Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Все полярные медведи – ирландцы: они происходят от бурых медведей, обитавших в Ирландии более 10 000 лет назад.

Еще   [X]

 0 

Сто удач и одно невезение (Алюшина Татьяна)

Жизнь Зиночки Ковальчук, если исключить личный аспект, в общем сложилась удачно. Еще крохой, благодаря стойкости и отваге, она обуздала стихию под названием лучшая подруга Ритуля, которая владела катастрофической особенностью сокрушать близстоящих людей, предметы и т.д. по порядку. С возрастом дар только совершенствовался. И вот однажды опять случилось очередное судьбоносное невезение, устроенное любимой подругой. Зиночка оказалась на несколько часов запертой в кромешной тьме с мужчиной своей мечты…

Год издания: 2010

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Сто удач и одно невезение» также читают:

Предпросмотр книги «Сто удач и одно невезение»

Сто удач и одно невезение

   Жизнь Зиночки Ковальчук, если исключить личный аспект, в общем сложилась удачно. Еще крохой, благодаря стойкости и отваге, она обуздала стихию под названием лучшая подруга Ритуля, которая владела катастрофической особенностью сокрушать близстоящих людей, предметы и т.д. по порядку. С возрастом дар только совершенствовался. И вот однажды опять случилось очередное судьбоносное невезение, устроенное любимой подругой. Зиночка оказалась на несколько часов запертой в кромешной тьме с мужчиной своей мечты…


Татьяна Алюшина Сто удач и одно невезение

   Моей большой, прекрасной, любимой семье, и в частности замечательным тетушкам Октябрине Ильиничне и Марии Ильиничне, посвящается
   Зинаида в полной мере прочувствовала точность определения: «кромешная тьма». Да потому она и кромешная, что, кроме тьмы этой жуткой, нет ничего – вообще ничего! Первозданная изначальная темень, с которой все началось: взрыв новой звезды, галактики, атомы – жизнь, и которой все закончится – небытие!
   И такой же это кромешный ужас! Господи, как с этим предки-то дикие справлялись?! Оказаться в такой чудовищной темнотище, к которой ни глаз человеческий, ни организм ни привыкнуть, ни адаптироваться не могут!!
   А еще, что самое поразительное…
   Мистическим, сверхъестественным образом проснулись, всколыхнулись все задавленные, уничтоженные за ненадобностью комфортом цивилизации первобытные инстинкты и скрытые резервы организма, обострив мгновенно во сто крат, а может, и поболее, все органы чувств!
   Зинаида чувствовала этого мужчину всеми этими самыми пугающе обострившимися инстинктами! И, не видя, ощущала его в метре от себя, на расстоянии вытянутой руки – слышала его дыхание, стук сердца, впитывала запах, чувствовала тепло, исходившее от его кожи даже через одежду, и, как ей казалось, даже мысли его улавливала.
   – Вы меня боитесь? – тихо спросил он, не тревожа голосом темноту.
   Она услышала недосказанное, подуманное им: боится ли она его желания, которое чувствовала всей кожей, возможности воспользоваться странной ситуацией, нападения…
   – Нет, – в тон ему тихо ответила Зинуля, – не вас.
   Они помолчали. Оба, сквозь вязкость первозданной темени, договаривая не словами, чувствованиями, недосказанное.
   Не его! Себя! Она боялась себя, своего странного, необъяснимого желания броситься к этому незнакомому мужику, к нему, в него, позабыв обо всем на свете, боялась желания, от которого, как натянутая струна, звенела кожа на всем теле!
   – Я тоже, – еще тише признался он. Помолчал и пояснил: – Не вас.
   И что-то надо было немедленно, еще быстрее, чем немедленно, говорить, делать – как угодно сбить, нарушить эту пугающе-оглушающую невероятную тягу друг к другу!
   Они оба сразу почувствовали взаимное желание-интерес и нечто больше простого желания-интереса, как только встретились взглядом, а когда, официально знакомясь, обменивались рукопожатиями, их так шибануло молнией в ладони, что пришлось отдернуть руки и смущенно улыбаться, изображая непонимание и испытывая неловкость.
   Но что бы там не возникло между ними, удивив и слегка напугав, умело управлялось и загонялось куда подальше воспитанием и принятыми правилами поведения развитого социального общества. Подумаешь, кольнуло-шибануло! Подумаешь, от одного его взгляда голова закружилась – и что?
   Да ни-че-го!!!
   Вот именно! Как ему, так и ей! Два совершенно незнакомых человека, встретившихся по делу, в первый и, скорее всего, последний раз и мирно благополучно расставшихся! Все правильно! И оба, старательно не придавая значения чему-то там вроде повышенной заинтересованности, занялись насущным вопросом, из-за которого и встретились. И все!
   Какие мансы?! Еще чего!
   И оба прекрасно справлялись, демонстрируя хорошие манеры, умение управлять своими эмоциями. Справлялись до того момента, пока не оказались в этой самой жуткой, бескомпромиссной кромешной тьме!
   Наедине! Вдвоем! Запертыми!
   Внезапно Зинуля перестала бояться, как отрезало! Всего! Себя, его, их обоюдного магнитно-непреодолимого влечения друг к другу, возможных последствий, наистрожайших запретов, почувствовав знание, в чем именно находили первобытные предки спасение от страхов первородной жуткой тьмы! В единении!
   Мужчина уловил в ней эту перемену и протянул руку…
   Жизнь странная штука!
   И эта ее всегда присутствующая странность пугает человечество на протяжении всей истории его существования – непредсказуемость!
   Самый страшный страх из всех людских страхов!
   Нет, мы, конечно, заигрываем с судьбинушкой, втайне лелея надежды, что уж если и бахнет она этой своей непредсказуемостью, то сваливши на тебя счастье немереное, нежданное-негаданное! Вдруг – бац! И ты в шоколаде!
   Ну бывает же так? Бывает!
   И чтоб ни хрена не делать, всяческих трудностей, испытаний, потерь-лишений не проходить, минуя, так сказать, стадию подхода: за тридевять земель не шастать, железных сапог не истаптывать, хлебом черствым не давиться – а бац! И сча-а-астье!
   Скажем, богатство на голову свалилось, или там принц на коне, и тебя одну всю-то жизнь искал и любил, вот приехал, из навозу достал, помыл-накормил и приголубил! Или там прынцесса к Емеле на печь – бац! – и люблю, не могу, и полцарства в придачу, а ты лежи, лежи, милый!
   Да, лелеем, лелеем такие мечты втихаря, а чё! Я ж вон какой хороший – заслужил!
   Но подгаживает одно: что ни сказка, что ни история из жизни, что ни книжка какая захудалая, а все без бития жизненного, лишений и трудностей в паре с терпением золото с неба не сыпется! Вот же гадость в чем!
   А та-а-ак нет! Так мы не согласные! Так мы не хотим, спасибо!
   И, с детским жгучим любопытством, замирая, слушаем рассказы, что у кого-то тако-о-о-ое произошло!! После всяческих тревог и ужасов испытаний уж такое счастье небывалое на него свалилось, по сей день счастлив и благоденствует! И радуемся, как дети, потаенно в душе, что случилось-то не со мной, а с каким-то неизвестным Васей, а мне такое счастье и подавно не нать! И слава богу, пронесло! Я лучше здесь, в тишке отсижусь, зато без тревог и волнений, тихой сапой! И посмеиваемся с гордостью отстраненного наблюдателя: «Ну и дурак этот Вася, что вдряпался во все это! Вон ему как жизнь наподдавала! А я молодец, аккуратный, в истории не попадаю! И поговорочка дурацкая «Не было бы счастья, да несчастье помогло» – это не про меня!»
   А все ж таки завидуем конечному результату Васи того и надежду тайную сохраняем, а вдруг Боженька мне полный короб счастья отвалит просто так!
   Как в том старом анекдоте:
   «Ты хотя бы билет купил!» – возмутился Господь, уставший от бесконечных молитв и просьб старого еврея о большом выигрыше в лотерею.
   А судьбинушка на все это тихо посмеивается, продолжая выкидывать свои кренделя и мало интересуясь нашими планами, желаниями и страхами.

   Зиночка Ковальчук родилась в очень правильной, крепкой, полноценной семье, с правильными родителями, бабушками-дедушками и с правильными общественно-социальными устоями. И вся ее жизнь просматривалась от рождения и до заката, прямолинейно, как Восточно-Сибирская магистраль со станциями – этапами социального становления: школа, институт, работа, замужество, двое детей, еще и еще работа – есессено, все правильное до тошноты, пенсия. Внуки, шесть соток, счастье тихого огородничества, почетная старость в кругу родных и близких.
   Красота несказанная!
   Добротно, прямолинейно, с неизменной уважухой и почтением окружающих за суперправильность общественного поведения и бытия. Такое вот полотно жизни в серо-белых тонах, без узелков и вкраплений.
   Ну, в такое время она родилась, когда перспективы хорошей жизни раскладывались в стандартный ряд, и, как всякие любящие родители, ее желали дочери только самого лучшего, жизнь без изломов, потерь и потрясений, счастья, одним словом.
   А тогда счастье и стабильность виделись именно так – высшее образование, да по барабану какое, главное высшее, лучше несильно напряженное, инженер, скажем, учитель, переводчик, работа, само собой, как эквивалент стабильности и пятнадцати-двадцатилетней очереди на получение личной жилплощади, семья, дети! А что еще?!
   Все как у всех!
   – Ха! – хмыкнула судьбинушка. – Щас-с-с!
   У нее имелись свои планы на разнообразие жизни Зиночки Ковальчук.
   Первые семь младенческих лет Зиночка прожила, как от нее и ожидалось, очень правильной, спокойной, послушной девочкой, четко зная, как хорошо себя надо вести, не имея поводов к каким-либо конфликтам в нормальной и любящей семье и поводов выказывать и проявлять какой-либо характер.
   «Спокойная, уравновешенная, послушная, с большими способностями к учебе, усидчивая, добрая, неконфликтная…» и так далее – с такой характеристикой она перекочевала из садика в школу, порадовав необычайно учителей всем вышеперечисленным.
   А чем не мечта взрослых?
   Вы не мечтали бы вот, чтоб ваш ребенок был уравновешенным, неконфликтным, спокойным, очень умненьким, не создающим никаких трудностей и проблем? Ну, вот и они, Зиночкины родители и учителя, радовались.
   Ну-ну!..
   Зиночка замечательно (а как же еще!) училась в первом классе, когда в их семье случился переезд. История со сложным обменом-разменом жилплощади всей родни: двух бабушек-дедушек и квартиры, в которой жила Зиночка с родителями, длилась долго, больше года.
   Это не сейчас вам, захотел – пожалуйста! В любом риелторском агентстве подберут варианты, расселят в кратчайшие сроки, были бы деньги, квартиры и желание. В те замшелые советские времена, когда всякое жилье находилось во владении одного хозяина, именуемого государство, и за любыми пертурбациями с данной собственностью оно следило зорко и не очень-то их поощряло, найти подходящий обмен, а главное – осуществить его было не просто нелегким делом, а приближалось к устойчивой невозможности. Но законопослушная Зиночкина родня с убеждением «имеем право и необходимость» долго и упорно занималась испортившим всех москвичей вопросом, старательно подбирая варианты и терпеливо обходя все инстанции.
   Исходный посыл созданных самим себе трудностей заключался в том, что оба родителя Зинули работали в центре и добираться каждый день из спального района, где они проживали, на место трудовой деятельности было тяжко, трудно и отнимало кучу времени, не добавляя радости к «светлым» будням.
   Мама Зиночки, Светлана Николаевна, личность целеустремленная, упорная, если уж ставила перед собой какую-то задачу, как правило, добивалась ожидаемого результата, а папа и бабушки-дедушки за ней подтягивались, помогая и поддерживая. Посему, взявшись за обмен, она своего добилась.
   Но Зиночку все эти проблемы взрослых не касались и не волновали, ее задача была учиться, что она с успехом и делала.
   А тут переезд!
   Весело! Интересно! Она ехала в грузовике и держала на коленках цветочный горшок со скрученной в моток длиннющей лианой, выполняя ответственное поручение!
   И смотрела из окошка их новой квартиры, уткнувшись носом в стекло, как у подъезда из машины выгружают их вещи, исполняя не менее ответственную просьбу взрослых не мешаться под ногами, и радовалась всему новому, и совсем чуть-чуть грустила, что пришлось расставаться со школьными друзьями.
   Оказалось, что уже послезавтра, в понедельник, ей надо идти совсем в другую школу, не ту, в которой она училась. И теперь она всегда станет учиться в этой новой для нее школе, которая находится недалеко от их дома, по новому, непонятному ей «месту прописки».
   А мама все вздыхала вечером на кухне:
   – Сорвали ребенка посреди учебного года, она только к коллективу начала привыкать!
   – Ничего, Свет, – успокаивал папа, – и к этому привыкнет, адаптируется. Зато центр и квартира большая, как мы хотели!
   Ну, не самый центр – Кремля из окошка не видно, но рядом с Садовым кольцом, работой родителей и мамиными родителями, Зинулиными бабушкой и дедушкой.
   – Да, Ген, ты прав! – веселела мама. – Сколько нервов потрачено и денег, но ведь не зря! Квартира замечательная – большая, просторная, а потолки! И родители рядом. И школа Зиночкина! Она умница, она со всеми уживется, и учиться хорошо будет, и подружек себе найдет. Да, Зиночка?
   И Зиночка кивала, соглашаясь и обещая и учиться и дружить, как ожидали от нее родители, а мама гладила ее умиленно по головке и целовала в макушку.
   Ой, знала бы мама, что накликала на Зиночкину, а по ходу и на их с папой голову…

   В исторический понедельник, судьбоносный во всех глобальных жизненных масштабах для Зиночки, и не подозревавшей о такой значимости момента, мама отвела ее в новую школу, передала из рук на руки учительнице и, поцеловав любимое чадо напоследок, ушла на работу.
   Зинулю, по такому случаю с особой тщательностью одетую в наглаженную форму, в новые колготки и туфельки и с туго заплетенными косичками в огромных бантах, новая учительница, Антонина Михайловна, поставила возле себя перед классом и представила:
   – Дети, это наша новая ученица, Зиночка Ковальчук. Она переехала из другого района и теперь будет учиться с вами. Помогите ей освоиться, подружитесь. А теперь давайте все с ней поздороваемся!
   И продирижировала на счет «три» нестройное детское:
   – Зра-а-аствуй!
   – Молодцы! – похвалила неудавшееся хоровое чтение Антонина Михайловна. – Зиночка, садись за вторую парту, с Риточкой Ковалевой.
   По классу ветерком пронеслось шепотливое «Ой!» и последовавшее за возгласом множественное хихиканье в кулачки.
   – Тихо, дети! – не грозно призвала к порядку учительница.
   Собственно, выбор свободных мест за партами был невелик – пустая парта на «галерке» в левом ряду, одно пустое, тоже «галерочное» место справа, рядом с толстым мальчиком-соседом, и то, куда указала Зиночке учительница, – вторая парта в центральном ряду с маленькой худенькой девочкой.
   Учительница почему-то сочувственно вздохнула и мягко подтолкнула Зиночку ладонью в худосочную спинку к предназначенному месту. А дети смотрели на Зиночку с откровенной жалостью, пока она усаживалась, доставала из портфельчика тетрадки, учебники, ручки, карандашики.
   – Здравствуй! – поздоровалась новая соседка по парте. – Меня зовут Рита. Рита Ковалева.
   – Здравствуй! – ответила хорошо воспитанная правильная девочка Зина. – А я Зина Ковальчук.
   – Давай дружить! – с ходу предложила Рита Ковалева. И улыбнулась!
   И эта улыбка, как солнышко, озарила весь класс, все помещение – парты, стулья, классную доску, детей, учительницу! Девочка Рита была маленькой, миниатюрной, как эльф, с очень белой, светящейся кожей с неубедительными веснушками на носу, огромными карими, искрящимися, совершенно невероятными глазами, с кучерявыми черными волосами, заплетенными в толстую косу, заканчивающуюся пышным бантом, и чарующей улыбкой. Зиночка тоже была совсем маленькой и миниатюрной, как эльф номер два, но светленькой. Она улыбнулась в ответ девочке и сразу согласилась:
   – Давай! Давай дружить!
   – О-хо-хо! – услышала она тяжкий вздох Антонины Михайловны и, оторвавшись от созерцания новой подруги, повернулась к учительнице.
   Оказалось, что весь класс и Антонина Михайловна, все вместе, затаив дыхание наблюдали за процессом знакомства девчонок. И смотрели как-то очень сочувственно, в основном на Зиночку, а некоторые дети и совсем уж испуганно!
   – Ну ладно! – хлопнув ладонью по столу, оборвала обмен взглядами учительница. – Приступим к уроку!
   Все эти сочувственные вздохи Антонины Михайловны, смешки, ойканья и хихиканье одноклассников стали понятны и ясны Зиночке в тот же день.
   Маргарита Ковалева являлась центром притяжения всех, какие только возможно и невозможно, невезений, неприятностей и разрушений, достававшихся не ей самой, а всем, кого угораздило оказаться рядом, не унеся вовремя ноги куда подальше! Самый наилучший и предпочтительный вариант: за горизонт – в другую школу, район, город, жизнь, в другое измерение!
   Неприятности и напасти разного рода, которые аккумулировала вокруг себя Риточка, имели свойства устойчивого разрушения и, как показала потом жизнь, носили порой глобальный характер, вплоть до вмешательства всяческих служб спасения. Но это потом, по нарастающей, по мере взросления стихийного ужаса под названием Маргарита Аркадьевна Ковалева.
   Пока шли уроки и короткие переменки между ними, ничто, как говорится, не предвещало. Разве что настораживало Зинулю странное поведение новоявленных одноклассников, обходивших ее стороной и не торопившихся общаться и знакомиться с ней, как призвала их Антонина Михайловна, когда представляла новую ученицу. Риточка на переменку не пошла, осталась сидеть за партой и, озарив Зиночку солнечной улыбкой, сказала:
   – Ты иди, познакомься там со всеми. Побегай, а я лучше посижу.
   Зиночка, конечно, удивилась, но спорить и уговаривать не стала.
   Оказалось, что лучше! Ой, как лучше, когда она вот так сидела за партой и не двигалась!
   Все прояснилось окончательно и бесповоротно на большой перемене, когда Антонина Михайловна повела весь класс в столовую на полдник. Первой странностью, удивившей Зиночку, явилось их полное одиночество с Риточкой за длинным столом. Все дети и учителя, находившиеся в столовой, предпочли плотными рядками рассесться за другими столами.
   «А может, они почему-то не хотят с Риточкой дружить?» – подумала добрая девочка Зиночка.
   Ну и пусть! Они не хотят, а она будет! Она с ней уже дружит, она слово дала! Вот!
   На этом рассуждения правильного, честного и доброго ребенка были прерваны вступившей в действие основной жизненной задачей Риточки Ковалевой – нести неприятности всем вовремя не увернувшимся!
   – А ты где живешь? На какой улице? – спросила Риточка и потянулась за своим пирожком.
   Заметьте, лежавшим на тарелочке, стоящей прямо напротив нее! Но, задавая вопрос, Риточка сделала уточняющий вопрос жест, задела рукой стакан с компотом, который Зиночка подносила ко рту, выплеснув ей в лицо розовую жидкость, подразумевавшую клюквенное содержание напитка.
   – Ой! Извини! – расстроилась Риточка.
   И предприняла попытку исправить произошедшее, а именно: достала салфетку из подставки, которая стояла на столе в комплекте с солонкой и перечницей. Надо сказать, салфетки в советское время, в местах общественного питания, включая и школьные столовые, резались малюсенькими треугольничками и имели наитончайшую структуру, что не позволяло им никоим образом исполнять свою основную гигиеническую задачу.
   Первая же эфирно-салфеточная субстанция скаталась на Зиночкином мокром личике руликом и куда-то исчезла. Риточка повыдергивала еще несколько салфеточных огрызков, не прекращая попыток помочь.
   – Да ничего, – успокаивала новую подругу Зиночка. – Я сама.
   И по детской наивности, все помня про правила поведения и взрослых, и детей, мимолетно удивилась, почему ни учительница Антонина Михайловна, ни уборщица столовой – никто не проявил особого внимания к случившейся с ученицей неприятности и не поспешил на помощь. Ну да и ладно! Она обнаружила, что остальные скрутившиеся в рулики салфеточные треугольники закатились за ворот формы и теперь неприятно липли к груди под одеждой.
   Доставать их на глазах у всех, внимательно наблюдавших суету за их столом, было неудобно и неправильно, и Зиночка решила, что сходит в туалет и там все достанет потом!
   Знало бы бедное дитя, что случится потом!
   – Ну, вроде все! – осмотрев дела рук своих, порадовалась Ритуля.
   Закрепив слова утвердительным жестом ладошками, на излете которого одна из ладошек вновь зацепила Зиночкин стакан с компотом, поспешивший упасть, пролив содержимое прямехонько за отворот форменного фартучка Зинаиды. И клюквенная красота просочилась через одежду, как через промокашку, аж до самых трусишек, под наступившее со звоном упавшего стакана полное молчание в помещении столовой.
   – Ой! – еще раз расстроилась Риточка, приступив к новой спасательной операции. – Снимай фартук скорее! Пока не промок!
   И поспешила помочь, расстегнуть пуговицу на пояске фартучка. Пуговка никак не поддавалась, Риточка дернула, пуговка улетела куда-то под стол, а лямка фартучка с треском оторвалась.
   – Девочки, я думаю, вам надо идти домой и исправить нанесенный ущерб, – спокойно предложила Антонина Михайловна, подойдя к ним именно в этот момент, но держась на безопасном, метра полтора, расстоянии от их стола.
   – Да, да! – почему-то сильно обрадовалась Риточка. – Мы сейчас пойдем домой и все исправим!
   Идти домой Зиночка не могла: во-первых, она еще не знала дороги, а во-вторых, ее должна забирать из школы бабушка, и ей строго-настрого запрещено покидать школу одной, и уж тем более с посторонними. А Зиночка девочка была послушная и правильная!
   – Да ты не бойся! – улыбалась Риточка, прочтя, как с листа, все сомнения подружки на ее лице. – Мы пойдем ко мне домой, и бабушка все исправит! Мы тут совсем рядом, сразу за школой живем, через один дом! И дорогу никакую переходить не надо! И Антонина Михайловна разрешает!
   Зиночка с сомнением посмотрела на учительницу: как это она разрешает такое безобразие?
   – Да, да, Зиночка, я разрешаю ходить детям к Риточке домой. Я из окна прослежу, как вы дойдете, из окна виден весь путь и Риточкин подъезд, – устало и как-то печально заверила учительница.
   Но на этом происшествия не закончились!!!
   Когда они одевались в гардеробе, Риточка, переобувая сменку, покачнулась и ухватилась для равновесия за что попало. Попала под ее руку Зиночкина косичка, Риточка пребольно дернула, выдрав из косицы бант и несколько волосинок.
   Ойкнув традиционно, посекундно извиняясь, тарахтя без остановки, обещая все-все исправить, Риточка, изо всех сил стараясь загладить уже нанесенный ущерб, почему-то взялась застегивать курточку новой подружке, так резко дернув «молнию» вверх, что, закрываясь, «молния» защепила кожу под подбородком не успевшей вскинуть голову Зинаиды.
   «Молнию» расцепили, подбородок высвободили, Ритуля чуть не плакала, Зина стоически молчала.
   По дороге Риточка рассыпалась в извинениях и, не глядя, куда идет, все забегала вперед, заглядывая Зиночке в лицо. Так и скакнула козой, не заметив, в лужу, и грязная весенняя жижа с удовольствием обдала новые беленькие Зиночкины колготки…
   …К тому моменту, когда они, наконец, оказались перед дверью квартиры, в которой с родными проживала Риточка, Зинаида являла собой миру наглядный экспонат побывавшего в катастрофе ребенка – мокрая до трусиков, подранный фартук свисает на один бок, бант на одной косице развязан и держится на честном слове, а на другой, распустившейся, вовсе отсутствует, под подбородком наливается синевой рана, белые колготки и сапожки изгвазданы, а карман курточки, за который ухватилась Риточка, споткнувшись у самого подъезда, вырван с мясом.
   Маргарита Ковалева сияла чистотой нетронутого одеяния, накрахмаленными, без единой лишней складочки бантами, начищенными до блеска сапожками и ослепительной улыбкой!
   Ей не перепало ни единой компотной капли, и лужной капли тоже, ее никто не дергал, не застегивал, не вытирал салфетками, не теребил и за косы да карманы не хватал! Как отправили ребенка поутру в школу, таким же чистым и аккуратно-опрятным он и вернулся домой!
   Дверь распахнулась, и оставшиеся потуги мыслительного процесса девочки Зинаиды Ковальчук, каким-то чудом не угробленные еще шоком «общения» с новой подругой, были окончательно и победно подавлены явленным зрелищем – большой, монументальной, как «Родина-мать», женщиной! Большой, в смысле высокой, широкой, особенно по меркам малюсенькой Зинаиды. Верхняя и нижняя части ее тела потрясали необъятной широкомасштабностью, а между ними имелась талия, тоже необъятная, но не потерявшаяся в объемах.
   Зинуля впала в благоговейный ступор, раскрыв рот и во все глазенки уставившись на видение. Пожалуй, если бы она узрела ежика, делающего сальто, ее это зрелище привело в го-о-ораздо меньшую – да на фоне сегодняшних событий в никакую, нулевую – стадию обалдения!
   – Лева! – спокойно и громко прокричала женщина, обозревая Зиночку с ног до головы. – Риточка привела потерпевшую! Проходите, девочки!
   Так и не захлопнувшую рот, рассматривающую «Родину-мать» Зинулю втащили в прихожую, в которой тем временем образовался не менее колоритный персонаж – высокий, худой мужчина с седыми длинными кучеряшками, растущими от круглой, правильной формы лысинки на голове.
   – Що у нас тут, Симочка? – весело поинтересовался мужчина.
   Зиночка, повернув голову с незакрытым ртом, посмотрела на него, грешным делом мимолетно подумав, что ее сейчас начнут готовить и есть, как в самых страшных сказках!
   – Лева! – попеняла женщина. – Ты таки напугал ребенка!
   – Зиночка! – затараторила Рита. – Ты не пугайся, это мои бабушка и дедушка, они сейчас все-все исправят!
   Пострадавшая, перепуганная, ничего уже не соображающая Зиночка кивнула, переводя затравленный взгляд с бабушки на дедушку, и почему-то выдавила из себя писклявым фальцетом:
   – Не-е здрасте…
   Она хотела поздороваться, как положено воспитанным правильным девочкам, честно-честно! Она и предположить не могла и знать не знала, что можно так сказать вообще: «Не зрасте!», да никто так не говорит, и это совсем уж неправильно, и почему так скакнуло с языка… и у Зиночки стали наворачиваться слезы на глаза!
   – Симочка, я так понимаю, що ми имеем особо тяжелый случай! – разволновался мужчина, видя Зиночкины мучения.
   – Да уж, Лева! Що ми имеем, таки ми имеем! Риточка, ты что сделала с девочкой?! – сурово воспрошала бабушка у внучки.
   – Это моя подруга! – защищалась Риточка, по ходу объявляя и статус Зиночки. – Навсегда! Она сама лучшая девочка в мире!
   – Перспективка, скажу я тебе, моя дорогая, не из самых приятных для этой девочки! – остудила красноречие внучки бабушка и совсем другим голосом, нежно-задушевным, взяв Зиночку за ладошку, заговорила с ней: – Идем, маленькая, все будет хорошо. Сейчас мы тебя умоем, причешем, все вещи починим, постираем и накормим тебя пирогом.
   И Зиночка сразу передумала плакать, пугаться, расстраиваться, поверив всем обещаниям. Ее раздели, помыли под душем, укутали в смешной махровый халатик, наверное Риточкин, усадили за большой круглый стол на кухне, подальше от претендующей на роль подруги до гроба Риточки, накормили вкусным-превкусным пирогом с малиновой начинкой и еще напоили чаем с лимоном и сахаром к нему, и так ей стало спокойно, легко, радостно, словно она попала в дом родной.
   – Зиночка, ты знаешь ваш адрес и телефон? – спросила бабушка со странным именем Сима. Она сидела рядом с Зиночкой на стуле и, надев очки на самый кончик носа – так смешно! – зашивала карман ее курточки. – Надо позвонить твоим родителям, сообщить, что с тобой все в порядке и ты у нас, чтобы они не волновались.
   Как все правильные дети, Зиночка свой знала и адрес, и телефон наизусть, но, поскольку они только переехали, мама положила ей в портфельчик записку со всеми координатами, а также рабочими телефонами родителей и ближайших бабушки и дедушки, на всякий случай, как оказалось, не замедливший произойти в первый же день учебы в новой школе.
   Бабушка Сима дозвонилась до Зининой бабушки, деликатно объяснила ситуацию, продиктовала свой адрес и телефон, исправив все трудности и неприятности сегодняшнего дня.
   – А что, Зиночка, ты в классе новенькая? – спросил дедушка Лева, ласково улыбаясь.
   – Да, – кивнула Зиночка, принимаясь за второй кусок пирога, – сегодня пришла первый раз.
   – Понятно! – вздохнул дедушка Лева. – Про Риточкины, скажем так, специфические способности знает уся школа, а тебя, детка, выходит, не предупредили?
   – Нет, – призналась Зиночка и твердо заявила: – Риточка моя подруга, что ж теперь!
   – О-хо-хо! – посетовала на столь опрометчивое заявление бабушка Сима и мягко сказала: – Не спешила бы ты с дружбой, деточка. Риточка хорошая и добрая девочка, но…

   На следующий день, во вторник, как оказалось, еще более эпохальный и значимый для Зинули, чем предыдущий, можно сказать, «черный понедельник», когда она вошла в класс…
   На нее смотрели в немом ожидании все: и одноклассники, и учительница Антонина Михайловна. В классной комнате повисла такая напряженная тишина, что было слышно, как за стенкой, в соседнем помещении учитель начал урок. Зинуля понимала, и очень хорошо, что от нее ждут – решение, вот что!
   Накануне вечером родители и оба набора бабушек-дедушек, рассевшись за столом в кухне, призвали ребенка для серьезного разговора. Бабушка, мамина мама, которая забирала Зинулю из дома Риточки, в подробностях описала, что произошло с внучкой, не забыв упомянуть, что семья той девочки потери старательно исправила и компенсировала.
   – Надо отдать должное порядочным людям, – справедливо заметила бабушка с большим сочувствием в голосе, – они честно рассказали о трудной участи внучки, имеющей такой недостаток, как притягивание всяческих несчастий на приближающихся к ней людей. Бедный ребенок!
   – Зиночка, ты понимаешь, что дружить с этой девочкой просто опасно? – строго спросила мама.
   – Доченька, мы понимаем, как это некрасиво и, наверное, неправильно отказаться с ней дружить, – подхватил папа, – но, если даже ее родные признают, что девочка, сама не понимая и не желая того, наносит окружающим всяческий вред, вплоть до физических травм! Что мы, кстати, наблюдаем в виде синячища у тебя под подбородком! Стоит прислушаться к взрослым и стараться находиться от этой Риточки как можно дальше! И уж тем более ни в коем случае не дружить с ней!
   – Категорически! – вставил дедушка, папин папа, подкрепив требование хлопаньем ладони по столу.
   – И ничего в этом нет нечестного и несправедливого, – вступила в воспитательный процесс бабушка, мамина мама, – вы еще толком и не подружились! Всего-то один день знакомы!
   – И уже такие напасти и несчастья на тебя! – Дедушка, мамин папа, не задержался с высказыванием.
   – Нет, нет! Не надо с ней дружить, ни в коем случае, и немедленно пересядь за другую парту! – Бабушка, папина мама, ну а как же! Все же участвуют! – Найди другую подружку!
   – Но я уже с ней дружу, – возразила Зинуля. – Она хорошая девочка!
   – Никто и не спорит, хорошая, – согласилась мама.
   – Но опасная! – повысив голос, настаивала бабушка, мамина мама, и втихаря, чтоб не заметили, перекрестилась.
   В тот растянувшийся, как показалось маленькой Зиночке, до бесконечности момент, когда весь класс и учительница смотрели не нее в ожидании, какой выбор она сделает, все, кроме Риты – та смотрела в парту, низко опустив головку, – Зинуля вспомнила все бесконечные требования, пояснения и наставления родственников и поняла, что ничего не боится!
   Вообще!
   Вариантов имелось в наличии три: направо на галерку, с Лешкой Соколовым, налево на галерку за парту одной и самый невозможный – к Рите!
   Маленькая семилетняя Зиночка, гордо вскинув голову, расправила худенькие плечики и гордой, твердой походкой прошествовала и села рядом с Риточкой!
   Маленькая семилетняя девочка почувствовала, что ей все равно, безразлично, правильно она делает или неправильно, все равно, что скажут взрослые и подумают одноклассники и учительница, и будут ли ее ругать родители и сторониться дети, и каковы будут последствия от ее решения!
   Маленькая семилетняя Зиночка не боялась стать неправой, осужденной, наказанной, потому что в тот момент она была свободна и чувствовала вкус этой свободы!
   И между прочим, первый раз проявила и выказала имевшийся у нее в полном боевом наличии железный характер!
   Села за парту с Ритой раз и навсегда – до конца школы и на всю жизнь, тем самым кардинально и бесповоротно изменив свою судьбу.
   Через месяц Зинуля научилась предугадывать и предотвращать неприятности и несчастные случаи, сыпавшиеся на нее в изобилии, от мелких до серьезных по милости подруги. Правда, для этого пришлось выработать целую тактику совместно с Ритулиными родственниками, регулярно посещая ее милых бабушку и дедушку для ликвидации последствий, ну и потерпеть, само собой!
   А еще отстоять принятое решение в своей семье, обнаружившей поразивший их до глубины души факт, что их маленькая, хрупкая, тихая-послушная девочка имеет силу воли и характер такой степени твердости, что им можно гвозди забивать.
   Несколько дней подряд они всем составом уговаривали, грозились принять меры, перевести в другую школу, наказывали за непослушание лишением сладкого и походом в кино и снова настойчиво уговаривали, когда дите приходило с очередным ушибом или синяком, даже плакали, но…
   Смирились, тягостно-безысходно повздыхав, и пошли знакомиться с Риточкиной родней и принимать участие в вырабатывании тактики и методов профилактики Зиночкиного «непопадания под раздачу». А куда деваться! В связи с фатальностью ситуации становилось ясно, что тесных и постоянных контактов двум семьям не избежать, мало ли в какие неприятности и беды втянет девчонок Риточкино глобально распространяемое невезение!
   Основной причиной возникновения шквала несчастных происшествий на головы и остальные части тела оказавшихся рядом с Риточкой людей была ее неуемная страсть к жестикулированию совместно с произнесением любых слов.
   Светлана Николаевна, мама Зиночки, придумала гениальный ход – предложила положить в оба кармашка форменного школьного фартука и во все остальные карманы одежды Риты по нескольку стеклянных шариков и, как только ребенка потянет махать руками, напоминать, чтобы она перебирала шарики. Придумок и предложений выдвигалось множество, но на первых порах прижилась только эта, а остальные профилактические действия Зинуля привносила сама в дальнейшей жизни.
   А сейчас, как только Риточка начинала движение кистями рук, вне зависимости, где они находились и что происходило вокруг, маленькой Зинуле, научившейся зорко следить за подругой, приходилось кричать:
   – Шарики!
   И так тысячу раз за день! Но вскоре, где-то через полгода, и кричать, и напоминать не приходилось, Риточка научилась и привыкла.
   Вот так и началась их дружба. А что? Люди же живут возле действующих вулканов, и ничего! Не жалуются и, по слухам, хорошо живут, в тепле и радости!
   Дружба девчонок изменила не только их собственную жизнь, но и жизнь всех их родственников. Риточкины родные души в Зинуле не чаяли, испытывая глубочайшую благодарность, очень быстро переросшую в любовь и к ней, и к ее близким. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что Ритулю ожидала перспектива единственно возможная: полного одиночества и вынужденной изоляции – ни друзей, ни подруг, и еще большой вопрос, как там сложится впереди с молодыми людьми и личной жизнью, втайне все же лелея надежду и молясь: «Может, пройдет, перерастет со временем?»
   Не переросло. Не рассосалось, а крепчало по мере взросления, принимая гораздо более масштабные разрушительные последствия для пострадавших, что ни в коей мере не мешало Ритке жить вполне даже благополучно и счастливо.
   А уж то, что им с Зинаидой, а вместе с ними и всем родным, не приходилось скучать ни одного дня, и говорить нечего!
   При этом девочки учились очень хорошо – на пятерки и редкие четверки, всегда и везде вдвоем. А как еще? В классном журнале их фамилии, согласно алфавиту, стояли одна за другой: Зинаида Ковальчук, Маргарита Ковалева, и, как выяснилось, они единственные во всей школе имели такие имена – было бы странно, если б сложилось по-другому!
   Микросоциум под названием «школа» создал вокруг них некий вакуум безопасного расстояния, что имело свои бо-о-ольшие плюсы. Ну например, Зиночку и Риточку никогда не только не приглашали или принуждали, а напрочь и заранее исключали из всех массовых мероприятий, в те времена имевших количество неизмеримое. К примеру: построение в общей школьной линейке, сбор макулатуры, политинформации и всяческие конкурсы-концерты в актовом зале, собрания пионерских-комсомольских ячеек, субботники и так далее до бесконечности.
   Чем не жизнь! «Не кочегары мы, не плотники!»
   Но в полной и окончательной мере семья Ковальчук осознала, чего ожидать от дружбы доченьки Зиночки с Ритой, после летних каникул, которые девчонки провели в Одессе.
   О, это эпохально!
   Надо сказать, что Риточкина семья была совершенно необыкновенной, уникальной. Ну а в какой иной семье мог родиться этот ужас вселенских неприятностей?
   Мама Риты, Софья Львовна, родилась и выросла в Одессе, как родились, выросли и жили там все ее предки, непонятно в скольких поколениях, исчислявшихся чуть ли не с основания этого священного города и самолично Дьюка Ришелье. И имели привычки, характеры, темперамент и, соответственно, национальность местных одесских жителей со всем вытекающим из этих обстоятельств колоритом.
   Папа, Аркадий Петрович же, являлся не менее коренным, правда в гораздо меньшей степени поколений, москвичом, с ярко выраженной русско-московской национальностью.
   Аркашу Ковалева, пребывавшего в возрасте двадцати двух годов, юношеское вдохновение и надежда на лихой отдых после успешного окончания института принесли в Одессу.
   Выбор отдыха у моря в те времена не пестрел разнообразием – в Турцию никто не приглашал, а за попытку «пригласиться» самому перспектива маячила отправиться ровно в противоположную сторону и в сопровождении конвоя. Но кое-какой, и совсем неплохой, выбор морских курортов имелся и на территории страны.
   Пятеро друзей-однокурсников, посовещавшись, решили двинуть в Одессу.
   И случилось Аркаше на пляже узреть местную красавицу Сонечку Левинсон! Видение, потрясшее бледного москвича, свеженького выпускника архитектурного института, до эротического влюбленного коллапса!
   Надо отдать должное вкусу юноши – впадать в сексуально-эротический шок было от чего!
   Сонечка была редким образом небывалой экзотической красоты – фигурка, как песочные часы, с наитончайшей талией, высокой и гордо стоящей грудью четвертого размера, умопомрачительной формой бедер, плавной линией переходящих в длиннющие ножки! Добавим для полноты картины гриву кучерявых черных волос, струящихся до ягодиц, огромные шоколадные глаза, яркие губы и тонкий носик.
   Представили?
   Во-от! А он увидел! И парня понесло-о-о-о…
   Все это убойно-сексуальное создание дышало, двигалось, смеялось и, для полного боекомплекта, обладало юмором наивысшей пробы, постоянным, непрекращающимся и искрометным.
   Казалось бы: счастья вам, дети!
   Ан нет! Имелось одно труднопреодолимое но. Видение небесной красоты, ума и юмора имело сложные, натянутые отношения между государством и пятым пунктом в паспорте: «национальность», и к ней одесскую прописку и многочисленную родню. А страна в те «далекие-далекие…» проявляла настороженность и мягкую враждебность к гражданам, имевшим исконно одесскую национальность еврея.
   Юного Аркашу такие мелочи в борьбе за любимое белое тело не могли остановить, и уже на третий день знакомства он имел «счастье» представиться родителям и неисчислимым родственникам любимой, неосторожно объявив о своих далеко идущих матримониальных планах.
   Конечно, он не был идиотом. В те «застойные» все прекрасно понимали правила выживания в стране, умело подстраивались, обходя острые углы, радостно официально улыбались и кричали на парадах «ура!» и шушукались на кухнях.
   Но мальчика таки разразила любовь!
   И у мальчика таки имелся характер!
   В ответ на открытое выказывание которого экстренным порядком, на самолете, прилетели из Москвы родители спасать чадо. Но Сонечкины родители, пардоньте-с, тоже были грамотно сделаны в свое время их родителями, и политику партии и государства разумели более чем хорошо, а уж как выживать во все времена и при любых правителях – у этого народа «у генах».
   Так что встречу будущих «дорогих родственников» на аэродроме провели всей многочисленной родней, не дав бледным москвичам опомниться.
   Старшие Ковалевы находились в состоянии, близком к инсульту, и в полной панике – сыночек, единственный, холимый-лелеемый!.. Как говорится: «В этот прекрасный день, и такая вот фигня!»
   Уж лучше бы он женился на дочери заслуженного якутского оленевода Бельдыева, получавшего несусветную зарплату, измеряемую тысячами рублей раз в год, когда снег сойдет и он доберется до конторы, а основное время проводящего в тундре, в чуме, за Полярным кругом!
   Сынок железно стоял на своем: «Люблю, женюсь!»
   Родители попробовали заходец с другой стороны: «Тогда свадьба в Москве!», имея тайный расчет: три месяца ждать от подачи заявления в ЗАГС до регистрации – отговорим! Костьми ляжем, что-нибудь придумаем!
   «Да ви що!» – добродушно отвечала Сонечкина родня, мягко усаживая за стол, потчуя фаршированной рибкой (именно так, через «и»), фирменным борсчем (именно так, через «сч») из уточки да с пампушками, домашней наливочкой под соленья-маренья и рибку домашнего же засола, и это только для начала!
   – Та зачем этого нам с вами надо? – Подливали и подливали в рюмочки наливочки. – Що та Москва? Пильно, душно, народ-машины? То ли дело у нас! Ми такую свадьбу загремим! Опять-таки фрукты, овощи, море, а как тетя Сара готовит! Цимус! Ви такого у жисть не распробовали!
   Уболтали! Не дали перехватить инициативу! А то только пусти у ту Москву, и девочка останется не при муже!
   Вместо положенных трех месяцев ожидания в ЗАГСе, через Левушку Гринберга и его маму («дай бог ей здоровья!») «вишли» на Фаину Абрамовну у горисполкоме («и ей не хворать!»), а она «спустила» приказ на это заведение, и детей расписали через две недели.
   Ото, пол-Одессы гуляло!
   А що бил за стол, я вам скажу!
   Передаваемые с рук на руки, как эстафета, от одних родственников к другим, родители Ковалевы, закармливаемые гостеприимством до икоты и колик, убаюканные активным отдыхом с рыбалкой, морем, шашлыками, выездами на природу, не успели сообразить, как оказались на регистрации брака сына в одесском ЗАГСе.
   Мечта об альтернативном зле в лице дочери якутского оленевода Бельдыева растаяла призрачным дымком, тюкнув реальностью в виде громкого «горько!» и поздравления молодых с законным государственным разрешением на активный секс и размножение. Серафима Моисеевна, бабушка Ритки, обладала уникальным даром рассказчицы, обогащенным умением посмеяться прежде всего над собой, насыщенным непередаваемым одесским наречием и красочностью описания событий. Зинуля с Риткой могли часами, открыв рот, слушать ее истории и рассказы о родственниках и знакомых. А как она рассказала про эту свадьбу!
   За свадебным столом, во время набирающего обороты разгуляева, подруга Серафимы Моисеевны с плохо скрываемой завистью поинтересовалась:
   – Симочка, а как вам таки удалось оторвать такое счастье: мальчика с русской фамилией и московской пропиской?
   – Измором! – честно и весело призналась Серафима Моисеевна и хлопнула за «тако» счастье наливочки.
   Отгуляв свадьбу, дети уехали жить в Москву. А куда? Не в Одессу же! А неисчислимая родня осталась и дальше проживать на берегу моря, что не помешало ей помочь молодым приобрести кооперативную квартиру в Москве. И это, кстати, мгновенно примирило московских родителей с выбором невестки. Когда родилась Ритуля, путем сложных переговоров и обменов, посредством многочисленных знакомых, родственников знакомых, осевших в Москве, удалось поменять первоначальную кооперативную на большую квартиру и в центре.
   Одесские родственные связи, хочу вам заметить, – это великая движущая сила у всем мире!
   Имелись у семьи и свои «стратегические» запасы на черные дни, но это отдельная история, из серии семейных преданий.
   Так вот, о преданиях – первая поездка Зиночки в Одессу!
   Девчонки закончили первый класс, на удивление без телесных повреждений и особых потерь для Зинули, если не считать гибели новой школьной формочки, пары сандалий и так по мелочи: банты, гольфики, все учебники и стопка тетрадок.
   Ритулю, как водится, не зацепило вовсе!
   Встал насущный вопрос о летнем времяпровождении детей. Ковальчуки собирались отправить Зинаиду на дачу к бабушке с дедушкой, папиным родителям, – «прекрасные» шесть соток, рядом лес, озеро, природа, одним словом, а в июле – в пионерский лагерь. Барышни выступили одним ревущим фронтом, категорически отказываясь расставаться хоть на день.
   – Я без Зиночки пропаду-у-у! – рыдала Риточка.
   Факт, между прочим, неоспоримый – пропадет!
   Постоянное присутствие подруги рядом в разы уменьшило непредвиденно травматические происшествия.
   – Я Риточку не оставлю! – вторила Зинуля, пуская слезу, но более скупую, чем Ритка.
   – Та какие проблемы! – воскликнула бабушка Сима. – Светочка, Гена, отправим девочек у Одессу на все лето!
   – Как это? – насторожилась Светлана Николаевна.
   – Поездом, – пояснила бабушка Сима. – Мы с Левочкой и девочки с нами.
   – Ну, не знаю… – сильно засомневалась мама. – Здесь хоть мы за ними присматриваем, сдерживаем как-то.
   Предполагалось, что Риточка там, в Одессе, на свободе угробит беззащитную Зиночку окончательно.
   – А куда нам еще смотреть? – удивилась Серафима Моисеевна.
   – Да ви не сомневайтесь, Светочка! – присоединился к уговорам дедушка Лев Абрамович. – Ми глаза только на них держать будем! И хочу вам сказать, таки море, солнце, фрукты и таки свежие! А ви себе спокойно отдохнете от дитя!
   Ну, уговорили!
   Вырваться навестить дочурку родителям удалось в начале лета и всего на недельку. Успокоенные увиденным, оглушенные гостеприимством, загоревшие родители вернулись домой, оставшись «уполне» довольными правильным оздоровлением ребенка.
   Казусы начались по возвращении чада в конце августа.
   Встречать ребенка отправился папа, взявший по такому случаю отгул на работе, мама же отпроситься не смогла и при важном событии не присутствовала, папе пришлось единолично перенести потрясение.
   Начнем с того, что своего ребенка он не узнал!
   Зиночка стояла на перроне, охраняя уже вынесенную из вагона часть багажа, чуть опоздавший к приходу поезда папа, мягко отодвинул Зиночку с дороги и пытался попасть в вагон сквозь выходящих из него пассажиров.
   – Папа, ви куда? – услышал Геннадий Иванович знакомый голосок.
   Обернулся – офонарел!
   Вместо малюсенькой худющей доченьки с прутиками ножек-ручек, белокожей дюймовочки с темно-русыми, не самыми густыми волосюшками, на него знакомыми серыми глазами-блюдцами взирала толстенькая, загорелая до шоколадного отлива девочка с выгоревшими на южном солнце волосами, приобретшими объем и красивую шелковистость.
   – Зиночка, это ты? – ошарашенно спросил папа.
   – Таки ви знаете, да, это ваша Зиночка! – утвердил предположение у него за спиной, вышедший из вагона Лев Абрамович.
   Дальше – больше!
   Мама, которой все-таки удалось уйти пораньше с работы, встречала их дома горячим обедом и ошарашенным взглядом на дочь – узнать узнала, но таких метаморфоз не ожидала никак! Но, слава богу, ребенок похорошел, сразу видно – оздоровился, поправилась, вот и хорошо! А то вон как переживали, что худенькая совсем, и есть не заставишь! Зинулечку зацеловали, заобнимали, бабушки и дедушки, пришедшие на праздник приезда внученьки, соскучились ужасно!
   Скорее за стол! Пообедаем, отметим, поговорим-расспросим!
   Шестеро взрослых, молча, со смешанными чувствами наблюдали, как Зинаида наворачивает вторую порцию жареной курицы с картошкой. Доев, ребенок чинно положил вилку на пустую тарелку и произрек:
   – Що я вам скажу, мама, за вашу еду, таки вам надо учиться готовить!
   Повисла тишина, сопровождающая процесс осмысления взрослыми высказанного наставления, а затем взрыв безудержного хохота, папа чуть со стула не упал, вовремя подхваченный мамой.
   И как они начали смеяться этим вечером, так и продолжали еще недели две-три, выслушивая Зиночкины высказывания в этническом одесском стиле, с обращениями во множественном числе к родителям, с «и» вместо «ы», пока она не переучилась заново говорить на московско-русском диалекте.
   В школе наблюдалась приблизительно та же картина.
   Первого сентября Антонина Михайловна, увидев двух поправившихся, загоревших крепышек, улыбнулась приветливо и поинтересовалась, где девочки отдыхали.
   – Так у Одессе, – ответила Рита.
   После первого, вводного урока вторым шла математика. На вопрос учительницы классу, сколько будет тридцать шесть разделить на три, Зинаида Ковальчук, привыкшая к шумной многочисленной одесской семье, не утруждающейся особым политесом, громко, на весь класс, сообщила:
   – Таки двенадцать! И що тут думать, я вас умоляю! – и для убедительности пожала плечиками. – И успела перехватить локоток Ритули, летящий ей в ребра, тем же нетихим голоском предупредив: – Не делай телесных движений, Риточка!
   Фраза, которой разрушительное дитятко останавливала вся южная родня.
   – Я только хотела тебе напомнить, Зиночка, що у Москве так не разговаривают! Ми же не на Привозе, ей-богу! – ни на децибел не тише подруги заявила Риточка.
   Беседу барышеньки вели, как на том самом пресловутом Привозе: мало обращая внимания на окружающих и обстановку вокруг. Антонина Михайловна прихлопнула рот ладошкой, не глядя села на стул и начала трястись в беззвучном смехе.
   Одесса стала второй родиной для Зинули, девчонки проводили там все летние каникулы, а «паровозом» и родители, и бабушки-дедушки Зины, ставшие одной семьей со всей многочисленной родней Риты.
   Почему-то в тот момент, когда мужчина в темноте медленно протягивал к ней руку, она не видела и не слышала этого движения – чувствовала! Он еще не дотронулся, а она его чувствовала. И в этот короткий миг до прикосновения она ярко-ярко, как вспышку, вспомнила свое знакомство с Риткой, и тот все в ее жизни изменивший вторник, и это непередаваемое чувство свободы, когда она сделала свой выбор! Это яркое ощущение Зиночка запомнила навсегда!
   И Одессу вспомнила, и как папа ее не узнал, и как она выкала родителям, вернее, «викала»…
   И вспомнила, потому что сейчас второй раз в своей жизни пережила нечто подобное – ощущение полной свободы!
   И улыбнулась.
   Он коснулся кончиками пальцев ее плеча, она почувствовала это прикосновение даже через одежду многослойную.
   – Вы улыбаетесь, – не спросил, утвердил он.
   Не видел, знал.

   Как и всякое иное происшествие, притягиваемое любимой подругой на голову и остальные жизненно важные части тела, а также движимое и недвижимое имущество Зинули, все начиналось, как водится, с благих намерений и, казалось бы, невинной просьбы.
   – Зинуля, радость моя, выручай! – запричитала Ритка, стоило Зине ответить на призыв мобильного телефона. – У меня полный завал! Ты же сегодня выходная?
   – Здравствуй, подруга моя, Рита, – спокойно ответила Зинуля. – Да, у меня сегодня выходной, заметь, законный первый полноценный за полгода, и предполагалось, чтобы выспаться!
   – Ну, Зиночка-а-а! – с умоляющими нотками в голосе тянула Ритка.
   – И что на этот раз? – вздохнув, сдалась Зинаида.
   – Мне надо показать квартиру клиенту и в это же время еще одну квартиру другим клиентам! Произошла накладка по времени.
   – Так, и каким боком я к твоей риелторской деятельности? – зевнув, еще не проснувшись до конца, выясняла диспозицию помощи Зина.
   – Я уговорила вторых клиентов передвинуть показ на полчаса, этого только-только хватит, чтобы доехать до них, а ты проведешь первый просмотр! Я тебе на две страницы написала инструкцию, что и как рассказывать про квартиру, все до мелочей. Я вас с клиентом запущу, в общих чертах покажу, отдам тебе ключи и умотаю! А ты его не спеша проведешь по квартире, покажешь, на все вопросы ответишь, и все!
   – Твое «и все!» – это неизменный выстрел стартового пистолета для забега неприятностей! – сразу же проснулась от «магического» словосочетания Зинуля, села на кровати и прикинула в уме несколько вариантов возможных в такой ситуации напастей, имеющих реальный шанс приключиться с ней.
   – Зинуль, меня же рядом не будет, я сразу убегу! Так что все обойдется!
   – О-хо-хо! – не поверила Зинаида. Но куда деваться! – Ладно, говори адрес, заполошная! И во сколько надо быть? Весь сон перебила, а я так настроилась выспаться, полениться!
   – Зиночка, ну, прости, ну форс-мажор случился!
   – Форс-мажор, как тебе самой известно, – это твоя суть, плоть и кровь и жизненное кредо, так что нечего на него пенять!
   – Это ты ругаешься? – уточняла степень раздражения подруги Ритка.
   – Это я ворчу, вылезая из кровати. Не морочь меня! Мне бы собраться и сообразить, как это сделать!
   – Все, все! Пиши адрес, встреча в двенадцать! – Продиктовав адрес и объяснив, как лучше добраться, Ритуля временно попрощалась. – Целую-расцелую, спасительница ты моя!
   – А это мое жизненное кредо, – вздохнула скорбно о своей планиде Зинуля.
   Зинуля решила, что ну его на фиг, не поедет она на машине – крутиться по центру, пока приткнешь где-нибудь свое автотранспортное средство в узких дворах, не меньше получаса потеряешь, да и ходить полезно. К тому же, посмотрев карту в компьютере, она выяснила, что от метро до искомого дома минут пять, ну, максимум семь ходьбы. Вот и прекрасно, прогуляемся!
   Неугомонная подруга давала указания по сотовому, с вынужденной паузой, пока Зина ехала в метро, и требовательным звонком-продолжением, как только она вышла из его дверей:
   – Зинуля, ничего сложного, шпаргалка у тебя будет, там все до мелочей расписано. Клиент спокойный, уравновешенный, вообще классный мужик, под сорок, разведенный, мечта любого риелтора. Его в Москву перевели на повышение, не то в министерство, не то на фирму какую, не помню, где-то записывала, но это не главное. Главное, что жить теперь ему предстоит в Москве, вот он квартиру и покупает. Он, может, эту и не выберет, это всего вторая квартира, которую я ему показываю, да еще в другом агентстве ему что-то предложили. Но квартирка, скажу я тебе, класс! Такая уютненькая, и месторасположение дома замечательное – тихий центр, окна на сквер выходят, а ремонт там!.. Сама увидишь! Ты покажешь, расскажешь, свет везде выключишь, закроешь, и все дела! Я потом… – На этом Риткин телефон разрядился.
   Любимые Риткины словесные обороты «и все» и «и все дела!», как правило, в девяноста пяти случаях из ста заканчивались чем угодно – от конфуза до травматических случаев, но только не благополучным окончанием. Зинуля тщетно пыталась отучить ее от подведения черты под планами в этих оптимистичных выражениях – впустую! В Риткином понимании – а що там сложного?
   Вот странное дело, думала Зинуля, неторопливо шагая от метро, на учебу, работу, детей и любимых мужчин Риткино притягивание невезений не распространялось!
   Ну, не совсем так! Доставалось, вестимо, и преподавателям в институте, и – а как же иначе! – однокурсникам и студентам подвернувшимся. И доски в аудиториях падали, когда она выходила отвечать, и стулья ломались, трибуны рушились, преподаватели калечились, но училась Ритка на одни пятерки. И не от страха или чтобы поскорей отделаться от студентки Ковалевой ставили ей эти пятерки, нет, ровно наоборот, ее старались наказать, придирались, гоняли по всему материалу на экзаменах, правда, на безопасном расстоянии, метрах в трех от экзаменатора. А она отвечала, как пулемет, – бодро и без запинки. К курсу третьему на нее махнули рукой – ужас там, не ужас всего института, а учится будь здоров! И с работой у нее всегда лучше всех получалось! Фигово было коллективу, это факт, а у Ритки рабочий неиссякаемый энтузиазм и сплошной праздник!
   Последние семь лет Ритуля работала риелтором в самой крутой московской фирме недвижимости. И как ни странно, у нее это замечательно получалось, жалел, видимо, Боженька ее многочисленных клиентов, но самые большие продажи приносила в контору она и имела самую большую базу квартир.
   И бог его знает, как это у нее работало и сам механизм функционирования центра притяжения всемирной катастрофы, но клиентов миловало!
   Кстати, и с любимыми мужчинами в Риткиной жизни этот загадочный механизм работал как-то иначе. Неизменно момент знакомства и первой встречи сопровождался для мужчины разрушительно-травматическими последствиями, на фоне чего непуганый и плохо осведомленный товарищ влюблялся в Ритулю до потери объективного сознания. И в этот святой конфетно-цветочный период наивысшего выброса эндорфинов в обоих организмах с ним более ничего плохого не происходило, окромя горячей любви и страстей зашкаливающих. Но стоило Ритуле остыть, разлюбить – и все! Мужику наступали кранты! Везде! На работе, в жизни, со здоровьем.
   Самые умные вовремя сматывались, стараясь откупиться чем могли, всего пару раз вдряпавшись после уговоров: «Риточка, я же тебя люблю, у нас все будет хорошо!», быстро делали выводы и бежали, скажем, до пресловутой канадской границы. Те же, кто от чувств-с так просто не отказывался, а плавился под Риткиным взглядом грустной лани и пытался вернуть былую любовь, получали по полной программе и тогда уж уносили ноги.
   Детей Риткиных разрушительное маманино начало вообще никак не касалось, не задевало даже рикошетом, разве что развило в отпрысках философский взгляд на жизнь и фантастическое чувство юмора.

   Ритулю Зинаида увидела издалека. Трудно было бы не увидеть на грязно-бело-сером фоне последних дней осени московского пейзажика фигуру в ярко-красном пальто на высоченных каблуках лакированных сапожек, активно машущую Зинаиде и подпрыгивающую от нетерпения возле красненькой машинки того же тона, что и пальто.
   – Только бы клиент где-нибудь в сторонке стоял, – проворчала себе под нос Зинаида, – а то Ритка своими телодвижениями, не приведи Господь, дом свалит!
   – Зинулечка! – обняла и расцеловала Ритка подругу с таким рвением, словно год не видела и истосковалась.
   – Ритка, – предупредила Зина, – без лишних резких движений, если хочешь, чтобы осмотр апартаментов состоялся!
   – Злишься? – не ослабив объятий, но чуть отодвинувшись, чтобы рассмотреть степень Зининого возмущения, спросила Ритуля.
   – Не очень, – успокоила подруга. – Я сейчас как геомагнитная обстановка в городе: слабо возмущенная.
   – Ну и хорошо! – порадовалась Ритка и перешла к делу: – Он еще не подъехал, может, где в пробке застрял. А у меня телефон разрядился, выяснить не могу! И зарядку автомобильную утром в ремонт отдала! Вот же черт!
   – И слава богу, что не подъехал, – порадовалась Зина, – а то ты так активно махала руками, что точно бы мужика угробила!
   – Потому и махала, что его рядом не было! Дай свой телефон, я ему позвоню!
   Звонить не пришлось, коротко просигналив клаксоном, к ним подъехал джип «мерседес». Не новье-приновье запредельной стоимости, но тоже машинка ничего себе. Оно и понятно, с машинкой «жигули» или «запорожец» вряд ли кто мог себе позволить покупку квартирки в этом районе и в таком доме.
   Из машины со спокойным несуетливым достоинством вышел мужчина. Ну, действительно лет под сорок, выше среднего роста, для Зинули с ее росточком «метр в кепке» так высокий ой-ой-ой! Ему она до плеча макушкой доставала! Темно-русые, нерастерянные, непоредевшие волосы, с седыми висками, спортивная подтянутая фигура, облаченная в дорогой костюм и куртку, интересный такой мужчина.
   Заметный, скажем так.
   И лицо такое… Серьезное лицо, навевающее ассоциации из скандинавских преданий о викингах, суровых походах и варягах всяческих.
   – Здравствуйте, Маргарита Аркадьевна. Простите за задержку, пришлось в пробке постоять, а ваш телефон оказался не в моей зоне действия.
   – Здравствуйте! Извините, телефон разрядился, – по-деловому сдержанно пояснила Рита. – Знакомьтесь, это Зинаида Геннадьевна. Она проведет подробный показ и ответит на все ваши вопросы.
   Руки для приветствия ему Ритуля не протянула, это область табу! Строго-настрого запрещенная и внимательно контролируемая Зинулей и всей родней с детства. Теперь вместо шариков в карманах останавливающую функцию выполняла папка с документами, которую Ритуля всегда прижимала к груди двумя руками.
   – Здравствуйте! – поздоровался мужчина и представился: – Захар Игнатьевич.
   «Да уж! Повезло с имечком, поболе чем мне!» – подумала мимолетно Зинаида и заглянула ему в глаза… В светло-светло-карие, орехово-рыжеватого цвета глаза… и споткнулась взглядом!
   Ее как паром изнутри обожгло, словно взрыв произошел где-то в солнечном сплетении: взорвался, потряс и с шипением разлился по венам газированной субстанцией до самых кончиков пальцев, до корней волос и покрасневших щек, схлынул, затаившись в животе теплеющим комом, звоном под коленками и неясным блеющим лепетанием.
   – Зи-инаида Геннадьевна, – споткнувшись на первом слоге, ответствовала барышенька чувствительная, как оказалось, и, не отрывая взгляда от его глаз, протянула руку для рукопожатия.
   Ладони встретились, его большая, горячая приняла в себя захолодевшую маленькую Зинулину, и тут же в обе ладони точно молнией шибануло, да так, что они оба неосознанно отдернули руки.
   И что это, скажите на милость, было?!
   Шарахнуло по большой программе, оглушило, поразило – и отрезвило!
   Зинаида отчетливо осознала странность и нелепость происходящего: стоит тут, как… непонятно какого назначения дамочка, пялится на мужика, только рот не открыла, и на том спасибо! Ритка рядом, ничего не заметив, выдает некий поток информации, которую она, Зинаида, и не слышит и не воспринимает, да еще и ручку отдергивает и за спину прячет, как в детском саду от нехорошего мальчишки!
   Ох-ре-неть! Бабе тридцать пятый годок, а ее пробивают эротическо-мистические выкрутасы к незнакомому мужику!
   – Зина! – проорала ей в ухо Ритуля. – Идем! Что ты застыла!
   Да! Да! Идем, двигаемся, что-то делаем, только на расстоянии, по возможности наибольшем, от Захара Игнатьевича!
   Они зашли в подъезд, дождались лифта, Ритка все что-то поясняла клиенту, а Зинуля мысленно отчитывала себя в витиевато-ругательных оборотах.
   «Нет, ну надо же! Что же это такое?! Так, все, Зинаида, все! Успокойся, возьми себя в железные, что там?.. Нет, ежовые рукавицы. Ну, хоть во что-нибудь себя возьми! Сохраняй дистанцию, и, кстати, ты пришла помочь подруге! Вот и помогай!»
   Покричала на себя, ножкой мысленно топнула – все!
   И не заметила, что они уже находятся в квартире и Ритка, чуть не бегом, проводит ознакомительную экскурсию:
   – Посмотрите направо… посмотрите налево… Это кухня… это… а подробно вам сейчас расскажет и покажет Зинаида Геннадьевна! Ну, мне пора, извините!
   На этой фразе Зинаида включилась на полную мощность мыслительного процесса и осознала, что сейчас останется один на один с этим мужиком в пустой квартире, а Ритка продолжала тарахтеть:
   – Вы не торопитесь, Захар Игнатьевич, осмотритесь, сегодня больше здесь показов не будет, и у вас сколько угодно времени!
   К заключительной ее речи они успели сделать бегом круг по квартире и вернуться в широкий коридор, ведущий в большую прихожую, тут Ритку настигло вдохновение, отвлекая от иных задач.
   – О! Это мне особенно хотелось показать вам! Это гардеробная комната. Обратите внимание, двери такие же дубовые, массив, как и во всей квартире, имитирующие как бы еще одну комнату, но задвижка на них другая, старинная, кованая, стилизованная под декор прихожей. Мне очень нравится этот дизайнерский ход! К тому же сама гардеробная очень удобная, продуманная. Зайдите посмотрите!
   Она распахнула тяжелые створки дверей в небольшую, метров десять, комнатку. И на самом деле с очень грамотно устроенными стеллажами, вешалками, шкафчиками.
   – Ну ладно, – спохватилась Ритка, – вы смотрите, а я побежала. До свидания, Захар Игнатьевич, я вам позвоню, как только заряжу телефон.
   – До свидания, Маргарита Аркадьевна, – попрощался клиент.
   И вернулся к своему занятию – рассматриванию выдвижного-задвижного механизма нижних ящиков для белья.
   – Зинулечка, пока! – прошептала Ритка, чмокнула подругу в щечку и выпорхнула за дверь.
   Зинуля вдохнула, стараясь сделать это потише, чтобы клиент не засек и не услышал, достала из сумочки листочки с Риткиными пояснениями, быстро просматривая, искала абзац про дизайнерскую находку, именуемую «гардеробная», и только в этот момент поняла, что услышала за спиной!..
   Ритка, выйдя из комнаты, прикрыла за собой обе створки двери и закрыла задвижку, автоматной очередью прощелкали каблучки по полу коридора и прихожей, громыхнула, закрываясь, тяжеленная входная дверь.
   – Ритка! – закричала Зинуля и забарабанила в дверь.
   – Что случилось? – удивился возможный потенциальный хозяин жилья.
   – Она нас закрыла! – пояснила Зинуля.
   – Да ладно! – неинтеллигентно выказал сомнения мужчина.
   – Прошу! – спокойно предложила Зинаида удостовериться в действительности факта запирания, отступила на шаг от дверей и широким приглашающим жестом призвала к испытаниям.
   Он попробовал. Подергал двери, постучал в них, но, молодец, быстро осознал бесполезность своих действий и повернулся к Зинаиде.
   – Позвоните ей! – распорядился Захар, видите ли, Игнатьевич.
   – У нее телефон разрядился, – не фонтанируя эмоциями, ровным, как штиль на море в летний сезон, тоном напомнила Зинаида.
   – Да, точно, – кивнул он, припоминая данное обстоятельство. – И как она умудрилась?
   – Машинально, – пояснила Зинаида тем же безмятежным тоном.
   – И какие у нас варианты? – переключился Захар Игнатьевич с выяснения причин события на возможность ликвидации его последствий.
   – Немного, – бодрила Зинуля. – Дождаться, когда Ритка зарядит свой телефон, позвонит вам или мне, приедет и откроет нас.
   – И как скоро этого можно ожидать?
   – В данный момент она поехала на другой показ, зарядку автомобильную утром отдала в ремонт. Насколько я помню, она говорила, что отсюда до другой квартиры езды полчаса. Значит, полчаса туда, около часа, может, и больше там, минут сорок до дома, где она включит телефон, и сюда еще минут тридцать езды. Итого: три, три с половиной часа.
   – Вариант номер два? – вел опрос «дорогой» клиент.
   – Мы с вами обзваниваем знакомых и друзей, находим кого-нибудь, кто может приехать быстро и оперативно освободить нас из кутузки. Входная дверь открыта, ключи-то у меня. У вас есть такие знакомые, Захар Игнатьевич? – мирно поинтересовалась Зинаида.
   – Знакомые-то есть. Но сейчас середина рабочего дня, это я специально освободил день, чтобы посмотреть предлагаемые квартиры. У меня сегодня намечен еще один просмотр, который, как я теперь понимаю, вряд ли состоится.
   – Не печальтесь, может, и состоится еще, – подбодрила Зинаида.
   – Посмотрим, – не разделил с ней полного оптимизма серьезный господин. – Я могу позвонить своему водителю, но отпустил его на сегодня, а живет он, насколько помню, где-то в спальном районе, на западе, возле МКАД. А у вас, Зинаида Геннадьевна, есть кто-нибудь, кто может нас отсюда вытащить?
   – Есть! Как не быть! – обрадовала Зинаида. – Только, по моим прикидкам, кто бы ни стал добровольцем в спасательной операции, добираться ему сюда часа два-три по той же причине: рабочий день.
   Хотя варианты резервные у Зинаиды имелись, но она не торопилась к ним прибегать, прежде пусть он своих знакомых обзвонит, а там посмотрим!
   Ну, не бабушку же вызывать! У той сразу давление подскочет, «от нервов». Мамы, ее и Риткина, укатили на дачу к друзьям на всю неделю, папы работают.
   – Есть еще варианты, Зинаида Геннадьевна? – продолжал выяснять спектр возможностей Захар Игнатьевич.
   – Есть, но весьма сомнительный, – подумав, призналась Зинуля.
   – Излагайте любой, там разберемся!
   – Тогда встречный вопрос: вы решили покупать эту квартиру?
   – Нет. Да я ее толком и не видел, если помните, подробный показ с разъяснениями должны были провести вы.
   – Помню, как не помнить! А я вам вот текстик дам аж на трех листках, тут все самым наиподробнейшим образом изложено, знакомьтесь! Да и время теперь для этого полно!
   – Сарказм? – заподозрил клиент.
   – Да что вы! Но делать-то все равно нечего!
   – Вы отвлеклись от темы, – вернул разговор в продуктивное русло Захар Игнатьевич.
   – Это я к тому, что, если вы квартирку решили приобретать, значит, считается, что вы хозяин. Тогда можно проявить чудеса мужской воинственности и вышибить двери ногой, скажем, или силой богатырского плеча! – выдвинула предложение Зинуля, заранее зная, что все потуги бесполезны.
   Уж коли попал под Риткину раздачу тумаков, то простых и изящных выходов не жди! И надеяться не стоит!
   – Мне послышалось или на самом деле в вашем тоне сквозит сарказм? – усмехнулся практический хозяин гардеробной комнаты, ну, или имеющий реальную возможность стать таковым.
   – Только не в адрес ваших способностей, а исключительно в адрес сложившихся обстоятельств, у меня большие сомнения, что эти двери, как выразилась Ритка, «имитирующие» еще одну комнату, можно вышибить. Но это так, исключительно чтобы испробовать все имеющиеся варианты. А вдруг у вас таки получится шо-нибудь за вишибание? – под конец пламенной речи перейдя на любимый одесский язык, разъяснила Зинуля.
   – Вы из Одессы? – тут же среагировал товарищ по «околоточному» заключению.
   – Нет. Я москвичка, но можно сказать, что наполовину из Одессы. На Риткину половину.
   – Вы сестры?
   – Хуже. Сиамские пожизненные близнецы, – рассмеялась Зина. – Так что насчет выбивания дверок вместе с задвижкой, стилизованной под кованую там какую-то ерунду?
   Он несколько секунд внимательно ее порассматривал, видимо сомневаясь в полной вменяемости гражданки и прикидывая, чем ему это грозит. Но, скорее всего, диагноз поставил утешительный, потому что все-таки подошел к двери, осмотрел придирчиво, подергал ручки и вынес вердикт:
   – Мое богатырское плечо, как вы изволили выражаться, эту дверь не осилит. Бесполезно, хоть мы вдвоем, сплотившись, на нее кидаться начнем. Сделано на совесть. Настоящий дуб, крепления надежные, а задвижку я оценил до того, как мы сюда вошли, она не прибита, а привинчена шурупами, да так, что черта с два вырвешь!
   – Значит, возвращаемся к двум первым вариантам, – подвела итог его изысканиям Зинаида. – Тогда, Захар Игнатьевич, давайте, не откладывая, начнем обзванивать друзей.
   – Давайте, – мирно согласился он.
   Лично Зинаида не усматривала в ситуации ничего такого уж фатального, чтобы прибегать к экстренной оперативной помощи, которую вполне могла организовать. Позвонить ребятам из «убойки», они возьмут дежурную машину, врубят милицейские мигалки и, игнорируя светофоры и пробки, доберутся сюда минут за сорок. И с удовольствием! Они ей по жизни должны за все сверхурочные и «горящие» дела. Да мечтают хоть чем-то отблагодарить. Но никакой в этом необходимости Зинаида не видела – никто не пострадал, в экстренной эвакуации не нуждался, чтобы срывать занятых выше головы ребят с работы.
   Посидит она преспокойненько три часа в «кладовочке», может, и поспит даже – и не в таких условиях спать приходилось на работе иногда. На сегодня у нее планов особых не имелось, а то, что у товарища по заточению обломались какие-то дела, так извините, это не ее проблемы.
   Единственное, что тревожило, пугало и настораживало, – это непонятная, глубинная тяга к этому мужику и то странное, что она испытывала, находясь рядом с ним, да еще усугубленное замкнутым пространством, в котором они оказались.
   Она призналась себе прямо, ее настолько сильно испугал шквал незнакомых чувств и ощущений, что она старалась лишний раз на него не смотреть и держаться как можно дальше. Впрочем, это она переживет! Справится! Они два взрослых человека, воспитанные, цивилизованные, и сдерживать эмоции сумеют.
   Да и с чего она решила, что этот чувственный шквал обоюдный?!
   Вон, гражданин спокоен, ни намека на лишнее волнение в рамках неприятного казуса, и ни страстных, ни заинтересованных взглядов на нее не бросает: интеллигентно, ровно, в меру дружелюбно!
   Ну, вот и славно! А с собой она как-нибудь справится!
   Три часа! Рядом с ним! В замкнутой комнатушке?!
   Может, Мишку, Риткиного старшенького, вызвать? Он постоянно помогал Зинуле и родне исправлять и ликвидировать последствия мамашиной фатальности. Посмеиваясь, с энтузиазмом и довольно ловко. Но Мишаня в институте, добираться ему сюда тоже не ближний свет, да и ни к чему ребенка с занятий срывать!
   Подруг и друзей, кроме Ритки, у Зинули не имелось, оно и понятно, дураков нет добровольно лбы подставлять! Только коллеги, они с Риткой никак не пересекались, но их отрывать от дела попусту не рекомендуется.
   Пока она размышляла, прикидывала, к кому можно обратиться, Захар Игнатьевич успел переговорить с несколькими абонентами по телефону.
   – Подведем итог, – убирая сотовый в карман пиджака, предложил потерпевший номер два. – Мой водитель повез куда-то по личным делам семью и приехать сможет часа через три. Я дал отбой, смысла нет. Остальные возможные избавители укладываются приблизительно в те же временные рамки: два-три часа. Есть, разумеется, вариант крайнего случая: потревожить начальство, и решится проблема в течение часа. Но тогда я останусь должен. А мне бы этого не хотелось.
   – У меня то же самое, – демонстративно не позволила себе вздохнуть Зинаида, сдержалась. – Есть хорошие знакомые, которые откроют нас в течение часа, но прибегать к их помощи без особой нужды, отрывая от очень важных дел, нельзя. Захар Игнатьевич, у нас ведь не особая нужда и не крайний случай?
   – Ну, у меня срываются сегодняшние планы, но ничего особо важного и значимого. Да и страшного ничего не случилось, простое недоразумение.
   – Хмм, – многозначительно изрекла Зинуля, лучше всех осведомленная про случайности и недоразумения.
   Знал бы он, как ему невероятно повезло отделаться такой мелочью, как трехчасовое сидение взаперти, в тепле и относительном уюте, не на морозе же! И никаких тебе травм, ушибов, порчи личного имущества!
   – Все не так плохо! – подбодрила господина клиента Зинаида. – Мы же не на улице застряли! Устроимся поудобней, посидим, подождем! Вы и на самом деле можете прочитать Ритулин доклад про данную квартиру!
   И в этот момент, несколько раз припадочно помигав, потух свет!
   Ешкин кот! Вот сколько раз зарекалась не радоваться легкому исходу раньше времени! Всегда вляпывалась еще круче! Ох, Ритка, Ритка! Угробишь ты когда-нибудь любимую, единственную подругу!
   Ведь знала же, что никогда с этим ужасом, летящим среди жизни, не бывает так плохо, чтобы не могло быть еще хуже!
   – Наверное, лампочки перегорели… – почему-то шепотом предложила версию электрического коллапса Зинуля.
   – Нет, – тоже тихим голосом возразил он. – Здесь стоят галогеновые, энергосберегающие лампочки, они по определению не могут перегореть несколько лет, тем более все сразу.
   – Сильно надеюсь, что это не проводка! – подбадривала себя Зинуля.
   – Не похоже, но черт его знает, как они тут ремонтировали!
   – Не пугайте меня, Захар Игнатьевич! Не хотелось бы поджариться в закрытой комнате! – без намека на испуг размышляла Зинаида.
   – Это нам не грозит, Зинаида Геннадьевна. Вы же не чувствуете запаха горелой проводки?
   – Нет.
   – Я тоже не чувствую, значит, дело не в ней.
   – А знаете, я вам верю! – «порадовала» Зинуля бодреньким шепотом.
   Но ей стало тревожно! Вот ей-богу!
   И вовсе не из-за проводки какой-то! Ледяные мурашки меленького страшка побежали вдоль всего позвоночника, и она в полной мере осознала, что такое «тьма кромешная», та, кроме которой ничего нет, вообще ничего, только первобытный ужас несовместимого с таким условием выживания человеческого организма.
   В эту комнату не проникало ни атома света, и это было так непередаваемо жутко!
   А еще…
   Каким-то мистическим образом за пару минут организм перестроился, включил инстинкты, спавшие и не востребованные в комфортных условиях цивилизации, в разы обострив слух, обоняние, осязание, превратив тело в чувствительную антенну, улавливающую любые изменения в ограниченном пространстве. И почему-то эти инстинкты настроились на одну волну с мужчиной, невидимым субъектом рядом, в темноте.
   И вот тут Зинуля струхнула по-настоящему!
   Ее тянуло к нему, как магнитом, и это было неправильно там, за чертой темноты, в правильно-обыденной жизни среди людей, а здесь…
   – Вы меня боитесь? – тихим голосом спросил он из ниоткуда.
   – Нет, – честно призналась она, – не вас.
   Себя. Она пугалась себя непонятную, новую – удивлялась, поражалась и страшилась себя такой.
   – Я тоже, – еще тише признался он. Помолчал и пояснил: – Не вас.
   А вот это совсем хреново!
   Ей-то казалось, что она одна переживает необъяснимое влечение к нему, а он отстранен и спокоен и ни на миллиметр ничего подобного не испытывает. Вел он себя именно так. Или ей проще было так думать? Она еще побоялась, побоялась, осознавая, переживая взаимность их влечения, вспомнила в деталях их первый вздох, взгляд, возникшее от этого глаза в глаза ударившее притяжение и внезапно перестала бояться! Совсем!
   А он сразу почувствовал эту перемену в ней. Уловил, считал, черт его знает, как это называется! Он коснулся кончиками пальцев ее плеча и утвердил, не спросил:
   – Вы улыбаетесь.
   Почувствовал.
   – Да, – улыбалась в никуда Зинуля, – вспомнила, как познакомилась с Риткой.
   Почему-то они разговаривали очень тихо, на грани шепота. Может, боялись темноту спугнуть, или сущностей, притаившихся в ней, или себя?
   – Если вам страшно, мы можем включить экраны мобильных и подсвечивать, – предложил он.
   – Нет, – отказалась Зинуля, – телефоны – это наше последнее стратегическое средство спасения, неизвестно сколько придется здесь сидеть, а если они разрядятся?
   – Мой не разрядится, – успокоил Захар Игнатьевич.
   – Все равно нет. Свет, по логике, тоже не должен был отключиться, однако ж…
   – Знаете, Зина, вы удивительная женщина. Это сбивает с толку.
   Он не подходил ближе, только касался так же пальцами вытянутой руки ее плеча, и его прикосновение она чувствовала кожей через все слои одежды и ощущала его совсем рядом телом, кожей, дыханием.
   Чудеса-а-а!
   – Не знаю, – отозвалась Зина. – Но думаю, вы мне сейчас расскажете почему.
   – Во-первых, вы единственная из всех знакомых мне женщин, которая не двинула стандартную фразу про мое редкое имя при знакомстве…
   – Сама наслушалась того же, – шепнула Зинуля.
   – Во-вторых, вы не разозлились, не возмущались, не суетились, когда обнаружили, что нас заперли, а были спокойны, как на полянке на пикнике. В-третьих, вы сразу начали обдумывать варианты спасения, а не выдвинули требование мужчине немедленно разгребать проблему.
   – Это скорее минус, – вздохнула Зиночка, – говорящий о моей неженственной натуре и наличии мужских черт характера. Нет бы похныкала, попуталась, слезу б пустила, как правильная барышня.
   – «Неженственно» – это не про вас, не кокетничайте, – попенял он тихо, передвинул ладонь выше и коснулся пальцами ее шеи, – в вас столько женственности, сколько сейчас вообще не бывает ни в одной женщине. И вы это знаете.
   – Захар, – проигнорировав отчество, поспешила остановить возможное развитие событий Зина, – нам лучше сесть подальше друг от друга и говорить о чем-то нейтральном. Кстати, меня назвали так в честь прабабушки, и намучилась я с имечком, будь здоров! Каждый считал своим долгом высказаться о том, какое оно странное, несовременное, редкое и любые иные варианты по смыслу текста.
   Он усмехнулся. Ощутимо для всех ее органов чувств усмехнулся, убрал руку, и Зинуля почувствовала себя одинокой сиротой, заброшенной всеми!
   – А меня в честь деда. И я этим горжусь. Деду девяносто два года, он в полном здравии и мудрости, живет в доме, на берегу реки, ходит на рыбалку, иногда охотится и сам ведет хозяйство.
   – У вас в семье приняты редкие русские имена? – пятясь понемногу, шажок за шажком, спросила Зинаида, чтобы поддержать отвлекающую беседу.
   – Да. Я из Сибири родом, а у нас там много бывших староверов, поддерживающих национальные традиции. И очень многие называют детей старорусскими именами. Вообще Сибирь и Север – это отдельные страны, – нейтральным тоном, слегка окрашенным некой долей гордости, объяснял он и неожиданно выстрелил прямой наводкой: – Зин, даже если мы будем говорить только о погоде, нам все равно уже друг друга не миновать. Вы не отходите так маскировочно, я не кусаюсь и кидаться на вас не собирался.
   «Чего не могу сказать о себе! Я-то как раз за себя не отвечаю!» – тут же подумала Зинаида, но вслух соврала:
   – Я пытаюсь добраться до стены и сесть.
   – Ну да, ну да, – не поверил он, – а мне вы предлагаете сделать то же самое, но в противоположном направлении. Я правильно понял?
   – Вы правильно поняли, – немного повысив голос, отозвалась Зинаида. – Сядем в разных концах комнаты, поговорим.
   – О погоде? – усмехнулся он.
   – Можем и о ней.
   – Зин, вы не пугайтесь так, хотя, согласен, повод для испуга у нас обоих есть.
   – Вы психолог? – предположила Зинуля.
   – Нет. Я строитель-нефтяник.
   – Это как?
   – Я строю, иногда проектирую и строю сооружения нефтедобывающей промышленности.
   – Вышки, что ли?
   – И вышки, и трубопроводы от них, и накопители-распределители, и управляющие станции.
   – Ого! – подивилась Зинаида. – Это в смысле Север, тундра?..
   – И Север, и тундра, и теплые моря, иногда другие государства, жаркие и холодные, везде.
   – А как же вы в Москве? Это вроде далековато от нефтяных залежей?
   – Далеко, – согласился он со смешинкой в тоне. – Вы знаете, какая у нас в стране основная фирма занимается нефтедобывающей и перерабатывающей отраслью?
   – Подозреваю, что государство.
   – Ну, почти. Словом, мне предложили пост в главном управлении старшего специалиста, что-то типа топ-менеджера, курирующего и отвечающего за любое строительство отрасли.
   – Ничего себе! – восхитилась Зинаида. – Но это же огромное количество работы и ответственности!
   – Большое, – согласился Захар. – Но мне нравится. Основное место дислокации, Москва, как отправная точка, а отсюда во все места земного шара. Поэтому и квартира понадобилась.
   Ей интересно про него все! Жгуче интересно, и чувствовала она себя… странно, легко, радостно!
   В этой бескомпромиссной темноте, казалось, исчезли, испарились условности, глупые правила, навязываемые людьми друг другу, освобождая и разрешая быть истинной, настоящей, без игры. Впрочем, Зинаида таковой и была всегда.
   Да, но не в такой ситуации, не в такой! Когда звенит внутри непонятно и понятно отчего, а мужчина разбудил в тебе все самое женское, потаенное, перемешав чувства, мысли, ощущения, как в пробирке с разными химикатами, и варево это мистическое готово вот-вот взорваться…
   Странно, интересно, завораживающе! Пугающе!
   Она наконец уперлась спиной в стеллажи и стала снимать с себя дубленку.
   – Я добралась, – сообщила в темноту.
   – Я слышу, – улыбнулся он. – И как вы раздеваетесь, слышу. Ну что, сядем поговорим? Подальше друг от друга?
   – Вы же все понимаете, Захар, зачем спрашиваете? – устраиваясь на расстеленной дубленке на полу, вытягивая с удовольствием ноги, рубила правду Зинаида Геннадьевна.
   – Зин, давай на «ты», – отозвался из темноты Захар, – и я не уверен, что все понимаю.
   Он добрался до своей стороны гораздо быстрее Зинаиды, снял куртку, постелил на пол, сел и оперся спиной о полки. Спине было неуютно, Захар пошарил руками вдоль стеллажей, нащупал задвижные, сплошные ящики, передвинулся туда вместе с курткой, прислонился, оценил степень удобства, остался доволен и позвал:
   – Ау!
   – Я слышу, как вы устраиваетесь, и не мешаю, – отозвалась на призыв Зинаида. – Да, согласна, давай на «ты». Темнота, что ли, черт ее знает, располагает!
   – На «ты» нас располагает нечто иное, а темнота этому сопутствует и обстановка.
   – Пожалуй, эту тему нам лучше не развивать, – откликнулась из своего пространства Зинуля.
   Он помолчал и неожиданно шарахнул откровением, выстрелил второй раз:
   – Меня тоже это пугает. Я не восемнадцатилетний юноша, которого гормоны фигачат куда не попадя, в основном в одно конкретное место, выключая голову. Но и в том возрасте со мной так не случалось, чтобы с одного взгляда в глаза так повело! Это как-то в момент случилось, и я точно знаю, что с нами обоими. Я понятия не имею почему, но не хочу и не стану от этого сбегать!
   – Аминь! – нерадостно заключила Зинаида. – А скольки ты сейчас летний юноша?
   – Сорока двух, – усмехнулся он. – Я понял так, что сбегать собралась ты?
   – Если ты не забыл, ни у меня, ни у тебя в данный момент нет такой возможности, по причине насильственного заточения. Я не знаю сбегать там или что другое, но я уже не боюсь, пугаюсь странности и неожиданности. Со мной такого никогда не случалось! Я вот не очень хорошо понимаю, что со всем этим «повело» делать и надо ли вообще что-то делать, поэтому и предлагаю не бить прямой наводкой по этой теме. Ты со мной согласен?
   – Да, согласен. Мне просто очень не хочется, чтобы мы притворялись, лукавили и играли в самые обычные игры. Как-то, Зин, совсем по-другому нас стукнуло!
   – Да я даже не знаю, как это делается – играть! – призналась Зинуля. – Без надобности всегда было, и начинать не собираюсь. Давай переключимся на другие темы.
   – Давай, – согласился Захар, чувствуя, что расслабился.
   Он, оказывается, напрягся, довольно сильно. И спрашивается: с чего бы?
   – Расскажи, как тебя угораздило заполучить такую редкую профессию, мне очень интересно, честное слово!
   – Да банально все, Зинуля.

   Захар Дубров родился в далеком сибирском городе. Отец его работал нефтяником и два летних сезона, в пятнадцать и шестнадцать лет, Захар провел с ним на вахте, на буровой.
   Мама возражала и сопротивлялась изо всех сил:
   – Игнат, куда ты его тащишь? Там же ужасные условия: тундра, гнус, мужской коллектив, разговаривающий исключительно матом, грязь, вонь портяночная, пошлые шутки и работа каторжная!
   – Самое место для пацана! – стоял на своем решении отец. – Повкалывает физически, мышцы накачает. А заодно поймет, что у него есть три варианта на выбор: стать работягой и всю жизнь вкалывать в таком вот коллективе, пойти в армию и попасть точно в такой же мужской коллектив, но и еще с муштрой режимной или поступить в институт и выбрать себе другую жизнь. Ничего, закалится, возмужает!
   – Да на кой ляд ему это, Игнат? – возмущалась мама. – Пусть к деду Захарию в деревню едет, закалится там и возмужает!
   – Это каким это образом? Дед его хоть и учит мужскому уму-разуму и к рыбалке, охоте и ведению хозяйства давно приучил, но он его балует, любит безмерно! Нет, я решил, пусть настоящей мужской жизни похлебает!
   И мама согласилась, поспорив для порядка еще пару деньков перед их отъездом. Но отец ее уговорил только ему известным способом.
   Так Захар первый раз оказался на буровой.
   Мама перечислила все правильно – мат столбом, мужицкий быт, хреновое питание, работа, в прямом смысле для Захара, до потери сознания! А гарниром ко всему этому букету: гнус, вонючая вода, непрекращающийся мелкий дождь, вяленая рыба и водка, которую привозили чукчи и продавали вахтовикам в немереном количестве, и до ближайшего жилья – как от Москвы до Парижу, и многое, многое другое из мужской жизни.
   И столько всякого, обучающего, скажем так, и пристойного и совсем непристойного, как завозимые иногда проститутки, которые за пару недель у вахтовиков зарабатывали себе кооперативные квартиры. Приобщили и его в шестнадцать лет к «прелестям и разнообразию» такого секса мужики, втайне от отца, который и по сей день об этом не знал и не догадывался.
   Первые десять дней на буровой от тяжелейшей работы Захара рвало до потери сознания, ни есть, ни пить не мог. И первая мысль, с которой он просыпался по утрам, когда его будили всем гуртом, – сбежать отселе, как можно скорее и куда угодно!
   Он бы мог легко осуществить единственную на тот момент мечту! Отец был бригадиром, и стоило подойти и сказать: «Больше не могу, отправь меня домой!» – без разговоров, наставлений, без обид и уговоров, отправил бы сына назад в цивилизацию. Таков был их изначальный договор. «Я тебя не принуждаю, выбор делаешь ты сам, не сдюжишь – ну что ж, может, мать и права: рано тебе!» – сказал перед отъездом отец.
   Но нечто железное, как штырь, в характере, упертость русского мужика, что ли, не позволяла Захару сдаться. Он понимал, что если сбежит, то мужики рассекать станут и над отцом, и над ним за «кишка тонка». Терпел, сцепив зубы!
   Ничего. Втянулся, попривык.
   И чему только не научился – ой-ой-ой! И выбор свой сделал, о котором так красноречиво говорил батя.
   В институт он поступил, но профессию выбрал еще ту: проектировщик-строитель нефтедобывающего производства.
   И первое лето, по окончании института, прямиком попал на вышку, в самую распоследнюю географическую задницу, по распределению страны. И не каким-то там строителем, красивенько так «проектировщиком», а инженером-наладчиком оборудования, и перекидывали его с одной буровой на другую по таким местам, о существовании которых население страны и не догадывается!
   Перемещался он от одного объекта до другого только вертолетом, а не на чем ином из пункта «Ж» в пункт «Е» оперативно на тех просторах, где между двумя поселками запросто помещается территория европейской страны целиком, да любой, на выбор, добраться не имелось иных вариантов.
   Один из таких полетов с лихими такими летчиками, а иных там не водилось, Захар запомнил на всю жизнь! Еще бы!
   Погода, как и положено в тех широтах, баловалась, как ей заблагорассудится, и диспетчер разрешил один-единственный маршрут для полета. Либо так, либо сидите на буровой и не трындите, пока добро на полет не получите.
   Летчики, битые, тертые мужики, в каких только переделках не побывавшие и чего только не испытавшие, к удивлению Захара, вдруг примолкли, сильно засомневались, призадумались.
   – Вы что, мужики? – подивился «молодой ешо» инженеришка.
   – Да места там непростые… – непонятно протянул командир. – Тебе это, Игнатич, срочно нужно?
   – Да еще позавчера! – пояснил степень срочности Захар. – Буровая стоит, вахта бухает, еще день – и трындец! Мужиков из штопора поди вытащи! И хрен знает, что там с оборудованием, смотреть надо!
   – Да уж! – посочувствовал командир экипажа, понимая, но готовность лететь не выказал.
   – Да в чем дело-то?! – расшумелся Захар.
   – Ты про те места что-нибудь слышал? – издалека начал второй пилот Юра.
   – Нет. Да какая разница! Есть коридор для пролета, что думать! – завелся от всей этой таинственности Захар.
   – Вот ты, Захар Игнатьевич, здесь работаешь, считай, что живешь, а ни хрена не знаешь ни про тамошние законы, обычаи, легенды, – принялся втолковывать недорослю неразумному грамотный, бывалый командир экипажа. – А ведь годами, веками их не зря складывали. Ты думаешь, почему диспетчер нам этот коридор предложил? Да потому, что знает: не полетит через него никто! Это как шифровка, мол, погодные условия такие хреновые, что только через Черное озеро и лететь! Никто там не летает, разве что припрет совсем уж и вариантов нет! Не летает, не ходит и десятой дорогой объезжает. Борта там падают и пропадают бесследно, люди исчезают. Место это запретное, и живому человеку там ни за каким чертом нефиг шастать!
   – Да ладно! – не поверил Захар. – Дикость и чушь! Суеверия бабкины! Места запретные! Вот у меня вахта в запой уйдет, так с меня десять шкур спустят, да такого наваляют, что любое запретное детским утренником покажется! Мужики, надо лететь!
   Летчики переглянулись, молча совещаясь, второй пилот пожал плечами, дескать, тебе решать, старшой. Командир помолчал, подумал и решил:
   – Лады, рискнем!
   – А чё, Иваныч, давай! – взбодрился второй пилот. – Да ладно, пронесет небось!
   – «Пронесет!» – передразнил недовольно командир. – Еще один птенец-юнец на мою голову образовался! Ты там, Юрик, не был, только понаслышке о тех местах, а я в прошлый раз еле машину и свою жопу унес. Пронесет тебя поносом испужным, а не бреющим по верхам!
   Полетели.
   Захар в наушники, которые на него надели, как и положено в вертолете, слышал переговоры экипажа и диспетчера, потерявшего на пару минут дар речи, когда Иваныч ему объявил о решении лететь через Черное озеро.
   – Вы что, мужики, охренели? – после продолжительной паузы поинтересовался диспетчер. – Или перепились там?
   – Ты давай веди! – одернул Иваныч. – Не засоряй эфир болтовней неуставной!
   – Ну, как знаете… – пролепетал потрясенный диспетчер.
   Погода и на самом деле как сбесилась: снег вперемешку с дождем, и все это крутилось-вертелось, подгоняемое порывами ветра. Но стоило отлететь на десяток километров и лечь на курс – как в другую страну попали: солнце, подмороженное легким молодым ранним августовским морозцем, ширь бескрайняя – красота!
   – Может, повезет, – услышал Захар в наушниках голос Иваныча, – озеро туманом прикроет. В прошлый раз так и было, да и мужики говорили, что обычно над ним туман стелется.
   – Подлетаем, – каким-то придушенным тенором оповестил Юрик.
   Захар прилип к иллюминатору, стараясь разглядеть, что там за озеро такое загадочное, что даже бывалых мужиков пугало до оторопи. Видимость стояла кристально-прозрачная, до горизонта, во все стороны, еще не тундра, но уже и не тайга – пограничье. Высокие деревья островками среди низкорослых и проплешин без растений, и только на краю самого густого и темного ельника по земле стелился густой молочно-белый туман. Захар присмотрелся. Странный это был туман – переливался разными красками, то розоватыми рассветными отблесками, то голубовато-снежным холодом и постоянно перемещался, не клочками, поддуваемыми ветрами, а как большое пуховое одеяло, всей массой.
   Это, что ли, озеро мистическое? И что в нем такого? Из-за чего столько шуму поднимать? Или его мужики прикалывали, проверяли на «слабо», по устоявшейся привычке ставить новичка в неловкие, глупые ситуации и наблюдать, как он из них выберется. Нормальный такой подкол в любом мужском сообществе, куда приходит новенький, что-то типа якорь затачивать напильником на флоте.
   Захар оторвался от созерцания природных красот, глянул на мужиков напряженных, молчаливых, усмехнулся, даже головой качнул «понимающе» и вернулся к наблюдениям.
   И в этот момент неожиданно туман над озером как бы раскололся надвое, словно кто-то невидимый разрезал пушистый торт большим ножом. Две туманные половины повисели несколько секунд в воздухе и очень быстро, в пару мгновений исчезли в ельнике и в проплешь на другом берегу, растворились бесследно.
   Захар не понял толком, что он видит, – вода не вода, лед не лед, что-то неровное с темными вкраплениями. Он прилип к иллюминатору, уткнувшись в стекло лбом и носом, стараясь рассмотреть. Зрение у него имелось в наличии великолепное, снайперское, недаром его дед научил бить белку в глаз на охоте.
   И вдруг он разом увидел и осознал, ЧТО видит!!!
   Озеро было круглое, почти идеальной формы, промерзшее до самого дна, а лед странным, прозрачным, и еще более странно в нем преломлялись лучи встающего раннего солнца: без отсветов, без бликов, окрашивая лед в ровный розовый цвет.
   А во льду лежали мертвые люди!
   Много, очень много: может, сотни, может, и больше, ему казалось, что тысячи. Почти все лицом вверх, с раскрытым в последнем крике ртом и открытыми глазами, и все смотрели на него, на Захара, и звали…
   Спаси, приди на помощь, сделай для нас что-нибудь!!!
   Он не отрываясь смотрел, смотрел, смотрел! В основном мужчины, но были и женщины, зовущие, плачущие, мечущиеся в последнем неизбывном страхе, и он услышал, совершенно четко и громко, как они зовут его, умоляют…
   – За-а-ха-а-ар!..
   Он понял, что ему надо к ним, срочно, прямо сейчас! Надо что-то делать! Спасать, наконец! Немедленно!
   Что-то раздражающе ввинчивалось в мозг, мешающее, отвлекающее…
   Ему немедленно надо к ним! Зовут же! Им помощь требуется, немедленная!
   Откуда-то издалека, как через вату, до его сознания пробился голос в наушниках, набиравший силу по мере того, как он пытался понять слова.
   – Захар!!! Мать твою так через так!!! – орал во всю мощь голосовых связок командир. – Не смотри туда! Не смотри, утянет! Отведи взгляд, смотри вперед, на горизонт!! Захар, е… пере… не смотри!!!
   И трехэтажно во всю глотку, с выкрутасами и построениями!
   – Юра, ходу, ходу!!! Тяни вверх, мать перемать!!!
   Захар как вынырнул из чего-то мазутного, страшно-тягучего, куда уже опускался безвозвратно, и врубился в действительность! Почувствовал, как припадочно трясет и кидает вертолет, то стремительно, натужно вверх, то вниз, как в пропасть, надсадно пищат и пикают какие-то приборы. Иваныч матерится во все горло, поминая всех подряд, бледный как полотно Юрик суетится, что-то судорожно вытворяет руками.
   А снизу зовут, зовут…
   – За-а-аха-а-ар!!!
   – Держи машину, твою мать! – орет на Юру, поменявшего окрас кожи на зеленый оттенок, Иваныч. – Е…мся! Все, никто костей не соберет!!!
   Захара тянула-тянула странная, почти непреодолимая сила повернуть голову и снова припасть к иллюминатору, увидеть еще раз, услышать и пойти на зов…
   Сцепив зубы так, что эмаль заскрипела, сверхусилием он вцепился двумя руками в переднее, командирское кресло, до хруста суставов пальцев, и перенес тело вперед – от иллюминатора, от зова, от ужаса, и, как и велел Иваныч, стал смотреть вперед, на горизонт, через лобовое стекло.
   Вертолет трясло, кидало и швыряло еще минут десять, и вдруг в один момент, разом все прекратилось, как отрезало, словно нить, за которую дергали, кто-то перерезал или отпустил – машина выровнялась, приборы замолчали, и повисла тяжеленная тишина…
   Надолго.
   Никто из них не сказал ни слова, не переговаривались, не обсуждали ничего – молчали! Лишь на подлете к буровой Иваныч сообщил диспетчеру, нейтральным, не окрашенным никакими интонациями голосом, что он борт такой-то, через десять минут прибудет к месту назначения, полет нормальный.
   – Вас понял, – перепуганно ответил диспетчер, – до «Юности» десять минут.
   «Юностью» называлась буровая, на которую так важно-преважно и крайне необходимо и срочно надо было попасть Захару Игнатьевичу Дуброву в прошлой жизни.
   В прошлой. До Черного озера. Теперь для него наступила другая жизнь.
   После.
   Юру вырвало, как только он вывалился из кабины, Иваныч бледный, задубевший молчанием, лишь желваки ходили на скулах, на негнущихся ногах прошагал в каптерку, мимо вывалившей навстречу бригады буровиков. А Захар, чувствуя себя стариком, разбитым предсмертным параличом, кое-как вылез из вертолета и сел прямо там на землю.
   – За-а-аха-а-ар!.. – все слышалось ему.
   И перед глазами стояли молящие, зовущие глаза, мешанина вмерзших тел, разорванные криком рты…
   К ним кинулись мужики, тормошили, расспрашивали, перепуганные их молчанием, подняли на руки, куда-то понесли.
   Он пришел немного в себя, когда обнаружил, что держит в руке полный до краев стакан водки.
   – Да что случилось-то?!! Мать вашу! – орал вконец напуганный их состоянием бригадир. – Что вы молчите все, как белены объелись?
   Захар осмотрелся, повертев головой по сторонам, увидел сидевшего рядом, засуровевшего в своем молчании Иваныча, Юру, лежавшего на кровати, еще зеленого, прикрывшего от мира и расспросов глаза локтем, обеспокоенные лица таких родных, живых-здоровых мужиков-работяг…
   Он хлопнул водку залпом, как воду от большой жажды, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, поставил на стол пустой стакан и объяснил:
   – Вам же срочно надо, вот мы и полетели…
   – Да, б…дь, конечно, срочно! – драл горло бригадир. – У меня вахта бухает третий день. План летит к такой-то матери, начальство имеет каждый день куда ни попадя! Ты мне три дня назад уже срочно нужен был, я ж…
   – Через Черное озеро… – договорил Захар.
   И рухнула потрясенная тишина, как тогда в вертолете, когда выбрались…
   – Е-ебиться сердце перестало! – протянул кто-то из буровиков ошарашенно.
   Как отмашку дали – заговорили, загалдели все разом, расспросы-перерасспросы, водки налили, быстро баньку растопили. А как еще! У мужиков вон какой стресс, как черт их за пятки хватал, спасать надо!
   Юрку на руках в баньку отнесли, ну, банька – это громко сказано, так, закуток приспособленный, но топилась исправно и пар держала, какой надо! Его парили долго, меняясь на венике, ничего, отошел вроде, взбодрился, а водочки махнул – верного русского средства от таких напастей, так вообще ожил.
   Но странное дело, захмелевший Иваныч, да и Юрик в тон ему в деталях рассказывали, как трясло-кидало машину, что там у них в железе вертолетном отказывало, как чудом не рухнули, перемежая рассказ смачным матом и беленькой, но ни они, ни Захар ни полсловом, ни намеком не заикнулись о том, что видели в этом озере.
   Да Захар мало кому рассказывал об этом, деду и отцу как-то, когда сидели в зиму у деда Захария в избушке мужской компанией, ну, тем, кто и сам это видел, но таких три человека всего-то нашлось, а больше и никому, ни жене, вроде бы самому близкому человеку и любимому, никому больше. И как ни странно, вот сейчас Зинуле.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →