Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Hemipygic — прил., «полупопный», некто, у кого только одна ягодица.

Еще   [X]

 0 

От общины к сложной государственности в античном Средниземноморье (Евсеенко Тимур)

Монография посвящена исследованию формы государственного устройства в античном мире. Выявляются типологические особенности общинной и территориальной государственности. Рассматриваются основные тенденции развития гражданской общины, ее эволюции от простого государства (полиса) к сложному – полисным соединениям различных типов, а через них к территориальному государству. На конкретном историческом материале прослеживаются общие закономерности такого развития на Балканах, в Северной Африке, в Италии. Особое внимание уделяется Риму, где эта эволюция произошла в наиболее завершенном виде.

Для юристов, историков, преподавателей и студентов юридических и исторических факультетов.

Год издания: 2005

Цена: 149 руб.



С книгой «От общины к сложной государственности в античном Средниземноморье» также читают:

Предпросмотр книги «От общины к сложной государственности в античном Средниземноморье»

От общины к сложной государственности в античном Средниземноморье

   Монография посвящена исследованию формы государственного устройства в античном мире. Выявляются типологические особенности общинной и территориальной государственности. Рассматриваются основные тенденции развития гражданской общины, ее эволюции от простого государства (полиса) к сложному – полисным соединениям различных типов, а через них к территориальному государству. На конкретном историческом материале прослеживаются общие закономерности такого развития на Балканах, в Северной Африке, в Италии. Особое внимание уделяется Риму, где эта эволюция произошла в наиболее завершенном виде.
   Для юристов, историков, преподавателей и студентов юридических и исторических факультетов.


Т. П. Евсеенко От общины к сложной государственности в античном средиземноморье

   Редакционная коллегия серии «Теория и история государства и права»
   И. Ю. Козлихин (отв. ред.), И. И. Мушкет (отв. ред.), С. Н. Бабурин, Ю. И. Гревцов, А. В. Ильин, И. А. Исаев, О. М. Карамышев, Д. И. Луковская, В. В. Момотов, А. В. Малько, М. Н. Марченко, А. В. Поляков, А. С. Смыкалин, Е. В. Тимошина
   Рецензенты:
   А. В. Игнатенко, докт. юрид. наук, профессор, почетный работник высшего образования России
   А. С. Смыкалин, докт. юрид. наук, профессор Евсеенко Т. П.

   © Т. П. Евсеенко, 2005
   © Изд-во Р. Асланова «Юридическийцентр Пресс», 2005

Введение

   Проблемы территориальной организации государства встали перед исследователями одновременно с началом изучения государства как такового. Иначе и быть не могло, ведь от территориальной организации зависело во многом и построение системы органов власти и управления, и отношения между ними, так же как и отношения между государством и гражданами. Это справедливо для любого государства, как древнего, так и современного. Но древность создает для исследователя дополнительные трудности. Эти трудности заключаются в значительной мере в том, что основной формой организации античного общества является полис, который часто определяется как город-государство. На самом деле определять его подобным образом – значит совершать логическую ошибку, поскольку понятия «город» и «полис» принадлежат различным таксонометрическим системам[1]. Родившись в качестве одной из форм общинной организации, объединяющей землевладельцев, полис, не утрачивая своего общинного характера, превращается на определенном этапе развития в государство. Но полисное государство настолько специфично, настолько отличается от иных разновидностей государства, что некоторые исследователи вообще отказывают полису в праве называться государством[2]. Это связано, как представляется, именно с общинной природой полиса, которая несовместима с наличием стоящего над обществом и противостоящим ему государственного аппарата. Между тем, большинство исследователей так или иначе связывают государство с политической организацией, а следовательно, и с определенной системой управления обществом.
   Восприятие полиса как общины неизбежно отодвигает на второй план проблему его территориального членения, более того, представляет его чем-то маловажным и несущественным. Как утверждал еще Г. Еллинек: «В государстве этого типа вся политическая жизнь исходит из центра и в нем же завершается. Членами государства являются, поэтому, индивиды – либо как таковые, либо объединенные в семейные союзы, политическая жизнь которых сливается с жизнью государства. Только само государственное единство расчленено, поскольку для разных дел существует система органов, между которыми разделены государственные функции. Но все государственные установления суть установления центральные. Идея хотя бы только административной или судебной местной организации либо совершенно отсутствует, либо только слабо намечена в учении об указанном идеальном типе государства»[3].
   Подобный взгляд на полисное государство не соответствует реальности. Однако, подобно большинству ошибочных выводов, он верно отражает отдельные стороны этой самой реальности. В частности, в общинном государстве и государстве современного типа территориальная организация действительно выполняет разные функции. Укажем лишь некоторые различия.
   Во-первых, сегодня разделение населения по административно-территориальным единицам и осуществление публичной власти по территориальному признаку оказывается исходной посылкой для формирования важнейшего общественного института – гражданства (подданства). В древности гражданство не имело непосредственной связи с территориальной организацией государства, и значительная часть коренного населения полисной общины, никогда не знавшая иного отечества, не считалась гражданами. В качестве наиболее яркого примера можно привести афинских метеков, живших бок о бок с гражданами, но не обладавших рядом их прав. И хотя в государствах полисного типа списки гражданского коллектива составлялись по территориальным округам (по демам в Аттике, по городским и сельским трибам в Риме), однако не каждый постоянный житель округа обладал правами гражданина.
   Во-вторых, ныне осуществление публичной власти по территориальному признаку ведет к установлению ее пространственных пределов. Ни законодательство, ни юрисдикция государства не могут распространяться за его границы. Имеющиеся исключения лишь подтверждают правило[4]. Античность же знала случаи, когда органами власти полиса управлялись территории, формально в состав полисного государства не входившие (в качестве примера можно предложить периекские общины Древней Спарты или провинции Римской республики). На эти территории не распространялись обычные полисные законы, а люди, их населявшие, считались иностранцами или (как в случае с периеками Спарты) неполноправными.
   Наконец, в-третьих, аппарат публичной власти в наше время представляет собой цельную систему центральных и местных органов со своими специфическими полномочиями, порядком формирования и отчетностью. Античность же не знала разделения властей не только «по горизонтали», но и «по вертикали». Все полисные магистраты имели один источник власти («народ полиса»), однотипные полномочия и различались разве что только своими функциями. В порядке осуществления властных полномочий, как и в порядке отчета в проделанной работе магистраты не имели принципиальных отличий.
   Можно привести еще ряд различий, которые подтвердят вывод: государство-община принципиально отлично от государства современного типа.
   Слабым местом общинного государства, с одной стороны, являлось то, что при разрастании за определенные пределы такое государство теряло управляемость, в нем обострялись внутренние противоречия. С другой стороны, процессы естественного социально-экономического развития разрушали внутреннюю замкнутость общины, подрывая естественную солидарность ее членов. Общинное государство было обречено «перерасти» рамки сравнительно немногочисленного коллектива. Но за этими рамками места для него уже не было. Государство общинное должно было переродиться в государство территориальное. Для последнего характерны были четкие административные границы. Совершенно иначе в нем понималось гражданство, которое фактически преобразовалось в подданство. Из привилегии меньшинства оно превращалось в основание установления прав и обязанностей для большинства населения. При этом «почва» превалировала здесь над «кровью», т. е. любое лицо, родившееся на территории государства, если законом не определялось иное, признавалось его подданным. Наконец, такое государство создает иерархически организованный аппарат управления, независимый от населения, а потому приобретающий характер особой корпорации со своими собственными традициями, со своей корпоративной этикой и, конечно, со своими собственными интересами. Такой аппарат управления уже выступает как сравнительно самостоятельная сила, противостоящая основной массе населения. Да и сама государственная территория из общей собственности гражданского коллектива превращается в новое явление – страну, населенную людьми, объединенными языком, культурой, психологическим складом. Эти люди ощущают этническое родство, но одновременно они видят что не могут непосредственно влиять на политику своего государства. Все указанные обстоятельства ведут к серьезнейшим изменениям в общественной психологии, прежде всего в менталитете общества.
   Конечно, термин «территориальное государство» является условным. Любое государство (как будет показано ниже – даже общинное) обладает определенной территорией, вне которой оно существовать не может. В данной работе этот термин применяется исключительно для того, чтобы противопоставить государству-общине иные разновидности государства, которые уже не имеют общинной первоосновы. Важнейшие их признаки были указаны ранее. Поскольку подобная терминология уже употребляется «гражданскими» историками весьма широко[5], не имеет смысла изобретение иных терминов.
   Формирование территориальной государственности в античном мире оказалось процессом не быстрым и не простым. Общинные полисные традиции отмирали медленно. Порой происходило даже их возрождение в той или иной сфере общественной жизни. Слишком много выгод извлекали «власть имущие» из полисных порядков и традиционной полисной морали. Традиции гражданского патриотизма и признания государства высшей общественной ценностью формировали великолепный человеческий материал для армии. С другой стороны, обычай служения полису соразмерно имущественному положению позволял существенно снизить нагрузку на государственную казну и на сравнительно малочисленный управленческий аппарат. В этих условиях полис нельзя было просто отменить законом или указом. Он должен был постепенно отмереть сам. А пока этого не произошло, строительство государственности нового типа должно было производиться только в рамках полиса.
   Конечно, здесь не могло быть и речи о простом слиянии общин в рамках крупного унитарного государства (подобно тому, как это имело место в Египте или в Двуречье эпохи деспотических монархий). Объединить разрозненные полисные общины в рамках единого политического организма можно было либо через завоевание, сопровождающееся полным сломом полисных порядков, либо через заключение с этими полисами союзов. Второй путь требовал меньше усилий и издержек, чем первый, а следовательно, подобные союзы и должны были стать этапом на пути к созданию крупных территориальных государств. Формы таких союзов могли быть весьма разнообразными и детально рассмотреть их в рамках одного исследования не представляется возможным. Поэтому в предлагаемой работе основное внимание уделено только одной, по-видимому, наиболее прогрессивной в тех условиях, форме такого объединения – гегемонистской симмахии. Неравноправный союз полисов под руководством наиболее могущественной и сильной в военном отношении общины мог, конечно, оказаться кратковременным образованием, но мог превратиться и в нечто более стабильное. Во втором случае он постепенно трансформировался в постоянный союз государств, а на его основе возникнуть уже единое союзное государство, которое, как это имело место в Римской империи, в конце концов эволюционирует к унитаризму.
   Учитывая огромную роль подобных объединений в развитии античной цивилизации, можно предположить, что они подробно описывались и изучались уже их современниками. Это предположение, однако, не соответствует действительности. Хотя древние авторы действительно часто упоминают всевозможные союзы и объединения – от Пелопонесского (VI–IV вв. до н. э.) до Римско-Италийского (IV–I вв. до н. э.), – упоминания эти содержатся лишь в контекстах описания тех или иных исторических событий. Теоретические же вопросы, такие как задачи и принципы указанных объединений, детали их политической организации, в античном государствоведении своего освещения не нашли. Даже наиболее склонный к «теоретизированию» Полибий строит свою политическую теорию на том фундаментальном положении, которое было обосновано еще Аристотелем, а до него – Платоном: любые вопросы государственной теории следует рассматривать только на примере полиса. Поэтому учение Полибия о государстве, изложенное в 6-й книге его труда, иллюстрируется фактами, которые относятся к истории и конституции Рима, Спарты, Афин, Фив, Карфагена, городов Крита, но не федеративных союзов. Даже составляя панегирик Ахейскому союзу во «Введении» к своей «Всеобщей истории»[6], ученый подбирает примеры, свидетельствующие о почти полном подобии государства ахейцев единому полису, однако умалчивает о самостоятельности и автономии полисов в рамках союза, тем самым односторонне характеризуя его устройство. Похоже на то, что практика государственного строительства в данном случае опередила развитие политической теории, и достижения, например, федерализма в позднеклассической и эллинистической Греции не были по-настоящему осмыслены даже наиболее выдающимися умами того времени. Представление о том, что государствоведение есть наука об устройстве полиса, продолжало господствовать и в тот период, когда независимые греческие полисы стали почти анахронизмом[7].
   В чем же причина столь странной «слепоты» античных теоретиков? Вероятно, в общинном восприятии государства. Для древних греков и римлян наличие какого-либо особого аппарата управления (а тем более аппарата подавления), не связанного с гражданской общиной, было верным признаком всеобщего рабства. Склонность к такому рабству они приписывали исключительно «варварам», но никак не самим себе. Когда же подобные институты начали произрастать на родной почве, их просто пытались исключить из понятия государства, относя или к частной жизни знатных лиц (как, например, институт императорских прокураторов в Риме), или к международным делам (те же самые союзные объединения).
   В эпоху Средневековья, когда государственная власть была поставлена непосредственно под патронат Господа Бога (сразу вспоминается библейское «нет власти аще не от Бога»), ни о каком теоретическом осмыслении государственности речи не было, ибо сам по себе «божий промысел», как, впрочем, и «дьявольские козни», могли объяснить все что угодно. Поэтому проблемы развития сложных государств, как, впрочем, и государства вообще, попали в поле зрения исследователей только в Новое время. Первоначально к ним обратились, решая злободневные вопросы текущей политики. Молодому североамериканскому государству требовалось разрешить ряд сложных организационных проблем конституционного характера. Пришлось обратиться к историческому опыту. «Отцы-основатели» США пытались обосновать свои взгляды примерами из античности (которая пользовалась незыблемым авторитетом в глазах образованных людей того времени). В ход пошли рассуждения о структуре и о взаимоотношениях внутри разного рода союзных организаций древности – от Дельфийской амфиктионии до Ахейского союза[8].
   Позднейшие исследователи могли заниматься своим делом без оглядки на злобу дня. Поэтому их труды носили уже более академический характер. Тем не менее, говоря об античных государствах, они без каких-либо сомнений применяли к ним такие эпитеты, как «федеративный» или «конфедеративный» (достаточно вспомнить труды ученых XIX в. Э. Фримена, В. Фишера, В. В. Латышева и Ф. Г. Мищенко[9]). И это несмотря на то что уже в те времена ученые-юристы связывали возникновение указанных форм государственного устройства только с появлением так называемого «современного государства», (не ранее XVII–XVIII вв.), а следовательно, считали применение таких терминов для характеристики более ранних государств не корректным[10]. «Гражданских» же историков указанное обстоятельство не беспокоило.
   Историки-антиковеды второй половины XX столетия также не избегают подобной терминологии (здесь достаточно указать на труды Дж. Ларсена, С. К. Сизова, Н. Н. Гребенского, Ю. В. Корчагина)[11]. Представляется, что ни о случайных обмолвках, ни о намеренном пренебрежении к положениям юридического государствоведения, ни о модернизаторских тенденциях здесь нет и речи. Просто, исследуя античную государственность, ученые не могут обойтись без сравнительного анализа, а он, в свою очередь, невозможен без создания понятийно-категориального аппарата, одинаково применимого к различным государствам и эпохам.
   Создание такого аппарата, как и проведение самих сравнительно-исторических исследований, наталкивается на значительные трудности. Есть опасность скатиться к вульгарной модернизации. Не случайно в трудах античников первой трети XX века постоянно встречаются рассуждения о «капитализме», «пролетариате», «буржуазии» и тому подобных понятиях, появившихся в иную эпоху и не имевших никакого отношения ни к Древней Греции, ни к Древнему Риму[12]. Есть и иная опасность: всячески подчеркивая уникальность античной цивилизации, ее отличия от современности, можно в конце концов дойти до признания ее непознаваемости для современного ученого и на этом основании вообще отказаться от дальнейших исследований. Истина, очевидно, находится где-то посредине между крайностями. Изучать античный мир следует при помощи категорий и терминов, выработанных современной юридической наукой. Однако содержание этих терминов, категорий и понятий следует уточнить в максимально возможной степени, дабы не сбивать читателя с толку внешне сходными выражениями, скрывающими различный смысл.
   Само собой разумеется, что формы государственного устройства древности не должны и не могут в деталях совпадать с современными, и нелепо требовать, скажем, от федерации древнего мира, чтобы она копировала современную федерацию. Никто не требует тождества античной демократии – современной, но при этом ни одной из них не отказывает в праве на имя «демократия». Явления государственной жизни развиваются с течением времени и поэтому не могут не быть подверженными изменчивости. Однако эта изменчивость не меняет главного – существа этих явлений, и, следовательно, они могут быть объектом изучения с помощью универсальных категорий правовой науки. Такое изучение тем более необходимо, что сами древние не всегда давали четких определений явлениям, современным им. Например, термин «симмахия», который часто употребляется в источниках и охотно используется современными гражданскими историками, означал просто оборонительно-наступательный военный союз, а значит, под этим названием может скрываться любая форма государственных соединений. Выявить то, что в действительности стоит за этими неясностями, крайне необходимо. Ибо, только досконально изучив явления прошлого, можно верно определить тенденции развития государственных форм сегодняшнего дня, избежав тем самым ошибок в планировании дня завтрашнего.

Глава 1. Проблемы сложного государства в современной науке

§ 1. Простое государство и международные организации

   Уже более трехсот лет в государствоведении используется термин «сложное государство»[13]. Удивительно, что в трудах различных ученых, которые зачастую придерживаются совершенно разных, порой даже противоположных взглядов, он трактуется одинаково[14]. Такое «всеобщее согласие» возможно лишь в двух случаях: или выражаемое этим термином понятие настолько хорошо разработано, что никаких неясностей просто не осталось, или, напротив, оно не привлекало до сих пор к себе пристального внимания исследователей в силу своей кажущейся простоты. Из двух приведенных предположений более справедливым представляется второе. Видимо, именно кажущиеся ясность и простота позволяли до поры до времени успешно использовать указанный термин без серьезного исследования содержания выражаемого им понятия.
   В пользу высказанного предположения говорит то обстоятельство, что в научной литературе практически не используется антипод термина «сложное государство» – «простое государство». Точнее говоря, он используется, но всегда в логической связке с одной из форм государственного устройства – унитарным государством[15].
   Например, В. Е. Чиркин в своей монографии «Современное государство» утверждает: «Унитарные государства бывают двух видов: простые и сложные. Простые состоят только из административно-территориальных единиц, сложные имеют в своем составе те или иные формы автономии»[16]. Аналогично высказываются Р. В. Енгибарян, Э. В. Тадевосян[17] и ряд других авторов. Казалось бы, все ясно. Существует полный консенсус, и вопрос исчерпан. Однако дальше те же самые ученые как бы мимоходом отмечают неоднородность содержания понятия «сложное государство». Оказывается, оно включает в себя не только некоторые унитарные государства, но и государства федеративные. Более того, все возможные разновидности федераций неизбежно подпадают под краткое и категоричное утверждение: «Федеративное государство – сложное государство»[18]. Таким образом, термин «сложное государство» оказывается относимым к различным формам государственного устройства. Следовательно, говоря о простом и сложном государствах, мы имеем дело не просто с терминами-антиподами, но с явлениями разного порядка. И на этом фоне очевидной становится необходимость выяснить содержание понятия «простое государство».
   На первый взгляд, никакой проблемы здесь нет и быть не может. Если термином «сложное государство», начиная с XVII в., именовалось такое государство, которое возникает из объединения нескольких государств, то, следовательно, понятие «простое государство» должно соотноситься с представлением о государстве как о чем-то едином. Именно таким великие мыслители античности представляли идеализированное государство-полис. Практика, однако, уже в древнем мире показала утопичность подобных представлений. Уже тогда необходимо было формировать особую территориальную организацию, переходя к искусственному разделению государственной территории на отдельные округа. Причем такое разделение оказывалось обязательным для типологически различавшихся между собою государств. И если древнеегипетские сепы (номы) можно было еще считать отдаленным пережитком политической раздробленности страны, остатками прежних государственных образований с наследственными правителями, то уже древнеперсидские сатрапии представляли собой образец вполне сложившегося искусственного административно-территориального деления. То же можно сказать об афинских тритиях, соединявшихся согласно законодательству Клисфена в так называемые новые филы. А ведь клисфеновские Афины (в отличие от Персии или Египта), безусловно, являлись полисом.
   Искусственное разделение государственной территории в целях управления настолько вошло в жизнь людей, что в дальнейшем территориально-административное деление начинают признавать одним из важнейших признаков государства[19]. И серьезные исследователи не могли проигнорировать ни сам факт территориального деления, ни существенные различия, имеющиеся между государствами. В. Е. Чиркин, характеризуя административно-территориальное деление в некоторых странах, отмечает: «Административно-территориальное деление в разных странах строится по неодинаковым принципам и включает разное число ступеней и звеньев. Обычно это области, провинции, губернаторства и другие подразделения, на которые непосредственно делится территория государства; районы, уезды, округа и другие, из которых состоят единицы областного звена; общины – как низовая единица. …Есть очень мелкие государства, где нет административно-территориального деления (Науру и Тувалу в Океании, Бахрейн в Персидском заливе, Мальта в Средиземном море, Аруба в Карибском бассейне)»[20]. Не уточняя, в чем состоит различие в принципах управления, ученый обращает внимание читателя только на наличие в перечисляемых им государствах различного количества звеньев (от двух до четырех) территориального деления (по вертикали) или на отсутствие такого деления вообще.
   Г. Еллинек усматривал в проблеме территориального «разделения» простых государств немало дополнительных сложностей. Не сводя дела к количеству промежуточных звеньев, классик немецкого государствоведения полагал, что сами системы управления в государствах зачастую кардинально различаются. Так, он вычленял так называемую «провинциальную систему управления», при которой «для отдельных частей государства создаются высшие учреждения». В качестве примера приводились министерства и ведомства, создаваемые в составе высших органов государственного управления для заведования делами отдельных территорий, чаще всего колоний[21]. Российский исследователь, вероятно, отнес бы к числу подобных органов территориальные приказы, функционировавшие в Московском государстве XVI–XVII вв. (например, Сибирский приказ, Приказ казанского дворца, Новгородскую четверть). Провинциальной системе, не обеспечивавшей, по мнению Г. Еллинека, реальной централизации, ученый противопоставлял «централизацию в форме административного управления, при которой в отдельных частях государства действуют подчиненные центральным ведомствам посредствующие местные учреждения, самостоятельные в отправлении своих административных функций и в решении подведомственных им дел»[22]. Изучая опыт функционирования той и другой системы управления, ученый полагал, что между ними помимо естественных различий имеется также немалое сходство. Внутреннее родство обеих он усматривал в определенном стиле отношений между территориями и центральными государственными органами. Это то, что мы назвали бы сегодня «авторитарным стилем управления», – с одной стороны идет поток требований и указаний, а с другой – отчеты об исполнении предъявленных требований. Подобный стиль казался ему нормальным явлением при государственной централизации.
   Управлению централизованному Г. Еллинек противопоставлял «децентрализацию в форме самоуправления», которую он трактовал как государственное управление через посредство самих заинтересованных лиц, не являющихся профессиональными государственными служащими, противостоящее по этой причине государственно-бюрократическому управлению[23]. По мнению ученого, возможны различные виды такого самоуправления, например власть на местах, принадлежащая «почетным должностным лицам» (это понятие толкуется им весьма широко, и под него, вероятно, подойдут как английские мировые судьи, комплектовавшиеся из земельной аристократии и ставшие, по существу, неоплачиваемыми государственными чиновниками, так и российские или австрийские помещики, выполнявшие функции судебных и полицейских властей в отношении своих крестьян). Ученый считал возможным и местное управление с помощью общин, наделенных государством административно-полицейской властью в отношении лиц, проживающих на их территории[24]. На этот делегированный характер властных полномочий общины профессор Гейдельбергского университета обращал особое внимание, поскольку решительно отказывал органам местного самоуправления в праве самостоятельного обладания принудительной властью как таковой. По его мнению, только государство может обладать такой властью («управлять по собственному праву» – так это у него называется). А значит, только оно и может наделять ею органы местного самоуправления.
   Разнородность самоуправленческих структур, естественно, требовала различных методов управления. Сам собой напрашивался вывод: так называемое «простое унитарное государство» на самом деле не было простым. И Г. Еллинек отметил существенные различия в системах управления так называемых простых государств и связал эти различия с особенностями их административно-территориального деления.
   Разумеется, ни Г. Еллинек, ни В. Е. Чиркин не были единственными исследователями, затронувшими в своих трудах проблему простого государства. Вряд ли можно пройти мимо рассуждений современного ученого-государствоведа Б. А. Стародубского. Рассматривая государственность различных народов Европы в древности и Средневековье, он писал: «Обратимся к анализу территориально-политического устройства таких античных государств, как Афины, Спарта, Рим… какова же была их форма государственного устройства – федеративная или унитарная? Ни та, ни другая, а форма города-государства (древние греки называли ее «полис», древние римляне – «civitas»). Она совсем не похожа на современную унитарную форму, ибо на территориях даже мелких современных унитарных государств расположено то или иное множество городов и областей, а полис (civitas) не мог иметь большую территорию по той простой причине, что был устроен в виде одного города. И в этом его специфика»[25]. Таким образом, отсутствие административно-территориального деления и ограничение территории государства рамками одного города оказываются, по мнению Б. А. Стародубского, достаточным основанием для того, чтобы поставить под сомнение принадлежность полиса к унитарной форме государственного устройства. Подобное утверждение, разумеется, нуждается в серьезном и доказательном обосновании. Ведь города-государства известны не только древности и Средневековью. Современный Сингапур, Западный Берлин, существовавший в 1949–1990 гг. в качестве особого образования, вольный город Данциг (1923–1939 гг.), Краков (1815–1846 гг.), не говоря уже о некоторых колониальных владениях, обладавших весьма существенной политической самостоятельностью (типа британского Гонконга до передачи его КНР в 1997 г.), вполне можно отнести к той же категории. Что же, придется и для них изобретать некую новую форму государственного устройства? Не проще ли воспользоваться принципом средневековой философии, известным как «бритва Оккама»: не увеличивая без необходимости числа новых сущностей, отнести все эти образования к хорошо известной науке унитарной форме государственного устройства. Тем более что В. Е. Чиркин, как отмечалось выше, считает возможным отнести сюда даже государства, вообще не имеющие административно-территориального деления.
   Можно, конечно, привести возражение против самого сравнения взглядов этих исследователей. В. Е. Чиркин, например, специально оговаривает (и это видно из самого названия его работы), что речь он ведет исключительно о современном государстве. Б. А. Стародубский, в свою очередь, рассматривает формы территориально-политического устройства в их историческом развитии. Здесь вполне может встать вопрос о корректности сравнения их взглядов. Однако сравнение это не случайно, поскольку наталкивает на некоторые параллели.
   Отстаивая тезис о недопустимости отнесения античного государства к формам государственного устройства, принятым в современной науке, Б. А. Стародубский особо подчеркивает роль народного собрания в полисе (civitas) (каждый гражданин участвовал в собрании лично) как выразителя воли всего «народа» (то есть гражданского коллектива рабовладельцев). Полис им рассматривается, таким образом, в качестве не только государства, но и некоего территориального коллектива. В работе В. Е. Чиркина также обращается внимание на любопытное обстоятельство: в ряде стран единицы административно-территориального деления совпадают с так называемыми территориальными коллективами, в которых избираются представительные местные органы. Понятие территориального коллектива сегодня официально признано законодательством некоторых стран, например Франции[26]. Если же вспомнить приведенные ранее слова Г. Еллинека об общинах, выполняющих государственные функции (пусть только по прямому указанию органов государства), то однотипность выводов этих различных исследователей просто не может не броситься в глаза. Сравнение их взглядов выглядит в этой ситуации вполне уместным.
   Тезис Б. А. Стародубского, таким образом, нельзя признать в достаточной мере обоснованным, а вот допустимость общинного самоуправления в рамках простого унитарного государства вряд ли может быть оспорена. Также не может быть оспорена и допустимость различной организации управления в нем, а организационные различия неизбежно будут порождать соответствующие им особенности в территориальном делении.
   Все указанные выше обстоятельства требуют однозначного определения понятия «простое государство». Оно могло бы быть таким: простое государство — это такая разновидность унитарного государства, в которой не существует каких-либо автономных территориальных образований, а местное самоуправление (если оно имеется) функционирует строго в рамках, очерченных государственным законодательством, и под государственным контролем. Думается, что такое определение наиболее полно охватывает все существенные признаки простого государства: во-первых, оно неотъемлемо от унитарной формы государственного устройства, во-вторых, оно не может включать в себя какие-либо автономные территориальные подразделения, в-третьих, оно может допускать (что, в принципе, не обязательно) существование местного самоуправления на своей территории, но рамки этого самоуправления устанавливаются исключительно им самим. В то же время такое определение позволяет избежать споров относительно форм территориальной организации населения, которые полностью определяются особенностями методов управления, в данном государстве принятых.
   Разновидностей простого государства может оказаться много. При этом совсем не обязательно относить указанное понятие только к государствам современности. Государственные образования минувших эпох также могут подпадать под данное определение. Более того, снятие обязательного требования о наличии однотипного административно-территориального деления государства позволяет более уверенно относить к категории простых государств и некоторые древневосточные монархии, и средиземноморские полисные общины, а также многие феодальные государства Средневековья. Известно, что одним из признаков хорошей теории является ее способность объяснить большое количество явлений реальной жизни. В случае принятия указанного выше определения простого государства классическая государствоведческая теория оказывается пригодной для анализа государств различных эпох, что в свою очередь дает возможность исследовать преемственность государственных форм, существовавших в различные времена, проследить динамику их исторического развития.
   Само собой разумеется, что простые государства живут и функционируют не изолированно от внешнего мира. Напротив, уже с момента возникновения первых государств между ними начали складываться определенные отношения. Первоначально отношения эти ограничивались либо обменом товарами, либо войнами, преследующими цель отнять необходимое у соседа. Но по мере роста международного общения государства постепенно переходят к постоянным взаимоотношениям, заключающимся как в поддержании дипломатических отношений (обмен посольствами и разного рода посланиями), так и в создании международных союзов государств. Особенностью таких союзов (иногда их именуют альянсами) является то, что заключаются они, как правило, ради достижения каких-нибудь точно определенных целей, обыкновенно временных. К этому следует, очевидно, добавить, что отношения между союзниками регулируются здесь периодическими встречами уполномоченных должностных лиц, которые в договорах и соглашениях различного рода оформляют права и претензии сторон.
   Такой порядок регулирования отношений изначально ставит предел в сближении между государствами-союзниками и совершенно исключает возникновение общего, постоянно действующего органа власти, который мог бы требовать от членов альянса определенных действий (равно как и воздержания от таковых) и соблюдения общих норм поведения. А практика нередко обнаруживает потребность в сохранении союза в течение длительного срока, что предполагает и активную совместную деятельность по защите общих интересов.
   Для более активной координации совместных усилий, повышения оперативности деятельности, обеспечивающей защиту общих интересов, требуется сделать следующий шаг – от альянса к более или менее постоянной международной (межгосударственной) организации. Первоначально такие организации создаются государствами с целью сотрудничества в определенной области, обеспечения и охраны общих интересов в международном общении. В немецком государствоведении XIX в. их называли международно-административными союзами[27]. Сюда относили договоры о выдаче преступников и консульском представительстве, всемирный почтовый и телеграфный союз, конвенцию о метре, международные соглашения о железнодорожных тарифах. Такие соглашения считались постоянными учреждениями, которые могли быть заменены чем-либо лучшим, но никогда не могли быть совершенно уничтожены. Ведь, по мнению ученых того времени, «расторжение таких соглашений без замены их аналогичными означало бы, при наших современных социальных отношениях, решительный шаг назад всей культуры»[28].
   С мнением немецких ученых можно, пожалуй, согласиться, но с незначительной оговоркой. Название «международно-административные союзы» следует заменить другим, более адекватно раскрывающим суть этого явления, – «специализированные международные организации». В самом деле, ведь от другой категории международных организаций эту группу отличает именно «узкая специализация». Кроме того, не всегда подобные объединения основываются на межправительственных соглашениях. В их образовании участвуют и иные ветви государственной власти стран-членов.
   С конца XIX столетия начинается формирование постоянных универсальных международных организаций, первоначально регионального характера. В отличие от международно-административных союзов («специализированных международных организаций») они должны были содействовать сотрудничеству государств в самых разнообразных сферах. Старейшим из таких объединений, существующих в настоящее время, является Организация Американских Государств, зародившаяся более ста лет назад.
   Сказанное вовсе не означает, что как специализированные, так и универсальные международные организации являются продуктом исключительно современной цивилизации. Такие явления, как амфиктионии, симмахии, симполитии, существовали уже в античном мире. Правда иногда в литературе встречаются утверждения, что в древности в принципе не могло существовать подлинно международных организаций, которые относят «к числу новейших форм международно-правовых объединений государств»[29]. Причиной такого подхода является требование большинства юристов-международников, чтобы международная организация соответствовала нормам и принципам международного права. Поскольку же международное право как универсальная система сложилась только в эпоху капитализма, то к более ранним временам это требование не может быть отнесено.
   Представляется, однако, что здесь мы сталкиваемся с элементарной путаницей в понятиях. Отсутствие отдельных свойств явления не означает отсутствия этого явления самого по себе. Конечно, международное право древности отличалось от современного международного права по различным параметрам. Одним из таких параметров являлась универсальность (точнее, ее отсутствие). С позиций современности любые международные отношения древних отличались локальностью. Подлинно глобальный, всеохватывающий характер международное право приобрело только в XX в. Означает ли это, что международное право как особая отрасль не существовало ранее? Конечно, нет. Не подлежит сомнению существование уже в древнейшие времена норм, регулировавших отношения между государствами, а следовательно, и международного публичного права как такового. Поэтому отказ международным организациям древнего мира в праве на существование представляется необоснованным и непонятным.
   Косвенно это подтверждают сами авторы многотомного Курса международного права: «Потребность в международном праве получила практическое выражение в древнем мире не только в приспособлении некоторых внутригосударственных институтов к интересам международного общения, но и в широком использовании для регулирования межгосударственных отношений типичного для международного права источника – международного договора. На этой основе складывались отдельные международно-правовые институты и даже региональные международно-правовые сообщества этнически однородных групп государств. Однако такого рода сообщества чаще всего были лишь переходной ступенью к созданию унитарного государства. Они не соответствовали насильственному характеру интегративных взаимосвязей в рабовладельческом обществе, для расширения и стабилизации которых более адекватным было все же (наряду с когортами и легионами) внутриимперское право»[30].
   Оставив на совести авторов утверждение о переходном характере этнически однородных групп государств (на деле далеко не все такие сообщества порождали унитарную государственность – достаточно вспомнить городские сообщества Древней Греции), отметим главное – признание существования в древности международного права, а следовательно, и отсутствие причин отказывать античным международным организациям в этом названии[31].
   Современная наука, к сожалению, не выработала единого и общепринятого определения понятия международной организации. В многотомном Курсе международного права утверждается: «Международная организация – это, прежде всего, объединение, или ассоциация государств, образующее определенное их организационное единство, обеспечиваемое юридическими правилами функционирования организации (нормами учредительного акта и нормами «внутреннего права» организации). Иначе говоря, международная организация характеризуется организационно-правовым единством ее государств-членов, которое может достигаться только на основе соглашения между ними»[32]. Соглашение это становится учредительным актом, который определяет цели и задачи организации и, прежде всего, регулирует взаимоотношения ее с государствами-членами и отношения государств-членов между собой. Учредительный акт также определяет функции и компетенцию руководящих или координирующих органов организации, их юридически установленные правомочия по отношению к государствам-членам. К этому иногда добавляют, что международная организация – это международно-правовая институция, учреждение и деятельность которой регулируются международным правом.[33] Для настоящей работы данного определения вполне достаточно.
   В. Е. Чиркин обратил внимание на то, что среди международных объединений имеются такие, которые имеют элементы, присущие скорее союзному государству. «У них разные названия – пакты (например, Андский пакт стран Латинской Америки), сообщества (ЕЭС до преобразования в Европейский Союз), содружества (Британское Содружество), региональные организации государств (Организация африканского единства), союзы (Европейский Союз) и др. Преобладают черты международного объединения, но, с другой стороны, есть общие органы, которые осуществляют координирующую деятельность на международной арене, а иногда вправе принимать решения, обязывающие государства-члены их исполнять».[34]
   Положение государств-членов в такой организации оказывается весьма непростым. С одной стороны, их независимость и суверенитет вроде бы не подвергаются сомнению. Обязательства, взятые ими на себя в рамках организации, соблюдаются по доброй воле, и, наконец, никому не возбраняется покинуть международную организацию, если условия членства в ней перестали удовлетворять потребностям конкретного государства. Однако действительность сложнее априорных схем. Например, требование подчиняться правилам, установленным внутри международной организации, может прийти в противоречие с потребностями текущей политики. Тогда государство-член начинает искать способы обхода неудобного в данный момент правила, не стремясь при этом покинуть организацию вообще. Кроме того, покинуть ряды международной организации государство-член может только в соответствии с установленной процедурой. Но в данной ситуации неизбежная потеря времени может ущемлять его срочные интересы. Этот конфликт интересов способен подорвать изнутри и даже полностью разрушить любое международное объединение, с какими бы целями оно ни создавалось. Вот почему при наличии устойчивых взаимных связей между государствами, основанных на общности интересов, появляется стремление к поиску большего организационного единства государств, к поиску наиболее адекватных форм обеспечения этого единства. А такой поиск, при все большем сближении простых государств между собой, может вынудить их к следующему шагу – формированию сложного государства.

§ 2. Сложное государство и его разновидности

   Прежде всего, следует выяснить особенности унитарной государственности, допускающей существование автономных образований. На рубеже XIX–XX столетий Г. Еллинек так оценивал наличие в унитарном государстве областной автономии: «Политически область означает, по общему правилу, элемент несовершенной организации или дезорганизации государства. Присоединенные земли могут быть отделены от государства без какого бы то ни было нарушения его внутренней жизни. Но и государство, в котором области являются интегральными составными частями, лишено необходимого политического единства. Нередко в этих членах государства проявляются центробежные тенденции к большей самостоятельности, делающие эту форму государства столь же неустойчивой, как и большинство федераций государств. Существование областей по общему правилу обусловливается теми же причинами, как и многих других соединенных государств: невозможностью слить в одно нераздельное единство народные массы, разобщенные национальными, историческими, социальными различиями. Этой центробежной тенденции нередко соответствуют тенденции государства к централизации, чем обычно вызывается упорная внутренняя борьба»[35].
   Классическое государствоведение, таким образом, рассматривало областную автономию как некое зло, которое государства в неблагоприятных обстоятельствах вынуждены терпеть, но которое, в конечном счете, желательно ликвидировать. Как немецкие, так и многие русские либеральные государствоведы, делая односторонние выводы из исторического опыта своих стран, опасались всяких проявлений политической раздробленности и местного сепаратизма. Воспоминания о негативных, а порой и просто трагических последствиях раздробленности для судеб своих народов вынуждали их воспринимать любую политическую централизацию как заведомое благо. А областному и особенно национальному сепаратизму они всячески пытались противопоставить идею местного самоуправления, которое единственное, по их мнению, могло примирить централистские бюрократические режимы, существовавшие в обеих странах, с охраной интересов широких слоев населения. Не случайно Г. Еллинек утверждал: «От указанной формы децентрализации децентрализация в форме самоуправления политически отличается тем, что последняя представляет форму нормальную, а первая – ненормальную, в которой проявляется тенденция либо к новым государственным образованиям, либо к более интенсивной централизации всего государства, нивелирующей особенности отдельных земель»[36].
   Современная наука, а главное, политическая практика несколько иначе подходят к данным проблемам. Прежде всего, в настоящее время не наблюдается столь жесткого противопоставления местного самоуправления и автономии, как раньше. Этому способствует более широкое понимание автономии современными исследователями. Как указано в Большом юридическом словаре: «Автономия… в широком смысле – определенная степень самостоятельности каких-либо органов, организаций, территориальных и иных общностей в вопросах их жизнедеятельности»[37]. Такое толкование позволяет считать практически любые виды местной самодеятельности – от финансово-экономической до национально-территориальной. Но обыкновенно, говоря о сложном унитарном государстве, исследователи имеют в виду такие виды автономии, как территориальная (региональная) или государственная.
   Территориальная (региональная) автономия нередко называется в литературе политической или законодательной. Фактически она представляет собой не что иное, как дальнейшее логическое развитие местного самоуправления. Появление указанного явления можно объяснить довольно просто. Изначально, с момента зарождения в XVII столетии идеологии либерализма, ее адепты оценивали государство как неизбежное, хотя и необходимое зло. Эти представления коренились в реальном положении капиталистических элементов в позднефеодальном государстве. В интересах дворянства абсолютная монархия стремилась ликвидировать или подчинить себе все местные корпорации, а буржуазию рассматривала исключительно в качестве источника налоговых и иных денежных поступлений. Многочисленные злоупотребления чиновной бюрократии и недостаточная правовая защищенность в рамках сословного строя – все это убеждало буржуазию в потенциальной враждебности государственной машины ее интересам.
   Позднее, когда ситуация изменилась и буржуазия вошла в разряд правящих классов, недоверие по отношению к государству у нее осталось. Определенная самостоятельность бюрократического аппарата, его корпоративная сплоченность затрудняли классовый контроль над этой важной общественной силой. К тому же центральная власть, даже в виде избираемого парламента, не всегда могла учесть интересы отдельных фракций правящего класса, особенно специфические частные или групповые интересы. А между тем именно частный интерес должен, безусловно, господствовать в капиталистическом обществе. Потребовались механизмы и организационные структуры для обеспечения такого интереса. Одной из таких структур и стало местное самоуправление.
   Г. Еллинек так говорил о причинах образования местного самоуправления: «Невозможность в достаточной мере ознакомиться из центра с реальными жизненными отношениями отдельных частей государства; непригодность чуждой потребностям народа и социально оторванной от него бюрократии к плодотворному управлению. Стремление поднять самодеятельность граждан и таким образом пробудить и усилить в них интерес к государству. Усиление чувства политической ответственности у управляемых, если им предоставляется участие в делах правления и управления. Необходимость для законодательства и управления считаться с местными и профессиональными интересами. Гарантирование законности управления в противовес произволу центральных установлений, перенесение на заинтересованных расходов местного управления»[38].
   Даже из указанного перечня видно, что причины эти разнообразны. Следовательно, разнообразными должны быть и функции органов местного самоуправления. Но обилие этих функций породило противоречие. С одной стороны, для осуществления их всех требовались значительные финансовые средства, а с другой – нужны были грамотные и компетентные специалисты. Специалистам следовало хорошо платить, контролируя при этом всю их деятельность. Но для профессионального контроля над специалистами требовались не менее профессиональные контролеры. Таковые уже имелись в наличии, но в лице тех же самых государственных чиновников. Круг, таким образом, замкнулся. Местная самодеятельность пришла в противоречие с необходимым профессионализмом управления.
   Политическая автономия предоставила сравнительно простой и дешевый выход из создавшегося положения. Создание системы самостоятельно формируемых органов законодательной и исполнительной власти, установление центральными властями круга вопросов, по которым допускается местное законодательство, – все это позволяет повысить оперативность решения местных вопросов. А возможность самостоятельно распоряжаться средствами местного бюджета позволяет местным органам власти и управления реально разрешать возникающие перед ними проблемы. Местное самоуправление как бы поднимается на новый уровень. Если муниципальные образования обязаны действовать исключительно в рамках общегосударственных законов, то региональные автономии в ряде случаев составляют для себя законы сами или, как это имеет место в КНР, не применяют некоторые общегосударственные законы, не соответствующие местным условиям, правда, с разрешения вышестоящих органов[39].
   Разумеется, у местного самоуправления и региональной автономии много общего: местные органы действуют под пристальным надзором органов центральной власти, которая сохраняет право непосредственного вмешательства в дела местных властей. Так же как незаконные решения муниципальных властей, органы центральной власти могут отменить и законы, принятые региональными органами власти, в случае их противоречия законам общегосударственным. И все же степень самостоятельности местных властей в региональной автономии выше, чем у органов местного самоуправления. В силу вышесказанного нельзя согласиться с теми исследователями, которые фактически именуют органы власти автономий лишь агентами или делегатами центральной власти[40]. Поэтому принципы территориальной автономии широко используются как для решения национальных проблем (тогда возникает национально-территориальная автономия, отличающаяся от обычной региональной особыми правами в культурной и языковой сферах), так и для управления отдаленными от основной территории государства владениями (например, Фарерские острова в Дании) или территориями, резко выделяющимися хозяйственным и культурным своеобразием (например, созданная в 1991 г. автономия кочевых племен туарегов в Мали).
   Высшей формой автономии признается автономия государственная. Получив от центральных властей ряд атрибутов государственности, например право иметь собственную конституцию и созданную в соответствии с ней, не зависящую от центра структуру органов власти, собственную законодательную компетенцию, собственное гражданство, государственный язык и официальную символику, такое автономное образование в унитарном государстве становится практически неотличимым от субъекта в федерации. Отличием здесь является только: во-первых, то, что источником всех этих правомочий в унитарном государстве являются сами органы центральной государственной власти (что в повседневной жизни не имеет большого значения), а во-вторых, то, что региональные органы власти подобного государства не имеют совместной компетенции с центральными органами, что порой встречается в федерациях. Очевидно, что подобные отличия вряд ли можно признать существенными.
   Сегодня в мире существуют различные виды территориальной автономии: от административной (издание газет, радиовещание, судопроизводство на местном языке, некоторые дополнительные полномочия для местных органов) до государственной. В некоторых государствах автономные права предоставляются всем административным единицам, и в результате возникает так называемое «государство областей» (региональное государство). Такими региональными государствами сегодня являются Италия (по Конституции 1947 г.), Испания (по Конституции 1978 г.), Шри Ланка (согласно поправкам к Конституции 1978 г.) и ЮАР (после реформ 1994–1996 гг.). При этом речь не идет о детальном совпадении прав у всех автономных образований. В Испании территориальная автономия, имеющая некоторые черты национально-территориального характера (Арагон, Андалузия, Галисия, Страна басков), сочетается с автономией, обладающей чертами и областного районирования (Астурия, Леон, Валенсия). В Италии пять выделенных автономных областей имеют определенные особенности национального, лингвистического, бытового характера, остальные 15 созданы по территориальному признаку. Иногда высказываются утверждения, что создание регионального государства – новое явление современности[41]. На самом деле такие «государства автономий» вовсе не являются порождением только нашего времени. Сто лет тому назад аналогичным образом именовали Австрию, точнее, австрийскую часть Австро-Венгерской империи. Г. Еллинек прямо именовал ее «государством областей или земель, своего рода федерацией»[42], а З. Авалов утверждал: «Благодаря областному самоуправлению, которым уже сорок лет наделены австрийские земли, народности монархии получили возможность быстро развиваться во всех отношениях. Благодаря ему нашла применение созидательная энергия национальной солидарности»[43].
   Государства автономий не случайно сравниваются с федерациями. Некоторыми своими чертами они уже настолько отличаются от унитарных государств, что их просто трудно признать таковыми. Отдельные исследователи предполагают, что «государства автономий» находятся на пути превращения в подлинную федерацию и их следует рассматривать как переходную форму от унитарного государства к федерации[44]. Так это или нет – сказать сложно (хотя австрийский опыт как будто подтверждает высказанную точку зрения). Однако появление такого феномена позволяет сделать важный вывод о том, что не существует непреодолимой грани, отделяющей одну форму государственного устройства от другой. И унитарное государство и федерация существуют не изолированно, а находятся под взаимным влиянием и в постоянном взаимодействии друг с другом.
   О федеративном государстве нет необходимости рассказывать подробно, так как его основные признаки в отечественной юридической науке устоялись уже давно. Общепризнанно, что это – сложное государство, состоящее из государственных образований, обладающих юридически определенной политической самостоятельностью. Никем не оспаривается наличие двух самостоятельных систем органов государственной власти с собственной, только им присущей компетенцией и фактическое отсутствие суверенитета у субъектов[45]. В некотором уточнении нуждаются только два вопроса. Во-первых, возможность расширения центральной властью своих полномочий и пределы такого расширения. И, во-вторых, обязательность равного статуса субъектов в федерации.
   На первый из этих вопросов можно ответить так: возможности федеральной власти расширять свои полномочия практически неограниченны. Теоретически федерация, таким образом, может быть превращена в унитарное государство. Однако такое рассуждение носит чисто спекулятивный характер. Во-первых, для такого преобразования нужны очень веские причины и продолжительное время. Ведь подобного рода преобразования могут произойти только в том случае, если удастся убедить региональные элиты отказаться от тех выгод, которые им дает государственный статус их регионов. Во-вторых, такая трансформация требует достаточно сложной конституционной процедуры (при этом необходим полный пересмотр не только конституции, но и всего связанного с ней комплекса законодательства), что, как правило, позволяет избежать непродуманных преобразований. Разумеется, проблему можно легко разрешить насильственными действиями (в качестве примера можно привести военный переворот генерала А. Л. Санта-Анна в Мексике в 1835 г., который привел к временной замене федералистской конституции этой страны унитаристской), которые однако, чреваты неожиданными осложнениями (например, «преобразования» Санта-Анны стоили Мексике потери Техаса). Подобные неправовые способы не являются предметом рассмотрения данной работы.
   На второй вопрос ответить несколько сложнее. Известно, что и в отечественной и в зарубежной литературе высказывались взгляды о необходимости равностатусности и, само собой, равноправия субъектов федерации. Так М. А. Рейснер утверждал, что не подходит под понятие федерации соединение нескольких государств, среди которых одно занимает место господствующего, а остальные ему подчинены[46]. Свою позицию он обосновывал тем, что федерация генетически тесно связана с демократией. Демократия при расширении своих пределов неизбежно стремится к федерации, а вместе с тем федерация получает нормальное развитие лишь при наличии демократически-республиканского образа правления[47].
   В современной англо-американской политологии отстаиваются сходные представления. Все отклонения от объявляемой «нормы», созданной на основе североамериканского и в лучшем случае еще нескольких западноевропейских образцов, трактуются как случаи ненастоящего федерализма, а государства, не вписывающиеся в эту самую норму, провозглашаются «квазифедерациями» или даже «ложными федерациями»[48]. Такие утверждения становятся возможными лишь благодаря теоретической путанице, ведущей к смешению разнородных понятий: федерации как формы государственного устройства и демократии как политического режима. Подобное смешение понятий приводит к сужению содержания термина «федерация», снижает познавательную ценность научного инструментария, а порой может приводить к совершенно ошибочным выводам (например, к отказу признать федеративный характер Германской империи, существовавшей в 1871–1918 гг., хотя он открыто признавался не только немецкими и русскими исследователями рубежа XIX–XX вв., но и официальными лицами этой империи). На самом деле равностатусность и равноправие субъектов не относятся к обязательным признакам федеративного государства. Более того, те или иные элементы асимметрии встречаются в государственном строе большинства современных федераций (от различного статуса субъектов до различных норм их представительства в центральных органах власти). Современная наука располагает даже специальным термином для обозначения федеративных государств, не вписывающихся в схему равностатусности, – асимметричная федерация.
   Но унитарное государство с автономиями и федерация не исчерпывают всего класса сложных государств. Классическое государствоведение рубежа XIX–XX вв. относило сюда также и так называемое сюзеренное государство, именуемое иногда термином «государство государств». Оно характеризовалось следующим образом: «Сюзеренное государство осуществляет свое господство над подчиненными ему государствами, которые, в пределах установленных господствующим государством правовых границ, свободно организуются, обладают широкой самостоятельностью во внутренних делах, но вовне подвергаются, в силу их зависимости, значительным ограничениям и обязаны ставить свои войска сюзеренному государству или, по крайней мере, нести в его пользу определенные экономические повинности (платеж дани)»[49].
   На первый взгляд может показаться не вполне понятной причина выделения таких государств в особую разновидность. Государства-вассалы внешне сохраняют все признаки суверенитета, а значит, их связь с сюзереном можно было бы отнести к обычным международным отношениям. Их внешнеполитические обязательства можно считать простым следствием заключения международного соглашения. Конечно, назвать условия такого соглашения выгодными вряд ли возможно. Но сама по себе невыгодность условий того или иного договора для заключившей его стороны еще не является основанием для отказа признать ее независимость. Более того, известная односторонность обязательств порождает для вассального государства возможность подчеркнуть свою суверенность. Например, нападение на вассала не обязательно приравнивается к агрессии против государства-сюзерена, которое имеет право оценивать такие события в каждом случае по-разному (в отличие от государства-протектора, которое обязано считать нападение на покровительствуемое им государство нападением на себя самого). Отсюда следует, что у господствующего государства нет причин рассматривать граждан государства-вассала как своих подданных.
   Русский государствовед А. Жилин считал сюзеренное государство простым, лишь механически спаянным агломератом государств, отмечая, впрочем: «Но в этом механическом союзе мы… находим одно высшее начало – верховную власть господствующего государства, которая, подчиняя себе все государства и руководя ими в известных отношениях, дает соединению этому характер, позволяющий причислять его к образованиям уже не международного, а государственного права, к сложным государствам, одним из видов которых оно является»[50].
   Итак, в государстве государств исследователи замечают сочетание черт как межгосударственного союза, так и союзного государства. Сложная природа указанного образования побуждает выделить некоторые отличительные черты этой разновидности политических объединений.
   Во-первых, правовой основой подобных государственных образований выступает неравноправный союзный договор. Важнейшим условием такого договора является формальное подчинение внешнеполитической деятельности государства-вассала интересам государства-сюзерена (государство-вассал обязуется не вступать во враждебные сюзерену союзы, не иметь с ним общих врагов и общих друзей). При этом государство-сюзерен не связано аналогичными условиями по отношению к государству-вассалу.
   Во-вторых, государство-сюзерен монополизирует некоторые общие для всех вассалов суверенные права, например право объявления войны или заключения мира, право на ведение самостоятельной внешнеполитической деятельности. Решения сюзерена в этой области являются обязательными и для вассалов, более того, сюзерен оказывается естественным координатором политики вассалов, связь между которыми оказывается возможной только через него.
   В-третьих, вопреки мнению Г. Еллинека, государство-сюзерен должно приобрести некоторые особые права на территории государства-вассала. Это могут быть контрольные (судебные или финансовые) права, различного рода иммунитетные льготы для граждан государства-сюзерена. Так или иначе, наличие подобных прав должно ущемлять внутреннюю самостоятельность вассального государства.
   В-четвертых, нет никаких специальных учреждений, общих для государства-сюзерена и государств-вассалов. Указанное обстоятельство вынуждает государство-сюзерен использовать органы власти государств-вассалов для реализации собственных интересов. Следовательно, подчинение территории и населения ленного государства государству-сюзерену – большей частью косвенное. Они подчинены ему преимущественно через органы власти вассального государства. Те отдельные отклонения, которые здесь наблюдаются, не настолько значительны, чтобы существенно изменить общую картину,[51] хотя само по себе их наличие все же показательно.
   Государство-сюзерен и государства-вассалы соединены здесь чисто механическим путем и, не имея принципиально никаких общих учреждений, вынуждены нередко регулировать свои отношения при помощи соглашений, которые, однако, не имеют международно-правового характера или, во всяком случае, не должны считаться настоящими международными актами. Соглашения эти представляют собой как бы особый порядок образования воли государственного союза в государстве государств. Поэтому иногда, уже после заключения соглашений, господствующее государство (государство-сюзерен) облекает их в форму своего собственного закона, официально изданного его уполномоченными на то органами.
   Двойственность природы государства государств побуждала некоторых ученых прошлого характеризовать подобные образования как конфедерации[52]. Признавая основательность этой точки зрения, необходимо все-таки оговорить отсутствие тождества понятий государства государств и конфедерации. Откровенная неравноправность партнеров в государстве государств, открытое подчинение интересов государств-вассалов интересам сюзерена мешают поставить между ними знак равенства. Можно предположить, что сюзеренное государство является частным случаем конфедерации (ее разновидностью) как более широкого явления государственно-правовой действительности (к конфедерации могут относиться объединения, построенные как на неравноправной, так и на равноправной основе).
   Другой разновидностью «длящегося» союза государств, вероятно, является уния. Большинство исследователей, характеризуя унию, отмечают два обстоятельства. Во-первых, уния (в государственном праве) означает соединение государств (обычно двух, но теоретически можно себе представить и большее число) под властью одного общего монарха. Поэтому унии возможны только в монархических государствах, а не в республиках[53]. Во вторых, возможны два вида унии: личные, или персональные, и реальные.
   Личной, или персональной, унией называется такое соединение двух (или более) государств под властью одного монарха, которое носит временный характер, являясь следствием того, что одно лицо по стечению обстоятельств занимает два престола. Такое возможно, если законы о престолонаследии в двух различных государствах предоставляют право на престол одному и тому же лицу или если на престол избирается лицо, уже царствующее в другом государстве.
   При личной унии не существует, кроме монарха, никаких других объединяющих органов или учреждений. Каждое из соединяемых государств имеет свою, самостоятельную систему государственных властей и учреждений; нет ни общих министерств, ни органов и правительства. Можно себе даже представить положение, при котором каждое из них будет вести совершенно независимую как внешнюю, так и внутреннюю политику. Фактически – это разновидность временного союза двух суверенных государств, т. е. обыкновенный международный альянс.
   Реальной унией называется такое соединение монархических государств, при котором существуют некоторые общие государственные органы. Поэтому данная форма соединения государств отличается большим постоянством и более тесным сближением участников унии, не завися от случайного занятия одним и тем же лицом двух престолов. Кроме того, при реальной унии существуют общие законы о престолонаследии, об избрании нового монарха при пресечении династии, о регентстве и т. д.
   Каждое из участвующих в реальной унии государств теоретически сохраняет свою полную самостоятельность и суверенитет, ограничиваемые лишь на практике необходимостью согласования политики участников унии. Особенно старательно оберегается самостоятельность внутреннего строя и администрации участников этого рода унии. Одно государство не должно вмешиваться во внутренние дела другого. Только некоторые ведомства или дела управления выделены в особую группу и переданы в руки общих органов; такими общими учреждениями обыкновенно бывают: ведомства королевского или императорского двора монарха, иностранных дел, финансов (или некоторых отраслей последних) и военное (или ведомство государственной обороны). Кроме того, каждый из участников унии законодательствует для себя; не существует ни общей территории унии, ни общего подданства.
   Возникает реальная уния не в результате случайного совпадения законов о престолонаследии соединяемых государств или избрания уже царствующего в ином государстве монарха, а путем специального соглашения или договора (международного характера). Договор о создании унии затем воплощается в соответствующих изменениях конституций соединяемых государств, учреждаются общие органы, определяется их компетенция и пределы власти, и т. д.
   Все указанные выше характеристики унии считаются бесспорными в юридической науке. Более того, уже на рубеже XIX–XX вв. большинство государствоведов пришли к согласию относительно полной исторической бесперспективности этой формы государственных соединений[54]. Между тем, в данном случае приговор был вынесен поспешно, без достаточных на то оснований.
   Прежде всего, различные авторы по-разному определяли место унии среди других форм государственных соединений. Так, Г. Еллинек считал реальную унию особым видом союза государств (конфедерацией, Staatenbund), основанным на международном договоре, решительно отделяя ее от личной унии. Н. М. Коркунов, напротив, противопоставлял унию вообще (т. е. и личную и реальную) как особую форму государственного соединения федерации. К последней он относил не только все виды федераций в современном смысле этого слова, но и конфедерации тоже. А. А. Жилин признавал личную унию явлением исключительно международно-правовым и противопоставлял ей реальную унию как разновидность сложного государства.
   Некоторые исследователи ставили под вопрос казалось бы самые основополагающие представления об унии. Помимо прочего оспаривался ее монархический характер. Например, А. С. Ященко прямо заявлял: «Мы полагаем, что нет непременной необходимости, чтобы при конфедеративной унии общим правительственным органом был монарх… по нашему определению, личной и вообще случайной конфедеративной унией нужно считать соединение двух или нескольких государств общностью монарха или какого-нибудь другого правительственного органа» (разрядка наша. – Т. Е.).[55] Н. М. Коркунов, не оспаривая отсутствия в унии государственного единства, упоминал, однако, в рассказе об Австро-Венгрии, что вся империя образовывала единую таможенную территорию, что обеспечивало императорскому финансовому ведомству определенную независимость от казначейств входящих в нее государств. А. А. Жилин не соглашался с Г. Еллинеком в отношении негосударственного характера реальной унии, также подчеркивая именно наличие в ней самостоятельных властных органов. С. А. Корф, также возражая немецким ученым, выделил особую категорию так называемых неравноправных уний[56].
   Некоторые современные исследователи идут еще дальше, полагая, что «среди уний различаются конфедерации, федерации, объединения монархических государств в форме реальной и персональной (личной) унии, фузии, инкорпорации, империи (Л. И. Спиридонов). К униям также можно отнести и такие формы, как содружество и кондоминиум (А. Б. Венгеров, С. Н. Бабурин)»[57]. Однако, такое расширение содержания понятия уния вряд ли оправдано.
   Все указанные разногласия показывают, что исследование унии как сложного государственно-правового явления далеко не закончено. Более того, можно предположить, что, как и в случае с конфедерацией, термином «уния» обозначаются различные явления от случайных межгосударственных альянсов, пусть даже и существующих длительное время (например, англо-ганноверский альянс в XVIII столетии) до жизнеспособных и развивавшихся государственных организмов (Нидерландов XVI–XVIII вв. или Австро-Венгрии конца XIX – начала XX в.). Такие организмы, чаще всего именуемые реальными униями, очевидно, являются, так же как и сюзеренное государство, одной из разновидностей конфедеративной формы государственного устройства[58]. На рассмотрении последней, вероятно, стоит остановиться особо, поскольку в теоретико-государствоведческих исследованиях вопрос о конфедерации является одним из самых слабо разъясненных и запутанных.

§ 3. Конфедерация как устойчивая форма государственного устройства

   Вопрос о конфедерации как форме государственного устройства может показаться неактуальным для нашего времени и даже несколько надуманным. В самом деле, после многочисленных споров и дискуссий большинство отечественных (и зарубежных) государствоведов пришли к выводу, что относить конфедерацию к форме государственного устройства можно только условно[59]. Основанием для такого вывода стало признание конфедерации сверхнациональной организацией, которая «не вписывается» в сложившиеся представления ни о национальной, ни о международной организации. Не случайно в Академическом курсе теории государства и права конфедерация первоначально рассматривается в одном разделе с объектами международного, а не государственного права[60].
   В научной литературе дается множество определений понятия «конфедерация». Большинство из них описывают одни и те же признаки. Обыкновенно отмечается, что конфедерация «есть постоянное, основанное на соглашении соединение независимых государств с целью внешней защиты союзной территории и охранения внутреннего порядка между союзными государствами. Для достижения своих целей союз нуждается в постоянной организации. Постоянный характер союза, всесторонность его, так как и обязанность взаимной защиты его членов, не ограниченная определенными casus foederis, а равно и наличность постоянных органов отличают союз государств от всех других форм оборонительного союза»[61]. К этому добавляют ограниченность круга вопросов, относимых к ведению общих органов власти[62], рекомендательный характер решений этих органов, обусловленный отсутствием средств принуждения членов союза к исполнению властных велений.[63] Иногда в качестве отличительных признаков конфедерации упоминают непостоянный характер объединения и отсутствие территориального суверенитета[64], что, впрочем, противоречит сказанному ранее.
   Все названные черты, как легко убедиться, подходят для характеристики и «длящегося» межгосударственного военно-политического альянса (НАТО) и постоянной универсальной международной организации (например, ООН). Поэтому неслучайным представляется появление расширительных трактовок понятия конфедерации. А. С. Ященко утверждал, что всякий постоянный альянс есть неорганизованная конфедерация государств. Он выделял так называемые организованные и неорганизованные конфедерации, утверждая, что конфедерация приобретает организованный характер, когда союзная власть закрепляется в особых постоянных органах и получает самостоятельное существование[65]. Это характерно и для обычных международных (межгосударственных) организаций, таких как ООН или НАТО, и если согласиться с мнением А. С. Ященко, то придется отказаться от исследования конфедерации вообще: слишком расплывчатым покажется сам предмет исследования. Поэтому большинство исследователей все-таки стремится провести границу, отделяющую конфедерацию от международных организаций как таковых. В качестве особенного признака конфедерации в этом случае отмечают сочетание в ней черт как международно-правового объединения, так и черт государственной организации[66]. Представляется, что именно наличие черт государственной организации и является наиважнейшим, потому что все остальные признаки данного явления просто не дают оснований отграничить конфедерацию от универсальной международной организации. Следовательно, необходимо выявить те особенности конфедерации, которые позволяют отнести ее к государственной, а не межгосударственной организации.
   Как это ни парадоксально, но такая особенность – одна: конфедерация строится преимущественно по нормам не международного, а внутригосударственного права. Нормы международного права (когда они все-таки используются) выступают исключительно в качестве внешней оболочки для внутригосударственных норм. Дело здесь не только в том, что при создании конфедерации интересы третьих стран, не входящих в нее, не учитываются или учитываются в последнюю очередь. Главное, что в ее рамках отношения «центральная власть – государство-субъект» выстраиваются не как отношения партнерства и координации, а именно как властные отношения.
   Как представляется, наделение общеконфедеральных органов только рекомендательными функциями (а именно это часто указывается в качестве одного из важнейших признаков конфедерации)[67] – абсурдно. При таком положении конфедерация вообще утрачивает всякий смысл, ибо любое государство всегда руководствуется прежде всего собственными интересами и никогда не согласится по доброй воле пожертвовать ими ради неких абстрактных принципов. Опыт истории учит, что даже тогда, когда государство руководствуется не откровенным стремлением к каким-либо выгодам и преимуществам, а «идеальными» целями, например распространением определенной системы ценностей на новых территориях (будь то проповедь христианства, ислама или идей пролетарского интернационализма), такая деятельность будет успешной только при поддержке определенных социальных сил, действующих в собственных интересах.
   Согласование же любых межгосударственных интересов неизбежно требует использования, помимо методов убеждения, также и методов принуждения. Именно это послужило основанием для наделения властными функциями руководящих органов отдельных международных организаций[68]. Тем более бессмысленно отказывать в таких функциях органам конфедерации, совмещающей в себе черты как международной, так и государственной организации.
   Двойственность конфедерации, таким образом, заключается в сочетании сохранения суверенности ее членов с властными функциями общеконфедеральных органов. Поскольку органы конфедерации могут принимать обязательные для всех членов союза решения, они являются именно органами власти, а не просто координации. Но в теории суверенное государство не может подчиняться иной власти, кроме как своей собственной. В противном случае оно перестает быть суверенным, а значит, перестает быть и государством, превращается в новое качество – государственное образование. Имея почти все или только некоторые признаки государства, оно государством в полном смысле уже не является. В тот момент, когда такое превращение произойдет, конфедерация преобразуется в федерацию.
   Следовательно, в конфедерации ее субъекты остаются государствами в полном смысле этого слова, но при этом признают верховенство общих органов. Разрешить это кажущееся противоречие легко. После наделения органов конфедерации властными функциями, во-первых, государства-члены союза сохранили за собой монополию на связь со своими гражданами (центральная власть может обращаться с населением либо только через органы государств-членов, либо напрямик, но только в тех пределах, которые допускаются этими государствами-членами); во-вторых, полномочия центральной власти были жестко ограничены договором или иным учредительным актом и она не имела возможности самостоятельно их расширять (сомнения всегда толкуются в пользу государств-субъектов, обладающих на крайний случай правом сецессии). Именно эти два обстоятельства обеспечивают сохранение государственного суверенитета субъектов. Остальные особенности, сохранение в руках субъектов силовых или экономических рычагов давления на центральную власть либо, напротив, наличие в руках органов конфедерации средств принудительного воздействия на субъектов, являются уже производными и вообще необязательными. Более того, такой часто упоминаемый признак, как отсутствие у властей конфедерации средств принуждения субъектов, следует из числа обязательных для этой формы государственного устройства вообще исключить. Средства могут быть в наличии (не фиксируясь в конституции конфедеративного государства или в заменяющем ее учредительном договоре), или их и в самом деле может не быть, но это не меняет характера конфедеративного объединения.
   Противники государственного характера конфедерации указывают на наличие в ней права нуллификации актов центральной власти. На самом деле применение этого средства ограничено. Передавая органам конфедерации право принимать те или иные решения, государство-субъект тем самым признает их обязательность для себя, отказываясь от нуллификации (в установленных пределах). Нуллификация в этих пределах будет просто неправовым актом, означающим неповиновение закону (а не рекомендации), и узаконить ее возможно только одним способом – сецессией. Принуждение в той или иной форме со стороны центральной власти в подобной ситуации вполне возможно и закономерно. Альтернатива – распад союза. Именно это и показывает исторический опыт. Гражданская война в Швейцарии в 1847 г., применение (пусть даже ограниченное) права союзной экзекуции в Германском союзе (1815–1867 гг.) обеспечили сохранение и последующую трансформацию этих государственных союзов. Не может часть быть больше целого, и приоритет частных интересов над общими приведет к неизбежному разрушению любого межгосударственного объединения.
   В литературе термином «конфедерация» называют совершенно различные явления. С одной стороны, это могут быть рыхлые международные альянсы, которые организуются в интересах определенных политических сил или даже для удовлетворения амбиций некоторых государственных деятелей. Такими являлись Объединенная Арабская Республика 1958–1961 гг., Сенегамбия 1982–1989 гг. С другой стороны, то же название может скрывать за собой долговременные союзы государств, постепенно эволюционирующие к единству (Нидерланды 1579–1795 гг. или США 1777–1787 гг.). Априорно определить характер конкретного конфедеративного объединения – не представляется возможным. Подлинное лицо каждого союза становится ясным только по прошествии времени, в зависимости от того, какая тенденция в нем возобладает. Такая неясность и приводит к объединению под общим названием столь разнородных явлений.
   Можно, конечно, предположить, что отсутствие в учредительном документе конкретной конфедерации заранее заложенных механизмов принуждения субъектов к исполнению властных велений центральных органов неизбежно приведет к распаду объединения. Однако историческая практика показывает, что это не так. История США доказывает это. С другой стороны, наличие неформальных механизмов принуждения государств-субъектов (например, значительное военное и политическое преобладание одного из объединяющихся государств над другими союзниками), как показывает история Британской империи, вовсе не предохраняет объединение от распада[69].
   Именно указанная непредрешенность судьбы конфедеративного союза требует детального анализа опыта прошлого. Тем более что сам факт существования действительных, а не формальных конфедераций в настоящее время часто оспаривается в юридической литературе.
   Выше уже говорилось о таких формах конфедеративной государственности, как государство государств и реальная уния. Г. Елинек, говоря о сюзеренном государстве (государстве государств), в качестве примеров подобных образований приводил древнеримское государство (до превращения покоренных стран в провинции), средневековую Священную Римскую империю германской нации (до Вестфальского мира 1648 г.), наконец, Османскую империю XVI – начала XX в. Перечень показывает, насколько различные политические организмы объединялись в эту категорию. Различными были и способы их образования, и правовое оформление отношений между входившими в их состав государствами. Безусловно, перечисленные ранее признаки государства государств были присущи всем этим объединениям. Различными, однако, были ведущие тенденции в каждом из них. Если в Священной Римской империи германской нации верх брали центробежные тенденции, то в Османской империи они возобладали только на последних этапах ее развития, начиная с XIX столетия. В Римском государстве, напротив, преобладали тенденции к усилению централизации и к постепенной нивелировке отдельных его частей. Следовательно, сюзеренное государство в каждом из этих случаев оказывалось лишь этапом эволюционного развития. Правда этапы эти оказывались весьма долговременными (по нескольку столетий).
   Сравнительно долговременным оказалось и конфедеративное образование иного типа. Созданный в 1815 г. Германский союз (достаточно редкий пример конфедерации, с «двуглавой» гегемонией Австрии и Пруссии, влияние которых на его дела менялось в разные исторические периоды), просуществовал до 1867 г.
   Все эти конфедеративные образования имели общую черту. Входившие в них государства не были равноправны, при этом не играл роли способ юридического оформления данных образований – двусторонние договоры, как в Римском государстве, многосторонние договоры, как в Германском союзе, или даже как в Священной Римской и Османской империях, односторонние акты имперских органов, изменявшие правовое положение отдельных частей образования. Следовательно, все эти образования можно объединить в одну подгруппу – неравноправных (асимметричных) конфедераций.
   Долговременными были и некоторые реальные унии. Например, Австро-Венгерская империя просуществовала более полувека (с 1867 по 1918 г.). В отличие от ранее упоминавшихся государственных соединений, входившие в нее государства признавались равноправными. Именно равноправную конфедерацию, основанную на общем учредительном соглашении или ином акте конституционного характера, часто имеют в виду, когда говорят о конфедерациях вообще. Вероятно, чтобы иметь возможность отличать такое образование от иных форм конфедеративного объединения, имеет смысл назвать его конфедерацией в узком смысле слова. Между ней и рыхлым международным альянсом существует множество разновидностей конфедеративной организации: от государства государств до реальной унии. Последняя не всегда формируется по австро-венгерскому образцу. В частности, она может отличаться от классической конфедерации неравноправием субъектов и даже установлением отношений зависимости между ними (пример, Российская империя и Царство Польское в 1815–1831 гг.).
   Но при многочисленных различиях существует одна общая черта: все перечисленные разновидности конфедеративной организации являются «длящимися» союзами государств, и все они обладают при этом некоторыми признаками союзного государства. Именно это обстоятельство обеспечивает возможность данным конфедеративным объединениям демонстрировать значительную степень устойчивости, а при определенных обстоятельствах создает вероятность превращения таких союзов в федерацию.
   Впрочем, конфедеративный союз, не распадаясь, может и не эволюционировать к большему единству, а длительное время сохранять относительную стабильность, постепенно приспосабливаясь к новой ситуации. Другое дело, что такой союз оказывается перед риском политического распада при любом резком изменении в положении его субъектов, когда возможность для плавного приспособления к новой действительности отсутствует. Именно это произошло с Австро-Венгрией. Военное поражение, совпавшее с тяжелым системным кризисом, побудило венгерскую правящую элиту пойти на разрыв союза с Австрией, а активная поддержка победившей Антантой сепаратистских движений в Чехии, Польше и на Балканах не позволили империи выжить. Аналогично обстояли дела с крушением другой известной конфедерации – Британской империи. Упорное нежелание правящих кругов Великобритании пожертвовать хотя бы частично господствующим положением своей страны (при том, что экономические основы такого господства все более становились достоянием истории), привело к постепенной переориентации доминионов на других партнеров. Когда это произошло, запоздалые попытки сторонников «имперской федерации» исправить дело не могли уже привести к положительному результату[70]. Тем не менее, обе конфедерации благополучно существовали в течение длительного времени, и их распад сам по себе не дает оснований признавать конфедеративную форму государственного устройства чем-то ущербным. Политическая карта мира изменчива, и легко убедиться, что за то же время (50–80 лет) исчезли или трансформировались и многие унитарные и федеративные государства. Однако эти формы государственного устройства никем не считаются ущербными или переходными. Так что дело, видимо, в ином. Переходный характер конфедерации определяется не временем ее существования, а двойственностью ее природы. Из трех основных форм государственного устройства (а конфедерацию следует относить к числу таковых), конфедеративная форма является наименее устойчивой. Впрочем, это не означает, что она не может оказаться наиболее подходящей для того или иного государства в конкретный отрезок времени.
   Из вышесказанного можно сделать некоторые выводы. Во-первых, в литературе конфедерация может трактоваться двояко: и как межгосударственный союз, и как форма государственного устройства. Она содержит в себе признаки как одного, так и второго. Более правильным, однако, является именно вторая, а не первая трактовка. Во-вторых, конфедерация, безусловно, может стать этапом на пути трансформации межгосударственного объединения в союзное государство-федерацию, даже шагом на пути к построению унитарного государства с автономиями. Но это не значит, что ее следует рассматривать только в качестве такой переходной формы. Это – совершенно самостоятельная форма государственного устройства, равноправная и с унитарным государством и с федерацией. Конфедеративная форма способна в течение длительного времени обеспечивать существование союза государств, защиту их общих интересов, а при благоприятных условиях способна трансформироваться в иную, более прочную форму государственного объединения.
   Подводя итог всему вышесказанному, можно сказать, что сложное государство способно выступать в разнообразных видах, причем далеко не все из них существуют в настоящее время. Однако это вовсе не означает, что нет необходимости изучать исчезнувшие разновидности сложного государства. Напротив, их изучение позволяет разрешить сложную проблему классификации этих форм государственного устройства на основе языка современной науки, а следовательно, выяснить пригодность этого самого языка для изучения и таких государственных форм (или их разновидностей), которые могут возникнуть в будущем.

Глава 2. Государство и государственные соединения в античном мире

§ 1. Община и государство в древнем мире

   Особенности социально-экономического развития древнего мира уже более двухсот лет волнуют исследователей. Многие ученые-антиковеды ощущают потребность объяснить, почему вслед за поразительным расцветом ремесла и торговли, после многовекового расширения экономической базы древних цивилизаций наступал период упадка – упадка, не сводимого к техническому застою, к простому воспроизведению однажды достигнутого уровня производства, но идущего к прогрессирующей натурализации всего хозяйства, к отказу от бесспорных достижений предшествующего периода, к нарастающей деградации научного знания и ремесленного производства.
   По-видимому, главной причиной подобного развития является характер древней экономики, основанной на соединении натурального в принципе хозяйства с относительно развитым товарным производством. Дело здесь отнюдь не в ограниченных объемах товарного производства (объемы его сами по себе как раз могли быть весьма значительными). Дело в натуральной ориентации хозяйства (даже самого высокотоварного). Исходной точкой здесь является поведение товаропроизводителя, который, стремясь продать по наибольшим ценам свой товар, в свою очередь отнюдь не стремится к приобретению «чужих» товаров. Видимо, причина этого – сравнительно низкий уровень производительности труда, при котором в больших масштабах возможен только неэквивалентный обмен. Следовательно, покупной товар, как правило, очень дорог, и приобретать его следует только тогда, когда его нельзя произвести в собственном хозяйстве (по крайней мере, в достаточном количестве) или когда он может быть использован в качестве предмета накопления (сокровища или «на черный день»). В качестве средств накопления, которые к тому же можно легко превратить в любые необходимые товары, лучше всего могли быть использованы деньги и другие изделия из благородных металлов. Поэтому получение именно их в обмен на товар становилось целью каждого товаропроизводителя.
   Эта идея будет впоследствии воспринята рядом экономистов-теоретиков Нового времени. Дифирамбы активному внешнеторговому сальдо, превалированию экспорта над импортом станут обычными для эпохи развивающегося капитализма. И лишь немногие теоретики зададутся резонным вопросом: «Но если все производители товаров станут вести себя подобным образом, то кто же станет потребителем того, что ими произведено?»
   Каков будет результат развития экономики при подобном поведении товаропроизводителей? Простейший логический анализ легко покажет: затоваривание рынков, превышение предложения над спросом и, как результат, неизбежные экономические кризисы. Именно так и случится при капитализме, и лишь длительная эволюция с неизбежной трансформацией ряда общественных и экономических институтов позволит обществу постепенно приспособиться к кризисам как к неизбежному злу, превратив их из разрушительной катастрофы в механизм болезненной, но необходимой саморегуляции экономической жизни. Однако все это произойдет много позднее. Древность же не знала кризисов перепроизводства, но она не знала и промышленной революции или индустриализации сельского хозяйства. В чем же причина этого явления? Очевидно, в том, что потребность в деньгах и торговом обмене парадоксально сочеталось с совершено иными тенденциями экономической жизни.
   «Экономический идеал» древности можно выразить одним словом – автаркия. Именно замкнутым и самообеспечивающимся целым предстает идеальное общество и государство в трудах мыслителей древнего мира. Идеал этот, разумеется, недостижим в принципе. Даже самые «самообеспеченные» социумы, например древнейший Египет, нуждались в привозных товарах. Получить их можно было лишь двумя путями: или обменять у владельцев (производителей) на товары своего собственного производства, или, если предложить в обмен было нечего или партнеры почему-то не желали согласиться на обмен, отнять силой. Неэквивалентная торговля или грабительская война – иных способов приобретения импортных вещей просто не было. Однако следует отметить то, что монопольный доступ к отдельным видам импортных товаров мог временами иметь большое значение для стабильного существования общества. В качестве примеров монопольного доступа можно привести контроль над путями доставки олова (до широкого распространения стали) или зерна (в самых развитых древнегреческих полисах или в классическом Риме). Данное исключение, однако, не отменяет общего правила. Страх перед потенциально враждебным внешним миром и приходящими оттуда бедствиями – голоду, вражеским нашествиям, эпидемиям – требовал укрытия в собственном маленьком, самообеспечивающемся мирке. Стремление к автаркии поэтому было свойственно для любого древнего общества.
   В числе важнейших факторов, обусловливавших подобную ориентацию, следует назвать общинную организацию, характерную в той или иной форме для любого древнего общества. Существование ее объясняется целым рядом причин, не остававшихся неизменными, как не оставалась неизменной и сама община.
   Община родилась в первобытном обществе, одновременно с появлением человека современного типа. В сущности, ее формирование являлось составной частью антропосоциогенеза. По словам Ю. И. Семенова, для самого раннего этапа эволюции первобытного общества было характерно наличие полной, безраздельной собственности первобытной общины как на все средства производства, так и на средства потребления. Никакой другой формы собственности не существовало. И это находило свое проявление в особого рода отношениях распределения. Суть этих отношений заключалась в том, что каждый член общины имел право на долю созданных в ней продуктов, прежде всего продуктов питания, независимо от того, участвовал ли он в их производстве или нет. Достаточным основанием для получения доли продукта, созданного в первобытной общине, была принадлежность к ней. Каждый член общины, взятый в отдельности, имел право на долю общественного продукта потому, что все члены общины, взятые вместе, были собственниками этого продукта. Подобный подход для того времени был единственным возможным, поскольку иначе было не обеспечить выживание как общества в целом, так и отдельных его членов.
   С развитием первобытной экономики и с возникновением распределения по труду (и, соответственно, с разделением собственности на общественную и личную) фаза ранней первобытной общины сменилась фазой общины позднепервобытной. Возникли и получили распространение особые системы распределения и обмена так называемого избыточного продукта[71], которые в современной научной литературе получили название «престижной экономики»[72]. Они готовили почву для будущего усложнения внутреннего строения общины, создали условия для следующего шага в ее эволюции. Такой шаг вперед был связан с началом формирования внутри общины хозяйственных ячеек (крестьянских хозяйств), с превращением ее в объединение таких ячеек. Следовательно, община, пришедшая на смену позднепервобытной, может быть охарактеризована как формирующаяся соседская (пракрестьянская) община.
   С переходом к классовому обществу пракрестьянская община превратилась в крестьянскую. В литературе она встречается под различными названиями: земледельческая, соседская, сельская, поземельная, территориальная, деревенская община. Фундамент крестьянской общины формировали социально-экономические отношения, качественно отличные от тех, что лежали в основе первобытной общины. Во-первых, крестьянская община состояла из большего или меньшего числа хозяйственных ячеек – крестьянских хозяйств, в собственности которых находились все продукты труда. Общественной собственностью оставалась лишь земля. Во-вторых, в отличие от первобытных общин, которые были самостоятельными социальными организмами, крестьянские общины существовали в недрах иных, гораздо более крупных, чем они сами, организмов классового общества. Но, находясь в их составе, они никогда не были их простыми составными частями. В основе классовых общественных организмов всегда лежали системы социально-экономических отношений, качественно отличные от тех, что были фундаментом крестьянских общин[73]. Поэтому положение крестьянских общин здесь оказывалось как бы двойственным. Им приходилось, зачастую против своей воли, взаимодействовать с чуждыми экономическими укладами, нередко прямо враждебными и разрушительными для их основ.
   Последствия такого вынужденного взаимодействия всегда оказывались достаточно серьезными. Основанием экономики в древнем мире было сельское хозяйство, и потому очень многое в развитии общества определялось отношениями земельной собственности. В первобытной общине хозяйство владело и пользовалось землей не в силу прав на нее, а на основании потребности в ней и способности ее обрабатывать и использовать. Возникшее с переходом к классовому обществу право частной собственности отрицало принцип собственности коллективной. Последняя уходила в прошлое, но следы ее еще долго жили в традиционном, обычном праве, по которому земля рассматривалась в качестве собственности распавшихся на большие семьи родственных групп, объединенных в территориальную общину. Возникающая купля-продажа земельных участков показала, что община перестала быть действительным коллективным собственником земли. Логичным было бы ожидать в этих условиях полного ее разрушения с последующим выделением индивидуальных хозяйств (т. е. обычной при развитии капитализма картины). Но ничего подобного не произошло.
   Появление права частной собственности на землю требовало гарантий ее неприкосновенности. Однако никаких готовых механизмов для обеспечения такой гарантии общество в то время не имело. Волей-неволей пришлось приспосабливать уже имеющиеся институты, освященные традицией и ставшие привычными для людей. Общинная организация как раз относится к числу таких институтов. Поэтому она не разрушается, а просто трансформируется в коллектив земельных собственников, который гарантирует своим членам право на землю (исключая доступ чужаков к ней или оберегая силами общинного ополчения от внешней опасности). Для этого она формирует так называемую верховную (общинную) собственность на землю.
   Купля-продажа земли, казалось бы, открывала доступ к общинной земле чужакам: документы показывают, что землю в Древнем Двуречье или в Сирийско-Палестинском регионе покупали не только члены общины, но и люди, связанные с царским хозяйством и членами общины не являвшиеся. Но земля общины как общая собственность ее членов была неотчуждаема. Она в принципе не могла перейти в чужие руки. Поэтому либо такая покупка превращалась в акт передачи на установленный обычаем срок права пользования землей, которая затем возвращалась к собственнику[74], либо, как в более поздние периоды, человек, купивший землю, становился членом общины – принимал на себя все обязанности перед коллективом и приобретал права его члена, в том числе главное право – право на землю.
   Итак, с появлением права частной собственности община выступает в качестве верховного собственника земли, и первоначальная частная собственность оказывается ограниченной верховной собственностью общины. Ограничения связывались не с объемом прав собственника, а лишь с условиями обладания землей. Говоря иначе, собственник обязан был отдавать часть произведенного им продукта (или часть своего труда в той или иной форме) коллективу, т. е. обязан был учитывать не только собственные интересы, но и интересы общины. Защищая свои права, а тем самым и права входивших в нее частных собственников, община не допускала отчуждения своих земель, гарантируя стабильность хозяйств общинников и свою собственную устойчивость. Эти стабильность и устойчивость давно уже были подмечены учеными. Значение общинной организации в древнем обществе постепенно становилось очевидным все большему числу исследователей, и сегодня уже никто не подвергает его сомнению. Споры идут лишь о характере древней общины и о конкретных формах ее влияния на различные стороны общественной жизни того времени.
   На протяжении ряда лет в отечественной науке считалось, что древнейшая община либо носит рабовладельческий характер, либо, по крайней мере, служит фундаментом для рабовладельческой цивилизации. Несколько лет тому назад в «Вестнике древней истории» появилась статья двух известных историков-востоковедов И. М. Дьяконова и В. А. Якобсона[75]. Статья эта в самом сжатом виде содержит результаты многолетних исследований обоих авторов, по крайней мере с конца 50-х годов XX столетия[76]. На базе этих взглядов сложилось целое направление в отечественной исторической науке, получившее наименование «школа И. М. Дьяконова», занявшее одну из ведущих позиций в изучении истории Древнего Востока (особенно Ближнего Востока) в последние десятилетия[77].
   Основная идея авторов статьи сводилась к отрицанию рабовладельческого характера древнейших классовых обществ и предложению ввести иной классифицирующий признак. Они пишут: «Оба автора этой статьи в последних своих работах пришли к выводу, что это общество следует именовать древним гражданским обществом, поскольку именно полноправные граждане были его главным сословием, как в античных полисах, так и в царствах Востока. <…> Конец древнего общества связан не с гибелью рабства (оно, как известно, сохранилось до наших дней, а ведущей экономической роли не играло почти никогда), а с гибелью свободы и уничтожением сословия полноправных (фактически же привилегированных) граждан, а также центров древнего гражданства – древних городов»[78].
   Итак, гражданский характер древнего общества предлагается признать его важнейшим признаком, а основной формой существования этого общества, по утверждению авторов концепции, является гражданская община.
   Авторы статьи утверждают: «Наполовину в шутку, а значит, наполовину всерьез, можно даже указать год конца древности в Римской империи – 212 г. н. э., когда император Каракалла своим эдиктом даровал гражданские права всем свободным жителям империи. С этого момента гражданство перестало быть привилегией, превратившись в подданство»[79].
   Схема соблазнительная, но, к сожалению, не свободная от слабых и уязвимых мест. И слабости эти не позволяют безоговорочно согласиться с целым рядом утверждений, как самих уважаемых авторов, так и их сторонников.
   Прежде всего, смущает утверждение о столь длительном существовании в странах Востока гражданской общины. Возникшая в глубокой древности, уже в III тысячелетии до н. э., она существует, по утверждению авторов схемы, до III столетия н. э. Сам собой напрашивается вопрос: почему современники этого явления его «не заметили» и не попытались теоретически осмыслить? Можно, правда, указать, что в силу некоторых причин в странах Древнего Востока (за исключением разве что Китая) историческая наука в течение долгого времени не получала развития и лишь позднее стала развиваться под греческим влиянием. Однако явления того времени могли изучаться не только исторической наукой, но и, например, философией, получившей значительное развитие в ряде древних обществ. Наконец, странным должно показаться и то, что сами греки, теоретически разрабатывавшие теорию общинного государства-полиса, «проглядели» такую гражданскую общину на Востоке, где они не позднее VII века до н. э. имели теснейшие связи с Лидией, Египтом и Финикией. Тем не менее, они нигде не говорят о гражданских общинах в этих странах, зато именно грекам школа Витфогеля обязана идеей существования так называемого восточного деспотизма и поголовного рабства в государствах Древнего Востока[80].
   Разумеется, греки по политическим мотивам, например из чувства национального превосходства (сформировавшегося в ходе греко-персидских войн), могли намеренно «не замечать» какие-то явления у своих соседей. Но тогда необходимо, чтобы ученые, открывшие миру «гражданскую общину» в странах Востока, объяснили причины такого странного поведения греков до V столетия до н. э., когда для такого превосходства не было никаких оснований. Кроме того, вспомнив о неоднозначном характере греко-персидских отношений в конце V–IV вв. до н. э., можно было бы ожидать хотя бы от отдельных греческих авторов более объективного отношения к странам Востока вообще и к Персии в частности. Упоминания о гражданской общине у этих народов, несомненно, должны были найти отражение в трудах исследователей, если, конечно, она действительно там существовала. Но ничего подобного в источниках не обнаруживается. Наконец, представляется также несомненным, что современным исследователям, сделавшим столь поразительное открытие, надлежит максимально четко разъяснить содержание ключевого, по их мнению, понятия гражданской общины.
   Однако основоположники «школы Дьяконова» ограничиваются не вполне ясными объяснениями. Так, в докладе, прочитанном в 1962 г., И. М. Дьяконов утверждал: «Община может являться гражданским коллективом, обеспечивающим права своих членов, – прежде всего, права на участие в управлении общиной, на взаимопомощь и на владение землей. Быть может, именно этот аспект общины является самым важным. Объединение людей для взаимопомощи существовало задолго до начала землепользования и продолжало существовать и после прекращения общинной собственности на землю, – до тех пор, пока существовало мелкое свободное натуральное производство; постепенно это объединение принимало характер политической организации. Поэтому необходимым условием членства в общине является исполнение обязанностей общинника в виде участия в общественных работах и повинностях, в уплате налогов и т. п. Исполнение этих обязанностей обеспечивает общиннику право на участие в общинном владении землей, а позже – на надел из общинной земли. Нередко обладание наделом и членство в общине становятся столь неразрывно связанными, что утеря надела означает и утерю гражданских прав»[81].
   В приведенном высказывании содержится фактически три различных тезиса. Во-первых, сформировавшаяся община однозначно трактуется как община гражданская, что представляется как уже доказанный (не понятно только кем) факт. (Позднее, уже в 1984 г., В. А. Якобсон также говорил как об общепринятом факте: «Общество самоопределяется объективно как коллектив граждан, окончательно и бесповоротно совершает переход от первобытнообщинного строя к классовому».[82]) Во-вторых, понятие гражданской общины вполне справедливо связывается с гражданством и гражданскими правами. В-третьих, отмечается, что гражданская община является коллективом землевладельцев, скорее даже, земельных собственников.
   Внешне сочетание этих тезисов может показаться простым и логичным. Обладание земельной собственностью порождает определенные права у члена коллектива собственников. Создается же подобный коллектив в целях обеспечения солидарности собственников, позволяющей лучше защитить их собственнические права. С этими утверждениями спорить бессмысленно. Но вот дальнейшие утверждения вызывают сомнение. Не ясно, почему земельный собственник – член общины собственников однозначно именуется гражданином? Иначе вопрос можно сформулировать так: порождает ли право собственности на землю в такой общине соответствующий статус гражданина?
   Уральская последовательница И. М. Дьяконова Н. Ф. Шилюк более определенно высказывается по этому вопросу: «В период раннего рабовладельческого общества возникает государство типа гражданской общины. Гражданская община – это политическая организация коллектива земельных собственников (разрядка наша. – Т. Е.). В разных регионах и в различные периоды истории рабовладельческого общества гражданская община существовала во множестве вариантов, она могла быть самостоятельным государством, могла входить как автономная административно-территориальная организация в систему более крупного государства, но всегда ее отличительными чертами были: верховная собственность на землю; собственные органы управления, обладавшие судебными функциями; объединение в общинной организации крупных земельных собственников, чьи хозяйства основаны на эксплуатируемом труде, и мелких земельных собственников, чьи хозяйства основаны на личном труде. Первые – это общинная знать, традиционно именуемая “великие” или “большие”, вторые – рядовые общинники, которых обычно называли “малые” или “маленькие”.
   Государство возникает в форме гражданской общины, так как в период появления классов не существует какого-либо аппарата, способного выполнять функции принуждения. Эту функцию осуществляет общинная организация, в целом противостоя эксплуатируемому производителю и защищая интересы входящих в нее земельных собственников. Но тем самым община превращается в политическую организацию, т. е. в государство»[83].
   Если согласиться с этим, то становится очевидным, что под гражданской общиной следует понимать только государственно организованное сообщество частных земельных собственников, которые, надо полагать, именно в силу своего членства в нем и являются гражданами общины. Осталось лишь привести убедительные доказательства именно такого восприятия членства в общине древними авторами, чтобы закрыть эту тему. Однако если мы попытаемся разобраться с вопросом, кого именовали гражданами сами древние, то неизбежно столкнемся с серьезной проблемой.
   Дело в том, что само понятие «гражданин» появилось только в греческом полисе, возникшем много позже III тыс. до н. э. В законченном виде его сформулировал Аристотель в своей «Политике»: гражданин это – свободный человек, обладающий правом участия в законодательной и судебной власти[84]. Сходных взглядов придерживался и Цицерон[85]. Следовательно, сами древние, не отрицая значения собственнических прав на землю, основными при определении статуса гражданства все же считали иные отношения.
   Конечно, свободный гражданин обладал как политической, так и имущественной правоспособностью, и значение права собственности на землю, безусловно, нельзя преуменьшать. Но реальная жизнь как всегда была значительно сложнее любых теоретических построений. Современные исследователи института древнего гражданства подчеркивают его связь не с одним каким-либо правом, но с обладанием целым комплексом прав[86]. Во-первых, речь идет о праве пользования общинной землей, причем не только той, что находится в непосредственном обладании (или собственности) данного лица. Можно говорить даже не о праве собственности как таковой, а скорее о праве на получение доли от доходов полиса из всех возможных источников (от общинного земельного фонда или контролируемых общиной источников полезных ископаемых до военной добычи). Во-вторых, речь идет о политических правах, обладание которыми тесно связывалось с воинской обязанностью. Наконец, граждане обладали определенными преимуществами и в частноправовой сфере (особая судебная защита прав и т. п.). Завершая характеристику гражданского статуса в древности, следует отметить, что все свои права гражданин мог осуществлять только лично. Он не мог передоверить осуществление их другому лицу. Поэтому классическая античность и не знала ни парламентов и подобных им представительных учреждений, ни адвокатов в современном смысле этого слова (последние появились в Риме уже в период кризиса полисной республики).
   Полисный коллектив (одновременно являвшийся также и государством) обеспечивал всеобъемлющую личную и имущественную безопасность своих членов (граждан). Но взамен он требовал от них столь же полного подчинения своим законам. Соблюдение законов являлось в этом государстве требованием не только права, но и общественной морали. Здесь в принципе не могло сложиться такого положения, когда «плохой гражданин» (нарушитель законов) оказался бы «добрым соседом» и «хорошим человеком». Такого отношения к законности не существовало в последующие эпохи, когда о нем могли мечтать как о недосягаемом идеале.
   Причина возникновения подобной ситуации заключалась в том, что в тех условиях одна лишь община могла гарантировать реальную безопасность своих членов. Речь идет о защите от «бича» древности» – утраты свободы. Именно запрещение долгового рабства сформировало у граждан общинников чувство подлинной защищенности в коллективе, который, выступая гарантом этой безопасности, был обязан взять на себя государственные функции.
   Передоверить их коллектив не мог никому. А уже следствие превращения общины в государство, гарантирующее свободу своих граждан, становилось формирование представлений о политическом равноправии граждан-общинников (по отношению к государству и его законам) и признание прав и обязанностей как гражданина перед государством, так и государства перед гражданином.
   Сегодняшнее определение гражданства обнаруживает явное генетическое сходство с представлениями древних. Современная юридическая наука определяет гражданство как устойчивую правовую связь человека с государством, выражающуюся в совокупности их взаимных прав, обязанностей и ответственности, основанную на признании и уважении достоинства, основных прав и свобод человека[87]. Разумеется, античность понятия «права человека» не знала и знать не могла[88], однако сохраняется преемственность в главном: гражданство как политико-правовой феномен требует обязательного признания взаимности прав и обязанностей члена государственного сообщества и государства. Этим, однако, сходство и ограничивается. Современное государство не является столь всеобъемлющим гарантом безопасности своих граждан, каким был античный полис. Четко отделяя общественную жизнь от частной, оно ограничивается только установлением общих правил поведения для последней, отказываясь при отсутствии нарушений этих правил от всякого вмешательства в эту сферу. Вот почему в настоящее время возможны такие явления, как представительная демократия (которая в ряде случаев может называться демократией лишь условно), наемные представители интересов сторон в суде и, наконец, ситуации (совершенно немыслимые в полисе), в которых гражданин может пожертвовать интересами государства ради своих частных интересов.
   Таким образом, можно считать доказанным, что понятия «гражданин» и «гражданство» способны значительно видоизменяться с течением времени, не меняя, однако, своей сути: они всегда обозначают связь индивида не просто с коллективом, а именно с государством и, кроме того, всегда предполагают признание взаимности прав и обязанностей индивида и государства.
   В свете вышесказанного представляется очевидным, что «школа Дьяконова» толкует понятие гражданской общины чрезмерно широко, включая в него самые различные виды общинной организации, существовавшие в странах Древнего Востока. Это становится ясным при сопоставлении высказываний самого основателя школы, сделанных им в одной и той же статье. В своей работе «Проблемы экономики. О структуре общества Ближнего Востока до середины II тыс. до н. э.» он первоначально трактует гражданство древних общин следующим образом: «Гражданский коллектив, члены которого, называемые ниже общинниками или гражданами, обладают полнотой гражданских прав (наряду с гражданскими обязанностями): правом иметь собственность на недвижимость и участвовать в общинном самоуправлении, а равно во всех возможных общих доходах и других материальных или нематериальных благах, которыми может обладать территориальная община. Наряду с этим они имеют и обязанности перед своей территориальной общиной и своими сочленами в ней. Это – обязанности взаимопомощи (кооперации), преимущественно политической, но отчасти также и хозяйственной: участие в обсуждении общих вопросов на народной сходке и в совете, в обороне общины, в общеполезных или считающихся таковыми совместных работах – в строительстве городских стен, культовых сооружений, каналов, дорог и т. п.»[89]. Далее он допускает такое высказывание: «Но даже если полноправный гражданин-собственник не был почему-либо (фактически или формально) членом территориальной общины, тем не менее, он все равно принадлежал к общинной структуре другого рода – к общине домашней. Вот почему обозначение изучаемого нами сейчас сектора древней экономики как “общинного” полностью оправдано, – хотя и предполагает очень широкое понимание термина “община”»[90].
   В приведенных фрагментах сразу бросается в глаза откровенная подмена понятий. Гражданство как непосредственная связь лица с государством подменяется связью лица с коллективом других лиц – общиной, которая государством не является (нельзя же считать таковым домашнюю общину). Более того, фактически признается негосударственный характер даже самой городской (территориальной) общины (с отождествления которой с государством и начинает выстраиваться вся цепочка логических рассуждений). Это вытекает из противопоставления общинников и так называемых царских людей: «Все царские люди не были полноправными гражданами, так как не могли осуществлять права собственности на землю, получая ее лишь как надел от царя под условием и тем самым как бы находясь под патриархальной властью царя. Разница между полноправным гражданином и царским человеком и, соответственно, между хозяйством того и другого заключалась, таким образом, в отношениях собственности. Один был собственником земли и вел хозяйство на собственной земле своего “дома”, другой не был собственником земли и вел хозяйство на земле, полученной от царя под условием службы или работы, формально или фактически составляя часть “дома” царя (или храма) – государственного хозяйства»[91].
   Государство, следовательно, олицетворяет царь и его аппарат, а не община, пусть даже и городская. Автор позднее не раз подчеркивает это обстоятельство, утверждая, например, что старейшины территориальных общин не являлись государственными служащими[92]. Не раз упоминается также тот факт, что территориальные общины входили в состав государства. Но отсюда следует вывод, что сами общины государством уже не были: «Необходимо подчеркнуть, что территориальные общины, подобно домашним, входили в определенные иерархические структуры; несколько территориальных общин составляли общину-государство или группировались вокруг центральной общины-города; последняя имела то же самое административное устройство (народное собрание, совет старейшин, градоначальник); в более крупных царствах такая группа территориальных общин или центральная община вместе с тяготевшими к ней периферийными общинными поселками составляла основное административное подразделение, по охвату территории соответствующее “ному” в Древнем Египте»[93].
   Можно конечно предположить, что городские общины в составе государств Древнего Востока обладали статусом если не собственно государств, то, по крайней мере, государственных образований. Тогда древневосточные монархии окажутся подобными современным федерациям или, по крайней мере, унитарным государствам, включающим в свой состав автономные образования. Но в таком случае следует максимально четко разграничить понятия «община» (родовая или домашняя) и «государство» (как община гражданская, если согласиться с этим термином в трактовке «школы Дьяконова») и уже ни в коем случае не смешивать их тем более не подменять одно другим.
   Подводя итог сказанному, подчеркнем, что небрежное употребление терминов порождает в данном случае путаницу. И не случайно Л. С. Васильев решительно возражал В. А. Якобсону, ведя речь о праве Древнего Востока. «Речь идет именно о праве, т. е. о системе определенных гражданских свобод и гарантий. В этом смысле мне кажется неприемлемым употребление В. А. Якобсоном понятий “граждане”, “гражданское население”, “коллектив граждан” по отношению к Востоку. На традиционном Востоке граждан не было – были подданные»[94]. Возразить на это нечего.
   Можно, конечно, утверждать, что различные ученые по-разному могут понимать такие понятия, как «граждане» или «гражданский». В таком случае спор идет не о содержании понятий, а только об адекватности их терминологического обозначения. Однако ранее уже указывалось на смысловую близость древнего и современного представлений о гражданстве. Ю. И. Семёнов вполне резонно утверждал в одной из своих работ, что идеалом любой науки является однозначность используемых ею терминов (во избежание путаницы). Поэтому было бы крайне желательным использовать термины однозначно, в строго определенном смысле. Только тогда они будут подлинно научными[95].
   Ко всему вышесказанному хочется добавить, что основоположники «школы Дьяконова», похоже, и сами чувствуют уязвимость своих позиций. Видимо, поэтому И. М. Дьяконов прибегает к авторитету автора термина «гражданская община» Н. Д. Фюстель де Куланжа. «Западно-азиатская община II тыс. до н. э. могла бы в терминологии Фюстель де Куланжа быть обозначена как гражданская община (cite), и в этом она типологически сходна и с западным полисом», – утверждает он[96]. Но в том-то и дело, что определение понятий «гражданин» и «гражданская община», данные самим Фюстель де Куланжем были весьма специфичны. Во-первых, он ставил гражданскую общину в один ряд с семьей и племенем, как однопорядковые явления: «Семья, фратрия, триба, гражданская община, все это – общества, совершенно сходные между собою, родившиеся одно из другого целым рядом союзов»[97]. Во-вторых, французский ученый рассматривал гражданскую общину как простую совокупность семейных и родовых ячеек, связанных главным образом единством религиозного культа: «Гражданская община не есть собрание отдельных лиц, но конфедерация многочисленных групп, сложившихся прежде ее и продолжающих свое существование»[98], «общество развивалось лишь по мере того, как расширялась религия»[99].
   Наконец, понятие «гражданин» Фюстель де Куланж рассматривал не с юридических, а с совершенно иных позиций. «Если бы кто-либо захотел охарактеризовать гражданина античных времен по его наиболее существенному отличию, – писал он, – то он должен был бы выразиться, что это – человек, который одной религии с гражданской общиной и чтит общих с нею богов»[100]. Но при всем почтении к уважаемому классику исторической науки согласиться с ним никак нельзя. В Древней Греции одни и те же божества одинаково могли почитаться в различных полисных общинах, что отмечал и сам Фюстель де Куланж[101]. С другой стороны, в каждой античной семье имелись свои собственные божества, почитавшиеся не только полноправными ее членами, но и домашними рабами. Так что уже в XIX столетии такой религиозно-генетический подход к гражданской общине мог быть оспорен. Современные же представления о гражданской общине значительно отличаются от приведенных выше. Сам И. М. Дьяконов исходит при ее определении из других критериев.
   Следовательно, утверждения сторонников «школы Дьяконова» следует признать, по меньшей мере, спорными и нуждающимися в более тщательном обосновании. Что же касается понятия «гражданская община» (правильнее, очевидно, говорить – «община граждан»), то ему явно требуется более четкое определение, исключающее ее смешение с другими видами общинной организации. Не ставя здесь такой задачи, можно попытаться все же выделить хотя бы некоторые признаки, позволяющие вычленить гражданскую общину (общину граждан) из множества разновидностей общинных организаций.
   Выше уже было сказано, кого считали в древности гражданами. Но что же превращало этих людей в свободных и полноправных граждан? Именно обладание равными правами, а также и равная защищенность от самой большой опасности, существовавшей в те времена внутри коллектива, – долгового рабства, которое являлось лишь крайней, порождавшейся голодом и нищетой, формой зависимости рядовых общинников от общинной знати. Полноправное гражданство давала защищенность от голода и нищеты, которая могла обеспечиваться только бескорыстной поддержкой всего коллектива.
   В самом деле, право участия в народном собрании и суде само по себе гражданина не создает. Ведь неизбежно возникающее и углубляющееся в классовом обществе имущественное неравенство ставит многих членов общины в отношения зависимости от знатных и богатых соседей. Клиентелизм, характерный для многих раннеклассовых (и не только) обществ, родился именно на этой основе. Отношения зависимости от частного лица, неважно, должностного или принадлежащего знатному роду, превращают общинника из самостоятельного субъекта общественных отношений в послушного исполнителя чужой воли. И не имеет значения при этом, участвует ли он в народном собрании или нет, ведь от фактического решения жизненно важных проблем общины он уже отстранен, поскольку вынужден руководствоваться не своими собственными интересами, а желаниями своего покровителя, ставшими для него законом. Поэтому представляется, что общину, в которой не обеспечено хотя бы относительное равноправие ее членов, возможно их порабощение не в особых случаях (тяжкие преступления, караемые обычно смертной казнью), а за долги (явление обычное для неустойчивой экономики того времени), в которой людям не гарантируется в той или иной форме некий минимальный уровень материального благополучия, позволяющий им заниматься общественной деятельностью, – такую общину именовать гражданской нет никаких оснований. Право именоваться гражданской общиной можно признать только за средиземноморским полисом.
   Сами основоположники «школы Дьяконова», говоря об античном пути развития, особое внимание обращали на то, что в полисной общине удалось сформировать сильнейшее чувство солидарности ее членов. «Полисная солидарность была одновременно и правом, и обязанностью граждан вплоть до того, что они в массовом порядке, не на словах, а на деле (как о том свидетельствуют сохранившиеся исторические известия) ставили интересы полиса выше личных или узкосемейных. Даже налог трудом – трудовая повинность (литургия) выступала как почетная обязанность, которую знатные и богатые роды могли принимать на свой счет. В то же время нуждающиеся члены полиса имели право рассчитывать на полное содержание со стороны коллектива своих сограждан»[102].
   В странах Востока ситуация была иной. Обедневшие общинники могли рассчитывать на некоторую, чаще всего небескорыстную помощь своих сородичей и соседей. О распространенности эксплуатации обедневших сородичей в общинах Древнего Востока, как и о вполне обычном для них явлении – продаже младших членов семьи в рабство (причем речь идет не о краткосрочной долговой кабале, а именно о полноценном и «вечном» лишении свободы), писал сам И. М. Дьяконов[103]. Если же общинники разорялись вовсе, то их ожидали долговая кабала или уход в бродячие шайки изгоев-хапиру, а чаще всего – в царские люди, так как царское хозяйство, особенно после слияния его с храмовым сектором экономики, оказалось столь обширным, что способно было поглотить почти неограниченное количество рабочей силы. В полисах же беднота – так называемый античный пролетариат, или люмпен-пролетариат, – могла жить за счет полиса.
   Это отличие полиса от храмовой и городской общины Древнего Востока ясно видят и сами основоположники «школы Дьяконова». В уже упомянутой «программной» статье, опубликованной «Вестником древней истории» в 1982 г., они писали: «Мощь полисной солидарности и взаимопомощи была столь велика, что греческим полисам, в отличие от царя Хаммурапи, удалось сломить ростовщический капитал и полностью уничтожить долговое рабство»[104]. Лучше указать на отличие общины Древнего Востока от «западного» (средиземноморского) полиса вряд ли возможно.
   На этом фоне не может не удивить утверждение И. М. Дьяконова: «Необходимо подчеркнуть, что хотя общинники в III – первой половине II тыс. до н. э. и платили обычные налоги (натурой, трудом и т. д.), а некоторые из них подвергались эксплуатации со стороны ростовщиков или старших родичей, однако нельзя считать общинников как таковых эксплуатируемой категорией населения, прежде всего потому, что только общинники обладали гражданским полноправием и что в их число входила и общинная знать, включая тех же ростовщиков. Положение древневосточных общинников этого периода в отношении собственности и места в производстве, а также прав, ничем не отличалось от положения граждан олигархических или монархических полисов ранней Греции, однако никто не считает граждан подобных греческих полисов эксплуатируемым классом раннегреческого общества; а если кто-либо из них попадал в экономически тяжелое положение и подвергался эксплуатации, то никому не приходит в голову считать это обстоятельство определяющим для социально-экономической характеристики всего древнегреческого общества»[105]. Приводимая параллель с древнегреческим обществом представляется сомнительной, не говоря уже о противоречии подобных утверждений фактам из древневосточной истории, изложенным самим И. М. Дьяконовым.
   Говорить о полисах в ранней Греции вообще вряд ли возможно. По мнению Э. Д. Фролова, формирование полиса оказалось очень длительным процессом, заключительной и решающей стадией которого стала так называемая «архаическая революция» VIII–VI вв. до н. э.[106] Следовательно, о полисах до «архаической революции», а возможно, даже и до VI в. до н. э. можно говорить лишь условно, как о полисах еще только формирующихся, в которых отсутствует целый ряд важнейших признаков полиса как такового[107]. Более того, политический кризис, разразившийся в этот период при формировании многих полисов, был связан именно с эксплуатацией знатью рядовых общинников. (Иная интерпретация известных фактов, приводимая В. П. Яйленко[108], во всяком случае, массовой поддержки в среде антиковедов не встретила.) В биографии Ликурга, приводимой Плутархом, намеки на это буквально рассыпаны в различных местах[109]. В биографии же Солона Плутарх обошелся безо всяких намеков, назвав вещи своими именами[110]. Только после реформ, проведенных либо ранними тиранами, либо выборными правителями-эсимнетами, наделенными чрезвычайными полномочиями, можно говорить об образовании у греков подлинных полисных гражданских общин. Именно они и получили наименование классических полисов.
   В рамках полиса классической эпохи эксплуатация аристократией рядовых общинников действительно однозначно исключалась. Данное положение многократно обосновывалось в отечественном и зарубежном антиковедении. Например, в фундаментальном двухтомнике «Античная Греция. Проблемы развития полиса» обращается внимание на то, что даже в отсталых архаических полисах (типа критских), где твердо установился олигархический строй и полными политическими правами обладали лишь представители знати, называвшиеся «свободными», зависимое крестьянство составляло особый социальный слой. Он образовался в результате завоевания дорийцами местного населения и, таким образом, представлял собой группу людей, «внешнюю» по отношению к собственно гражданам полиса[111].
   Таким образом, уподобление членов ближневосточных общин гражданам полисов античного мира представляется, по меньшей мере, некорректным. Даже если не принимать во внимание тот факт, что античный полис архаической, классической и постклассической эпох обладает признаками подлинного государства[112], статус члена восточной общины кардинально отличался от статуса гражданина полиса. Собственно говоря, именно победа над ростовщичеством и могуществом традиционной аристократии позволила рядовым членам античной общины пользоваться своими правами на практике, без оглядки на «сильные» и «могущественные» семьи, чем и превратила эти общины в гражданские. Подлинное гражданское равенство, породившее действительное обладание и пользование личными, политическими и социальными правами – вот что отличало граждан полиса от подданных древневосточных монархов.
   Конечно, в полисном коллективе могли быть градации, могли существовать разряды лиц, обладавшие особыми привилегиями (аристократия), однако равный доступ к основным правам имели все. Другое дело, что не каждый мог в полном объеме этими правами пользоваться в повседневной жизни, (например, в связи с особенностями своего имущественного положения), однако принципиальная возможность такого пользования не подлежит сомнению. Говорить же о полноправных гражданах в городских или храмовых общинах Востока даже в период VII–IV вв. до н. э. можно с большой натяжкой. Здесь вполне обычным явлением было как долговое рабство (несмотря на формальный его запрет), так и иерархичность построения общинного коллектива[113]. В храмовых общинах право голоса имели только лица, занимавшие жреческие должности. Нередким явлением в храмовых общинах было превращение свободных общинников в рабов через «посвящение храму» (речь идет не о посвящении в жрецы и в аналогичные им храмовые служители, что было, напротив, почетно, а о передаче в число храмовых рабов-иеродулов[114].
   Все это не позволяет считать членов восточных городских и храмовых общин гражданами в полном смысле этого слова. Конечно, в развитии классических полисов и городских и храмовых общин Востока действительно имелось много сходных черт. Много позднее, в период разрушения полисного строя, сходство это усилится. Именно тогда гражданские общины начнут утрачивать статус государственных образований, все менее и менее напоминая своего предка – классический полис. Но случится это только несколько веков спустя, когда именовать подобные общины полисами можно будет снова только условно.

§ 2. Античный полис как гражданская община

   Изучение особенностей полиса требует специального рассмотрения его внутренней структуры, ибо именно она должна сделать понятной причины возникновения тех специфических черт полисной общины, которые определили ее отличия от общины, возникшей на Древнем Востоке. (Мы отдаем себе отчет в том, что современная наука так и не смогла дать единое определение понятию «восточная община», поскольку это понятие лишь теоретическая абстракция, составленная на базе разнообразных типов общин, существовавших в различное время на Древнем Востоке.[115]) Кроме того, именно выяснение особенностей внутреннего развития полиса, позволяет определить направления его дальнейшей эволюции, выяснить возможности трансформации его в новые государственные формы.
   Известно, что полис – сравнительно небольшая (от нескольких сот до нескольких тысяч человек) община граждан, основное занятие которых – земледелие – база экономики полиса. Граждане совместно владеют землей, часть которой может находиться в коллективной собственности, а часть разбивается на наделы, отводящиеся главам семей. Семья, домохозяйство (ойкос) – основная структурная единица полиса. Глава ойкоса представляет перед общиной интересы его членов; он обязан заботиться о том, чтобы его наследники получили семейное имущество не только в полной сохранности, но и приумноженным. На него же возложена общиной обязанность обеспечивать «расширенное воспроизводство» ойкоса. Заключение браков, рождение и «правильное» воспитание здоровых детей (последних – чем больше, тем лучше) не считаются частным делом общинника, а интересуют полис в целом.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   Например, британская трактовка верховенства прав парламента, формально не ограничивающая действие его статутов во времени и пространстве, рассматривается как курьез. Достаточно вспомнить теоретическое право парламента Великобритании принять акт, запрещающий курение на улицах Парижа (см.: Правовые системы мира: Учебное пособие. Екатеринбург, 1995. С. 50). Единственный заслуживающий внимания пример распространения юрисдикции одного государства на территорию другого – протекторат. Однако в настоящее время эта форма отношений между государствами практически исчезла с лица планеты.

5

   Например, о «территориальной монархии» говорит С. С. Казаров (Казаров С. С. Пирр после Аускула // Исседон: Альманах по древней истории и культуре. Екатеринбург, 2003. Т. II. С. 109). О «территориальной державе» говорит Э. Д. Фролов (Фролов Э. Д. Греция в эпоху поздней классики: Общество. Личность. Власть. СПб., 2001. С. 448. О «тиранической территориальной державе» говорит и Ю. Г. Виноградов (Виноградов Ю. Г. Полис в Северном Причерноморье // Античная Греция: Проблемы развития полиса: В 2 т. Т. 1. Становление и развитие полиса. М., 1983. С. 420). Впрочем, о «превращении Рима из государства-города в столицу большого территориального государства» говорил еще Н. И. Кареев (Кареев Н. И. Государство-город античного мира. Опыт исторического построения политической и социальной эволюции античных гражданских общин. СПб., 1910. С. 295). Во всех названных работах термин «территориальный» используется для противопоставления государству-полису иных разновидностей государства.

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

   Дьяконов И. М. К проблеме общины на древнем Востоке // ВДИ. 1964. № 4. С. 74–80; Он же. Община на древнем Востоке в работах советских исследователей // ВДИ. 1963. № 1. С. 16–34; Он же. Проблемы собственности. О структуре обществ Ближнего Востока до середины II тыс. до н. э. // ВДИ. 1967. № 4. С. 13–35; Он же. Проблемы экономики. О структуре общества Ближнего Востока до середины II тыс. до н. э. // ВДИ. 1968. № 3. С. 3–26; № 4. С. 3–37; Он же. Рабы, илоты и крепостные в ранней древности // ВДИ. 1973. № 4. С. 3–29; Он же. Общественный и государственный строй древнего Двуречья. Шумер. М., 1959; Он же. Пути истории. От древнейшего человека до наших дней. М., 1989; Дьяконов И. М., Якобсон В. А. «Номовые государства», «территориальные царства», «полисы и империи». Проблемы типологии // ВДИ. 1982. № 2. С. 3–15; Якобсон В. А. Некоторые проблемы исследования государства и права древнего Востока (Государство и право на древнем Востоке: Круглый стол // НАА. 1984. № 2. С. 88–98); Он же. Государство и социальная психология // ВДИ. 1989. № 4. С. 75–78; Он же. Цари и города древней Месопотамии // Государство и социальные структуры на древнем Востоке. М., 1989. С. 17–35; Он же. Государство как социальная организация (теоретические проблемы) // Восток. 1997. № 1. С. 5–15.

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →