Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Размах крыльев Боинга-747 больше, чем расстояние первого полета братьев Райт

Еще   [X]

 0 

Конституционно-правовые проблемы формирования миграционной политики (Балашова Татьяна)

В работе на основе междисциплинарного подхода рассматриваются правовые проблемы формирования миграционной политики в контексте обеспечения национальной безопасности и соблюдения национальных интересов Российской Федерации.

Книга адресована преподавателям, аспирантам и студентам социальных и политических дисциплин, практическим работникам, а также широкому кругу читателей, интересующихся проблемами миграции и миграционной политики.

Год издания: 2011

Цена: 219 руб.



С книгой «Конституционно-правовые проблемы формирования миграционной политики» также читают:

Предпросмотр книги «Конституционно-правовые проблемы формирования миграционной политики»

Конституционно-правовые проблемы формирования миграционной политики

   В работе на основе междисциплинарного подхода рассматриваются правовые проблемы формирования миграционной политики в контексте обеспечения национальной безопасности и соблюдения национальных интересов Российской Федерации.
   Книга адресована преподавателям, аспирантам и студентам социальных и политических дисциплин, практическим работникам, а также широкому кругу читателей, интересующихся проблемами миграции и миграционной политики.


Татьяна Балашова Конституционно-правовые проблемы формирования миграционной политики

   Рецензенты:
   В. И. Карасев, доктор философских наук, профессор
   О. Н. Ведерникова, доктор юридических наук, профессор
   О. В. Нардина, кандидат юридических наук, доцент

   Научный редактор
   доктор юридических наук, профессор Ю. В. Голик

   © Т. Н. Балашова, 2011
   © Изд-во «Юридический центр Пресс», 2011

Введение

   В начале XXI в. под влиянием глобализации наблюдается заметная трансформация миграционных процессов, которые приобретают новые черты, усиливают свое влияние на политическую, социально-экономическую и духовные сферы жизни общества. В современной миграции четко выделяются две стороны. С одной стороны, можно отметить, что люди, товар, капитал, информация и услуги перемещаются со все возрастающими скоростью и легкостью. Это приводит к тому, что изменяются модели экономического развития все большего числа стран. А с другой – в последние десять лет в результате глобализационных процессов многие государства, в том числе Россия, стали испытывать количественно и качественно увеличивающееся иммиграционное давление. Эти явления обусловливают для принимающих стран необходимость совершенствовать миграционную политику, исходя из общемировых тенденций.
   Миграция населения в истории формирования и развития общества всегда предопределяла политику и правовую систему государства и непосредственно влияла на процессы их создания, трансформации и разрушения. Массовые перемещения людей закономерно сопутствовали и сопутствуют процессам расширения, сокращения и переустройства политических пространств, сфер национально-государственных интересов. Во всех регионах мира формируется понимание необходимости более эффективного использования экономических, социальных и культурных преимуществ, которые дает международная миграция, и более эффективного поиска путей преодоления негативных последствий трансграничных перемещений.
   Внутри России остро проявляются последствия нерешенных миграционных проблем. Резкое снижение численности населения в Сибири и на Дальнем Востоке, рост нелегальной миграции, расширение теневого сектора экономики за счет неконтролируемого использования труда мигрантов, коррупция в среде чиновников миграционных служб с каждым днем дают знать о себе все больше.
   По данным Международной организации труда, около трети мигрантов в мире выпадает из-под контроля государства. Поэтому минимизация и предупреждение негативных последствий миграции настоятельно требуют постоянного всестороннего исследования этого явления, подкрепленного информацией о его характеристиках и динамике.
   Таким образом, современный мир ставит перед человечеством целый ряд глобальных проблем, которые во многом определяют угрозы и риски Российской Федерации и ее территорий на длительную перспективу. Мир становится все более взаимозависим и все более уязвим для проявлений новых угроз и вызовов, которые переросли границы государства и давно уже стали транснациональными по форме и глобальными по содержанию. В этом же ряду выстроились и проблемы международного и внутригосударственного терроризма, демографии и миграции. Каждая из этих проблем несет в себе угрозу для России и ее регионов и требует тщательной оценки и взвешенного прогноза для своего решения.
   В настоящее время перед международным сообществом стоят задачи по регулированию миграционных процессов, в том числе нелегальных, защите от международного терроризма, созданию единого правового поля, профилактике этих негативных явлений, координации усилий практических сотрудников, в том числе правоохранительных органов.
   В настоящей монографии ставится цель проанализировать существующие правовые проблемы формирования миграционной политики в контексте обеспечения национальной безопасности и соблюдения национальных интересов Российской Федерации с целью выработки адекватных предложений по совершенствованию действующего законодательства в рассматриваемой сфере общественных отношений.

Глава I
Философско-социальные аспекты миграции

§ 1. Миграция как глобальный фактор современных трансформационных процессов в обществе

   Миграционные процессы – это социальное явление, во многом определяющее состояние как отдельных государств, так и всего мирового сообщества. Сегодня миграция является одной из актуальнейших проблем не только социальной, но и экономической, политической сфер общественной жизни. В последние десятилетия наблюдается значительное оживление миграционных процессов, связанное с политическими и социально-экономическими потрясениями в жизни многих стран мира. Сложность данного явления зачастую приводит к противоречиям между интересами государства (в том числе всего мирового сообщества как глобального механизма социальной организации) и правами отдельной личности, нации, этнической группы.
   Большинство явлений и процессов, происходящих в жизни общества, получая философское осмысление, становятся объяснимыми и в какой-то степени предсказуемыми. Наше время – это время глобальных перемен в экономической, научной, информационной среде, в сознании людей, время надвигающейся глобализации. В связи с этим миграционные процессы выступают средством адаптации людей к происходящим изменениям, чем и объясняется актуальность их всестороннего исследования. Многочисленные статистические данные о миграционных процессах, а также иные данные в области миграционных исследований нуждаются в философском осмыслении и рассмотрении, в результате которого существующая некоторая хаотичность миграционных потоков – въезжающих в различные страны граждан и выезжающих из них – станет понятной и, возможно, более контролируемой и управляемой. Философский подход позволит выявить закономерности миграционных процессов, имеющиеся ошибки научных исследований в этой сфере и предотвратить их возникновение в будущем.
   Немаловажное значение в исследовании сущности и структуры миграционной системы имеет определение понятий «миграция», «миграционный процесс» и их соотношения.
   В самом широком смысле слова миграция означает передвижение людей, их географическую передислокацию – временную или постоянную. Люди всегда были в движении, всегда перемещались на большие расстояния. Причин этих перемещений может быть много: победоносные армии и империи, сметая все на своем пути, вступали на новые территории; побежденные и обездоленные бежали назащищенные земли в поисках более безопасного убежища; порабощенных отрывали от их домов и уводили в страну поработителя; безработные и полубезработные искали себе работу; преследуемые просили политического убежища, а любознательные и рисковые всегда путешествовали. Термин «миграция» происходит от латинского migratio – переселение. В своем первоначальном значении он связан с глаголом «путешествовать пешком, странствовать». В российской научной литературе термин «миграция» в качестве собирательного понятия употребляется и в единственном – «миграция», и во множественном числе – «миграции». Внешне миграция населения представляется достаточно простым явлением, которое возникает на поверхности социально-экономической жизни. Однако «чем проще и однозначнее определяется то или иное явление, тем сложнее и многообразнее бывают его связи с окружающим миром и, следовательно, труднее исследование».[1] Исследователи не всегда четко различают миграцию как процесс территориального перемещения людей и как тот или иной результат осуществления последнего.[2] В связи с этим отмечается, что миграцией населения часто называют сам процесс миграции, то, что лучше все-таки называть «территориальным перераспределением населения»: явление здесь подменяется одной его стороной, а миграция как процесс перемещения – итогами процесса. Это ведет к смешению понятий и серьезным ошибкам.[3]
   Исследовательскую работу по разработке понятийно-категориального аппарата миграционной теории проводили ведущие специалисты в области миграционной науки – А. С. Ахиезер, В. М. Баранов, Ж. А. Зайончковская, Т. И. Заславская, В. А. Ионцев, Л. Л. Рыбаковский и др.[4] В современной отечественной науке существует около 40 определений миграции, в которых внимание акцентируется на разных аспектах данного социально-экономического явления. А. С. Ахиезер считает, что миграция населения – это изменяющийся по своей важности элемент образа жизни, форма деятельности, характеризующий ценности части населения, его групп, связанные с временной или постоянной сменой мест проживания и труда, а также насильственное переселение людей.[5] По мнению И. С. Масловой, миграция населения является объективным процессом перемещения кадров, который неразрывно связан с развитием производительных сил и производственных отношений.[6] В. И. Староверов отмечает, что «миграции населения – это изменение положения людей в географическом пространстве в связи с постоянным или временным переходом из одной социально-экономической общности в другую, с возвращением в общность или с изменением пространственного перемещения общности в целом».[7] В своих исследованиях В. И. Переведенцев определяет миграцию как «одно из условий нормального функционирования общества, с помощью которого может быть достигнуто оптимальное размещение трудовых ресурсов на территории страны, которое способствует выравниванию уровней экономического развития регионов, преодолению социально-экономических и культурно-бытовых различий между городом и селом».[8] По мнению Т. И. Заславской, миграция населения – это «процесс, включающий перемену места жительства, т. е. переезд из одних населенных пунктов в другие».[9] Наиболее распространенным и признанным является определение Л. Л. Рыбаковского, который рассматривал миграцию в узком и широком смысле слова: «В узком смысле слова миграция представляет собой законченный вид территориального перемещения, завершающийся сменой постоянного места жительства», в широком смысле слова миграция – это «территориальное перемещение, совершающееся между различными населенными пунктами одной или нескольких административно-территориальных единиц, независимо от продолжительности, регулярности и целевой направленности».[10]
   Как специфическое социально-экономическое явление миграция населения сложна и противоречива по своему характеру и последствиям осуществления. В связи с этим выделяются четыре подхода к определению миграции.[11] Миграция – это своеобразная подвижность населения, его перемещение внутри страны с последующим отраслевым, территориальным, профессиональным и социальным перераспределением. Миграция – это совокупность механических, профессиональных и отраслевых перемещений и изменений пространственного положения мигрантов относительно территориально закрепленных структур населения. Миграция – это массовый в количественном и сложный в структурном отношении социально-демографический процесс. Миграция – это фактически любое перемещение в пространстве и способ массового реагирования населения на сложившуюся ситуацию.
   Рассмотрение различных подходов к определению термина «миграция населения» позволяет сделать следующие выводы: во-первых, столь разнообразные определения миграции объясняются ее многофакторностью, тем, что ее толкование зависит от конкретных проявлений и это отражается на научных подходах; во-вторых, большинство исследователей миграции основными сущностными признаками выбирают следующие: пересечение мигрантами границ территориальных образований или перемещения без пересечения границ поселения; срок пребывания на территории; наличие или отсутствие причин или целей переселения. По нашему мнению, принципиальные различия толкований понятия «миграция» заключаются еще и в следующем:
   – учитывается ли при фиксировании факта территориального перемещения людей фактор расстояния;
   – учитывается ли фактор времени пребывания на территории прибытия и регулярности перемещений в различных направлениях;
   – рассматривается ли фактор пересечения каких-либо официально установленных рубежей.
   В результате обобщения существующих подходов и точек зрения, а также специальной справочной литературы нельзя не отметить отсутствие юридического определения термина «миграция» как в международном, так и в российском законодательстве.[12] Парадоксальность данного обстоятельства, по нашему мнению, в определенной степени является косвенным признаком неупорядоченности миграционной деятельности в РФ, в соответствии с заявленными приоритетами политики в области правового регулирования миграции. Вместе с тем, закономерным итогом поиска стала свободная трактовка понятия «миграция» российским законодательством без обоснования (установления) его дефиниции. А ведь помимо этого понятия используется более десятка основных однокоренных терминов («миграционный процесс», «иммиграционный контроль», «мигрант», «эмигрант» и др.).
   Сопоставление семантических характеристик термина «миграция» позволяет заключить, что вне зависимости от области его употребления общее значение не изменяется, является закономерным, что указывает на общенаучность его сущности как территориального перемещения людей.
   Л. Л. Рыбаковский отмечал, что «перемещение и переселение – отнюдь не синонимы»,[13] рассматривая при этом миграцию в широком и узком смысле. По мнению Т. Я. Хабриевой, понятие «миграция» существует только в привязке к причинам пространственных перемещений, их длительности и предполагает пересечение лицом пространственных границ, т. е. в этих понятийных рамках должна быть дифференциация.[14] В противном случае, «если мигрантом будет признаваться всякое лицо, осуществляющее любое перемещение», использование данного определения в тексте законодательных актов будет затруднительно.
   В. М. Баранов анализирует факты тавтологии в трактовке некоторых понятий в миграционной сфере и обосновывает две точки зрения на «миграцию»: в общем виде – как на «территориальное перемещение людей (потоков людей) в физическом пространстве с целью поиска лучших условий жизни» и применительно к сфере правового регулирования – как на «совокупность правоотношений преимущественно контролируемого государством территориального перемещения людей, связанного с поиском лучших условий жизни и, в большинстве случаев, влекущего обретение нового правового статуса».[15]
   Подобные онтологические подходы Л. Л. Рыбаковского и В. М. Баранова, по нашему мнению, вполне обоснованны, однако, как представляется, эффективно функционирующей миграционной системе не должно быть свойственно «преимущественно контролируемое государством территориальное перемещение людей». Если же это обстоятельство отнести к явлению нелегальной миграции, то как тогда можно вести речь о «совокупности правоотношений»? К тому же словосочетание «в большинстве случаев» требует обоснования.
   Более оправданным, точным и полным, отвечающим потребностям разработки методологии миграционной политики, с нашей точки зрения, является следующее определение. Под миграцией населения мы подразумеваем совокупность правовых отношений, возникающих при проектировании и территориальном пересечении населением как внешних, так и внутренних границ административно-территориальных образований с целью смены постоянного места жительства или временного пребывания на территории в иных целях, обусловленную их государственным регулированием, реализацией личных интересов и, как правило, влекущую приобретение ими нового правового статуса.
   Такое определение учитывает, во-первых, юридический аспект – «совокупность правовых и нормативных отношений», возможность «приобретения нового правового статуса»; во-вторых, процессуальный аспект – «проектирование и территориальное перемещение людей», а также указание на приживаемость на новом месте жительства. Кроме того, оно отражает интересы государства, упоминая о «государственном регулировании» данного явления и интересах переселенцев (перемещающихся лиц). Причем вести речь о перемещении, «связанном с поиском лучших условий жизни», уместно не для всех категорий мигрантов.[16]
   Вместе с тем учитываются личные интересы самих мигрантов: их трудности, лишения, ущемления законных прав, страдания из-за возникающих в государстве кризисных ситуаций. Иными словами, учитывается и «человеческий фактор». Незавершенность правового урегулирования современного миграционного процесса в РФ привела к тому, что в результате миграционный прирост в Россию в 1994–2001 гг. снизился в 12 раз.[17]
   Рассмотрение различных научных подходов к определению миграции обусловлено необходимостью обоснования сущности и структуры миграционного процесса.
   Изучение основных подходов к определению сущности и структуры миграционного процесса дает основание утверждать, что ему присущ результативный характер по отношению к движению населения вообще, что единого понимания сущности движения населения среди ученых не достигнуто, а преобладающими являются следующие основные подходы:
   – дифференциальный – разделение движения населения и трудовых ресурсов на типы – демографическое, межотраслевое, межпрофессиональное и территориальное;[18]
   – структурный – подмена естественного движения демографическим при отсутствии перемещений, связанных с изменением социально-классового или стратификационного статуса, образовательного уровня мигрантов и др.;
   – по форме – территориальные, производственные и социальные перемещения, а также территориальная, отраслевая и профессиональная формы подвижности населения;[19] к подвижности населения относятся его миграционная и личная форма как естественное движение;[20]
   – структурно-процессуальный – определены процессы естественных, механических и структурных изменений в движении населения, органически переплетенные между собой, но упущено социальное движение населения, а в качестве самостоятельного выделено структурное движение, со смешением процесса и структуры;[21] различаются два вида движения населения – естественное и механическое (миграционное), отсутствует социальное движение.[22]
   Таким образом, большинство социологов и демографов выделяют социальное, естественное и миграционное движения населения.
   Социальное движение рассматривается в широком и узком смысле. Если в широком смысле к нему относятся все общественные отношения, включая демографические, то в узком – лишь специфическая область отношений. В целом, под социальным движением понимаются все виды движения населения в социальной сфере (профессиональное, образовательное, межотраслевое и др.) за исключением естественного и миграционного. Ему присущи изменения сфер занятости, рода занятий, квалификации и др. – как социальному развитию (рост квалификационного и образовательного уровня), а также изменения социального статуса (социальное перемещение – внутри- или межотраслевое движение кадров, изменение профессии и др.).
   Однако «социальное перемещение» и «социальное развитие» – не синонимы, поскольку индивид, коллектив (семья) и народонаселение представляют собой, соответственно, единичное, особенное и всеобщее, отличающееся спецификой свойств и отношений. Они могут выражаться индикаторами – личностными характеристиками, средними и структурными показателями.
   Миграционное движение объединяет в социальном движении все, что не входит в миграционное и естественное движение, составляющие предмет демографии как науку об общем и особенном в естественном и миграционном движении населения, их закономерностях (воспроизводства и миграции населения), факторах и последствиях.
   Вместе с тем заметим, что хотя современная законодательная основа регулирования миграционных процессов достаточно широка, анализ правовых источников, характеризующих сущность и структуру миграционного процесса, исчерпывающих результатов не дал.[23]
   На концептуальном уровне установлено, что в проекте Концепции государственной миграционной политики России речь идет о том, что «миграционные процессы влияют на государственную безопасность, общественное согласие, экономическую и демографическую ситуацию в стране».[24]
   Концепция регулирования миграционных процессов в РФ[25] также не определяет понятие «миграционный процесс», а оперирует термином «миграционные процессы» без определения его сущностно-содержательной характеристики. Несмотря на то, что термин «миграционные процессы» в Концепции употребляется в 16 случаях, составить определенную характеристику того, что собой представляют «миграционные процессы», невозможно. Еще сложнее установить сущность собственно «миграционного процесса».
   Тем не менее для продолжения исследования важно учитывать, что «Концепция регулирования миграционных процессов в Российской Федерации… представляет собой систему взглядов на содержание и основные направления деятельности органов государственной власти Российской Федерации в области управления миграционными процессами». Иными словами, речь идет об управляющем воздействии органов государственной власти на миграционные процессы. В то же время правовую основу Концепции составляют Конституция РФ, федеральные законы и другие нормативные правовые акты, а также общепризнанные принципы и нормы международного права. В этом случае уместно констатировать превалирование управляющего государственного воздействия над правовым регулированием миграционных процессов, или исполнительной власти над законодательной властью.
   Вместе с тем заметим, что до 9 марта 2004 г. регулирование миграционных процессов в той или иной степени составляло деятельность 12 федеральных государственных структур исполнительной власти (министерств – 8, служб – 1, комитетов – 1, управлений – 1, комиссий – 1),[26] а ныне является прерогативой деятельности ФМС РФ, с подчинением Президенту РФ.
   С 1973 г. в отечественной науке миграционный процесс отражается концепцией, включающей в себя три стадии: формирование миграционной подвижности, собственно переселение и приживаемость новоселов в местах вселения. Основоположник этой концепции Л. Л. Рыбаковский под миграционным процессом понимал «множество событий, влекущих за собой смену места жительства».[27] При этом он выделял явные события (переселение) и латентные (формирование подвижности), а чтобы все эти события образовывали процесс (прибытие, выбытие), они должны составить статистически значимую совокупность.
   Представляя свою концепцию, Л. Л. Рыбаковский дает еще несколько определений миграционного процесса: «взаимодействие двух противоположно направленных относительно однородных серий событий» (поток выбытий и поток прибытий); с формальной стороны – «зафиксированная в пространстве и времени серия миграционных событий» (фиксация осуществляется в момент регистрации мигрантов на новом и старом местах жительства); по существу – «совокупность собственно переселений». В более поздних изданиях его взгляды на сущность миграционного процесса изменений не претерпели: это – «происходящая в определенных пространственно-временных рамках серия миграционных событий».[28]
   Что касается структуры миграционного процесса, то в любом завершенном миграционном процессе ученый выделяет три стадии: исходную, или подготовительную, представляющую процесс формирования территориальной подвижности населения; основную, или собственно переселение населения, миграционные потоки; заключительную, или завершающую, состоящую в приживании мигрантов на новом месте.[29]
   В. А. Ионцев в кратком терминологическом словаре определяет миграционный процесс как «совокупность миграционных событий, осуществляемых одновременно в пространстве и времени». Далее он пишет: «Рассматривая миграционный процесс прежде всего как совокупность переселений, выделяют три стадии его развития: 1) начальная стадия, или стадия принятия решения о миграции; 2) основная стадия, или собственно миграция населения; 3) завершающая стадия, направленная на закрепление, приживаемость мигранта на новом месте».[30]
   С. А. Прудникова представляет миграционный процесс как комплекс стадий, включающих выбор местности различными социальными группами, их переселение и проживание с учетом экономических, политических и социальных условий.[31] При этом она выделяет несколько групп субъектов миграционных процессов: эмигранты, выезжающие в силу различных причин на постоянное место жительства в другие государства; вынужденные переселенцы; беженцы; нелегальные мигранты; трудящиеся-мигранты; представители научных и учебных заведений, временно выезжающие за пределы государства; туристы; граждане, выезжающие на отдых.
   Предметом исследования Е. В. Галузы избрано международное и внутригосударственное правовое регулирование миграции, механизмы ее незаконного осуществления, закономерности и способы противодействия противоправным миграционным процессам и их негативным последствиям.[32]
   Сопоставление изложенных подходов и точек зрения представляется, на наш взгляд, достаточным и дает основания считать, что принципиальных различий между ними нет. Сущность миграционного процесса, в основном, сфокусирована в его концептуальной трехстадийности.
   Вместе с тем, по нашему мнению, в приведенных выше определениях миграционного процесса не выражена его юридическая составляющая. В этой связи представляется необходимым подходить к сущности миграционного процесса как к сочетанию понятий «миграция» и «процесс». Однако нельзя не учитывать и того, что базовое понятие «миграция» обозначает не что иное, как процесс (перемещение, переселение). Не отождествляя два этих понятия, заметим, что их основное различие – в направленности, или функциональной ориентированности, так что миграция выступает главным образом в качестве статического компонента, а процесс является динамическим компонентом. Наличие у миграции вектора образует основную сущностную характеристику миграционного процесса.
   Отсюда, под миграционным процессом нам представляется целесообразным понимать целенаправленную совокупность правовых отношений при проектировании и территориальном перемещении людей, обусловленную их государственным регулированием, реализацией личных интересов и, как правило, влекущую приобретение ими нового правового статуса.
   В целом, анализ структуры миграционного процесса убеждает в том, что в нем устойчиво и отчетливо проступают контуры доминирующих структурных компонентов: управления, права, информатизации и обеспечения (научного, таможенного, гражданского, паспортно-визового, финансового, материально-технического и др.).[33] Это отмечали авторы большинства использованных источников, и такой подход к структурированию миграционного процесса позволяет к его основным компонентам отнести управление, право, информатизацию и обеспечение.
   Следовательно, миграционный процесс представляет собой целенаправленное, согласованное функционирование структур управления, права, информатизации и обеспечения на траектории «проектирование – перемещение – приживаемость (обустройство)».
   С учетом обоснованного выше определения миграционного процесса с юридической точки зрения под миграционным процессом нам представляется целесообразным понимать целенаправленное, согласованное функционирование структур управления, права, информатизации и обеспечения при проектировании и территориальном перемещении граждан, обусловленное их государственным регулированием, реализацией личных интересов и, как правило, влекущее приобретение ими нового правового статуса.
   Миграционные перемещения различных видов были ключевыми факторами в процессах крупномасштабной колонизации, индустриализации и национальном строительстве.[34]
   В послевоенный период трудовая миграция сыграла значительную роль в развитии и реструктуризации индустриальных экономик,[35] в то время как вынужденная миграция явилась неизбежным результатом процессов государственного формирования и экономических изменений в условиях соревнования политических систем и неоколониализма.[36]
   Опираясь на обширный исторический материал о миграционных перемещениях, мы задались целью определить основные модели миграционных процессов для каждого исторического периода и показать, что миграция стала неотъемлемой частью жизнедеятельности любого современного общества.
   Некоторые исследователи сравнивают миграционные процессы с турбулентным движением. По их мнению, это сравнение наиболее точно отражает последствия миграции как эффекта неожиданной силы, а также различные уровни взаимосвязей и взаимозависимостей между разнообразными силами, которые функционируют в современном мире, являясь мультинаправленными и обладая обратимыми траекториями.[37]
   На наш взгляд, можно утверждать, что миграция как системный элемент в процессах глобализации – новый вид системной роли последней, которая существовала в различных формах, начиная с формирования капиталистического мирового рынка в конце XV – начале XVI столетия. Глобальная экспансия европейских империй, глобальные экономические взаимосвязи, развитие судостроения, совершенствование картографии и навигации способствовали росту торговли между странами различных континентов, а следовательно, и миграции. Все это сформировало условия, необходимые для начала эры глобальной миграции, которая принципиально отличается от более ранних периодов.
   Войны и формирование новых государств и империй всегда вели к миграции населения, добровольной или вынужденной. Начиная с XV столетия, образование европейских суверенных государств, колониализм и индустриализация обусловливали быстрый рост миграционных потоков в мире.[38]
   Миграция является неотъемлемой частью глобализации, которая может быть охарактеризована как расширение, углубление и ускорение всемирной «межсвязности» во всех видах современной общественной жизни.[39] Основным показателем глобализации является быстрый рост международных потоков всех видов: финансовых, торговых, потоков идей, продукции средств массовой информации и людей. Основа их организационной структуры – межнациональная сеть, которая может принимать форму межнациональных корпораций, мировых рынков, международных правительственных и неправительственных учреждений, глобальных криминальных синдикатов или культурных транснациональных коммуникаций. Ключевой инструмент – современная информация и технология связи, включая Интернет, улучшенные телефонные связи и дешевое воздушное передвижение.[40] Потоки капитала и предметов потребления приветствуются обладателями экономической и политической власти, но иммиграция (и связанные с ней культурные различия) стали рассматриваться как угроза национальному суверенитету и единству, и многие правительства и политики стали стремиться ограничивать их. И все же реальная действительность – это подвижность населения, неразрывно связанная с другими типами межгосударственных потоков.[41]
   Можно выделить следующие основные модели миграционных процессов раннего и современного периодов глобализации.
   Первая – принудительно-вынужденная модель, которая характерна для периода массовой колонизации. Хотя по своему демографическому составу европейская миграция была довольно пестрой, а в географическом плане носила сложный и неравномерный характер, в ней можно усмотреть массу основных элементов того процесса, который Альфред Кросби назвал биологической экспансией Европы, – перемещения европейских народов, флоры, фауны и микробов в Америку и Океанию, т. е. в те части света, которые в течение тысячелетий находились в экологической и социальной изоляции от Европы.[42] Она соответствовала потребностям имперских центров Западной Европы в создании и развитии колониальной системы. Именно на этот период пришлись расцвет «дальней» торговли и открытие глобальных линий связи. Из-за создания новых капиталистических рынков и развития цивилизации в Новом Свете большое количество европейцев было вынуждено покинуть Европу и перебраться в Америку и Африку, чтобы управлять новыми колониями. Основные маршруты торговли и колонизации пролегли между Западной Европой, западным побережьем Африки и Америкой. Перемещение товаров и оружия из Европы в Африку, африканских рабов в Америку, сырого хлопка и сахара из Америки обратно в Европу образовали некий трансатлантический треугольник.
   Транспортирование рабов явилось самым важным фактором «товарообмена» того времени. Между 1500 и 1850 гг. приблизительно 10 млн рабов были перевезены из Африки в Америку.[43] Параллельно происходило принудительное переселение преступников из Европы в Австралию и Америку. Большое количество людей было не только перемещено из родных мест, но и «приговорено» к работе в новом для них режиме. Миграции неразрывно связаны с социальными и экономическими преобразованиями в период колониализма.[44]
   В этот период началась колонизация переселенцами из Западной Европы Южной Америки, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африки, и, главным образом, Северной Америки.
   В истории России значительная часть внутренних миграций носила преимущественно колонизационный характер (лат. colonu – поселение), т. е. осуществлялся процесс заселения и освоения пустующих и окраинных земель России. Известный русский историк В. О. Ключевский уделял этому факту особое внимание и даже считал колонизацию основным фактором русской истории. Он подчеркивал, что исходя из условий своей исторической жизни и географической обстановки, русское население не расселялось, а переселялось, «перелетая из края в край, покидая насиженные места и садясь на новые».[45] Однако процесс колонизации, сыгравший важную роль в истории российского государства, по сути, являлся одновременно колонизацией-миграцией.[46] Надо отметить, что в России колонизация-миграция отличается рядом специфических черт по сравнению с другими странами: во-первых, массовая колонизация восточных и южных регионов осуществлялась позднее, чем в западных странах (за исключением Сибири); во-вторых, в отличие от колоний других стран (например Испании, Великобритании), осваиваемые и заселяемые территории представляли собой сопредельные земли, находившиеся в непосредственной близости от метрополии и задолго до начала активной колонизации имевшие с ней торгово-экономические связи; в-третьих, ни один этнос, доверивший (вольно или невольно) свою судьбу Российскому государству, не уничтожался и не был уничтожен в отличие, скажем, от США (которые часто ставят в пример современной России), где были фактически уничтожены европейскими переселенцами миллионы индейцев – коренное население, да и в отличие от Германии, Франции, Испании, Италии, в которых полностью ассимилировались (чаще всего – насильственным путем) многие уникальные народы, культуры, языки.
   Вторую модель миграционных перемещений можно назвать индустриальной. Она характерна для периода с начала XIX столетия и до середины XX в. Миграции этого периода были обусловлены двумя взаимосвязанными процессами: с одной стороны, продолжающейся колонизацией, а с другой – индустриализацией в странах Западной Европы. Миграционные перемещения характеризуются переселением без каких-либо ограничений, главное в них – экономические мотивы. Другая особенность этого периода – расширение районов выбытия мигрантов и усиление культурного различия между ними и коренными жителями мест вселения.
   В этот период наблюдается активная миграция европейцев в Южную Африку, Австралию, Новую Зеландию, Канаду, Южную Америку и особенно в Северную Америку. Например, между 1815 и 1925 гг. более 25 млн человек покинуло Англию, главным образом, чтобы поселиться в ее колониях.[47] В США в период с 1861 по 1920 г. прибыло около 30 млн человек.[48]
   Индустриализация в странах Западной Европы проходила наряду с «раскрестьяниванием» и быстрым ростом городов, в которых многие не могли найти работу. Западную Европу наводняли огромные массы людей, которые были в буквальном смысле слова не у дел, они составляли так называемое «избыточное население». Эти люди эмигрировали в другие страны или на другие континенты,[49] где получали возможность реализовать свои жизненные планы, а это уже служило стимулом для эмиграции их родственников и знакомых. В течение XIX столетия идея миграции стала навязчивой для многих.[50] Часто целые деревни следовали по дороге, проложенной одним мигрантом.
   Поскольку индустриализация в начале XX в. набирала темпы, многие страны начали испытывать необходимость в дополнительной рабочей силе и стали предпринимать меры для ввоза рабочих из других государств.[51] Так, Англия принимала завербованных рабочих из Ирландии, Индии, Вест-Индии и Пакистана. Франция принимала иммигрантов из своих колоний в Северной Африке. Германия, потерявшая контроль над колониями в ходе Первой мировой войны, была вынуждена вербовать работников из полупромышленных или периферийных стран Южной Европы.
   Таким образом, если в начале рассматриваемого периода большинство мигрантов были выходцами из различных стран Европы, то к его концу увеличились объемы миграции из Азии, Африки и Латинской Америки. Однако такая ситуация продолжалась недолго. США, Западная Европа, Австралия, Канада, страны Персидского залива, Япония и недавно вставшие на путь индустриализации страны Юго-Восточной Азии стали использовать контрактную форму приглашения на работу на определенное время. Миграции по таким схемам трудовых контрактов стали рассматриваться как «несвободная трудовая миграция».
   Россия также участвовала в межконтинентальных миграциях. В период с 1861[52] по 1915 г. из Российской империи выехало 4,3 млн человек, причем больше половины из них (почти 2,6 млн человек) – в первые 15 лет XX в. Две трети из общего числа эмигрировавших выехали в США.
   Следует отметить, что основные эмиграционные потоки шли из таких территорий Российской империи, как Польша, Литва, Белоруссия, Галиция и Закарпатье. Участие русских в эмиграции в тот период было незначительным. Например, в 1910 г. в США было зарегистрировано 1,6 млн эмигрантов из Российской империи (без Финляндии). В их числе было более половины евреев, более трети поляков и литовцев и лишь 2,7 % русских, украинцев и белорусов.[53]
   Перед Первой мировой войной широкое распространение получила временная трудовая эмиграция из России в европейские государства: в 1910–1913 гг. ежегодно только в Германию на работу выезжало около 300 тыс. человек.[54]
   Колонизация территории российского государства продолжалась весь XIX в. и не утратила своей значимости в XX в., что было обусловлено присоединением к империи значительных территорий в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Территории были слабо заселены, на них отсутствовали крупные населенные пункты, железные либо шоссейные дороги, не было никакой промышленности. Правительство империи, заинтересованное в заселении Приамурского края, Амурской и Приморской областей, киргизских степей, не только разрешило переселяться туда всем желающим, но и особыми правилами 1861 г предоставило «широкие льготы по податям и повинностям».[55] Для этого в середине 70-х гг. XIX в. было издано особое положение о порядке колонизации киргизской степи, принят ряд других актов, регулирующих миграционные процессы. При этом правительство России относилось очень внимательно к региональным особенностям потенциальных переселенцев: запрещалось забирать славянское население из западных регионов России, заселенных преимущественно поляками, евреями, прибалтами, для их переселения в другие регионы. За 20 лет (с 1887 по 1916 г.) 2,5 млн человек переселились в Сибирь и на Дальний Восток, еще почти 1,5 млн – в Казахстан и Среднюю Азию. Суммарный миграционный поток на окраины, включая Новороссию, Северный Кавказ и Закавказье, составил за этот период 5,2 млн человек, превзойдя в 1,4 раза объем переселений в предшествующие 30 лет. В этот же период аграрное освоение окраин Российской империи постепенно сменяется индустриальным, а урбанизация становится главным процессом, определяющим расселение населения на территории страны.[56] При этом индустриализация принципиально изменила миграционное поле, фокусируя развитие в наиболее выгодных немногочисленных точках и ареалах пространства и вынуждая население перемещаться вслед за собой. Урбанизация не только повышала роль городов, вносила изменения в размещение производительных сил, но также повлекла за собой изменения в социально-демографической и социально-профессиональной структуре общества, в образе жизни и культуре различных социальных слоев населения.[57]
   В начале XX в. процесс урбанизации в Российской империи набрал довольно высокие темпы: за период с 1897 по 1913 г. число горожан увеличилось на 55 %, тогда как прирост общей численности населения составил 21 %. При этом доля самого городского населения в России составляла всего 15–20 %, тогда как в Западной Европе и Северной Америке – в среднем около 50 % (а в Великобритании и других индустриальных странах превышала 70 %).
   За период Первой мировой и Гражданской войн процесс урбанизации в России практически приостановился, и только с середины 20-х гг. начался стремительный рост городского населения, которое в течение первых пятилеток прибавлялось примерно по 6,5 % в год.[58] Прирост городского населения происходил в основном за счет миграции населения из сельской местности в промышленно развитые регионы России. Так, между переписями 1926 и 1939 гг. сельская местность потеряла в миграциях 18,7 млн человек (т. е. практически весь естественный прирост).
   В результате Второй мировой войны деревня понесла двойные потери: гибель людей во время войны, а после нее – массовый уход в восстанавливаемые города. В начале 1951 г. сельское население СССР было на 22 млн человек (на 17 %) меньше, чем в 1939 г., а отток между переписями 1939 и 1959 гг. достиг 25 млн человек, в 2,5 раза превысив естественный прирост. Как справедливо отмечает Ж. А. Зайончковская, только примерно с 1950 г. миграцию сельского населения в СССР можно рассматривать как процесс, обусловленный исключительно ростом городов внутри страны.[59]
   В 1960–1970 гг. города росли высокими темпами, приняв из села за 30 лет (с 1959 по 1989 г.) почти 40 млн человек, из которых 22 млн дали села России. Таким образом, можно утверждать, что урбанизация привела к резкому повышению социальной и миграционной мобильности населения России. Если в начале XX в. только 1 из 6–7 жителей жил там, где родился, то к началу 90-х гг. – каждый второй.[60] Кроме этого, с урбанизацией сопряжены важнейшие социальные перемены – эволюция демографических процессов, эволюция расселения, структурные сдвиги в экономике и, как следствие, трансформация образа жизни и формирование иного типа личности, сильно отличного от исходного, присущего аграрному обществу.
   Индустриальный этап миграций заканчивается, по справедливому утверждению С. Кастлеса, к середине 1970-х гг.[61]
   Миграционные процессы, начиная с середины 1970-хгг., отличаются не просто разнообразием видов перемещений, но и трудностью в проведении различий между ними. Так, традиционные формы трудовых контрактов для мигрантов из арабских государств и торговля сексуальными рабами из стран Восточной Европы (в том числе и России) сосуществуют с новыми формами временных миграций из Азии и Африки; происходит феминизация рабочей силы, продолжает расти нелегальная миграция.
   Модель миграционных процессов периода 1970–1990-х гг. можно, на наш взгляд, назвать диффузной. Миграционные процессы этого периода неразрывно связаны со сложными структурными изменениями в новом международном разделении труда, с геополитическими преобразованиями, с масштабными процессами глобализации.
   В западных государствах миграционные потоки уже меньше связаны с развитием сферы материального производства (из-за их частичного перемещения в новые индустриальные центры Юго-Восточной Азии), а больше – с новыми отраслями в сфере обслуживания. Поэтому некоторые ученые, подобно С. Кастлесу, начали отказываться от объяснения миграции экономическими факторами. С. Кастлес в своих последних работах говорит, что даже если отдавать первенство в миграционном перемещении экономическим мотивациям, то необходимо учитывать двойной характер изменений, вытекающих из этого: «Рабочая сила из-за миграции стала многонациональной и в пределах каждой страны; они стали многонациональны на глобальном уровне, так как межнациональные корпорации «рассеивают» своих рабочих по всему миру».[62]
   К началу 1980-х гг. производственная основа глобальной экономики переместилась к тихоокеанским окраинам. Эти изменения стимулировали новые виды и направления миграции. При этом экономические преобразования совпали с новыми формами политических кризисов, которые также стали стимулами изменений в видах миграций, например, увеличивающаяся нестабильность в Латинской Америке вызвала увеличение числа мигрантов.
   С начала 90-х гг. XX столетия миграционные процессы приобрели беспрецедентный размах. По информации отделения народонаселения ООН в настоящее время в миграционный оборот «втянуто» 218 стран мирового сообщества, количество людей, живущих вне стран своего рождения или гражданства, оценивается в 175 млн человек, что составляет почти 3 % от общей численности населения мира.[63] При этом необходимо отметить, что интенсивность международной миграции существенно уступает внутренним миграционным перемещениям. По экспертным оценкам ООН, внутренняя миграция, начиная с 80-х гг. прошлого столетия, составляет от 750 млн до 1 млрд человек (мигрировал почти каждый шестой житель планеты).[64]
   Отношения между миграциями и социальными изменениями усложнились по сравнению с предыдущими историческими стадиями. В развитии человеческого общества миграционные процессы стали одним из главных факторов социального преобразования и развития, причем это коснулось как стран «получения», так и стран «отдачи».[65]
   Международные мигранты концентрируются в определенных странах и регионах мира. Самая высокая доля иммигрантов сосредоточена в Океании (17,8 %), Северной Америке (8,6 %) и Западной Европе (6,1 %). 90 % международных мигрантов проживают в 55 странах, из них в десяти (США, Индии, Пакистане, Франции, Германии, Канаде, Саудовской Аравии, Австралии, Великобритании и Иране) мигранты составляют 55 % от общего числа международных мигрантов. Естественно, фактор миграции сильнее воздействует именно на эти страны: в них иммигранты составляют 4,6 % от численности постоянного населения (в то время как в развивающихся странах их не более 1,6 %). Столь высокая концентрация некоренного населения негативно сказывается на социальных отношениях, культуре, национальной идентичности и политике.
   В то же время миграционные процессы как фактор социальных преобразований влияют и на страны, утрачивающие часть своего населения. Эти воздействия не могут быть охарактеризованы как исключительно положительные или отрицательные. С одной стороны, миграция вызывает определенные изменения в социальном устройстве стран эмиграции: здесь становится все более ощутимой нехватка трудовых ресурсов, деформируется половозрастная структура населения за счет убытия из его состава наиболее здоровых, молодых, профессионально подготовленных граждан. Естественно, эти процессы не только порождают дефицит трудовых ресурсов, но и вносят изменения в традиционное распределение ролей между членами семей и в их отношения. С другой стороны, деньги, посылаемые эмигрантами обратно в свои страны, способствуют развитию национальных экономик, улучшению социально-экономического положения семей эмигрантов.[66]
   Под влиянием иммиграции в странах въезда происходят существенные социальные изменения. Например, «иммиграционная экспансия» во второй половине XX в. привела (а это мало кто предвидел) к появлению социумов с большим культурным и этническим разнообразием. Каждой из принимающих мигрантов стран пришлось выбирать свой собственный путь регулирования этого процесса.
   Все миграционные потоки имеют свои характерные особенности. Вместе с тем между ними существуют и важные сходства, которые, на наш взгляд, можно охарактеризовать следующим образом:
   – динамизм миграционного процесса, который преобразует временный въезд рабочих и беженцев в постоянные поселения и формирует этнические группы;
   – процессы экономической и социальной маргинализации, основанные на слабом экономическом положении иммигрантов и недостатке местных социальных связей, которые ведут к сегментации рынка труда и жилищной сегрегации;
   – процессы формирования сообществ, через которые этнические группы развивают свою собственную экономическую, социальную и культурную инфраструктуру и мобилизуются политически;
   – усиление взаимодействия между группами иммигрантов и местным населением, которое даже в пределах одной страны изменяется по характеру (от мирного сосуществования до враждебности и насилия);
   – императив для государств, которые реагируют на иммиграцию и этническое разнообразие через политику, связанную с занятостью, образованием, жильем, гражданством и общественным порядком.
   Однако вне этих структурных сходств есть значительные различия в отношении к иммигрантам в различных странах, что в свою очередь по-разному влияет на социальные отношения, складывающиеся в обществе, на его культуру, идентичность, а также на то, как государства взаимодействуют с прибывающими в их страну меньшинствами, как управляют складывающимся этническим разнообразием.
   В целом миграционные потоки представляют собой актив (жизненный актив), направленный на заполнение свободных или незадействованных мест. Предназначение мигрантов состоит в том, чтобы задействовать свободные составляющие. Те субъекты, которые не проявляют жизненную активность, в итоге не способны конкурировать с мигрантами и оказываются невостребованными сложившейся средой.
   Государства могут создавать препятствия для движения миграционных потоков (исключением являются беженцы) в целях сохранения чистоты нации или обеспечения национальной безопасности. Тем не менее данные препятствия будут носить либо формальный, либо временный характер вследствие следующих факторов: во-первых, из-за исключительно миграционного способа эффективного решения отдельных государственных проблем (например, вопросов, связанных с демографией или заполнением рабочих мест); во-вторых, из-за того, что мигранты как наиболее активная часть населения найдут пути проникновения через государственные границы, доказательством чему являются данные о нелегальной миграции. Мнение о том, что мигранты теснят коренных жителей, является ошибочным: направление миграционных потоков большей частью определяется предложениями государств или их молчаливым согласием, а также наличием вакантных трудовых мест и возможностью получения правовой защиты.

§ 2. Концепции миграционных процессов (миграционные процессы в свете западных миграционных теорий)

   Основы теории миграционных процессов были заложены английским ученым Э. Равенстейном, сформулировавшим ряд миграционных законов. В России основоположниками самостоятельного направления изучения миграции стали А. А. Кауфман, Н. Г. Огановский, Н. М. Ядринцев, А Д. Пешехонов, А А Исаев, Г. К. Гинс, В. П. Вощинин, О. А. Квиткин, И. Л. Ямзин и др.
   В 1885 г. английский ученый Э. Равенстайн предложил первую миграционную концепцию. Он попытался формализовать закономерности и понятия в области миграционных процессов на примере миграций в Великобритании и Северной Америке, сформулировав миграционные правила, или законы («Ravenstein's Laws of Migration»).[67] Некоторые его представления (например, о том, что большинство миграций осуществляется на короткие расстояния; что миграционные потоки порождают противопотоки; что они связаны с техническим развитием и т. п.) прошли испытание временем и остаются базовыми для современных российских и зарубежных ученых. Характерным примером неоклассического подхода могут служить работы М. Тодаро. Их основные положения сводятся к тому, что объем международной миграции очень сильно зависит от величины разрыва между реальным заработком мигранта по месту выезда и ожидаемым – по месту въезда. Таким образом, на макроуровне анализируется ситуация, при которой факторами выталкивания, определяющими внешнюю миграцию, выступают низкие цены, низкий жизненный уровень, а может быть, и структурная безработица по месту выбытия, а факторами притяжения – занятость и более высокая заработная плата по месту прибытия. Впоследствии его концепция легла в основу неоклассических экономических теорий равновесия.
   Рассматривая взаимосвязь между капитализмом, колониализмом, рабством и вынужденной миграцией, С. Амин[68] ввел понятие центра и периферии. Он считает, что такую взаимосвязь можно представить через бинарную структуру: независимое развитие в центре и зависимое на периферии. По его мнению, миграция связана с аксиомами капиталистического развития – товарным обменом и капиталистическим накоплением, при этом темпы накопления капитала и товарообмена неравномерны для «капитализма центра» и «капитализма периферии».
   В его схеме центр не только доминирующий, но и еще исключительный (эксклюзивный), т. е. его социально-экономическое формирование идет через накопление наибольших объемов капитала, через замену всех докапиталистических способов производства и объединение всех механизмов капиталистического производства.
   Периферия, напротив, испытывает недостаток уровня интеграции, у нее есть еще докапиталистические способы производства, которые существуют в противоречии друг с другом. Поскольку центр концентрирует доминирующие способы производства в пределах региона, он блокирует процесс развития периферии.
   Согласно макроуровней теории[69] миграция в своей сущности вызвана географическими различиями в предложении и спросе на рабочую силу. Регионы с большим предложением рабочей силы имеют низкую зарплату, в то время как регионы с ограниченным предложением рабочей силы характеризуются более высокой зарплатой. Разница в заработной плате заставляет рабочих из низкооплачиваемых регионов двигаться в высокооплачиваемые регионы.
   Аналог макроэкономической теории – микроэкономическая теория индивидуального выбора.[70] Согласно этой теории индивиды делают рациональный выбор в пользу миграции, сопоставляя возможные потери и приобретения от переезда: они двигаются туда, где чистый выигрыш от миграции будет наибольшим. Миграция в данном случае понимается как форма инвестиций в человеческий капитал (имеется в виду уровень образования, квалификации, знание языка и т. д.) мигрантов. Если этот уровень высокий, то вероятность того, что на новом месте мигранты найдут работу и хорошо устроятся, увеличивается. Так, Дж. Борджас утверждает, что в некотором смысле страны приема мигрантов конкурируют между собой, предлагая приезжим определенные выгоды. Информация, собранная на этом своеобразном рынке, служит потенциальным мигрантам основанием для выбора: многие приходят к выводу, что им выгодней остаться там, где они живут; другие, наоборот, заключают, что им выгодно мигрировать в другую страну. Дж. Борджас считает, что индивиды ищут «лучшую» страну.[71]
   Неоклассическая экономическая теория рассматривает государство как силу, которая прерывает «нормальное» функционирование рынка. Дж. Борджас, например, предлагает, чтобы правительство США «прекратило регулирование рынка иммиграции» и продавало бы визы всем лицам, которые могут заплатить за нее самые высокие цены.[72] Однако данная теория не может объяснить, почему люди мигрируют из страны с высокими экономическими показателями развития в страну с высоким уровнем безработицы. Она также бессильна объяснить виды миграционных потоков, вызванных политической борьбой. Кроме этого, данная теория не смогла дать ответ и на вопрос о причинах феминизации миграционных потоков. Так, Э. Физаклеа отмечает, что данная теория остается в стороне от объяснения не только тендерных, но и культурных различий.[73]
   Попытки ответа на подобные вопросы лежат в основе так называемой теории «толчка-притяжения». Эта теория исходит из того, что причины миграции лежат в комбинации факторов толчка, побуждающих людей оставлять место своего рождения, и факторов притяжения, которые являются для них привлекательными в других регионах. Факторами выталкивания служат низкий уровень жизни, безработица, низкие экономические возможности и политические репрессии, а факторами притяжения – спрос на рабочую силу, более широкие экономические возможности, более высокая заработная плата, политические свободы и т. п.
   В свете сказанного можно было бы ожидать, что люди, испытывающие наибольшие проблемы в своем регионе проживания, будут двигаться из бедных регионов в более богатые, т. е. простое наличие экономических различий между регионами будет достаточной причиной для миграции населения. В конечном счете, такие потоки должны помочь уравнять заработную плату и условия в слаборазвитых и развитых регионах (мира или отдельной страны) и привести к экономическому равновесию.
   Несмотря на то, что указанные теории подверглись критике как упрощенные и неспособные объяснить фактические причины миграционных процессов, а тем более дать прогноз,[74] а их авторы не сумели показать, как же поступки отдельных людей преобразуются в совокупный макроэкономический процесс, все же правительства многих развивающихся стран взяли на вооружение ортодоксальную неоклассическую экономическую теорию равновесия в надежде, что именно таким образом будет достигнуто равновесие в экономике и социальном развитии.
   Теория «толчка-притяжения», которая объясняет миграцию индивидуальным решением мигранта, была в значительной степени также подвергнута критике. Критики утверждали, что стремление к экономической выгоде не охватывает всю совокупность сложных мотиваций мигрантов. В конечном счете, эта теория предполагает, что рынок труда свободен, а единственными ограничителями свободы миграционного передвижения являются ресурсы конкретного индивида и наличие государственного регулирования: они-то и определяют направления и состав миграционных потоков.
   Теория «толчка-притяжения» вызывает много вопросов. Во-первых, она лишена исторического и политико-экономического контекста. Во-вторых, в ней не учтено то обстоятельство, что так называемый рациональный выбор оказывается ограничен, как минимум, несколькими факторами, не подвластными индивидуальному контролю. Скажем, индивиды не могут свободно манипулировать иммиграционной политикой, правилами въезда в ту или иную страну, а именно этим во многом определяется решение о миграции. В-третьих, не от личной активности мигранта, а от существующих в стране въезда законов и правил в первую очередь зависит, в какое положение он попадет – «легального» или «нелегального» мигранта. В-четвертых, если дифференциация доходов была бы действительно самым сильным фактором «толчка», то трудно объяснить, почему при усиливающейся экономической поляризации населения мигрируют в первую очередь не беднейшие его слои, а представители средних социальных слоев. В-пятых, модель «толчка-притяжения» предполагает движение из плотно населенных областей в менее заселенные, однако страны иммиграции, как правило, относятся к числу плотно населенных стран мира. Наконец, в-шестых, данная теория не может объяснить, почему некоторые группы мигрантов едут чаще именно в эту страну, а не в другую. Например, почему большинство алжирцев мигрируют во Францию, а не в Германию, в то время как турки, наоборот – в Германию. Эти направления миграционных потоков больше говорят о постоянстве исторических связей, установленных еще в эпоху колониализма, чем об экономической выгоде.
   Теория «толчка-притяжения» при объяснении миграции использует узкое определение индивидуализма, что также ограничивает ее возможности. Даже более современные концепции, отклонившие монопричинные подходы, пытаются объяснить роль трудовой рыночной сегментации в пределах более широкой и более вариационной схемы.
   Анализ исторических и современных миграций показывает, что государства, особенно принимающие мигрантов, играют главную роль в регулировании иммиграционных потоков. Наиболее распространенная причина разрешения въезда – потребность в рабочей силе. В этом случае государство играет роль вербовщика от имени предпринимателей, т. е. на первый план выступают не демографические или гуманитарные соображения, хотя и они могут иметь место. Например, иммиграция стала неотъемлемой частью государственной демографической политики США, Канады, Австралии, а политика в отношении беженцев и ищущих убежище по гуманитарным соображениям является главной детерминантой современных миграционных процессов.
   В начале 1980-х гг. происходит переход от концептуальных представлений о миграции, основанных на индивидуальном рациональном выборе, к новой экономической теории миграции, предложенной Старком, Тейлором и др.[75] Согласно этой теории, решение о миграции принимается не отдельными индивидами, а группами взаимосвязанных людей (семействами или домашними хозяйствами), в которых люди действуют совместно не только с целью максимизации ожидаемых от миграции выгод, но и с целью минимизации риска в случае неудач (например, на рынке труда).[76] В отличие от индивидов, домашние хозяйства, с одной стороны, имеют возможность управлять рисками за счет собственных ресурсов, а с другой стороны, могут полагаться на денежные переводы мигрантов и их поддержку. Новая экономическая теория миграции также подвергает сомнению предположение, что доход имеет одинаковую степень важности для любого человека и что реальное увеличение дохода является одинаково важным для человека независимо от местных условий и от его материального положения. Сторонники новой экономической теории миграции считают, что домашние хозяйства часто посылают своих представителей в другие регионы не только для того, чтобы улучшить собственное материальное благосостояние, но и чтобы повысить свой социальный статус.[77]
   Таким образом, анализируя теоретические подходы новой экономической теории миграции можно сделать следующие выводы:
   – единицами анализа и исследования миграционных процессов являются семейства, домашние хозяйства или другие единицы производства и потребления, а не автономные индивиды;
   – разница в заработной плате не является необходимым условием миграции;
   – наличие рабочих мест в месте выбытия (при наличии высокого уровня и развития местного производства) не исключает миграции семейств, вызванной другими, более сильными стимулами;
   – миграционное движение не обязательно останавливается, когда заработная плата выравнивается по обе стороны административных границ. Стимулы для миграции могут существовать, даже если другие рынки в пределах донорских регионов отсутствуют или являются несовершенными и неуравновешенными;
   – одинаковое ожидаемое увеличение дохода не будет равнозначно влиять на вероятность начала миграции для домашних хозяйств, представляющих различные доходные группы;
   – правительства могут влиять на уровень миграции путем регулирования не только рынков труда, но и рынков капитала и страхования (правительственные программы страхования, особенно социального страхования по безработице, способны значительно менять стимулы для миграции);
   – правительственные программы и экономическое развитие, формирующие распределение доходов, могут менять материальное положение некоторых домашних хозяйств, что в свою очередь приведет к изменению стимулов к миграции;
   – правительственная политика и экономические изменения, касающиеся распределения доходов, способны влиять на миграцию, независимо от их влияния на доход (правительственная политика, направленная на обеспечение более высоких средних доходов в регионах выезда, может стимулировать рост миграции, если она не касается относительно бедных домашних хозяйств, и наоборот).
   На наш взгляд, можно согласиться с мнением X. Пилкингтона и А. Физакли, что изучение семейных стратегий весьма существенно для понимания этнической миграции во всей ее сложности. Вместе с тем данная теория не преодолела уязвимые места неоклассических теорий. Просто предлагая набор весьма расплывчатых утверждений типа «семья – это когда есть общий доход, общие ресурсы и общие цели; миграция – это стратегия, избираемая в ответ на невозможность обеспечить семейное потребление за счет ресурсов, имеющихся в данной местности; в принятии решения о миграции участвуют только члены семьи»[78] и т. п., эта теория не содержит признания того, что семья насквозь проникнута идеологией и практикой социальных отношений между полами. Ведь совершенно очевидно, что домохозяйство имеет собственную «политическую» организацию, что нельзя анализировать внутрисемейные отношения в отрыве от внесемейных, в особенности в отрыве от институтов миграции – той совокупности социальных сетей и посредников, на которых, собственно, и держится миграция, в первую очередь международная. Изучение семейных стратегий важно для понимания этнической миграции во всей ее сложности.
   Хотя неоклассическая теория человеческого капитала и новая экономическая теория миграции расходятся в понимании природы миграции и единиц ее анализа (индивид или домашнее хозяйство); параметров, которые максимизируют или минимизируют доход или риск; предположений относительно экономических причин принятия решения (например, наличие хорошо функционирующих рынков или их отсутствие); уровней принятия решений о миграции как социально значимых (оценен ли доход в абсолютном денежном выражении или относительно референтной группы), все же обе они представляют собой модели принятия решения о миграции на микроуровне.
   Совершенно отличается от этих теорий теория двойного рынка труда, согласно которой миграция диктуется спросом на рабочую силу, свойственным индустриальным обществам. М. Пиор,[79] наиболее активный сторонник этой теории, утверждает, что миграция вызвана постоянным спросом на рабочую силу иммигрантов, которая является неотъемлемым элементом экономической структуры современных индустриальных обществ. Согласно М. Пиору, миграция вызвана не выталкивающими факторами в донорских странах (низкая заработная плата или высокий уровень безработицы), а притягивающими факторами в принимающих странах (потребность в иностранной рабочей силе). Данная теория исходит из того, что трудовым рынкам развитых индустриальных стран свойственна дуальность между рабочей силой и капиталом, связанная с сегментированной структурой рынка труда. Низкая заработная плата, часто меняющиеся условия труда, невысокие перспективы продвижения в сфере услуг не дают возможности привлечь не местных рабочих, которые работают, как правило, в сфере материального производства. Чтобы восполнить нехватку рабочей силы в сфере обслуживания, предприниматели нанимают иммигрантов.
   Таким образом, теория двойного рынка труда предполагает, что:
   – трудовая миграция в значительной степени основана на потребностях и инициируется вербовкой со стороны предпринимателей в развитых обществах (или правительствами, представляющими их интересы);
   – поскольку причина спроса на рабочих-иммигрантов кроется в структурных потребностях экономики, а их наем ведется методами вербовки, различия в заработной плате между регионами не являются ни необходимым, ни достаточным условием для трудовой миграции, т. е. предприниматели имеют возможность принимать на работу рабочих при сохранении постоянного уровня заработной платы;
   – низкий уровень заработной платы в принимающих странах не повышается в ответ на уменьшение притока рабочих-мигрантов, зарплата держится на определенном уровне и не реагирует на изменения в спросе и предложении рабочей силы;
   – правительства вряд ли будут влиять на миграцию мерами, которые могут привести к незначительным изменениям в занятости или заработной плате;
   – иммигранты удовлетворяют спрос на рабочую силу, которая структурно включена в современную постиндустриальную экономику, без крупных изменений в экономической организации общества.
   Альтернативой неоклассического подхода в 1970-е гг. становится историко-структурный подход. Один из наиболее ярких представителей теории исторического структурализма С. Кастлес, который в своих работах, посвященных анализу европейских миграций 70-х гг., высказал предположение, что специфические траектории движения мигрантов располагались в пределах контекста глобальных и национальных экономических систем.[80] Эти траектории он рассматривал не через призму волюнтаристского подхода, который подчеркивал индивидуальный выбор мигранта, а с точки зрения дифференцированного экономического прогресса развивающихся и индустриальных стран. Миграция, таким образом, стала рассматриваться не как единичное событие, а как динамический процесс, чьи объемы и направления определялись государственным регулированием и уровнем индустриального развития отдельных стран. Тем самым он подчеркивал связь между государственной миграционной политикой и структурными изменениями капиталистического развития экономики.
   Исследователи, работающие в рамках данной теории,[81] считают, что действия самих мигрантов детерминируются структурами «государственного капитализма». Первичными силами в политико-экономической модели иммиграции являются государство и капитал. Государство в развитии иммиграционной политики, регулировании сеттльментов рассматривается как ответ на потребности экономики. Данная концепция основывает свои гипотезы на неравном распределении экономической и политической власти в мировой экономике. Миграция рассматривается главным образом как путь мобилизации дешевой рабочей силы. Развитые страны, закрепляя неравное развитие, эксплуатируя ресурсы бедных стран, становятся все богаче. Представители исторического структурализма критикуют неоклассическую концепцию, считая, что гипотеза свободного выбора индивидуумов нереалистична.[82] Некоторые из них даже утверждают, что неравенство в ресурсах и власти между различными странами в совокупности с политикой въезда в потенциальных странах иммиграции существенно влияет на выбор мигрантов.[83]
   Еще одно важное различие между теорией «толчка-притяжения» и теорией исторического структурализма заключается в том, что если первая теория делает акцент главным образом на добровольном перемещении индивидуумов (что действительно имело место до 1914 г. в миграции из Европы в США), то представители исторического структурализма подчеркивают роль крупномасштабных организаций, особенно корпораций и государства, в формировании миграционных потоков. Массовую вербовку рабочей силы капиталом они рассматривают как ключевой фактор миграции в Западную Европу после 1945 г. Точно так же, на контрактной основе, направлялись трудовые миграционные потоки в страны Персидского залива и в азиатские страны (подобно Тайваню, Малайзии и Сингапуру). В США также государство играло большую роль в появлении трудовых потоков из Мексики и стран Карибского бассейна. Акцент на роли государства в историко-структурном подходе дает возможность предполагать, что миграция может быть сокращена, если будут изменены государственные стратегии ее регулирования. Такие предположения легли в основу систем «гостевых рабочих» и подкреплялись юридическим и административным регулированием. Однако, как показала практика, миграция, однажды начавшись, приобретает свою собственную динамику и не может быть легко остановлена.
   Таким образом, напрашивается вывод о том, что историко-структурный подход, рассматривая интересы капитала как доминирующие, недостаточно внимания обращает на побуждения и действия индивидов и групп, вовлеченных в миграционные процессы. По справедливому утверждению М. Бойда, суммирующего недостатки этого подхода, его авторы чрезмерно социализировали миграционный процесс и стали рассматривать людей лишь как его пассивных участников.[84]
   Социологические теории миграции основываются на интеграционных подходах. Социальная интеграция как проблема общей теории социокультурных систем, исследующей условия и показатели сплоченности, минимально необходимые для существования и деятельности любой социальной группы, заняла важное место в социологии. Для философов-утилитаристов (Т. Гоббс, Дж. Локк и т. д.) было характерно представление об обществе как об агрегате автономных единиц, действующих на основе эгоистических интересов. Э. Дюркгейм, М. Вебер, В. Парето установили, что интеграция социальной системы происходит на базе общих для всех ценностей и норм. Представители функциональной антропологии (Б. Малиновский, А. Радклифф-Браун, К. Клакхон) довели идею социальной интеграции до представления о полной интеграции общества. Т. Парсонс ввел понятие нормативной и целостной социальной интеграции в свою четырехфункциональную парадигму рассмотрения социальных систем, показав, что функция социальной интеграции обеспечивается деятельностью специализированных подсистем. По мысли Т. Парсонса, проблемы социальной интеграции возрастают по мере дифференциации и усложнения систем действия. Соответственно, для обеспечения стабильности и дальнейшего развития системы необходимо развитие механизмов социальной интеграции.
   В современных обществах интеграционные проблемы решаются с помощью таких механизмов, как универсалистская правовая практика, добровольные ассоциации, расширение прав и привилегий членов сообщества и др. Теоретики нефункционалистских направлений (Р. Бендикс, Э. Гоулднер) часто критикуют функционалистов за преувеличение возможностей интеграции социальной системы, утверждая, что эмпирический уровень интеграции недостижим и практически вреден, поскольку он лишит социальную систему подвижности и гибкости.
   В зависимости от способов расчленения социокультурной системы и от анализа отношений между ее элементами различают четыре класса социальной интеграции:
   – культурная – выражает согласованность между культурными стандартами, нормами и образцами поведения, внутреннюю связанность отдельных подсистем символов;
   – нормативная – предполагает координацию культурных стандартов (норм) и поведения людей, т. е. такое состояние, в котором основные нормы культурной подсистемы «институализированы» в элементах, составляющих социальную подсистему, в частности – в действиях индивидов;
   – коммуникативная – основана на обмене культурными символами, информацией и показывает степень охвата ими всего общества или группы;
   – функциональная – основана на вытекающих из общественного разделения труда взаимозависимости и обмене услугами между людьми.
   Каждый вид социальной интеграции имеет подвиды. Социальная интеграция может быть естественной и принудительной. Естественная интеграция возникает на основе совпадения индивидуальных и групповых интересов. Принудительная строится посредством запрета на различия, подчинения личных интересов заданным извне целям. Крайней формой принудительной интеграции является тоталитаризм. Естественным вариантом крайней социальной интеграции выступает синкретизм, когда индивид в обществе ценен только в зависимости от того, к какому социальному целому он принадлежит (к какой социальной группе, организации и т. п.).
   Социальную интеграцию рассматривают как процесс, тесно связанный с другими процессами типа социализации, аккультурации, ассимиляции, адаптации и т. п., т. е. как некий результат этих процессов. Всякая социальная интеграция (как и ее противоположность – дезинтеграция) относительна и не полна, но определенная ее степень является необходимым условием функционирования социальной системы. Иногда под социальной интеграцией понимается социальная интегрированность, т. е. результат процесса интеграции, состояние упорядоченности функционирования частей целого.[85]
   Использование термина «интеграция» в отношении иммиграции неоднозначно. В настоящее время в научной литературе данный термин используется как родовое понятие для обозначения, с одной стороны, различных способов интеграции, а с другой стороны – достижения определенного результата. Это приводит к неопределенности, которая вдобавок осложняется непоследовательным, а иногда и противоречивым использованием понятий «ассимиляция», «рост культурного уровня», «приспособление», «поглощение», «адаптация», «объединение» и т. д.
   Анализ теорий интеграции позволяет выделить три различных подхода к ее пониманию. Первый подход наиболее ярко выражен в работах С. Айзенштадта[86] и называется «поглощение», или «абсорбция». Второй представлен в работах А. Гордона,[87] который рассматривает интеграцию как ассимиляцию, понимая под ней одномерный процесс, в котором иммигранты постепенно теряют свою старую культуру и идентификацию и принимают культуру нового общества. Третий подход отражен в работах X. Берри, И. Бурниса, П. Стокера,[88] которые сосредотачивают свое внимание в процессе интеграции на аккультурации, рассматривая ее как альтернативу ассимиляции и понимая под ней изменения в культурных образцах поведения после прямого контакта между группами или индивидами различных культур. П. Стокер считает, что этот вариант интеграции можно назвать «миской салата, в которой все ингредиенты создают единое блюдо, но каждый из них сохраняет свою отдельную сущность».
   Т. Н. Юдина предлагает представить эти модели интеграции через два измерения: структурное и культурное.[89] Ее предложение базируется на идеях, высказанных, в частности, С. Рексом,[90] который отмечает две главных особенности мультикультурного общества: оно гарантирует равенство возможностей (в структурном измерении), терпимость и поддержку культурных различий (в культурном измерении).
   Культурное измерение охватывает отношения и поведение, нормы и мораль, язык и религию, а также другие вещи, которые находят свое отражение в каждодневной жизни и образе жизни в целом. Путь, по которому иммигранты становятся частью нового общества в культурном измерении, идет в основном через адаптацию.
   Структурное измерение относится к правам и власти, статусу и престижу, доступу к материальным и нематериальным благам. Иначе говоря, оно определяется положением иммигранта в экономической, социальной, политической подсистемах общества. Культурные аспекты также имеют место в области структурного измерения. Способ, благодаря которому иммигранты становятся частью общества в структурном измерении, и процесс, при помощи которого они могут достичь желаемого положения, называется объединением.
   Эти два измерения интеграции как аналитические инструменты, в теоретическом плане, могут рассматриваться изолированно друг от друга, но в реальной практике они неразрывно друг с другом связаны. При этом трудно выявить прямые причинные отношения между культурным и структурным измерениями. Скажем, если определить структурное измерение как основное, то, как только группа иммигрантов достигает престижного положения в обществе, дифференциация власти и дискриминация между группой иммигрантов и обществом большинства значительно уменьшается. Иммигранты могут тогда использовать эту власть, чтобы добиться признания своей культурной специфики. Но, как показывает реальность, равенства прав де-юре недостаточно, чтобы иммигранты были признаны равными как в культурном плане, так и в отношениях с аборигенами. Кроме того, иммигранты, как правило, занимают все-таки более слабые позиции в новом обществе и потому власти, которой они обладают, недостаточно для получения признания в культурном измерении. Многие аборигены отказываются принимать увеличение разновидностей в нормах и формах культуры. Кроме того, коренные жители зачастую считают, что расширение социальных прав иммигрантов угрожает их собственной позиции в структурном измерении. Следует упомянуть о существовании еще нескольких теорий:
   – теория мировых систем доказывает, что международная миграция является производной расширяющегося глобального рынка;
   – теория социальных сетей трактует сети как наборы связей, соединяющих мигрантов, давних мигрантов и не мигрантов в стране происхождения и принимающих странах через родственные связи, дружеские отношения и т. д. Сети представляют собой своеобразную форму социального капитала, с помощью которого люди понижают затраты и риски при миграции, а ожидаемые прибыли от миграции увеличиваются. Когда механизм миграции уже запущен, социальные сети сами становятся одной из причин миграции, потому что обещают снизить риски и издержки, связанные с миграционным перемещением, и повысить от него отдачу;
   – теория совокупной причиной обусловленности предполагает, что каждый акт миграции изменяет социальный контекст, в пределах которого последующее перемещение людей становится более вероятным. Рассматриваются шесть социально-экономических факторов, на которые потенциально воздействует миграция этим совокупным способом: распределение доходов, распределение земли, организация сельского хозяйства, культуры, региональное распределение человеческого капитала и социальное значение работы;
   – теория миграционного процесса рассматривает миграцию как трехстадийный процесс: начальная стадия – формирование территориальной подвижности населения; основная стадия – собственно перемещение; завершающая – приживаемость мигрантов на новом месте.
   Среди правоведов, изучающих процессы миграции, нет единого мнения относительно их природы. Одни отдают предпочтение рационалистическому, микроэкономическому подходу к пониманию миграции,[91] а другие[92] концентрируют свое внимание на институтах, процессах и правах как основных моментах объяснения процессов миграции. По словам П. Скука, многие ученые-правоведы вообще сомневаются в возможности развития «науки о законе» и считают необходимым направить все внимание на анализ и оценку законодательной базы в области миграции.[93]
   Вместе с тем достаточно рельефно прослеживается развитое в США научное направление, пытающееся объяснить, как закон формирует международную миграцию и как иммиграция, в частности, влияет на американскую экономику. П. Скук анализирует трудности в регулировании иммиграции и пытается проанализировать, почему существует большая разница между принятыми иммиграционными законами и реальным их воплощением. Кроме этого П. Скук, используя идеи Роберта Мертона о явных и латентных функциях, говорит, что невыполнение законов об иммиграции фактически обслуживает некоторую социальную латентную функцию: создается возможность обходить или не показывать вообще неоднозначное отношение населения принимающих стран к нелегальной миграции, которую он описывает как «преступление без жертв». Тем самым П. Скук доказывает, что закон чрезвычайно ограничен в средствах регулирования международной миграции, особенно ее нелегальной составляющей – «комплекса множества стимулов, где индивиды и группы принимают решение, когда и куда им мигрировать». С этим трудно не согласиться, ведь зачастую юридические факторы (в первую очередь – реализация закона об иммиграции) сдерживаются финансовыми возможностями страны иммиграции или идеологическими мотивами.

§ 3. Характеристика постсоветских миграций с позиций миграционных теорий

   В предыдущей главе мы постарались рассмотреть существующие концепции миграции в их разнообразии, чтобы на их основе проанализировать миграционные процессы в постсоветском пространстве. На наш взгляд, постсоветские миграции примечательны тем, что в них очень хорошо прослеживается субъективное измерение – например, восприятие миграции как «возвращения домой», свидетельствующее о сложности поиска идентичности в специфических условиях «интернациональной» империи.
   На Западе ученые, анализирующие постсоветскую миграцию со структуралистских позиций, используют преимущественно исторические и политологические подходы и рассматривают миграцию населения в более широком контексте – контексте распада империи. Тем самым они меняют существовавшую ранее привычную конструкцию оценки, где в центре внимания находились экономические структуры, вынуждавшие людей к миграционным перемещениям; теперь их место занимают структуры политические. Чтобы доказать правильность своего подхода, они указывают на то, что прежний взаимообмен населением между Россией и бывшими союзными республиками прекратился, зато на рубеже 90-х гг. внезапно выросла односторонняя миграция в Россию, и параллельно с ней по всему постсоветскому пространству широко распространился процесс этнической консолидации. Для объяснения всего этого как раз и используется парадигма распада империи. Западные историки и политологи полагают, что характер отношений между Россией и республиками предопределил перетекание населения сначала в колонии, а затем, когда империя рухнула, – обратно в метрополию.
   В самой России имела место еще более фундаментальная переоценка природы миграционных процессов советского периода, что, безусловно, было связано с переоценкой истории per se. О вынужденных миграциях заговорили как о долговременном явлении. Начало им положила эмиграция в ходе революции 1917 г. и сразу после нее, продолжение они получили в принудительных перемещениях значительных социальных слоев в 30-е гг. и целых этнических групп в канун и во время Второй мировой войны, а завершение – в вынужденных миграциях из зон экологического бедствия и в массовых передислокациях военнослужащих на исходе советского периода и в первые годы после него. В новом прочтении истории советской миграции, предложенном С. Обергом и Е. Бубновой, вообще утверждается, что принудительная миграция была в СССР широко распространенным феноменом. Из тех, кто родился в европейской части бывшего Советского Союза между 1880 и 1920 гг., от 5 до 10 % вынуждены были сменить свое место жительства из-за социального происхождения, идеологических убеждений или этнической принадлежности.[94]
   Вынужденные миграции сосуществовали с добровольными перемещениями по экономическим мотивам – такими, как переезд квалифицированных рабочих и специалистов в союзные республики. Там, благодаря проживанию в крупном или даже столичном городе и высокому социальному статусу, которым автоматически наделялись кадры, присылаемые из России, перед ними открывались лучшие возможности продвижения вверх по социальной лестнице. Однако и этот процесс в значительной мере контролировался государством, например, через систему распределения специалистов. Хотя в своей первооснове многие перемещения объективно были добровольными (в том смысле, что не были бегством от насилия), а на сторонний взгляд, даже обещали некоторые преимущества их участникам, многие из тех, кто сейчас возвращается в Россию, субъективно воспринимают те перемещения как предпринятые не ради личной выгоды, а «во исполнение долга перед Родиной». Для русских, возвращающихся в настоящее время в Россию, такое восприятие является важным психологическим моментом, затрудняющим процесс адаптации. Государственная политика расселения мигрантов в сельском захолустье, нацеленная на «возрождение российской деревни», у этих людей вызывает отторжение. Она воспринимается переселенцами как попытка заставить их принести государству очередную жертву.
   Российские специалисты считают, что после 1989 г. миграция на территории бывшего Советского Союза существенно отклонилась от широко распространенных ранее образцов и что в основании нынешнего массового перераспределения населения лежат этнические чувства.[95] Такой точки зрения придерживается Н. Масанов, исследующий связи между этничностью и движением населения в независимом Казахстане. Основной вывод Масанова заключается в том, что национальное государство в Казахстане все больше становится государством этнократическим, и это подталкивает людей нетитульной национальности, особенно русских, к миграции из страны. Утверждая, что постсоветские образцы миграции определяются совокупностью политических и институциональных структур, которые «выдавливают» определенные этнические общности и поддерживают тенденцию к их возвращению на историческую родину и к национальной изоляции остающихся, этот и другие авторы по существу приближаются к структуралистской точке зрения. Но в то же время, подчеркивая значимость для людей их этнической принадлежности, они тем самым отводят значительную роль «агентам».
   Однако роль «агентов» исследована слабо. Причина заключается, видимо, в том, что до сих пор чаще проводилось четкое различие между политической (недобровольной) и экономической (добровольной) миграцией на уровне миграционного режима.[96] Вопрос о том, можно ли четко отделить один вид миграции от другого, сам по себе является спорным. Анализируя поведение беженцев, Кунц предложил несколько его моделей и назвал их «подвижными» (kinetic). У них есть «общий знаменатель» – ощущение людьми утраты контроля над собственной судьбой. «Перемещение представляет собой реакцию людей на какие-то события, поэтому граница между политическими беженцами и теми, кто не удовлетворен своим экономическим положением, действительно может быть расплывчатой. И все же следует обращать внимание как на важность индивидуального решения о миграции, так и на давление социальных сил, результатом которого оказывается стремление эмигрировать».[97]
   Теоретическое осмысление международной миграции зачастую ведется в рамках неоклассического подхода, берущего свое начало в теории развивающихся экономик. Этот подход применяется как на макроуровне (когда решающая роль отводится различиям по уровню заработной платы и возможностям занятости между разными регионами мира), так и на микроуровне (когда главным считается рациональное решение индивида). Хотя эти объяснения причин межстрановых перемещений населения кажутся вполне очевидными, они подвергаются серьезной критике.
   Объяснения миграции с акцентом на «агентах» успешны в том смысле, что помогают понять роль индивида как деятельного протагониста миграционного процесса. Но в них вовсе не рассматривается сложное воздействие институциональных и иных внешних по отношению к мигранту обстоятельств его индивидуального выбора. Тем не менее, поскольку эти модели разрабатывались для того, чтобы понять природу трудовых миграций и их роль в экономическом развитии, они получили распространение и при изучении миграций в бывшем Советском Союзе. Хотя вызывает некоторое удивление то обстоятельство, что миграция советского периода (со всем его тоталитаристским своеобразием) исследуется с помощью стандартной западной модели «толчка – притяжения».
   Трактовка нынешнего миграционного притока в Россию как результата индивидуальных и экономически рациональных решений основывается на двух соображениях. Первое заключается в том, что по сравнению с большинством бывших советских республик Россия все еще выглядит относительно преуспевающей в экономическом отношении. Второе сводится к тому, что и в дореволюционное, и в советское время переселение русских на территории этих республик по самой своей природе вписывалось в процесс колонизации и модернизации окраин посредством свободного перелива рабочей силы в рамках единого имперского/советского рынка труда. А это объяснение, в свою очередь, побуждает к тому, чтобы видеть в сегодняшних миграционных тенденциях естественное завершение модернизационного процесса – возвратное постколониальное движение населения.
   Р. Льюис и Р. Роулэнд утверждают, что основные миграционные потоки в СССР были следствием осуществления индивидуальных устремлений. Миграция, как они полагают, была в основном добровольной и в значительной степени неорганизованной.[98] Быстрая индустриализация привела к радикальному перераспределению советского населения – но на основе свободной миграции, а коллективизация, голод и войны хотя и сорвали с места массу людей, но этот процесс не предусматривался планами правительства. Таким образом, пусть власть и оказывала некоторое влияние на миграцию, преобладали в советский период ничем не стесняемые передвижения населения.[99] Правда, эти авторы признают наличие в СССР принудительной миграции людей, осужденных по политическим мотивам и за уголовные преступления, а также призванных в армию; но в целом они в своей трактовке советской миграции явно отдают предпочтение «агентам», а не «структурам». Более того, хотя сейчас мы имеем дело с настоящим «кризисом перемещений», т. е. резким увеличением числа недобровольных мигрантов, Роулэнд не хочет отказываться от своих первоначальных положений. В частности, объясняя тот факт, что нарастание в конце 80-х – начале 90-х гг. миграции в Россию было, в первую очередь, следствием притока русских из южных республик, он заостряет внимание на подъеме образовательного уровня мусульманских народов СССР, за счет чего они в большем объеме, чем прежде, могли поставлять на рынок труда квалифицированную рабочую силу, и это снизило потребность в русских.[100] В своей работе (1979 г.) Р. Роулэнд и Р. Льюис даже предвосхитили позднейший всплеск миграции в Россию и ошиблись лишь в том, что в действительности источником притока из южных республик стали не столько этнические русские и русскоязычные, сколько представители их титульных национальностей.
   Б. Мичнек и Д. Плейн в своем истолковании тенденций постсоветской миграции также отдают предпочтение «агентам». Для периода 1989–1992 гг. они отмечают четыре важных изменения в миграционном процессе:
   – повышение относительной мобильности старших возрастных групп в составе работающего населения;
   – усиление значимости миграции из города в деревню;
   – концентрацию этнических групп по своим «родинам» в пределах бывшего СССР;
   – увеличение доли женщин среди нерусских мигрантов.[101]
   Но эти тенденции они рассматривают не как результат перемещения отдельных общностей под давлением «структурного» фактора, а как совокупность индивидуальных реакций на «экономический шок». С их точки зрения, стоит только начать анализировать исторические тренды и стандартную модель «выталкивание – притяжение», как сдвиги в миграционной системе бывшего Советского Союза становятся вполне предсказуемыми. А вот теории вынужденной миграции и репатриации они определенно отвергают.[102]
   Этот подход интересен тем, что он позволяет увидеть связь между нынешней миграцией и возвратным движением русских в Россию, начавшимся задолго до середине 80-х гг.,[103] т. е. до того, как открытые этнические конфликты стали чуть ли не первопричиной политических и социальных изменений. И, напротив, он не дает превращать государство чуть ли не в единственного реального агента социального действия – раз с помощью этого подхода так хорошо удается выявить роль миграции в чисто индивидуальных стратегиях социальной мобильности.
   Структурный фактор («выталкивание» русских и русскоязычных из бывших республик в ходе формирования этнократических государств) доминирует в первых объяснениях феномена постсоветской миграции. Затем ученые обращаются к «агентам» и уже им приписывают главную роль в изменении миграционных потоков. Поскольку с 1992 г. основными территориями исхода становятся республики Центральной Азии – государства с относительно слабой этнополитической напряженностью, но зато, по сравнению с Россией, стагнирующие в экономическом отношении, – аналитики все более склонны видеть причину миграции в индивидуальных решениях, причем принятых, в первую очередь, по экономическим соображениям.
   Что «агентам» отводится значительная роль, становится еще более заметно по мере разворачивания в России дискуссии о репатриации. Идея о признании возвращающихся русских именно репатриантами, а не вынужденными мигрантами, выдвигается рядом неправительственных организаций, занимающих лидирующее положение в работе с «возвращенцами». По их мнению, это означало бы, что правительство России признает миграцию неизбежным следствием деколонизации и готово облегчить вхождение мигрантов в российское общество. Подобная политика могла бы получить дополнительную поддержку, если согласиться с мнением, что репатриация полезна для России и в демографическом, и в экономическом смысле.[104] Восприятие возвращающихся русских в качестве репатриантов, видимо, поможет снять с них печать отверженности. Оно также сгладит то различие (во многом искусственное) между добровольными и недобровольными мигрантами, на котором сейчас в значительной мере держится формирующийся миграционный режим.[105] В то же время восприятие процесса возвращения русских как репатриации подводит к вопросу, имеющему принципиальное значение с точки зрения рассуждений о роли «агентов»: с какой страной мигранты в большей степени отождествляют «дом» – с принимающей или со страной выбытия? В случае с русскими, сравнительно недавно (в первом поколении) попавшими в «ближнее зарубежье», ответ однозначен, а вот для многих других возвращение в Россию далеко не равнозначно привычной поездке «домой». Можно ли вообще классифицировать решения о миграции только как индивидуальный выбор или только как следствие давления на человека какой-то внешней структуры? На наш взгляд, следует уделять внимание промежуточным социальным феноменам, служащим в реальном миграционном процессе своего рода мостом между «структурами» и «агентами». Таковыми являются семья или домохозяйство (household), на уровне которых чаще всего и принимаются решения о миграции, и так называемые сети (networks), т. е. социальные связи и контакты. В работах исследователей миграции, посвященных возвращению русских «ближнего зарубежья» в Россию, оба феномена, по существу, не рассматриваются.
   Изучение семейных стратегий, сущность которых мы рассматривали ранее, по нашему мнению, весьма значимо для понимания этнической миграции во всей ее сложности. Ведь они направлены вовсе не на достижение какой-то отдельно взятой цели, например, наиболее рациональное распределение семейного труда (кто поедет на заработки, на какое время, какая часть заработанных денег будет присылаться домой и т. д.), они призваны обеспечить будущее семьи как таковой.
   В конце 80-х гг. М. Бойд констатировала увеличение числа исследований, «в которых рассматривается роль социальных сетей в этиологии, составе и воспроизводстве миграционных потоков, а также в расселении мигрантов и их интеграции в принимающие общества».[106] Она отмечала, что «отправной точкой при исследовании социальных сетей следует считать тот факт, что контекст для принятия индивидом или группой решения о миграции создают крупные структурные факторы. Однако на микроуровне на миграционные решения влияет еще и наличие цепочек связей, соединяющих людей в пространстве».[107] Главный довод тут заключается в том, что социальные сети имеют решающее значение в структуре расселения мигрантов, их занятости и связей с родиной. Они покрывают и личные связи (внутри семьи, между друзьями, внутри локальной общности), и посреднические (предоставляемые агентствами по трудоустройству, частными посредниками и т. д.).
   В случае же, когда механизм миграции уже запущен, социальные сети сами становятся одной из причин миграции, поскольку обещают снизить издержки и риски, связанные с миграционным перемещением, и повысить отдачу от него.[108] Сети образуют для мигрантов важный ресурс – с их помощью мигранты находят работу на новом месте, получают жилье и т. д.
   При изучении миграционных процессов в бывшем СССР ролью социальных сетей пренебрегают еще больше, чем ролью семейных стратегий. Возможно, тут сказывается наследие прошлого – по привычке считают, что в советском обществе в пространстве, отделяющем индивида от государства, не было места для сколько-нибудь значительной активности. Всемогущее государство всюду проникало, все контролировало. Однако в постсоветской реальности все по-другому. Мигранты сталкиваются с непреодолимым равнодушием государства. Большинство беженцев и вынужденных переселенцев получают от него очень слабую материальную поддержку – будь то денежные выплаты или помощь в приобретении или строительстве жилья.
   Естественно, в сложившейся ситуации вынужденные переселенцы полагаются в основном на личные связи, которые формируются на нескольких уровнях. Во-первых, многие потенциальные мигранты имеют друзей, знакомых или родственников в России, и само их наличие играет зачастую решающую роль в принятии решения о переселении и при выборе конкретной точки на карте. Репатрианты рассчитывают, что им помогут в решении многих острых проблем первого периода адаптации: в устройстве на работу, поиске жилья, уходе за маленькими детьми и пр. Иметь друзей и родственников среди коренных россиян особенно важно при переселении в города, где личные связи нередко являются единственным средством получить регистрацию по месту жительства, а значит и крышу над головой.
   Другой вариант построения «сетей» взаимопомощи характерен в основном для переезжающих в сельскую местность. Люди кооперируются друг с другом еще до переселения, в местах прежнего проживания, и фактором притяжения служит в этом случае наличие знакомых, коллег, соседей, прибывших в Россию ранее (так называемая цепная миграция). Для этих «сетей» характерна в первую очередь информационная поддержка, а не помощь в выживании: переселенцы «первой волны» служат важным источником сведений об имеющихся в данной местности возможностях трудоустройства и, самое главное, о перспективах получения жилья.
   В ходе информационного обмена приток мигрантов на конкретную территорию может либо нарастать, либо сходить на нет. В подавляющем большинстве случаев решающим аргументом в пользу переезда становится наличие жилья. Соответственно, информация об исчерпании в том или ином месте имеющихся резервов пригодного для заселения жилья разрушала планы многих семей последовать за «первопроходцами», что приводило к резкому спаду локальной волны иммиграции.
   Можно выделить и третий вариант сетей, которые возникают только на короткое время, – сети случайных знакомств. Они обычно образуются в ходе так называемых разведывательных поездок в Россию, предпринимаемых одним-двумя членами семьи, посланцами группы потенциальных мигрантов или производственного коллектива с целью найти подходящее место для переселения. В конечном счете, сети взаимной поддержки мигрантов оказываются полезными и в психологическом, и в практическом отношении. Они не только облегчают принятие решения о миграции, но и зачастую провоцируют его. Тем более что среди русскоязычных меньшинств в новом зарубежье нередко развивается чувство надвигающейся изоляции, поскольку их представителя видят, как другие русские уезжают и как их дома и рабочие места занимают представители титульной национальности.
   Информационные потоки и сети взаимопомощи играют ключевую роль в перемещениях населения, а их изучение может многое сказать о миграционных процессах. Миграция – это не просто акт осуществления индивидуальной мечты. Между стремлением и решением уехать есть связующее звено – хоть какое-то ознакомление с более широкой социальной средой, чем та, что окружает человека при постоянном проживании в одном месте. Источники информации и особенности ее получения являются важной составной частью процесса репатриации русских в Россию, от них во многом зависит само развитие этого процесса. Так, для первых потоков мигрантов из бывших союзных республик весьма характерным был расчет на помощь родственников и друзей в России, поскольку большинство из них – хотя они и не были беженцами, в страхе спасающими свои жизни, – чувствовали себя вынужденными уехать и потому не столько стремились получить экономические или социальные выгоды от переезда, сколько старались использовать любую возможность «выбраться». В таких обстоятельствах наличия родственников или друзей или просто устного обещания руководителя предприятия было достаточно для принятия решения, круто меняющего жизнь.
   Описанные выше способы взаимопомощи мигрантов Дж. Госс и Б. Линдквист определяют как «многосоставное объединение индивидов, ассоциаций и организаций, посредством которого социальное действие всех этих агентов и их взаимодействие друг с другом распространяется во времени и пространстве».[109] Они утверждают, что в рамках того или иного общественного института индивиды действуют стратегическим образом – чтобы продвинуть свои интересы. Однако возможности так действовать у них разные, зависят от различий в степени доступа к ресурсам и осведомленности в правилах, а это, в свою очередь, может отчасти определяться тем положением, которые люди занимают в рамках других общественных институтов.
   Очевидно, что концепция этих ученых берет свое начало в теории структурирования Э. Гидденса. Напомним, что этот крупнейший из современных английских теоретиков социальных процессов постарался преодолеть дихотомию двух наиболее распространенных аналитических подходов, которые по-английски называются «agent-centered approach» и «structure-centered approach», а в русском довольно приблизительно могут быть отождествлены с так называемыми субъектным и объектным подходами. Первый из них представлен школой символического интеракционизма, феноменологией и теорией обмена. Согласно ему социальную жизнь формируют индивиды – со своими намерениями, мотивациями, верованиями и ценностями, поэтому именно они должны стоять в центре исследовательского внимания. Второй подход получил теоретическое обоснование в американском и французском структурализме, марксизме и функционализме; в соответствие с ним, при объяснении жизни общества акцент должен делаться на социальной организации и классовых структурах. В фокусе предложенной Гидденсом теории структурирования находится процесс, посредством которого структуры общества делают возможным социальное действие индивида и который в то же время сам воспроизводится в ходе этого действия. Подход этого ученого позволяет обратить внимание на то, насколько в социальной практике важна роль и осмысленно действующих, способных к рефлексии субъектов, и власти, устанавливающей, по каким правилам и за счет каких ресурсов будет осуществляться действие.[110] Гидденс не рассматривает структуру как нечто обязательно внешнее по отношению к индивидуальному или коллективному агенту действия и как нечто, непременно стесняющее это действие. Напротив, он полагает, что структуры и сдерживают действие, и делают его возможным, а мы, как индивиды, в нашей повседневной жизни сами создаем, переделываем и преобразовываем эти структуры.[111] Он также утверждает, что хотя знание и власть распределены в обществе неравномерно, даже самый на вид беспомощный человек в состоянии мобилизовать некоторые ресурсы и закрепить за собой некое подконтрольное ему «пространство».
   Таким образом, Дж. Госс и Б. Линдквист предприняли попытку примирить два подхода к пониманию миграции, использовав для этого теорию структурирования. Однако утверждение Гидденса, что благодаря этой теории произойдет примирение между «структурами» и «агентами», подвергается критике. Например, Д. Лейдер считает, что предложенное Гидденсом решение проблемы все-таки отдает пальму первенства агентам и что внешние ограничители, конечно, «зависимы от людей, но обладают и собственными свойствами, не сводимыми к людям или к тем мотивам и соображениям, которыми люди объясняют свое поведение». Как бы сильно различные области социального ни были взаимосвязаны и взаимозависимы, они обладают различающимися характеристиками, а «в человеческой деятельности результируется двойное влияние внешних (макро-) и внутренних (микро-) факторов».[112] Нам тоже хотелось бы отметить, что между «структурами» и «агентами» имеются аналитические различия – несмотря на то, что в реальной жизни они тесно переплетены друг с другом.
   Как нам представляется, было бы заблуждением классифицировать миграционный опыт русскоязычных, возвращающихся в Россию, в категориях добровольной или недобровольной миграции. Само это различие поддерживается в ходе научной дискуссии, а также потому, что в его сохранении и политически, и экономически заинтересованы силы, устанавливающие миграционный режим. В случае с постсоветскими мигрантами ясно, что они не только самостоятельно принимают решение о взаимодействии со структурами миграционного режима, но еще и используют эти структуры, где это возможно, для своей собственной выгоды. А определения беженцев и вынужденных переселенцев, установленные официально при становлении миграционного режима, но распространившиеся и в принимающем обществе, в значительной мере сформировали самовосприятие мигрантов и их представления о жизни до переселения. Они же оказали воздействие на интеграцию мигрантов в новых местах проживания. Чтобы избежать слишком резкого разграничения между экономическими (добровольными) и политическими (недобровольными) мигрантами, можно было бы принять предложенную А. Ричмондом[113] трактовку процесса принятия решения о миграции как некоего пространства. Это пространство между рациональным упреждающим выбором тех, кто ищет лучшего для себя и своих семей, но также заблаговременно старается избегнуть грядущих политических конфликтов и экономических невзгод, и спонтанной реакцией людей, реагирующих не только на прямые преследования или насилие, но и на войну, голод, экономический крах и экологическую катастрофу.

§ 4. Классификация миграционных процессов

   История миграции – это история человечества, это явление, представляющее собой один из лучших индикаторов социально-экономического благосостояния общества. Не случайно миграцию образно определяют как «голосование населения ногами». Перемещение людей по нашей планете происходило всегда. Они бежали от естественных бедствий, неблагоприятных климатических условий, голода, агрессии со стороны враждебных общин и т. п. Доказано, что примерно в 1190 г. до н. э. финикийцы пришли в Ханаан и дали этой местности имя Палестина. Известен и такой факт, что в 587 г. до н. э. 95 % евреев были уведены из Палестины в рабство вавилонянами, а в 538 г. – освобождены персидским царем Киром и вернулись обратно. В современной Европе народы точно так же постоянно перемещаются, как тысячи лет назад. Согласно легенде, Рим был основан троянским беженцем Энеем.
   Главные мировые религии основаны на притчах о различных перемещениях, включающих изгнание и спасение, блуждание и окончательное переселение с целью создания новых поселений.
   В связи с этим уместно вспомнить об этапе Великого переселения народов, хотя сам этот термин gens весьма спорный. Дело в том, что происходит он от латинского migratio gentium, а латинский термин gens обозначает вовсе не «народ», а «воины» – т. е., по сути, вооруженные силы народа. Понятие «переселение народов» впервые стали использовать в XX в. нацистские историки из Германии, причем в собственных целях: прежде всего, чтобы доказать превосходство германских племен. Поэтому сегодня это понятие в основном применяется для описания миграции германцев в IV в. – в эпоху массовых миграций гуннских, германских, аланских и других племен, захвативших практически всю Европу и радикально изменивших этнический, культурный и политический облик континента. Великое переселение народов сыграло важную роль в становлении ранних средневековых государств и формировании народностей, предков современных европейских народов, ускорило темпы социально-экономического и общественного развития Европы.
   Один из первых типологических подходов к историческим формам миграции был предложен социологом Вернером Зомбартом,[115] который проследил связи между переселенцами и развитием «капиталистического духа». Он видел роль иноземцев в оказании давления на развитие коренных народов и выделял единичные и массовые типы переселений. Единичный тип переселения – смена места жительства хозяйствующими субъектами по их собственному решению. Такие мигранты переселялись в определенную страну (местность) в связи с необходимостью расширения своего (или своей семьи) предприятия. Перебираясь в новые места и обустраивая там свой очаг, буржуа-иноземец организует свое предприятие, используя наиболее прогрессивные формы ведения хозяйства, развивая «капиталистический дух». Массовый тип переселений – переселение больших масс людей по религиозным, политическим причинам или в связи с колонизацией заморских стран. В настоящее время социологи выделяют несколько исторических разновидностей миграции, которые отличаются особыми социальными характеристиками:[116]
   – первой и древнейшей формой перемещения целых народов были завоевательные походы. Они сыграли огромную роль в истории человечества, его расселении по всему земному шару, в образовании рас и этносов;
   – второй разновидностью является урбанизация – регулярное перемещение населения из деревень в города;
   – третьей считается колонизация – освоение пустующих и малозаселенных территорий;
   – четвертая разновидность миграционных процессов – это исход, бегство или изгнание, вызванные чрезвычайными обстоятельствами (стихийными бедствиями, политическими потрясениями, религиозными гонениями, войнами и революциями).
   В России изучением трансисторических миграционных движений одним из первых занялся А. А. Исаев – экономист, статистик и социолог. Он выделил четыре главные причины, побуждающие людей к переселению и положил их в основу своей типологии:
   – религиозные – гонение со стороны господствующей церкви;
   – политические – недовольство общественным порядком на родине;
   – криминальные – основание колоний часто происходило через отселение преступников;
   – экономические – нужда и алчность.[117]
   Среди зарубежных исследователей нужно отметить Генри Фэйрчайлда,[118] который взял за основу своей типологии перемещений различия в уровне культуры, с одной стороны, и было ли данное перемещение мирным или нет, с другой стороны. Он выделял такие типы миграции, как вторжение, завоевание, колонизация и иммиграция. По мнению Т. Н. Юдиной, «наглядное представление его парадигмы дает возможность утверждать, что предлагаемые им основания для классификации имеют ряд неточностей. Его попытка разграничить «высокие» и «низкие» культуры близка к позиции этноцентризма».[119] И с этим трудно не согласиться, поскольку различие, по Г. Фэйрчайлду между «прогрессивной» Англией и «недавно обнаруженной» Индией вряд ли можно назвать научным анализом колонизации, как и нельзя однозначно назвать завоевания Рима простым миграционным движением от более высокой культуры к более низкой. Ведь римская культура многое позаимствовала у побежденной Греции.
   Не менее интересна более сложная классификация, предложенная У. Петерсеном, который использовал несколько измерений. Основой его типологии служит «миграционная сила», под которой он понимает экологический толчок, государственную политику в области миграции, стремления и то, что он назвал «социальным импульсом». Исходя из этого, он выделил пять обширных классов миграционных процессов и обозначил их как примитивный, принудительный, побудительный, свободный и массовый.[120]
   Примитивная миграция определена как неспособность человека справиться с естественными силами. Маршруты таких миграций, по мнению Петерсена, обусловлены естественными и искусственными барьерами (горы, реки, Великая китайская стена и т. п.), и в редких случаях – социальными. Если в качестве мигрирующей силы выступает государство или некоторое эквивалентное социальное учреждение, то в этом случае Петерсен предлагает выделять следующие два класса миграции: побудительная миграция, когда мигранты сохраняют некоторую возможность выбора в принятии решения о своем переезде, и вынужденная, когда такой выбор отсутствует совершенно. Свободный класс миграции предполагает, что желание мигрантов переехать является решающим моментом. Вместе с тем свободная миграция всегда немногочисленна, поскольку количество людей, активно ищущих что-то новое, невелико. Но когда пионеры прокладывают достаточно хорошие дороги, по ним начинают двигаться широкие потоки. То есть, по мнению Петерсена, свободная миграция способна перерасти в массовую.
   Для дальнейшего построения своей классификации Петерсен вводит психологические критерии, которые, на его взгляд, могут лучше объяснить причины миграции. Если миграция – средство достижения чего-либо нового, то Петерсен называет такую миграцию нововведением. Если же мигранты, выбрав новое место жительства, полностью возобновляют свой старый образ жизни и удовлетворены этим, то такое миграционное перемещение он называет консервативным.
   Петерсен в типе миграции предлагает конкретизировать и ее последствия. Например, поселения группы в виде сеттльментов он оценивает как консервативные, поскольку они позволяют мигрантам в той или иной степени сохранять традиционный образ жизни. Напротив, индивиды, мигрирующие по собственному желанию, названы Петерсеном «пионерами», а массовая добровольная миграция, по его мнению, может привести к урбанизации и дальнейшим социальным изменениям.
   Основу современной классификации миграции населения в российской науке заложил Л. Л. Рыбаковский,[121] который предложил применять три таксономические понятия: вид, форма и тип. Вид как классификационную единицу Л. Л. Рыбаковский предлагает использовать для характеристики различий между миграционными явлениями, сходными по формальным признакам, а именно: эпизодические, маятниковые, сезонные и безвозвратные перемещения. Форму – в качестве таксономической единицы для выражения специфического проявления одного и того же миграционного явления, например, безвозвратной миграции (которая в современных условиях также может принимать различные формы). При этом учитывается организованность и самостоятельность переселений. Кроме того, Л. Л. Рыбаковский выделяет два типа территориальных перемещений, различающихся по своей природе, – межгосударственную (внешнюю) и внутригосударственную (внутреннюю).
   Предложенная Л. Л. Рыбаковским классификация получила дальнейшее развитие.
   С одной стороны, этот процесс отражает приращение базовых категорий, на которых выстраивается классификационная схема типов миграционных потоков. Одновременно автором предложена интегральная классификация, в которой кроме типа, вида и формы миграций населения, предложено задействовать также причины и стадии.[122] Развернутая классификация основных видов и форм международной миграции населения предложена В. А. Ионцевым.[123]
   В интегрированной классификации различных видов миграции, разработанной С. В. Рязанцевым,[124] выделяются следующие наиболее значимые виды миграционных потоков в странах Западной Европы: экономическая, этническая и вынужденная. В свою очередь, каждый из указанных видов С. В. Рязанцев классифицирует по разновидностям. В экономическом виде он выделяет: миграцию с целью образования; передвижение профессионалов, технических и руководящих работников, деловых людей; перемещение с целью обычного трудоустройства по контрактам, ограниченным по времени; миграция с целью простого трудоустройства, но при условии поселения; миграция, связанная с этнической зависимостью, особым образом жизни населения или ареалами традиционного расселения, выходящего за пределы государственных границ; миграция, связанная с международным туризмом.[125]
   Учитывая, что этнические миграции достаточно разнообразны, С. В. Рязанцев предлагает несколько признаков их классификации. В качестве важнейших оснований он называет следующие: перемещение относительно этнической родины (этнической территории) и различных границ, масштабы этнических миграций и динамику этнических потоков. По первому основанию С. В. Рязанцев выделяет миграцию: за пределы этнической родины (этнической территории), за пределами этнической родины (этнической территории), на этническую родину (этническую территорию), в пределах этнической родины. По второму основанию: миграцию отдельных членов семьи; миграцию семейную; миграцию территориальных, религиозных или родственных общностей этноса; миграцию всего этноса.
   Рассматривая вынужденную миграцию, С. В. Рязанцев выделяет следующие категории вынужденных мигрантов на основании документов, подписанных на международном уровне (например, Конвенции 1951 г.), и некоторых региональных соглашений: беженцы; лица, желающие получить убежище; иностранцы, получившие временный статус; лица, принятые по иным соображениям гуманности. Кроме того, он считает, что к данному виду миграционных потоков следует отнести репатриирующихся беженцев или репатриирующихся претендентов на получение убежища, а также внутренне перемещенных лиц.
   В последнюю четверть XX в. быстрое увеличение масштабов миграционных движений, усложнение признаков идентификации мигрантов по тем или иным основаниям сделали дифференциацию видов миграций проблемой сложной, особенно когда речь идет о глобальных миграционных перемещениях. Сегодня наряду с традиционными видами миграции (например, по трудовым контрактам) возникли новые. Связь между потоками капитала и труда больше не может быть представлена в изоморфных терминах.
   Новые виды миграционных перемещений наряду с изменениями в геополитических границах и политике иммиграции резко усложнили их изучение, и теперь требуется заново обдумать те концептуально-типологические структуры, в которых может рассматриваться процесс миграции.
   Зарубежные исследователи предпринимают попытки классифицировать новые виды миграционного движения. Особого внимания заслуживает класификация, предложенная Стивеном Кастлесом, директором Центра изучения проблем беженцев Оксфордского университета. Типологический подход, предложенный С. Кастлесом, показывает, что все формы миграции стали тесно взаимосвязанными и взаимозависимыми, а официально поощряемые потоки стимулируют нелегальные миграционные перемещения. При этом безвозвратный тип миграции не имеет четкого разграничения с временными: эпизодическими и маятниковыми. С. Кастлес предлагает в качестве основных типов мигрантов выделять следующие:
   – временные мигранты (так называемые «гостевые рабочие» или работники по контракту) – мужчины и женщины, которые мигрируют на определенный период с целью получения работы и пересылки денег на родину своим родным и близким. Период данной миграции может длиться от нескольких месяцев до нескольких лет;
   – высококвалифицированные бизнес-мигранты – это высококвалифицированные менеджеры, администраторы, специалисты, техники и те, кто перемещается в пределах внутренних трудовых рынков межнациональных корпораций и международных организаций, или те, кто ищет работу через международные рынки труда. Многие страны приглашают таких мигрантов к себе и имеют специальные программы «Высококвалифицированные и бизнес-мигранты»;
   – незаконные мигранты (или нелегальные мигранты) – это те люди, которые прибывают, как правило, без необходимых документов и лицензий. Заметим, что в некоторых странах иммиграции снисходительно смотрят на мигрантов, не имеющих лицензий на предпринимательскую деятельность, так как это позволяет мобилизовать дополнительную рабочую силу по запросам предпринимателей без дополнительных социальных затрат или обеспечения мер для защиты мигрантов;
   – беженцы – в соответствии ст. 1 Соглашения 1951 г. ООН,[126] беженец определяется как лицо, которое «в силу вполне обоснованных опасений стать жертвой преследований по признаку расы, вероисповедания, гражданства, принадлежности к определенной социальной группе или политических убеждений находится вне страны своей гражданской принадлежности и не может пользоваться защитой этой страны или не желает пользоваться такой защитой вследствие таких опасений». Страны, писавшие уставные документы Соглашения, приняли на себя обязательства по предоставлению им постоянного или временного места жительства. Организации, занимающиеся беженцами, особенно управление Верховного Комиссариата ООН по делам беженцев (УВКБ), стремятся разграничивать беженцев и мигрантов других типов;
   – ищущие убежище – люди, которые пересекают границы в поисках защиты, но не соответствуют полностью строгим критериям, установленным Соглашением 1951 г.;
   – вынужденные мигранты – в более широком смысле этот тип миграционных потоков включает в себя не только беженцев и лиц, ищущих убежища, но и тех, кто вынужден мигрировать из-за экологических катастроф или в связи со строительством новых фабрик, дорог, плотин, дамб и т. д.;
   – члены семьи (известные как семейное воссоединение или семейные воссоединенные мигранты) – их въезд в страну происходит для воссоединения с теми членами семьи, кто уже находится там (как один из перечисленных выше типов мигрантов). Многие страны, включая США, Канаду, Австралию и большинство стран Европейского сообщества, признают право на семейное воссоединение для законных мигрантов;
   – возвратные мигранты – люди, которые возвращаются в свою страну после определенного периода пребывания в другой стране. Этот тип мигрантов оценивается как своеобразное благо для страны возврата, так как возвратные мигранты привозят с собой определенные капиталы, мастерство, опыт, полезный для дальнейшего экономического развития. Много стран имеют специальные проекты по использованию потенциала подобных кадров.[127]
   Ни одна из вышеперечисленных категорий мигрантов не имеет в своей основе расовый или этнический фактор. И действительно, сегодня осталось немного стран, которые различают категории мигрантов на основе таких критериев. Исключение составляют страны, которые отдают предпочтение лицам, возвращающимся на родину их предков. Например, этнические немцы в Германию, евреи в Израиль, никиеты из Бразилии в Японию. Это актуально и для России, у которой за пределами ее границ проживает много миллионов этнических русских.
   С. Кастлес предложил кроме вышеуказанных выделить также следующие типы миграции:
   – явление «астронавта», когда целые семейства переезжают в другие страны (подобно Австралии или Канаде) по причинам безопасности или образа жизни, в то время как кормилец возвращается в страну происхождения для работы и ездит «туда-сюда» на значительные расстояния;
   – посмертная миграция – явление, которое во всей драматичности отражает культурную и психологическую трагедию всей миграционной истории: многие мигранты завещают возвратить их тела после смерти для захоронения на родной земле.[128]
   Следующая классификация международного перемещения широко признана,[129] она основана на иммиграционной политике страны получения (въезда). Поэтому данная классификация не дает возможности идентифицировать причины и мотивацию миграции. Она включает шесть различных типов международной миграции:
   1) постоянные поселенцы – юридически признанные иммигранты, чье прибытие ожидается страной приема. В их число входят лица, которые также признаны юридически с целью воссоединения семей;
   2) зарегистрированные трудовые мигранты – временные рабочие, работающие по контракту, и временные профессиональные транзитные работники. Временные рабочие, работающие по контракту, или временные рабочие-мигранты – это высоко- и среднеквалифицированные рабочие, которые пребывают в стране получения в течение определенного периода, в соответствии с контрактом или с самим работником, или с предприятием. Временные профессиональные транзитные работники – профессионалы и высококвалифицированные рабочие, которые передвигаются из одной страны в другую как служащие международных и/или объединенных компаний;
   3) недокументированные (нелегальные) мигранты – те лица, которые не имеют законного юридического статуса в третьей стране пребывания в результате незаконного в нее въезда или самостоятельного решения остаться;
   4) ищущие убежища – лица, пересекшие границу и подавшие прошение о получении статуса беженца из-за опасения преследования по политическим, этническим или религиозным причинам или принадлежности к специфической социальной группе. Решения относительно статуса беженца основаны на определении беженца, содержащемся в Соглашении ООН 1951 г., касающемся статуса беженца, и Протокола к нему 1967 г. для тех стран, которые подписали эти документы;
   5) признанные беженцы (в рамках Соглашения ООН 1951 г., касающегося статуса беженца) – лица, относительно которых правительства приняли решения, что они вследствие каких-либо угрожающих им или их близким обстоятельств покинули место жительства в своей стране и пребывают в поисках убежища на территории другого государства. Многие внешне перемещенные лица не подпадают под это определение, поэтому 42 африканские и 10 латиноамериканских стран подписали региональные документы, которые расширяют определение беженца;
   6) де-факто беженцы (иногда также называемые «внешне перемещенные лица») – лица, которые не признаны как беженцы в пределах ст. 1 Соглашения 1951 г. и Протокола к нему 1967 г., касающихся статуса беженца, но по причинам, признанным обоснованными (особенно из-за военного или другого насилия), получили временную защиту в стране прибытия и поэтому не возвращаются в страну своего обычного места жительства.
   Часто классификационные подходы основаны на практической необходимости решения конкретных задач анализа. Так, эксперты ООН выделяют в ходе анализа международных миграционных движений пять категорий мигрантов:
   – иностранцы, допущенные в страну въезда для получения образования и обучения;
   – мигранты, въезжающие на работу;
   – мигранты, въезжающие в целях объединения семей и создания новых семей;
   – мигранты, въезжающие на постоянное поселение;
   – иностранцы, допущенные в страну въезда из гуманных соображений (беженцы, лица, ищущие убежище, и др.)[130]
   Другая классификация, предложенная рядом зарубежных исследователей, наоборот, базируется на причинах и мотивах миграции,[131] в ней выделяются следующие категории мигрантов:
   – мигранты, стремящиеся избежать чрезвычайной бедности и безработицы (мигранты выживания);
   – мигранты, стремящиеся увеличить свой доход и уровень жизни (мигранты поиска возможностей);
   – лица, убегающие от преследований (из-за войн или политических преследований);
   – мигранты, избегающие экологического кризиса или прогрессирующей деградации окружающей среды.
   Для анализа миграционных перемещений с позиций Европейского союза эксперты предлагают классификацию категорий мигрантов с точки зрения гражданского статуса, выделяя три категории:
   – подданные данной страны;
   – подданные Европейского союза;
   – иностранцы.[132]
   Ценность любой типологии, связанной с изучением проблем миграции, зависит от целей ее дальнейшего использования или ожидаемого способа анализа. Для тех, кто изучает миграцию с точки зрения количественной оценки различных типов миграционных потоков (демографы, статистики и др.), названные выше типологические подходы могут оказаться приемлемыми, но с позиций правовой теории миграции их использование затруднено, так как, на наш взгляд, они не в состоянии преодолеть чисто описательный уровень анализа и плохо приспособлены для прогноза.
   По нашему мнению, целям правового анализа в наибольшей мере отвечает типология, предложенная Международной организацией по миграции ООН (MOM).[133] Подход MOM основан на разделении международных мигрантов на две большие группы: добровольные и принудительные мигранты. Первые включают в свой состав людей, которые перемещаются за границу в целях трудоустройства, обучения, воссоединения с семьей или по другим сугубо личным мотивам. Вторые оставляют свои страны, чтобы избежать преследований, конфликтов, репрессий, экологических бедствий или других ситуаций, которые подвергают опасности их жизни, свободу или средства к существованию. Среди них – индивиды, вынужденные передвигаться под давлением правительств или других властных структур. В качестве конкретных видов MOM выделяет в группе добровольных потоков: трудовых мигрантов, воссоединение семейств, а в группе принудительных: беженцев, ищущих убежище, перемещенных лиц, а также экологических мигрантов.
   В научной литературе также существует классификация, основанная на выделении добровольных и принудительных миграционных потоков. Эта идея принадлежит Э. Ричмонду.[134]
   По мнению С. А. Панарина,[135] целый ряд миграционных потоков в постсоветском пространстве может быть объединен в отдельную однородную совокупность, для обозначения которой он применяет термин «этническая миграция». В качестве классификационного основания он предлагает рассматривать мотив миграции, с помощью которого этнические мигранты уже были разделены на недобровольных и добровольных. С. А. Панарин определил, из каких крупных этносоциальных отрядов складываются оба массива.
   Среди недобровольных мигрантов он выделил лиц, для которых главным побудительным мотивом выбытия является стремление обрести не столько целостную физическую безопасность, сколько одну ее составляющую – защищенность от насилия. Насилие сопряжено с преследованием, преследование обусловлено принадлежностью к «определенной социальной группе»,[136] а к числу таких групп специалисты по миграции и международному праву все чаще и настойчивее относят этнические меньшинства.[137] К недобровольным этническим мигрантам, спасающимся от насилия, С. А. Панарин применяет понятие «ищущие убежища» (asylum seekers), которое широко употребляется в статусных типологиях миграции[138] и позволяет охватить и тех мигрантов, которые, будучи фактически беженцами, еще не получили соответствующего официального статуса.[139]
   Второй крупный отряд недобровольных мигрантов образуют люди, чей уход не носит характера поспешного бегства. Им не надо спасать жизнь, угроза насилия если и маячит перед ними, то в сравнительно отдаленной перспективе. Поэтому они, во-первых, могут сосредоточиться на тех аспектах безопасности, забота о которых у ищущих убежища отпадает как бы сама собой вместе с социальными признаками. Во-вторых, безопасность идентичности остается для них безопасностью разделяемых ценностей и культурных норм; они еще могут позволить себе роскошь беспокоиться о защите души, а не только ее физической оболочки. В-третьих, так как они не зажаты намертво в тиски обстоятельств, они могут отправляться именно в тот этнокультурный ареал, который устраивает их больше всего. В результате их поток не разветвляется по разным типам миграционных перемещений, а полностью следует одному образцу – от «чужих» к «своим». По той же причине им более или менее удается сохранять унаследованные и приобретенные социальные характеристики, так что для вычленения их отряда необходимо учитывать и другие его признаки, кроме этнических.
   В данную группу входят трудовые мигранты советской эпохи и их потомки, а также потомки тех, чьи предки пришли на земли, присоединенные к России в XVIII–XIX веках. Всех их объединяет то, что они вольно или невольно содействовали строительству империи – сначала Российской, потом советской. В результате их собственные судьбы и судьбы их детей и внуков попали в тесную зависимость от того, что происходило с империей, – от ее роста, расцвета, упадка и крушения. Этот отряд мигрантов С. А. Панарин предлагает называть дети империи.
   Дети империи – это русские или сильно русифицированные представители народов, чей этнокультурный ареал находится на территории бывшего СССР, а то и в дальнем зарубежье (немцы, поляки, греки).[140] В известной мере в их состав попадают также маргинальные ассимилированные группки представителей титульных народов – горожане во втором-третьем поколении, для которых русский язык и русская культура значат больше, чем этнические корни. В массе своей дети империи заняты в наукоемких и капиталоемких отраслях. Их также отличает высокий уровень урбанизированности. На момент распада СССР они повсюду, кроме Казахстана, были в абсолютном меньшинстве по отношению к титульным народам союзных республик.
   Впрочем, в Эстонии и в Латвии это меньшинство по своим размерам почти сравнялось с титульным большинством. Но в любом случае дети империи в силу своего происхождения и культурных предпочтений отождествляли себя с общесоюзным большинством – громадным русским «материком» в составе советского населения. И поскольку их самоидентификация в основном совпадала с идентификацией их другими, они действительно были приобщены к высокому этносоциальному статусу главного народа империи.
   Добровольные этнические мигранты тоже разделяются на два больших отряда. В первый попадают те, чьи мотивы выезда хотя бы частично связаны с беспокойством о сохранении этнокультурной идентичности; второй объединяет мигрантов, у которых подобного рода соображения на стадии принятия решения об отъезде вообще отсутствуют.
   Первый отряд образуют репатрианты. Он направляется главным образом за пределы постсоветского пространства. В национальном отношении он состоит в основном из тех лиц, чья историческая родина находится в капиталистической стране или в стране, где есть крупная диаспора, готовая помочь в первоначальном обустройстве. Это немцы, евреи, армяне, греки. Только крымские татары перемещаются в пределах СНГ – из Центральной Азии на территорию Украины.
   Немалую часть выезжающих на постоянное жительство за пределы СНГ страны-реципиенты притягивают в первую очередь как ареалы упорядоченной, стабильной и – в сравнении с тем, на что можно рассчитывать в Евразии, – обеспеченной жизни. Для них этнокультурная идентичность – вещь сугубо функциональная, нечто вроде пропуска для входа в ухоженное частное владение. В социальном плане С. А. Панарин отмечает сходство многих репатриантов с детьми империи. Они тоже попали в сильнейшую зависимость от империи и с ее крахом испытали острый кризис идентичности.
   Следует заметить, что потребность репатриантов в возвращении не возникла или не была бы столь императивной, если бы в прошлом этнических групп, ныне наиболее склонных к репатриации, не было недобровольных миграций. Некоторые из них, как немцы и понтийские греки, корейцы и крымские татары, оказались жертвами сталинских депортаций. У других – евреев и армян – причины и начало вынужденных пространственных перемещений уходят в глубь веков, когда эти народы, лишившиеся своей государственности и время от времени подвергавшиеся религиозным гонениям, периодически пытались сменить менее терпимое принимающее общество на более терпимое. В дальнейшем все депортированные народы, которым обстоятельства не препятствовали вернуться в места, откуда они были высланы, так и поступили; часть тех, кто не смог этого сделать, отправилась за пределы бывшего СССР; а евреи и армяне собираются отчасти в национальных очагах, отчасти – в странах с высоким уровнем концентрации своих диаспор: евреи – в США, армяне – в США и в России.[141]
   Наконец, маршруты многих репатриантов только с большой долей условности можно считать миграционными перемещениями от «чужих» к «своим». Те, кто вливаются в состав диаспоры, нередко не находят даже компактного «острова» своей этнической культуры, так что их путь – это путь от чужих к чужим. Тем же, кто избирает отечество предков, предстоит путешествие не столько через горы и долы, сколько через культурные напластования, отложившиеся на исторической родине за долгое время, разделяющее исход и возвращение. Репатрианты часто не знают языка той страны, в которую едут, – не говоря уже о ее социальных и политических институтах, господствующем в ней стиле жизни. Другими словами, из ареала чужого, но хорошо освоенного, они попадают в ареал формально свой, но фактически настолько им незнакомый и непривычный, что он выглядит еще более чужим, чем оставленный позади.
   Четвертый отряд этнических мигрантов, выделяемых С. А. Панариным, образует совокупность этносоциальных групп, своим возникновением обязанная развитию рынка, сначала всячески ограничиваемого советского рынка, затем рынка постсоветского, хаотического, первобытного, но уже куда более свободного. Эту группу он называет «торговые меньшинства»,[142] заимствуя название из работы В. Дятлова. Они почти не выступают в качестве фактора, нарушающего этнокультурный баланс принимающего общества, и сами не испытывают проблем с этнокультурной безопасностью.
   Подводя итог, можно сделать следующие выводы.
   Во-первых, невозможно четко разграничить экономические, социополитические и социоэтнические детерминанты миграционного движения населения. Необходим мультивариантный подход. Бывают исключительные случаи, когда основные причины миграции идентифицируются как чисто экономические, политические или этнические. Однако в современном мире, где государства, религиозные лидеры, многонациональные государства и межгосударственные агентства (типа Международного валютного фонда или Мирового банка) вовлечены в принятие решений, затрагивающих жизни миллионов людей, большинство миграционных движений населения – сложный ответ на действительность глобального общества, в котором этнические, религиозные, социальные, экономические и политические детерминанты неразрывно связаны воедино.
   Во-вторых, различие между добровольными и ненамеренными движениями также ненадежно. Все человеческое поведение ограничено и определяется процессом структурации, в пределах которого степень свободы выбора всегда ограничена. Индивидуальная автономия всегда взаимосвязана с возможностями структур, которые сами детерминированы социальными силами. Распределение политических и экономических сил играет основную роль в процессе принятия решения на индивидуальном и коллективном уровнях. «Рациональный выбор» находится в пределах возможностей (когда индивиды максимизируют чистое преимущество), является «специальным» случаем, редко находящимся в изоляции от решений, которые принимаются под влиянием прямого принуждения, управляемого мнения ценностной системы.
   В дальнейшем в нашем исследовании мы будем придерживаться классификации, выработанной MOM и основанной на разделении мигрантов на две широкие группы: добровольные и принудительные мигранты.

§ 5. Модели государственного регулирования иммиграции

   – полное исключение;
   – дифференциальное исключение, или сегрегация;
   – ассимиляция;
   – плюрализм.
   Модель полного исключения означает пресечение въезда иммигрантов в страну. Хотя некоторые страны пробовали это делать, ни одна из них не преуспела. Глобализационные процессы оказались более мощными, чем миграционная политика отдельных государств.
   Однако три других модели имеют влияние на различные стороны институциональной и социальной жизни иммигрантов, в том числе на политику в отношении иммигрантов, воссоединение семейств и право на место жительства, трудовое рыночное положение, ситуацию с жильем и формирование сообществ, социальную политику и т. д. Рассмотрим их более подробно.
   Модель дифференциального исключения (сегрегация) предполагает временное объединение иммигрантов в некоторые социальные подсистемы и их включение в отдельные области жизнедеятельности общества (прежде всего в рынок труда) при отсутствии доступа к другим сферам. Исключение может обеспечиваться с помощью юридических механизмов (отказ в гражданстве или различия между правами граждан и не граждан) или же неофициальными методами (расизм и дискриминация). В таких случаях иммигранты становятся этническими меньшинствами, которые являются частью гражданского общества (как работники, потребители, хозяева и т. д.), но не участвуют во многих сферах экономической и политической жизни, лишены доступа к социальному обеспечению, гражданству.
   Для дифференциального исключения характерно то, что и правительство, и население страны въезда считают целесообразным лишь временный допуск мигрантов (типа вербовки рабочих), позволяющий удовлетворить возникающую периодически потребность в рабочих руках или дать временную защиту беженцам. Как уже говорилось, «рабочие гости» прибывали из ближайших стран (особенно это было характерно для европейской периферии), они не имели права на воссоединение семейств или постоянное пребывание.
   Постоянное поселение мигрантов в стране рассматривается как угроза стране по различным причинам, в том числе: по экономическим – как давление на заработную плату и условия труда; по социальным – как запросы по социальному обеспечению и появление люмпенизированного слоя; по культурным – как вызов национальной культуре и идентичности; по политическим – как угроза общественному порядку, возникновение собственных политических организаций мигрантов и их влияние на внешнюю политику. Данная стратегия базируется на ограничении прав на место жительства у временных иммигрантов и запрете на воссоединение семейств. В отдельных случаях правительства заявляют о полном запрете въезда иммигрантов (т. е. полное исключение), но фактически признают и даже молчаливо одобряют нелегальную трудовую иммиграцию. Такая политика использовалась Францией, США, южно-европейскими странами и Японией.
   Модель дифференциального исключения в большей мере соответствует вышеупомянутому «гостевому работнику», которого вербовали страны Западной Европы, такие как Германия, Швейцария, Австрия и Бельгия. Ей также соответствует политика государств Персидского залива, которые вербовали работников на условиях жестких контрактов, начиная с 70-х гг. Модель могла бы также быть применена к некоторым из более новых стран иммиграции Южной Европы и к Японии.
   Модель ассимиляции[144] предполагает, что иммигранты поступятся своими отличительными лингвистическими, культурными и социальными характеристиками и станут неотличимы от большинства населения. Роль государства в ассимиляции заключается в создании благоприятных условий для индивидуальной адаптации и трансформации культуры и большинства ценностей через настойчивое использование доминирующего языка и обучение в школах детей мигрантов.
   Анализу проблем ассимиляции было посвящено немало работ западных ученых, особенно американских, которые рассматривали ее как неизбежный и необходимый процесс, который должны пройти все мигранты, решающие поселиться в данной стране постоянно.[145] Модель ассимиляции была преобладающей в США в начале двадцатого столетия, в эпоху массовой иммиграции и урбанизации. Эта модель также была типичной после 1945 г. для некоторых других стран иммиграции, включая Англию, Канаду и Австралию.
   В большинстве случаев политика откровенной ассимиляции через некоторое время была оставлена и заменена политикой интеграции. Так, например, произошло в Австралии, Канаде и Англии в 1960-х гг., когда стало понятно, что недавние иммигранты не проходили успешно ассимиляцию как индивиды.[146] Стали формироваться иммигрантские социальные, культурные и политические ассоциации, всеми силами поддерживавшие использование своих родных языков. Также стало ясно, что иммигранты сконцентрировались вокруг определенных сфер и видов трудовой деятельности и стали жить компактно, при этом их этническое происхождение (как второстепенный фактор) и социально-экономический статус часто оказывались взаимосвязаны. Политика интеграции, зачастую представляющая собой более мягкую форму ассимиляции, основана на идее, что адаптация – постепенный процесс, в котором единство группы и взаимодействие играют важную цель. Тем не менее главная цель оставалась прежней – полное поглощение иммигрантов доминирующей культурой.
   Модель ассимиляции применялась в определенной степени во всех высокоразвитых странах иммиграции. Политика ассимиляции в определенных областях (образования или социальной политики) сосуществовала с политикой дифференцированного исключения или плюрализма в других областях (гражданства или культурной политики). Некоторые страны прошли путь от дифференцированного исключения к политике полной и быстрой ассимиляции, затем обратились к идеям относительной и постепенной интеграции и, наконец, пришли к модели плюрализма. Яркий пример здесь – Австралия. Сегодня среди всех высокоразвитых стран иммиграции только Франция использует почти классическую модель ассимиляции. Можно было бы назвать еще Великобританию, но здесь сильно влияние плюрализма. Смешение моделей сегодня наблюдается в большинстве европейских стран иммиграции.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   См.: Международная миграция населения: Россия и современный мир. Вып. 1–11 (Научная серия) / Гл. ред. В. А. Ионцев. М., 1998–2003; Миграция и внутренняя безопасность. Аспекты взаимодействия // Сб. материалов ГХ Международного семинара по актуальным проблемам миграции, 23–24 июня 2003 г. М., 2003; Мировой опыт миграционной политики: ретроспектива и новейшие тенденции / Под ред. Г. Витковской. М., 2004; Миграция, права человека и экономическая безопасность современной России: состояние, проблемы, эффективность защиты: Сб. статей / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2004 и др.

5

6

7

8

9

10

11

12

   См.: Прудникова С. А. Административно-правовое регулирование миграции населения в Российской Федерации: Автореф. дис… канд. юрид. наук. М., 2003; Миграция населения. Вып. 1–6 // Приложение кжурналу «Миграция в России». М., 2001; Сборник нормативно-правовых документов, регулирующих правоотношения в сфере миграции. Ростов н/Д, 2002; Миграция, права человека и экономическая безопасность современной России: состояние, проблемы, эффективность защиты: Сб. статей / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2004; Миграция и национальная безопасность / Гл. ред. В. А. Ионцев. М., 2003; Мировой опыт миграционной политики: ретроспектива и новейшие тенденции / Под ред. Г. Витковской. М., 2004 и др.

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →