйкер запрокинул голову и разразился холодным, механическим смехом.
   – Я что, сказал что-нибудь смешное? – осведомился Ларри, даже не улыбнувшись.
   – О… нет, конечно, мистер Крокетт. Извините. Ваше высказывание просто позабавило меня. Вы хотите что-нибудь добавить?
   – Еще этот ремонт. Я не дам вам ничего опасного. Если вы собираетесь делать там самогон, или взрывчатку, или наркотики, делайте это без меня.
   – Хорошо. – Улыбка Стрэйкера исчезла. – Так мы договорились?
   Ларри со странным неудовольствием сказал:
   – Я думаю, да. Хотя, похоже, пока все выгоды от сделки достаются вам, а все расходы – мне.
   – Сегодня понедельник. Я буду у вас в четверг.
   – Лучше в пятницу.
   – Хорошо. – Он встал. – До свидания, мистер Крокетт.
   Бумаги оказались подлинными. Бостонский юрист Ларри утверждал, что земля, на которой строился торговый центр в Портленде, принадлежала по бумагам какой-то странной компании под названием «Континентал лэнд». В ее офисе в Нью-Йорке нашли только пустые кабинеты под слоем пыли.
   В пятницу Стрэйкер приехал еще раз, и Ларри подписал бумаги. Он сделал это с сильным чувством сомнения. Впервые он нарушил свое правило: «Не гадить там, где ешь». Ему не нравился этот Стрэйкер, который должен был обосноваться в доме Марстенов. И заодно не нравился его партнер, мистер Барлоу.
   Но август кончился, наступила осень, за ней зима, и он начал понемногу забывать о странной сделке.
   А потом события стали развиваться быстро.
   Сперва к нему пришел этот писатель, Мейрс, с намерением снять дом Марстенов. Он посмотрел на Ларри очень удивленно, когда услышал, что дом уже продан.
   Вчера он обнаружил на почте сверток и письмо от Стрэйкера. Просто записку. «Прошу вас поместить в окне магазина этот плакат. Р. Т. Стрэйкер». Плакат тоже был простым. «Открытие через неделю. Барлоу и Стрэйкер. Лучшая мебель. Старинные изделия. Добро пожаловать».
   И вот у дома появился автомобиль. Он еще смотрел на него, когда кто-то тронул его локоть:
   – Уснули, Ларри?
   Он слегка подпрыгнул, но это оказался Перкинс Гилл спай, только что закуривший «Пэлл-Мэлл».
   – Нет, – сказал он, нервно хихикнув. – Просто задумался.
   Перкинс тоже поглядел на дом Марстенов, потом перевел взгляд на табличку в окошке старой прачечной.
   – Хорошо, когда в город приезжают новые люди, правда? Вы их уже видели?
   – Одного. В прошлом году.
   – Барлоу или Стрэйкера?
   – Стрэйкера.
   – Ну, и как он?
   – Трудно сказать, – выдавил Ларри, чувствуя, что у него пересохло в горле. – Мы говорили только о делах.
   – Ну ладно. Пошли. Я дойду с вами до «Эк селента».
   Когда они пересекали улицу, Ларри Крокетт почему-то подумал о сделках с дьяволом.

12

   Сьюзен Нортон зашла в парфюмерный магазинчик Бэбс и улыбнулась Бэбс Гриффен (старшей сестре Хола и Джека).
   После короткого обмена новостями Бэбс спросила, видела ли Сьюзен, что какие-то приезжие открыли на месте старой прачечной мебельный магазин. Там все дорого, но хорошо бы, если бы у них оказалась маленькая лампа под стать той, что стоит у нее дома, и прошедшее лето было чудесным, и жаль, что все уже кончилось.

13

   Бонни Сойер лежала на большой двуспальной кровати в своем доме на Дип-Кат-роуд. Это был настоящий дом, а не трейлер, с фундаментом и подвалом. Ее муж, Редж, заколачивал хорошие деньги, работая механиком в Бакс тоне.
   На ней были только прозрачные голубые трусики, и она в нетерпении поглядывала на часы. 15.02. Ну где же он?
   Почти сразу же за этой мыслью тихо открылась дверь, и внутрь прокрался Кори Брайент.
   – Все в порядке? – прошептал он. Кори, которому было только двадцать два, уже два года работал в телефонной компании, и эта связь с замужней женщиной – и не с кем-нибудь, а с Бонни Сойер, «мисс округ Камберленд» 73-го года, – все еще пугала его.
   Бонни улыбнулась ему.
   – Если бы он был здесь, дорогой, – нежно сказала она, – у тебя в пузе уже была бы дырка с экран телевизора.
   Он проскользнул внутрь. Бонни протянула к нему руки:
   – Я тебя люблю, Кори. Ты такой красивый.
   Глаза Кори смотрели на то темное, что просвечивало сквозь прозрачный нейлон, и страх постепенно уходил из них. Он, спотыкаясь, пошел к ней, и когда они слились в объятиях, где-то за окном, в лесу, запиликала цикада.

14

   Бен Мейрс отодвинулся от стола, выполнив дневную норму. Он не ходил днем в парк и писал без перерыва, чтобы вечером с чистой совестью отправиться к Нортонам.
   Он встал и потянулся, слушая, как хрустят его кости. Спина была мокрой от пота. Он достал из шкафчика у изголовья кровати чистое полотенце и пошел в ванную, чтобы успеть до прихода с работы основного населения.
   Повесив полотенце на плечо, он повернулся к двери, но вдруг обернулся и поглядел в окно. В городе все замерло под чистым небом того глубокого голубого цвета, которым славится Новая Англия.
   Он видел двухэтажные дома на Джойнтнер-авеню, видел их плоские крыши, видел парк, где уже возились дети, вернувшиеся из школы, и лесистые холмы на северо-западе. Его глаза остановились на просвете в деревьях, где пересекались Бернс-роуд и Брунс-роуд и где был виден нависающий над городом дом Марстенов.
   Отсюда он казался крохотным, как детский кукольный домик. Ему это нравилось. Такой размер был безопасен. Можно было взять зловещий дом в руку и зажать в кулаке.
   Возле дома стояла машина.
   Он стоял с полотенцем на плече и глядел туда, чувствуя внезапный ужас, причины которого не знал и не хотел знать. Две отвалившиеся ставни были поставлены на место, окончательно закрыв дом от постороннего взгляда.
   Его губы медленно двигались, выговаривая слова, которые не мог понять никто – даже он сам.

15

   Мэттью Берк вышел из школы с портфелем в левой руке и направился к пустой стоянке, где стоял только его старый «чеви».
   Ему было шестьдесят три, уже два года после пенсии, но он продолжал вести уроки английского и заниматься разными общественными делами, в первую очередь школьным театром. Он только что закончил читать трехактную комедию под названием «Проблема Чарли». Теперь ему предстояло распределить роли среди дюжины мальчишек и девчонок и репетировать с ними до 30 октября, когда должна была состояться премьера. По теории Мэтта школьный спектакль мог быть безвкусным, но полезным, как алфавитный суп Кэмпбелла. Придут родители, чтобы полюбоваться на своих чад. Придет обозреватель из камберлендского «Леджера», чтобы впасть в неизменный бурный восторг. Лучшая девушка (в этом году, наверное, Рути Крокетт) влюбится в кого-нибудь из актеров и, весьма возможно, лишится девственнос ти непосредственно после спектакля.
   В шестьдесят три Мэтту все еще нравилась его работа. Он не очень следил за дисциплиной (был слишком рассеян, чтобы эффективно выполнять карательные функции), но это его мало занимало. Он терпеливо читал сонеты Шекспира среди летающих по холодным классам бумажных самолетиков, стряхивал со своего стула кнопки и, веля открыть страницу 467 в учебнике, уже без особого удивления обнаруживал у себя в столе то кузнечика, то жабу, а один раз даже семифутовую черную змею.
   Он измерил свой предмет вдоль и поперек, как Старый Мореход Кольриджа: Стэйнбек на первом уроке, Чосер на втором, структура предложения на третьем и функции герундия после ленча. Его пальцы пожелтели скорее от мела, чем от никотина.
   Ученики не особенно его любили, но многие относились с уважением, а некоторые учились у него любви к своему делу, даже такой эксцентричной и смиренной. Он любил свою работу.
   Он сел в машину, включил радио, настроив его на портлендскую станцию, передающую рок-н-ролл. Рок всегда нравился ему. Он ехал домой.
   У него был маленький дом на Таггарт-Стрим-роуд, куда мало кто был вхож. Он не был женат и не имел родных, кроме брата в Техасе, который работал в нефтяной компании и ни разу ему не написал. Он был одинок, но одиночество его не тяготило.
   Он остановился у светофора на углу Джойнтнер-авеню и Брок-стрит и свернул к дому. Тени уже удлинились, и свет сделался тусклым и золотистым, как на полотнах импрессионистов. Он посмотрел налево, увидел дом Марс тенов и посмотрел еще раз.
   – Ставни, – сказал он громко под музыку. – Ставни повесили.
   Поглядев на дом еще, он заметил у подъезда машину. Он учительствовал в Салемс-Лоте с 1952-го и никогда не видел там машин.
   – Неужели там кто-то поселился? – спросил он себя вслух и поехал дальше.

16

   Отец Сьюзен, Билл Нортон, член городского управления, удивился, когда понял, что Бен Мейрс ему чрезвычайно понравился. Билл был высоким, плотным, черноволосым мужчиной, совсем не толстым в свои пятьдесят. Когда-то он с разрешения отца оставил высшую школу и завербовался на флот. Диплом он получил только в двадцать четыре. При своем уровне образования он вовсе не был тупым антиинтеллектуалом, как многие рабочие, хотя недолюбливал юных волосатых «пердожников», как он их называл, которых дочь иногда приводила из школы. Его возмущали не их прически или наряды, а то, что, по его мнению, все они были несерьезными. Он не разделял и надежд жены на Флойда Тиббитса, с которым Сьюзен крутила уже довольно давно. Но Флойд имел хорошую работу, и Билл на этом основании считал его достаточно серьезным; к тому же он был местным. А этот Мейрс…
   – Только не приставай к нему насчет «пердожников», – предупредила Сьюзен, вскакивая на звук звонка. Она надела легкое летнее платье; новая прическа была схвачена зеленой лентой.
   – Буду называть их как привык, ладно? – усмехнулся Билл.
   Она нервно улыбнулась ему в ответ и пошла открывать.
   Вернулась она с высоким, худощавым мужчиной настороженного вида. На Билла сразу произвели впечатление его тонкие черты лица, густые черные волосы, кажущиеся свежевымытыми, и одежда: новые голубые джинсы и белая рубашка с короткими рукавами.
   – Бен, это мои родители – Билл и Энн Нортон. Мама, папа, это Бен Мейрс.
   – Здравствуйте. Рад познакомиться.
   Он с некоторой напряженностью улыбнулся миссис Нортон, и она сказала:
   – Добро пожаловать, мистер Мейрс. Мы впервые видим живого писателя. Сьюзен от вас в восторге.
   – Знаете, я сам не в восторге от своих работ. – Он опять улыбнулся.
   – Здорово. – Билл привстал со стула. К должности, которую он занимал сейчас в портлендских доках, он шел через тяжелый труд, и его рукопожатие было сильным. Но и рука Бена была не такой вялой, как у обычного «пердожника», и Билла это приятно удивило.
   – Любишь пиво? Могу угостить холодным. – Он махнул рукой куда-то на задний двор. «Пердожник» обязательно отказался бы – они очень боятся уронить свое достоинство.
   – Не откажусь, – сказал Бен, улыбаясь еще шире.
   Билл тоже улыбнулся:
   – О, молодец. Тогда пошли.
   Между двумя женщинами, наблюдающими это, возник очередной немой спор. Энн Нортон сдвинула брови, а морщинка на лбу Сьюзен, наоборот, разгладилась.
   Бен пошел на веранду вслед за Биллом. В углу стоял ящик со льдом, полный банок с пивом. Билл вытащил одну и подал Биллу.
   – Хорошо здесь у вас, – сказал Бен, глядя на печь для барбекю. Это была солидная кирпичная конструкция, от которой так и исходил жар.
   – Сам делал, – сообщил Билл.
   Бен отхлебнул пива и рыгнул – еще один располагающий жест.
   – Сьюзи говорит, что ты хороший парень.
   – Она тоже хорошая.
   – И практичная, – добавил Нортон. – Она сказала, что ты издал три книги.
   – Да.
   – Хорошо они идут?
   – Первая хорошо, – сказал Бен, не продолжая. Билл Нортон понимающе кивнул:
   – Как насчет бургеров и сосисок?
   – С удовольствием.
   – Знаешь, как готовить хот-доги, чтобы из них не выходил сок?
   – Конечно. – Бен показал пальцем в воздухе, как нужно надрезать сосиски.
   – Молодец, – опять сказал Билл. – Бери пиво, а я сейчас принесу сосиски.
   Перед тем как идти, он испытующе посмотрел на Бена.
   – Слушай, ты серьезный парень?
   – Наверное. – Бен усмехнулся чуточку мрачно. Билл кивнул.
   – Это хорошо, – сказал он и вышел.
   Дул легкий ветерок, отгонявший в сочетании с дымом от печи поздних москитов. Женщины вымыли посуду и пришли на веранду выпить пива и посмотреть, как Билл, игравший по ветру, наголову разгромил Бена в бадминтон. Бену было по-настоящему жаль, когда пришло время уходить.
   – Книга не ждет, – сказал он. – Я и так отстаю на шесть страниц. Если я напьюсь, страшно подумать, что я наваляю сегодня.
   Сьюзен видела, как он вышел из калитки. Билл задумчиво смотрел на огонь. Он сказал, что Бен кажется ему достаточно серьезным. Во всяком случае, человек, способный работать после такого обеда, уже заслуживает уважения.
   Однако Энн Нортон так и не изменила своего мнения.

17

   Флойд Тиббитс подрулил на стоянку возле заведения Делла через десять минут после того, как Делберт Марки включил розовую электрическую надпись над входом – трехфутовые стеклянные буквы, образующие слова «У Делла».
   Снаружи солнце уже багровело у самого горизонта, и туман уже собирался у земли прозрачными клочьями. Через час-другой наступит ночь.
   – Привет, Флойд, – сказал Делл, вынимая из холодильника пиво, – как дела?
   – Привет, – отозвался Флойд. – Пиво – это уже хорошо.
   Он был высоким парнем с песочного цвета бородой, в широких брюках и спортивной куртке – его рабочая одежда. Ему нравилась его работа, хотя иногда он казался себе недостаточно активным, влекомым судьбой. И у него была Сьюзи – замечательная девушка. Он надеялся, что она, как и все девушки, еще немного поломается, а потом решит что-нибудь относительно их общего будущего.
   Он опустил на стойку доллар, плеснул в стакан пива и отхлебнул. У стойки стоял только этот парень из телефонной компании – Брайент. Он попивал пиво и слушал дурацкую песенку про любовь.
   – Что нового в городе? – спросил Флойд, заранее зная ответ. Ничего. В школе кого-нибудь могли поймать пьяным, но кроме этого – ничего.
   – Кто-то убил пса твоего дяди. Вот и новость.
   Флойд не донес стакан до рта:
   – Что? Пса дяди Вина? Дока?
   – Ну.
   – Его сбила машина?
   – Да нет. Его нашел Майк Райерсон. Пошел на Хармони-Хилл косить траву, а Док висел там на воротах.
   – Вот сукины дети, – выругался Флойд.
   Делл печально кивнул, любуясь произведенным впечатлением. Он знал и еще кое-что – что девушку Флойда видели с этим писателем, который остановился у Евы. Но об этом пусть Флойду говорят другие.
   – Райерсон отвез труп Перкинсу, – сказал он. – Тот сказал, что, может быть, пса сбила машина, а потом уже дети повесили его на ограду.
   – Перкинс ничего не видит дальше своей жопы.
   – Кто его знает. Послушай, что я думаю. – Делл наклонился к Флойду. – По-моему, это дети… точно, это они. Но это гораздо серьезнее. Вот посмотри. – Он порылся под стойкой и извлек оттуда мятую газету.
   Флойд взял ее. Заголовок гласил: «Служители сатаны осквернили церковь». Он углубился в чтение. Орава детей ночью влезла в католическую церковь в Клевистоне, штат Флорида, и устроила там что-то вроде черной мессы. На алтаре нацарапали богохульства, а на ступеньках, ведущих в неф, были обнаружены следы крови. Лабораторный анализ показал, что, хотя часть крови была животной (вероятнее всего, овечьей), большая часть оказалась человеческой. Местной полиции не удалось обнаружить никаких следов.
   Флойд положил газету:
   – Служение дьяволу в Лоте? Брось, Делл.
   – Дети стали просто чокнутые, – упрямо сказал Делл. – Вот увидишь, скоро они и людей начнут приносить в жертву. Где-нибудь в сарае Гриффенов. Хочешь убедиться?
   – Нет уж, – сказал Флойд, слезая со стула. – Я лучше пойду проведаю дядю Вина. Он любил этого пса.
   – Передай ему мои соболезнования, – сказал Делл, пряча газету назад под стойку. – Мне очень жаль, что так случилось.
   Флойд замешкался у двери и сказал не известно кому:
   – Говоришь, повесили на ограде? Черт, хотел бы я поймать мерзавцев, которые это сделали.
   – Дьяволопоклонники, – сказал Делл. – Это они. Не знаю, что в людей вселилось.
   Флойд ушел. Парень Брайентов сунул в автомат еще десять центов, и Дик Кэрлесс запел «Раздави со мной бутылочку».

18

   – Возвращайтесь пораньше, – сказала Марджори Глик старшему сыну Дэнни. – Завтра в школу. Твой брат должен быть в постели в пол десятого.
   Дэнни переминался у порога.
   – Я могу вообще его не брать.
   – Не можешь, – сказала сердито мать. – Тогда и сам не ходи.
   Она повернулась к плите, на которой жарилась рыба, и Ральфи тут же показал брату язык. Дэнни в ответ погрозил кулаком, но нахальный младший брат только улыбался.
   – Мы скоро, – пробормотал Дэнни, поворачиваясь к двери.
   – Не позже девяти.
   – Ладно, ладно.
   В комнате у телевизора сидел Тони Глик, наблюдающий за сражением «Ред Сокс» с «Янкиз».
   – Вы куда?
   – Сходим к этому новенькому, – сказал Дэнни. – К Марку Петри.
   – Ага, – добавил Ральфи. – Посмотрим его железную дорогу.
   Дэнни метнул на брата свирепый взгляд, но отец ничего не заметил.
   – Ну, давайте поскорее, – равнодушно сказал он.
   На улице солнце уже зашло, но небо было еще светлым. На заднем дворе Дэнни сказал:
   – Ух, ты у меня дождешься.
   – А я расскажу, – выпалил младший брат. – Расскажу, зачем ты туда пошел.
   – Ябеда, – безнадежно сказал Дэнни.
   За их домом в лес уходила протоптанная тропа. Дом Гликов стоял на Брок-стрит, а дом Марка Петри – на юге Джойнтнер-авеню. Тропа срезала путь, что очень важно, если вам двенадцать и девять лет и нужно поскорее вернуться домой. Сухие иглы и шишки хрустели у них под ногами. Где-то в лесной чаще пела птица, вокруг поскрипывали кузнечики.
   Дэнни зря сказал брату, что у Марка Петри есть целая коллекция пластмассовых монстров «Авроры» – оборотни, Дракула, Франкенштейн, Безумный Доктор и даже Замок с привидениями. Их матери очень не понравился бы его интерес к этому, а братец сразу же стал угрожать, что расскажет ей. Маленькая вонючка.
   – Ты вонючка, – сказал Дэнни. – Ты это знаешь?
   – Знаю, – гордо отозвался Ральфи. – А что это такое?
   – Это когда ты весь зеленый и скользкий, как лягушка, – заключил Дэнни.
   – Сам такой.
   Они вышли на берег Лиственного ручья, тихо журчавшего по гравию. В двух милях к востоку он вливался в Таггарт-Стрим, а потом вместе с ним – в Ройял-Ривер.
   Дэнни перепрыгнул на другой берег по камням.
   – А я тебя сейчас толкну! – крикнул Ральфи где-то сзади.
   – А я после толкну тебя в зыбучий песок, вонючка!
   – Нет здесь никакого зыбучего песка, – неуверенно заявил Ральфи, стараясь, однако, держаться ближе к брату.
   – Да? – критически спросил Дэнни. – Только недавно здесь за тянуло одного парня. Я слышал, как это говорили те, кто его вытаскивал.
   – Правда? – Глаза Ральфи расширились.
   – Ну, – ответил Дэнни. – Он кричал-кричал, а потом песок попал в рот, и все. Уууу-ххх.
   – Ой, – прошептал Ральфи. Было уже совсем темно, и в лесу кишели смутные тени. – Пошли скорее.
   Они выбрались наверх, оскальзываясь в сухой хвое.
   Дэнни действительно слышал в магазине разговор про мальчика десяти лет по имени Джорри Кингфилд. Может, он и попал в зыбучий песок, но никто его не нашел. Он просто исчез в болотах шесть лет назад. Одни думали, что это зыбучий песок, другие – что его убил извращенец. Тогда все боялись извращенцев.
   – Они говорят, что его дух все еще бродит здесь, – нагонял Дэнни страху, не упоминая, что от этого места до болота больше трех миль.
   – Не надо, Дэнни, – прошептал Ральфи. – Здесь темно.
   Лес вокруг таинственно шептался. Птицы умолкли. Где-то хрустнула ветка. Небо почти совсем почернело.
   – И вот, – продолжал Дэнни зловеще, – когда какой-нибудь малыш идет через лес, он вдруг появляется между деревьями, и лицо у него распухшее и все в песке…
   – Дэнни, ну не надо!
   Голос брата стал по-настоящему испуганным, и Дэнни замолчал. Он и сам почти испугался. Вокруг было так темно, и действительно казалось, что между деревьями кто-то прячется, крадется за ними…
   Слева хрустнул еще один сучок.
   Дэнни вдруг пожалел, что они не пошли по дороге.
   Еще хруст.
   – Дэнни, я боюсь, – прошептал Ральфи.
   – Не глупи, – сказал Дэнни. – Пошли.
   Они ускорили шаг. Дэнни уверял себя, что не слышал никакого хруста. Ничего, кроме их шагов. Руки его были холодными, в висках стучала кровь. Еще две сотни шагов, и они выйдут на Джойнтнер-авеню. А назад пойдут по дороге, чтобы эта маленькая вонючка не боялась. Вот сейчас увидим городские огни, сейчас… шаг… другой… третий.
   Ральфи завизжал:
   – Я вижу! Вижу духа! Я ЕГО ВИЖУ!
   Ужас раскаленным железом пронзил грудь Дэнни. Он был готов повернуться и бежать, но брат вцепился в него мертвой хваткой.
   – Где? – прошептал он, забыв, что сам недавно говорил о духе. Кругом была сплошная темнота.
   – Не знаю… но я его видел. Глаза. Я видел его глаза. О Дэнни. – Он плакал.
   – Да нет здесь никаких духов, балда. Пошли!
   Дэнни взял брата за руку и потащил его за собой. Его ноги дрожали.
   – Он смотрит на нас, – прошептал Ральфи.
   – Слушай, перестань…
   – Нет, Дэнни. Смотрит. Разве ты не чувствуешь?
   Дэнни остановился. И в самом деле почувствовал, что они уже не одни. Тишина повисла над лесом, но это была зловещая тишина. Тени, гонимые ветром, угрожающе роились вокруг них.
   И запах… какой-то странный запах.
   Это не духи, это извращенцы. Они останавливают свои черные машины и предлагают тебе конфетку или подвезти до дома, а потом… потом увозят в лес.
   А потом…
   – Бежим, – хрипло прошептал он.
   Но Ральфи застыл, парализованный страхом. Он сжимал руку брата, как клещами. Глаза его уставились на что-то в глубине леса, а потом начали расширяться.
   – Дэнни!
   Хрустнул сучок.
   Дэнни обернулся и увидел то, что видел его брат.
   Тьма поглотила их.

19

   Мэйбл Вертс была грузной толстухой семидесяти четырех лет, и ноги все чаще отказывались служить ей.
   Она хранила городские предания и сплетни – архив пяти десятилетий ссор, смертей, краж и супружеских измен. Да, она была сплетницей, но не злобной (хотя ее слова нередко вносили раздор) – просто она жила жизнью города. Фактически она и была городом, эта толстая вдова, почти не выходившая из дому и большую часть дня сидящая у окна в шелковом халате с телефоном у правой руки и биноклем у левой. Сочетание этих двух приборов плюс обилие времени для их использования превратило ее в паука, сидящего в центре города – своей паутины разговоров и слухов.
   Она глядела на дом Марстенов, пытаясь выяснить что-либо о его новых обитателях, когда ставни слева от крыльца вдруг открылись, показав отблеск тусклого, явно не электрического света. Она успела только мельком разглядеть нечто вроде силуэта человека, стоявшего у окна, но этот мгновенный взгляд заставил ее вздрогнуть.
   Она подумала: что же это за люди, которые открывают окно только по ночам?
   Положив бинокль, она сняла трубку. Два женских голоса – она быстро определила, что это Харриет Дарэм и Глинис Мэйберри, – говорили о том, как Райерсон нашел пса Ирвина Пуринтона.
   Она сидела тихо, затаив дыхание, чтобы они не услышали ее присутствия на линии.

20

   День замер на грани полуночи. Дома утонули в темноте. Внизу горело электричество у магазина, у похоронного бюро Карла Формэна и у кафе «Экселент». Кое-кто еще не спал – например, Джордж Сойер, только что вернувшийся с вечерней смены, и Вин Пуринтон, который раскладывал пасьянс и думал о Доке. Смерть пса огорчила его больше, чем в свое время смерть жены.
   На кладбище Хармони-Хилл у ворот стояла темная фигура человека. Когда он заговорил, голос был тих и торжествен:
   – Отец мой, прими мой дар. Повелитель Мух, прими мой дар. Я принес тебе свежую плоть и чистую кровь. Я возлагаю жертву на твой алтарь. Левой рукой я возлагаю ее. Дай мне знак твоей милости. Я жду знака, чтобы начать твое дело.
   Голос стих. Внезапно пронесся ветер, легкий и слабый, прошуршавший в опавших листьях и сухой траве. И больше ни звука. Человек стоял неподвижно. Потом нагнулся и поднял вверх тельце ребенка.
   – Вот моя жертва тебе.
   Молчание.

Глава четвертая
Дэнни Глик и другие

1

   Мужчины поговорили. Да, дети ушли по лесной тропинке. Нет, ручей очень мелкий, особенно в это время года. Не глубже, чем по щиколотку. Генри предложил пройти по тропе со своего конца с фонариком, а мистер Глик пусть сделает то же со своего. Быть может, мальчики нашли логово ондатры или курят где-нибудь. Тони согласился с этим и извинился перед мистером Петри за беспокойство. Мистер Петри сказал, что его это совсем не затруднит. Тони повесил трубку и стал успокаивать жену. Про себя он решил, что, когда дети найдутся, они у него неделю не смогут сидеть.
   Но не успел он выйти со двора, как из-за деревьев, шатаясь, вышел Дэнни и упал возле печи для барбекю. Он говорил с трудом, отвечая на вопросы медленно и невпопад. Рубаха его была в грязи, в волосах застряли листья.
   Он рассказал, что они с Ральфи пошли по тропе, перешли по камням Лиственный ручей и благополучно выбрались на другой берег. Потом Ральфи стал говорить про какого-то духа в лесу (Дэнни не сказал, что он сам внушил брату эту идею). Он говорил, что видит лицо. Дэнни испугался. Он не верил в духов, но ему тоже показалось, что он слышит что-то в лесу.
   А что было потом?
   Дэнни помнил, что они пошли дальше, держась за руки. Ральфи все еще бормотал что-то про духа. Дэнни велел ему перестать, потому что скоро они выйдут на улицу. А потом что-то случилось.
   Но что?
   Дэнни не знал.
   Они расспрашивали его, чувствуя все большее удивление. Дэнни только медленно качал головой. Нет, он не помнит. Честно, не помнит. Только темнота. Сплошная темнота. А потом он очнулся на тропе один. Ральфи рядом не было.
   Перкинс Гиллспай сказал, что не имеет смысла посылать людей на поиски ночью. Кругом валежник. Мальчик мог заблудиться. Он обошел лес вокруг тропы сам, вместе с Нолли Гарденером, Тони Гликом и Генри Петри.
   Наутро полиция штата и графства начала координированный поиск. Когда они ничего не нашли в лесу, район поисков был расширен. Они четыре дня рыскали по кустам, и рядом с ними шли мистер и миссис Глик, продираясь через валежник, оставленный пожаром, и выкликая имя своего пропавшего сына.
   Потом стали искать на дне Таггарт-Стрим и Ройял-Ривер. Ничего.
   Утром пятого дня Марджори в испуге разбудила мужа в четыре утра. Дэнни скорчился в коридоре, видимо, упав по пути в ванную. Его тут же отвезли в Центральный мэнский госпиталь. Врачи поставили предварительный диагноз: острый эмоциональный шок.
   Врач по фамилии Горби начал расспрашивать мистера Глика:
   – Не было ли у вашего сына приступов астмы?
   Мистер Глик покачал головой. За неделю он состарился лет на десять.
   – А каких-либо припадков?
   – У Дэнни? Нет… что вы.
   – Не болел ли он туберкулезом?
   – Мой сын? Туберкулезом?
   – Мистер Глик, мы только хотим выяснить…
   – Марджи! Марджи, иди сюда!
   Марджори Глик медленно прошла по коридору. Лицо ее было бледным, волосы растрепаны. Она как будто страдала от жесточайшей мигрени.
   – Дэнни делали прививку от туберкулеза в школе?
   – Да, – сказала она машинально. – В самом начале года.
   – Не ходил ли он по ночам? – спросил Горби.
   – Нет.
   – Не жаловался на боли в груди?
   – Нет.
   – Боли при мочеиспускании?
   – Нет.
   – Вообще были какие-нибудь отклонения? Кровь из носа или чересчур обильные синяки?
   – Нет.
   Горби улыбнулся и кивнул.
   – Мы его проверим, если вы не против.
   – Конечно, – сказал Тони. – Пожалуйста.
   – Реакция замедленная, – сказал доктор. – Попробуем рентген, пункцию спинного мозга…
   Глаза Марджори Глик медленно расширялись.
   – У Дэнни что, лейкемия? – прошептала она.
   – Миссис Глик, трудно ска…
   Тут она упала в обморок.

2

   На третий день поисков он зашел на кухню к Еве, чтобы съесть свою порцию равиоли, а потом немного полежать перед писанием. На кухне он обнаружил Сьюзен Нортон, готовящую что-то вроде запеканки из гамбургера. Пришедшие уже с работы постояльцы глазели на нее – на ней была белая блузка, зауженная в талии, и вельветовые штаны. Ева Миллер гладила в углу.
   – Привет, что ты тут делаешь? – удивился он.
   – Да вот хочу покормить тебя здесь, раз уж ты не кажешь к нам носа, – сказала она. Было слышно, как Ева хихикнула в своем углу.
   – Она хорошо готовит, – сообщил Хорек. – Я смотрел.
   – Если посмотришь еще немного, у тебя совсем глаза вылезут, – сказал Гровер Веррил и хихикнул.
   Сьюзен накрыла кастрюлю крышкой и сунула в печь, и они вдвоем вышли на крыльцо. Солнце уже клонилось к закату.
   – Нашли что-нибудь?
   – Ничего. – Он вынул из кармана помятую пачку сигарет и закурил.
   – От тебя несет так, будто ты выкупался в болоте.
   Он поднял руку и показал ей укусы и царапины.
   – Чертовы москиты и колючки.
   – Так что с ним все-таки случилось, Бен?
   – Бог его знает. Может, кто-нибудь догнал старшего брата и оглушил его, а младшего взял с собой.
   – Думаешь, его убили?
   Бен взглянул на нее, пытаясь выяснить, желает она правдивого ответа или обнадеживающего. Он взял ее за руку и вложил свои пальцы в ее.
   – Да, – ответил он коротко. – Я думаю, его убили. Никаких подтверждений, но я так думаю.
   Она медленно покачала головой:
   – Хоть бы ты ошибся. Моя мама вместе с другими сидит с миссис Глик. Она просто спятила и ее муж тоже. Другой мальчик никак не придет в себя.
   – Ох, – сказал Бен. Он не слушал, а смотрел на дом Марстенов. Ставни были закрыты; их откроют позже. Когда стемнеет. Открывают ставни, когда стемнеет. Он почувствовал дрожь при мысли о том, что может твориться за этими ставнями.
   – …вечером?
   – Ммм. Прости. – Он перевел взгляд на нее.
   – Я говорю, не хочешь ли зайти к нам сегодня вечером? Отец тебя звал.
   – А ты будешь?
   – Ну конечно, – сказала она, глядя ему в глаза.
   – Хорошо. – Он пытался смотреть на нее – она в этом закатном свете была очень привлекательна, – но его глаза как магнитом притягивало к дому Марстенов.
   – Думаешь о нем? – спросила она, словно прочитав его мысли.
   – Да.
   – Так о чем твоя новая книга?
   – Погоди, – сказал он. – Всему свое время. Я скажу тебе, как только смогу.
   Она хотела уже сказать ему: «Я люблю тебя», – сказать сразу, как только эта мысль с неожиданной ясно стью возникла в ее сознании, но слова эти замерли у нее на губах. Она не могла сказать их, когда он смотрел… смотрел туда.
   Она встала:
   – Пойду погляжу запеканку.
   Он продолжал сидеть и смотреть на дом Марстенов.

3

   Даже до заключения договора со Стрэйкером Ларри был, без сомнения, самым богатым человеком в Лоте и одним из самых богатых в графстве Камберленд, хотя ничего в его облике или в облике его офиса не говорило об этом. Офис был сырым, пыльным и освещался двумя тусклыми лампами. Стол его, заваленный бумагами, разными письмами и ручками, украшали банка с клеем и стеклянное пресс-папье с фотографией членов его семьи. Больше в офисе не было ничего, кроме трех стальных сейфов и стола секретарши в отдельном закутке.
   Нет, там были еще фото.
   Они были повсюду, на любой ровной поверхности. Новые снимки «Полароидом»; цветные кодаковские фото, сделанные несколько лет назад; старые, пожелтевшие, черно-белые фотографии. Под каждой – отпечатанная надпись: «Прекрасный сельский дом! Шесть комнат» или «Семейное гнездышко! Таггарт-Стрим-роуд. 32 тыс. дол. Почти даром!» или «Мечта хозяина! Десятикомнатный особняк. Бернс-роуд». Выглядело все это довольно кустарно, и таким и было до 57-го, когда Ларри решил, что будущее – за трейлерами. Тогда многие думали, что трейлер – это такая штука, которую можно прицепить к машине и съездить на уик-энд куда-нибудь в Йеллоустоунский национальный парк.
   Ларри об этом вовсе не думал. Он просто отправился в муниципалитет (тогда еще он не был членом управления; тогда его не выбрали бы и городским живодером) и посмотрел там правила расселения. Они были вполне приемлемыми. Скользя взглядом по строчкам, он так и видел грядущие тысячи долларов. В правилах говорилось, что нельзя устраивать возле дома свалку, ставить во дворе больше трех машин и сооружать химический туалет (имелся в виду обычный сортир на улице) без разрешения городских властей. О трейлерах речи не было.
   Ларри для начала купил три трейлера – длинные, приземистые уродины с пластиковыми панелями под дерево и микроскопическими уборными. Для каждого он приобрел одноакровые участки на юге, где земля была дешевле, и начал действовать. Он продал их за три месяца, и общая прибыль приблизилась к десяти тысячам долларов. Будущее вторглось в Салемс-Лот, и Ларри Крокетт выступил его провозвестником.
   К тому моменту, как Р.Т. Стрэйкер вошел в офис Ларри, он имел уже больше двух миллионов долларов. Он скопил их путем земельных спекуляций во многих соседних городах (но не в Лоте; он свято соблюдал принцип «Не гадить там, где ешь»). Строительство домов росло, как на дрожжах, и приносило все больше доходов.
   В 1965-м Ларри вступил в соглашение с неким Ромео Пуленом, строившим супермаркет в Обурне. Пулен был ветераном строительных махинаций, и вместе они загребли на этом деле 750 тысяч. Очень неплохо, а если супермаркет скоро рухнет – что ж, такова жизнь.
   В 1966–1968 годах Ларри приобрел контрольные пакеты трех мэнских строительных компаний, приложив необычайные усилия, чтобы провести налоговую службу. Теперь он покупал трейлеры уже не сам, а через подставных лиц, и это оказалось еще выгоднее.
   Сделки с дьяволом, да-да, думал Ларри, перебирая бумаги. Они подписываются собственной кровью.
   Трейлеры покупали рабочие, которые не могли оплатить настоящий дом, или старики, которым было все равно, где доживать свои дни. Недовольным Ларри доказывал, что в трейлерах нет лестниц, по которым нужно взбираться, рискуя упасть.
   Расходы были небольшими. Обычно хватало пятисот долларов арендной платы. А доходы все росли.
   Сам Ларри переменился мало, даже после приснопамятной сделки с мистером Стрэйкером. В его офисе тоже ничего не менялось. Он все еще пользовался дешевым электрическим вентилятором вместо кондиционера. Он носил тот же скромный костюм или спортивную куртку, курил дешевые сигары и заходил иногда к Деллу выпить пива. Официально он занимался недвижимостью, что позволило ему быть избранным в городское управление и одновременно наложить лапу на многие дома в округе. Кроме дома Марстенов, он продал не менее трех дюжин зданий.
   Все шло замечательно. Но Стрэйкер… Стрэйкер сказал, что свяжется с ним. С тех пор прошло четырнадцать месяцев. Если он…
   Тут зазвонил телефон.

4

   – Это Стрэйкер?
   – Конечно.
   – Я только что про вас думал.
   – Очень забавно, мистер Крокетт. Мне нужна ваша помощь.
   – Я вас слушаю.
   – Мне нужен грузовик. Большой. Сегодня вечером в портлендских доках. У верфи Кастом-хаус. Двух грузчиков будет достаточно. К шести часам.
   – Хорошо. – Ларри взял ручку и нацарапал: «Х. Петерс. Р. Сноу. Генри. 6 часов».
   – Там будет дюжина ящиков. Все, кроме одного, нужно доставить в магазин. С последним осторожнее – очень ценный предмет.
   Ваши грузчики отличат его по размерам. Его отвезти в дом. Вы поняли?
   – Да.
   – Пусть его поставят в подвале. Они могут войти через боковой вход на кухне. Ясно?
   – Да. А этот предмет…
   – И еще одно. Мне нужны пять йельских замков. Вам знакома эта фирма?
   – Конечно. Но…
   – Ваши грузчики закроют дверь магазина, когда будут выходить. В доме они оставят ключи от всех замков на столе. Уходя из дома, пусть запрут боковую, перед нюю и заднюю двери и еще гараж. Вы поняли меня?
   – Да.
   – Благодарю вас, мистер Крокетт. Ждите дальнейших указаний. Всего доброго.
   – Погодите…
   Гудки в трубке.

5

   – Господи, здесь же никого нет, – сказал Ройял Сноу, допивая пепси из бутылки. – Подумают, что мы грабители.
   – Как это нет, – сказал Хэнк Питерс. – Вон коп.
   Но это был не полисмен, а ночной сторож. Он посветил на них фонариком.
   – Это вы от Лоуренса Крекетта?
   – Крокетта, – поправил Ройял. – Да, от него. Приехали за ящиками.
   – Хорошо, – сказал сторож. – Пошли в контору. А вы езжайте туда. Двойные двери, где свет горит. Видите?
   – Ну. – Хэнк взялся за руль.
   Ройял Сноу пошел со сторожем в офис, где булькал кофейник. Часы показывали 7.04. Сторож порылся в бумагах и сунул ему что-то.
   – Распишись вот здесь.
   Ройял поставил подпись.
   – Только осторожнее. Не ходите туда без света. Там крысы.
   – Не видел я еще крыс, которые не побоялись бы вот этого. – Ройял слегка притопнул своим тяжелым ботинком.
   – Это портовые крысы, парень, – сухо сказал сторож. – Они не боятся ребят и покруче.
   Ройял повернулся и пошел к складу. Сторож смотрел на него из двери.
   – Смотри, – сказал Ройял Питерсу. – Старикан сказал, что тут крысы.
   – Ладно. Спасибо Ларри Крокетту.
   Ройял нашел выключатель за дверью и повернул его. Здесь пахло по-особому, солью, мокрым деревом и сыростью. Еще эти крысы.
   Ящики стояли в самом центре склада. В центре возвышался пресловутый ценный груз, на котором было написано: «Барлоу и Стрэйкер, Джойнтнер-авеню, 27. Джер. Лот. Мэн».
   – Не кажется очень тяжелым, – сказал Ройял. Он пересчитал ящики. – Похоже, все здесь.
   – И правда, крысы, – сказал Хэнк. – Слышишь?
   – Ага. Мерзость какая. Ненавижу!
   Они немного помолчали, слушая шуршание, доносившееся из темных углов.
   – Ладно, пора, – сказал Ройял. – Давай погрузим этого крошку первым, чтобы сразу отвезти остальное в магазин.
   – Верно.
   Они подошли к ящику, и Ройял достал нож и ловко срезал с крышки коричневую наклейку.
   – Эй, ты что, думаешь…
   – Нужно убедиться, что это именно то, что надо. Если ошибемся, Ларри нас за яйца подвесит.
   – Ну, и что там.
   – Героин, – сказал Ройял весело. – Двести фунтов. Еще две тысячи порножурналов из Швеции и триста французских чесалок для жопы.
   – Кончай. – Хэнк отобрал у него наклейку. – Буфет. Из Лондона, Англия. В Портленд, Мэн. Сунь это обратно.
   – Что-то тут не так, – сказал Ройял, приклеивая бумажку на место. – Здесь нет таможенной отметки. Ни на ящике, ни на наклейке.
   – Может, она стерлась?
   – Никогда такого не бывает. Они мажут чернилами чуть не весь ящик. Я вечно пачкал руки.
   – Ладно. Но моя жена ложится рано, и я еще надеюсь поиметь ее сегодня.
   – Может, внутри…
   – Хватит. Поехали. Бери его.
   Ройял пожал плечами. Они взялись за ящик, и что-то внутри тяжело сдвинулось. Весил он порядочно.
   Кое-как они подтащили его к фургону и подняли наверх гидравлическим лифтом.
   Что-то в этом ящике ему не нравилось. Не только отсутствие таможенной отметки. Что-то непонятное. Он думал об этом, шагая обратно к ящикам.
   На остальных были обычные отметки, кроме трех, поступивших из Соединенных Штатов. Они довольно быстро погрузили их в фургон и закрыли борт.
   – Кто, интересно, купит у них всю эту дребедень? – спросил Ройял, когда они закончили. – Польское кресло-качалка, немецкие часы, ирландская прялка… Что-то они не рассчитали с товаром.
   – Туристы, – со значением произнес Хэнк. – Эти все купят. Эти из Бостона или Нью-Йорка… они и коровье дерьмо купят, если сказать им, что оно старое.
   – Этот большой ящик мне все равно не нравится.
   – Ничего, скоро мы от всего этого отделаемся.
   Они доехали до города молча. Хэнк яростно давил на газ. Он не хотел признаваться, что ему это все тоже не нравилось. Он подъехал к магазину, задняя дверь которого была открыта, как и говорил Ларри. Ройял попытался включить свет, но без результатов.
   – Чудесно, – буркнул он. – Выгружать этот хлам в темноте… слушай, ты не чувствуешь запах?
   Хэнк принюхался. Да, пахло чем-то неприятным, но он не мог определить, чем именно. Чем-то сухим и едким, как давно протухшее мясо.
   – Здесь просто давно не проветривали, – сказал он, водя фонариком по пустой комнате. – Нужен хороший сквозняк.
   – Или хороший пожар, – проворчал Ройял. Здесь ему тоже не нравилось. – Пошли. Смотри не сломай ногу.
   Они выгрузили ящики как можно скорее, ставя один на другой. Через полчаса Ройял со вздохом облегчения запер дверь новым замком.
   – Полдела сделано.
   – Легкая половина, – добавил Хэнк. Он смотрел на темный и молчаливый дом Марстенов. – Ох, не хочется мне туда идти. Если где и есть дома с привидениями, то он как раз такой. Те парни рехнулись, иначе не поселились бы там.
   – Может, они устроят там музей. Для рекламы, – предположил Ройял.
   – Ладно, поехали, что уж теперь делать.
   Они в последний раз поглядели на буфет и поехали. Через минуту перед ними вырос проклятый дом, и Ройял почувствовал первый укол нешуточного страха.
   – Тьфу, ну и местечко, – пробормотал Хэнк. – Как тут можно жить?
   – Не знаю. Видишь где-нибудь свет?
   – Нет.
   Дом, казалось, исподтишка наблюдал за ними. Хэнк подогнал фургон к боковому входу. Никогда прежде они не подходили к дому так близко. Хэнк вдруг испытал страх, какого не было даже во Вьетнаме, хотя там он боялся все время. То был рациональный страх. Страх, что ты наступишь на отравленную палку, или что коротышка в черном, чье имя ты даже не можешь выговорить, продырявит тебе пузо из русской винтовки. Нет, этот страх был детским, как во сне. У него не было разумной причины. Дом как дом – стены, двери, крыльцо. Откуда же чувство, что каждая частица его таит в себе зло, готовое в любой момент вырваться на волю? Духи? В духов он не верил. Даже после Вьетнама.
   Он выключил газ. Дверь, ведущая в подвал, была открыта, и в красном свете фар казалось, что стертые каменные ступеньки ведут прямо в ад.
   – Нет, не хочется мне туда, – сказал Хэнк. Он попытался улыбнуться, но вышла кривая гримаса.
   – Мне тоже.
   Они поглядели друг на друга. Работа есть работа, и беспричинный страх – не основание, чтобы ее не делать.
   Они вылезли и открыли борт. Ящик стоял там, покрытый пылью и опилками.
   – Черт, даже браться за него не хочется, – сказал Хэнк чуть ли не жалобно.
   – Пошли, – решительно сказал Ройял. – Быстрей закончим.
   Они спустили ящик на лифте. Когда он утвердился на земле, они взялись за него.
   – Вот и все, – пропыхтел Ройял, пятясь по ступенькам. – Вот как легко. – В свете фар его лицо казалось скривившимся, как у человека с больным сердцем.
   Он ступил вниз, и тут же край ящика врезался ему в грудь; его ужасная тяжесть навалилась на него, как каменная плита. Ящик оказался тяжелее, чем казалось. Они с Хэнком таскали для Ларри грузы и потяжелее, но в этом месте словно что-то лишало их сил.
   Ступеньки были скользкими, и дважды он едва не упал, свирепо пробормотав:
   – Эй! Осторожнее!
   Наконец они были внизу.
   – Ставь здесь, – выдохнул Хэнк. – Я его дальше не потащу.
   Они с глухим стуком опустили ящик. Поглядев друг другу в глаза, они обнаружили, что страх не исчез, а превратился в настоящий ужас. Подвал как будто наполнился неясным шуршанием. Крысы, наверно, или еще кто-то, о ком не хотелось даже думать.
   Они поспешили назад, и Ройял дрожащей рукой запер дверь в подвал. Опомнились они лишь в кабине. Хэнк уже нажал на газ, когда Ройял схватил его за руку.
   – Хэнк, мы забыли запереть двери.
   Они уставились на замки, лежащие на доске управления. Хэнк связал их проволокой, а ключи надел на кольцо.
   – О Боже, – прошептал он. – А если вернуться утром…
   Ройял взял фонарик.
   – Не годится, – сказал он. – Ты это знаешь.
   Они вылезли из кабины, чувствуя, как холодный вечерний ветер сушит пот на их спинах.
   – Иди назад, – сказал Ройял. – Я закрою перед нюю дверь и гараж.
   Они разделились. Хэнк с гулко стучащим сердцем поплелся к задней двери. Ему пришлось открыть дверь, чтобы просунуть в нее ручку замка. Оттуда пахнуло гнилью, запах был почти осязаемым. Сразу вспомнились старые рассказы про Хьюби Марстена, над которыми они смеялись в детстве, и как они пугали девчонок: «Смотри, вон Хьюби!.. смотри… вон, вон…»
   – Хэнк?
   Замок выпал у него из рук. Он поднял его.
   – Мог бы подумать, прежде чем так пугать. Ты все?
   – Ага. Хэнк, а кто пойдет назад в подвал и положит эти ключи на стол?
   – Не пойду, – сказал Хэнк Питерс. – Не пойду.
   – Разыграем?
   – Ну ладно.
   Ройял достал монету:
   – Загадывай.
   – Орел.
   Ройял подбросил монету, поймал и молча показал Хэнку. На ладони тускло мерцал орел.
   – Господи, – сказал с отчаянием Хэнк. Но он взял ключи и фонарик и снова открыл проклятую дверь. Он с трудом, волоча ноги, спустился вниз и провел лучом по подвалу, который за видимой частью изгибался и уходил Бог знает куда. Свет упал на стол с пыльной скатертью. На столе сидела громадная крыса, которая даже не двинулась, когда заметила его. Она сидела на корточках и едва не ухмылялась.
   Он сделал угрожающий шаг к столу:
   – Кыш! Тварь!
   Крыса не спеша спрыгнула и отбежала в темноту. Рука Хэнка теперь дрожала, и луч прыгал по стенам, открывая то бочку, то ветхую тумбочку, то связку пожелтевших газет, то…
   Что это там, за газетами, с левой стороны?
   Рубашка?.. неужели рубашка? Красная, смятая в комок. За ней какое-то синее пятно… джинсы? И что-то вроде…
   За его спиной раздался треск.
   Он в панике швырнул ключи на стол и бросился вон. Пробегая мимо ящика, он увидел, что треснуло: одна из алюминиевых полос отскочила и покачивалась, как угрожающий палец.
   Он взбежал наверх, толкнул дверь и вскарабкался в кабину фургона. Он дышал, как собака, часто и прерывисто. Ройял спрашивал его, что случилось, но он только схватился за руль и бешено погнал машину прочь. Опомнился он только на Брукс-роуд, возле офиса Ларри Крокетта. Там он начал дрожать так сильно, что побоялся, что его стошнит.
   – Да что с тобой? – спросил Ройял. – Что ты видел?
   – Ничего, – ответил Хэнк сквозь зубы. – Ничего не видел и ничего больше не хочу видеть.

6

   – Забыл что-то, Хэнк? – спросил Ларри. Когда они вернулись из дома Марстенов с таким видом, будто им там оторвали яйца, он выдал им дополнительно по десять долларов и по две упаковки пива, предупредив, чтобы они не болтали о случившемся.
   – Я хочу тебе рассказать, – сказал Хэнк. – Не могу молчать.
   – Конечно, рассказывай. – Ларри открыл ящик стола, извлек бутылку «Джонни Уокера» и налил им по полстакана. – Что случилось?
   Хэнк отпил глоток и скривился.
   – Когда я пошел туда с этими ключами, я что-то видел. Вроде одежды. Рубашка и джинсы. И туфли. Мне показалось, что это туфли.
   Ларри пожал плечами и улыбнулся, хотя внутри его обдало холодом.
   – Да?
   – Мальчишка Гликов был в джинсах. Это писали в «Леджере». Джинсы, красная рубашка и туфли. Ларри, что если…
   Ларри продолжал улыбаться.
   Хэнк конвульсивно глотнул.
   – Что, если это они… те, кто купил этот дом с магазином? – Все. Сказано. Он залпом выпил остаток из своего стакана.
   – Может, ты и труп видел? – спросил Ларри.
   – Н-нет. Но…
   – Это дело полиции. – Ларри долил Хэнку виски, и его рука не дрожала. Она была холодной и уверенной. – Я могу отвести тебя к Перкинсу хоть сейчас. Вот только поверят ли они тебе? С тобой ведь тоже не все гладко. Эта девчонка у Делла… Джеки, кажется?
   – Откуда ты знаешь? – Лицо Хэнка стало мертвенно-бледным.
   – И у них были улики против тебя. Но как хочешь, Хэнк. Если ты видел…
   – Тела я не видел.
   – Ну, ладно, – сказал Ларри, продолжая улыбаться. – А может, ты и одежды не видел. Может, это так… тряпки.
   – Тряпки, – тупо повторил Хэнк.
   – Конечно. Ты ведь знаешь эти старые дома. В них всегда полно хлама. Может, ты увидел какую-нибудь старую рубашку или еще что-то.
   – Может, – прошептал Хэнк. Он осушил стакан. – Лихо ты со всем разобрался, Ларри.
   Крокетт вынул из кармана бумажник и извлек из него пять десятидолларовых купюр.
   – Это за что?
   – Забудь все, что ты тут мне рассказал. Я вот уже забыл. Завтра утром проснусь и не вспомню. Вот жалость, правда?
   – Ага, – пробормотал Хэнк. Он дрожащей рукой взял деньги и запихнул их в карман куртки, словно не желая дотрагиваться до них. Он встал так торопливо, что едва не опрокинул стул. – Я пошел, Ларри… Я не могу… пойду.
   – Забери бутылку, – предложил Ларри, но Хэнк уже выходил в дверь.
   Ларри снова сел. Он налил себе еще виски. Руки его не дрожали. Потом налил еще… и еще. Он думал о сделках с дьяволом. Тут зазвонил телефон. Он снял трубку. Тишина.
   – Я все сделал, – сказал Ларри Крокетт.
   Он прислушался. Повесил трубку. Потянулся за второй бутылкой.

7

8

   Когда Стрэйкер подъехал к магазину на своем «паккарде», Милт и Пэт Миддлер как раз спорили о том, в 57-м или 58-м сбежала из города Джуди, дочка Фредди Оверлока. Они оба согласились, что она сбежала с коммивояжером из Ярмута, но дальше их мнения разошлись.
   Когда Стрэйкер вошел, спор прервался.
   Он оглядел их всех – Милта, Пэта Миддлера, Джо Крэйна, Винни Апшоу и Клайда Корлисса, – и насмешливо улыбнулся.
   – Добрый день, джентльмены, – сказал он.
   Милт Кроссен встал, оправив фартук:
   – Чем могу служить?
   – Я хотел бы купить у вас мяса.
   Он купил ростбиф, дюжину ребрышек, гамбургеры и фунт телячьего ливера. К этому он добавил еще кое-что из бакалеи – муку, сахар, бобы – и пару буханок свежего хлеба.
   Покупка совершалась в полном безмолвии. Завсегдатаи сидели вокруг громадной печи, сооруженной еще отцом Милта, курили и краешком глаза следили за незнакомцем.
   Когда Милт упаковал все покупки в большую картонную коробку, Стрэйкер уплатил наличными – тридцать долларов. Он взял коробку под мышку и снова улыбнулся им.
   – Всего хорошего, джентльмены.
   Джо Крэйн достал из пачки сигарету. Клайд Корлисс сплюнул пережеванный табак в мусорное ведро возле плиты. Винни Апшоу принялся скрюченными от артрита пальцами скручивать сигару.
   Они наблюдали, как незнакомец ставит коробку в машину. Было ясно, что коробка весит футов тридцать, а он нес ее под мышкой, словно подушку. Он подошел к водительскому месту, сел и поехал вверх по Джойнтнер-авеню. Машина поднялась на холм, свернула налево, на Брукс-роуд, и исчезла из виду в направлении дома Марстенов.
   – Непростой человек, – сказал наконец Винни. Он сунул в рот скрученную сигару и зажег спичку.
   – Это тот, что купил магазин, – сказал Джо Крэйн.
   – И дом Марстенов, – добавил Винни.
   Клайд Корлисс пукнул.
   Пэт Миддлер с интересом рассматривал мозоль на левой ладони.
   – Как вы думаете, они переехали? – спросил Клайд.
   – Наверно, – сказал Винни. – Может, они уже давно там живут. Разве их поймешь?
   Общий одобрительный шепот, почти вздох.
   – Серьезный мужик, – сказал Джо.
   – Угу, – поддержал его Винни. – «Паккард» уже не новый, а никакой ржавчины.
   Прошли еще пять минут. Милт изучал купюры, которые дал ему Стрэйкер.
   – Что, не те деньги? – спросил Пэт. – Он дал тебе не те деньги?
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →