Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

При ярком свете человек съедает намного меньше, чем с приглушённым тусклым освещением.

Еще   [X]

 0 

Время для наград (Алюшина Татьяна)

Антона Ринкова, отставного офицера спецслужб, жизнь не раз испытывала на прочность. Он воевал в горячих точках и был ранен, строил свой бизнес и не пасовал перед трудностями, но никогда не требовал вознаграждения за свой труд. Встреча с Натальей стала их общей наградой, которую они вправе были ожидать от жизни. Антон понял, что ему необходимо завоевать доверие женщины, слишком хорошо знающей, что такое обман и предательство. Только весьма непросто совместить страстный роман и организацию боевой операции для бывшей конторы…

Год издания: 2010

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Время для наград» также читают:

Предпросмотр книги «Время для наград»

Время для наград

   Антона Ринкова, отставного офицера спецслужб, жизнь не раз испытывала на прочность. Он воевал в горячих точках и был ранен, строил свой бизнес и не пасовал перед трудностями, но никогда не требовал вознаграждения за свой труд. Встреча с Натальей стала их общей наградой, которую они вправе были ожидать от жизни. Антон понял, что ему необходимо завоевать доверие женщины, слишком хорошо знающей, что такое обман и предательство. Только весьма непросто совместить страстный роман и организацию боевой операции для бывшей конторы…


Татьяна Алюшина Время для наград

   Посвящается моей бесконечно любимой маме Нине Ильиничне, чье мужество, терпение, умение отдавать любовь и неиссякаемый оптимизм поражают и вдохновляют меня всю жизнь
   Одуряюще пахло сиренью, ну просто одуряюще. Этот запах сопровождал меня всю жизнь.
   В детстве это был запах тайны – мы прятались в огромных кустах сирени, когда играли в казаки-разбойники.
   Сад, в котором проходило мое детство, был совершенно сказочный – огромный заросший, запущенный сад позади старой купеческой усадьбы. Усадьбу с революционным энтузиазмом превратили во множество коммунальных квартир, но сад… Сад коммунальным сделать, видимо, не удалось.
   Мы считали его своей вотчиной, своей тайной, полной неожиданностей и чудес. Там были совершенно секретные, затерявшиеся в глубине зарослей жасмина и сирени места, о которых даже и не подозревали взрослые. Здесь располагался наш штаб, здесь мы находили отдохновение от контроля, это была наша тайна, наше прибежище.
   Господи, что только мы не постигали в том саду! Это абсолютное счастье свободы, потому что никто – ну просто никто из взрослых! – не знает, где ты, и только тебе решать, когда выйти из тайного штаба и выходить ли на призыв мамы, и, замирая от восторга непослушания, предполагать, что будет, если сделать вид, будто не слышала, как тебя зовут. Я вот еще чуть-чуть, ну одну минутку посижу и выйду победителем, потому что это я сама решила, что уже пора. И от осознания этого «я такая большая и значимая» было не страшно получить нагоняй. Пусть ругают, да и ругают как-то вяло, главное – нашли. И не догадываются, что это я сама, сама решила найтись!
   А в саду все такое шуршащее, сказочное и все по-взрослому важно: и большой секрет, и тайный сбор, и глобальные проблемы детского возраста.
   Ах, как же это было прекрасно! Лето, солнце, запущенный купеческий сад, огромный, как мир. Засыпанный землей фонтан, дорожки в никуда, а впереди целое лето, важнейшие детские проблемы – качели, старые сараи, велосипеды и запах сирени. Запах счастья. Даже не счастья, а того, что гораздо, гораздо лучше, – преддверия лета, солнца, свободы и тайны будущего.

   Потом этот запах настиг меня в больнице, после операции.
   Я никак не могла открыть глаза после наркоза, но мне было так радостно, так легко и совершенно непонятно, что ж такого замечательного в моем пробуждении.
   Ведь вроде очень больно, и трудно, и невозможно двигаться, тогда почему чувство полного счастья? А когда открыла глаза – поняла. Палату заливало южное солнце, светившее сквозь незашторенное окно, и все видимое пространство было уставлено букетами сирени.
   Это была царица всех сиреней – огромные темно-фиолетовые цветы. Они пахли так сказочно, так празднично, что затмевали мысли о боли, об операции. Наверное, даже о прошлом. Это был запах детства, тайны, счастья, преддверия лета, перемен, всего самого лучшего в жизни.

   Одуряюще, просто одуряюще пахло сиренью, когда я расставалась с ним.
   Мне казалось, что уж сирень-то меня никогда не подведет, это постоянная величина, которая ассоциируется только со счастьем, вернее, с преддверием счастья. И вдруг!..
   Ну почему сирень, господи?! Все было так хорошо в моей жизни с этими цветами, ну почему именно сирень? Теперь всю мою жизнь она будет нести ощущение несчастья, потери всего: любви, мужчины, прошлого, будущего.
   Ну почему именно сирень?!
   Он знал, конечно, знал, что больше всех цветов на свете я люблю сирень. Миллион раз ему это говорила и рассказывала о детстве, о купеческом саде, о тайных местах, об ощущении безграничного детского счастья.
   В тот день, когда мы расстались, он принес мне сирень. Огромный букет крупной южной темно-фиолетовой сирени. Только теперь мне казалось, что пахнет она как на похоронах. Ну конечно – это ведь я ухожу от него, а не он меня выпихивает из своей жизни, всеми правдами и неправдами сделав мою жизнь совершенно непереносимой, потому что дальше прогибаться под него – это только уровень половой тряпки. Как трудно, как страшно принимать такое решение. Когда ты на грани: либо–либо.
   Да, да, конечно, все, что можно было выдержать, я выдержала. Мы ведь, девушки, такие терпеливые, такие понимающие. И трудности начального периода, и квартплата пополам, и ужасы потери первых копеек, и торты из макарон, потому что ни на что другое нет денег, и твои сопли и пьянки от страха перед «завтра деньги отдавать», и болезни, и переломы, и дешевая колбаса, и одни всесезонные колготки.
   А дальше еще интересней!
   Первые победы, и первый отдых в дешевом отеле, и первая битая-перебитая десятилетняя машина, и ужасы съемной дешевой квартиры. Мои бухгалтерские балансы и ночи спасения бизнеса – это когда ты спишь, заглушив страх водкой, а я сижу всю ночь, рисую схемы и считаю цифры, а наутро, одурев от кофе и сигарет, нахожу! Нахожу выход!
   Первые надутые щеки – «Я заработал!» и «Я не могу платить тебе зарплату, ведь ты моя жена, и, кстати, свою зарплату ты проедаешь». Первая заграница и первый контракт, который я считаю и стыкую до зеленых чертей в глазах, пока ты спишь, отметив успех водкой. Первый костюм от «Хьюго Босс» и уговоры его купить, а потом и надеть. И твое «Не могу с ними пить и общаться, они все такие крутые, чувствую себя кретином!», и мои долгие уговоры, миллион слов о твоей неординарности, уме, выносливости, изворотливости, черт знает еще о чем, только бы поднять. И твое победное: «Ты не представляешь, они как дети – стадо идиотов, я сделал их на раз-два!»
   Первый срыв с «больших» денег, и неделя запоя, и снова «ты самый…», и снова раздувание щек, и первые личные вложения, и праздник с друзьями по этому поводу. Три дня застолья – это у тебя. А у меня посуда – плита – посуда. И утро четвертого дня: «Ну, видишь, ты же самый-самый…»
   И дефолт… Конечно, твоя паника: все, все пропало! Мои уговоры: ничего не пропало, осталось это, это и это. Все поправим, затянем пояс, поживем у мамы, не будем снимать квартиру, поедим макароны. И цифры по ночам, цифры, а утром – смотри, мы вылезем!
   И вылезли, вылезли! Ничего не надо начинать сначала – там подтянули, здесь урезали, опять же после дефолта многие конкуренты отпали – и все, все, прорвались!
   И победа, и обороты, и экономия на всем, по большей части на мне.
   И вдруг твое «Я крутой!». Да, ты крутой, а я?.. А ты делай теперь так и так, нет – это плохо, лучше, лучше. Это уже не так вкусно, это не вовремя, и вообще, прав всегда только я. И так по нарастающей!
   И ночи без сна у темного окна: «Что я не так сделала? Господи, ведь невозможно терпеть!» И все, нет сил, и выбор – либо ложиться без боя и становиться ошметком при «начальнике всей твоей жизни», либо уходить.
   И понимание, что выбора-то нет, да никогда и не было.
   И конечно же: «Ты решай, но ничего не получишь – все мое».
   И букет сирени!
   Господи! Но почему, почему сирень?!

   Сильно дернуло вагон, и Наталья выскочила из этих мыслей.
   «М-да, дорога. Задремала, и все это предательски влезло в голову. Сразу чувство вины – ну кого и в чем я обвиняю! В любом случае это мое решение, и в начале – жить с этим человеком, строить что-то, и в конце – расстаться с ним, построив ему что-то. Я могу тысячу раз говорить себе, что он не виноват. Я могу тысячу раз обвинять себя и сомневаться в правильности решения. Я могу охрипнуть мысленно и горлом, утверждая, что сама, сама виновата, но я обвиняю его и не могу остановиться! Господи! Ну сколько можно ходить по кругу! Все понимая, оставаться там же, где и была?! И какого хрена сирень! А собственно, откуда запах?»
   Наталья повернулась лицом к купе. На столике стоял букет сирени в обрезанной бутылке из-под минеральной воды. Она занимала верхнюю полку, и здесь, наверху, запах от цветов был особенно сильным. Рядом с букетом сияла лучезарная улыбка девушки лет семнадцати.
   – Здравствуйте, а мы ваши соседи, мы с мамой сели только что, в Туле. Давайте познакомимся. Я – Даша, а это моя мама – Устинья Васильевна. – Она указала на полную даму в спортивном веселой расцветочки костюме. – Мы в Джанкой, к родственникам. А вы?
   «Прелестно, мне сейчас в самый раз», – вяло подумала Наталья.
   – Давайте чай пить, – предложила Устинья Васильевна. – Четвертого попутчика у нас пока нет. А вы из Москвы едете?
   Как будто можно ехать откуда-нибудь еще – поезд московский, и первая остановка – Тула.
   – Да, – соизволила ответить Наталья.
   И бочком, чтобы не задеть цветы, накрытый к чаю стол и новых пассажирок, стала сползать с верхней полки. Схватила сигареты, промямлив: «Я сейчас», сунула ноги в пляжные шлепки, служащие в поезде тапками, и, непонятно чем мучаясь, выскочила из купе.
   Слава тебе! В курилке никого не было. Прикурив, она обнаружила, что руки трясутся вместе с поджилками.
   «Да что, собственно, такое?! Ну, было, да времени-то сколько прошло. Сколько уже? Три года? Да, три, даже больше. Ну и чего тебя проняло? Ты ведь умная. Про свою жизнь все уже поняла. Что это ты вдруг? Это поезд, вот в чем дело. В поезде как-то особенно ощущается одиночество: никто не провожает, никто не едет с тобой, никто не встречает – все сама. Ну и что?! В первый раз, что ли?! Надо было читать до опупения жизнерадостную Донцову, а не дремать под стук колес».
   Наталья уставилась в грязное оконце на пролетающий мимо пейзаж, не видя ничего, стараясь изгнать тоску и жалость к себе.
   «Пойду пить чай с попутчицами! И все, все, хватит, хватит!»
   Затушив сигарету, она «очень решительно», как пишут в романах, взялась за ручку двери. В это же мгновение дверь, не менее решительно, дернули с другой стороны, и она полетела вперед, как выпущенная торпеда. Что там чувствует торпеда, Наталья не знала, но она почувствовала сильную боль, ударившись обо что-то твердое плечом и скулой. Что-то твердое при ближайшем рассмотрении оказалось мужчиной. Мужчина был высок ростом, широк, зол и смотрел на нее с явной брезгливостью.
   – Что вы на ногах не держитесь, девушка? Так и покалечиться можно!
   – А вы что в дверь рветесь, как партизан в бункер к немцам?
   – Что?!
   – Да ничего! Можно подумать, вы куда-то с боем прорываетесь, а тут девушки на дверях висят.
   Насчет девушки она, конечно, погорячилась, но кто из женщин не думает о себе минус десять–пятнадцать лет? Да и какое это имеет значение, когда Бог посылает ей маленький скандал для бодрости духа и отвода хандры? В тот момент Наталья почти любила этого мужчину.
   Мужчина, которого она почти любила, был ошарашен и посторонился, пытаясь ее пропустить. Гордо, нет, очень гордо задрав подбородок, она прошествовала мимо, испортив всю картину тем, что зацепилась за коридорный коврик носком шлепанца.
   «Ну вот и полегчало, спасибо тебе, дядечка!», хотя насчет «дядечки», как и насчет «девушки», она тоже несколько преувеличила. Рассмотреть хорошенько Божьего посланника ей не удалось, но на «дядечку» он явно не тянул.
   Уже совсем в ином настроении Наталья вошла в купе. Даша и ее мама пили чай, настоящий, из заварного чайника. На столе было разложено «угощение» к чаю – тульские пряники, конфеты, пирожки и еще какая-то снедь, завернутая в промасленную бумагу.
   – Вы садитесь с нами, мы подвинемся, – очень весело, звонким, девчачьим голосом пригласила Устинья Васильевна. Голос совсем не вязался с ее крупной, дородной фигурой, круглыми щечками и прической. – Вас как зовут? А то и не знаем, как обращаться.
   – Наталья Александровна, можно Наталья.
   Очень вдруг захотелось чаю с пряниками в компании этой располагающей, открытой парочки. Наталья сходила за стаканом, и они уселись чаевничать. Устинья Васильевна с Дашей рассказывали о себе и про родственников, которые будут их встречать. Она слушала не слушая – этому приему научилась давно.
   Ездить приходилось много и часто, в основном в поездах. Попутчики бывали разные, но почти всегда разговорчивые. Она научилась слушать, пропуская поток информации и эмоций собеседников мимо. Не от безразличия или снобизма, а от невозможности впихнуть в себя что-то еще сверх своих переживаний. Переживания прошли, а навык «поездных ушей» остался.
   Хотя какое там прошли! Когда курить побежала, и ручки тряслись, и слезы внутрь загоняла, не разрешая выйти из-под контроля, и смирилась с тем, что хандрить придется полпути. Если б не маленькая стычка в дверях, сидела бы сейчас и собирала себя в кучу.
   Она улыбнулась, вспоминая эпизод с мужчиной у дверей, и мимолетно подумала: «Что ж у тебя случилось-то, что держишься решительно и сурово, или такой по жизни?»
   Как будто отвечая на ее мысли, Даша взахлеб стала рассказывать:
   – Ой, Наталья Александровна, тут, пока вас не было, к нам четвертого поселили! Представляете, он из СВ, продали три билета на одно место. Раньше такого никогда не было, так начальник поезда говорит. Вот. А СВ-то всего два вагона, и все места заняты, так эти трое не знали, как разместиться, и двое мужчин уступили женщине, у нее третий билет был. Вот. А их в купе переселили и обещали разницу возместить и подобрать вагон получше, и оказалось, что это наш. Нам одного и подселили. Здоровый такой мужик и злой, а важный! Вещи, то есть сумки, дорогие такие, так он их покидал и ушел, даже дверью хлопнул. Будет теперь дуться и разговаривать с нами не станет, да еще храпит, наверное!
   – Да не тарахти ты, Дашка! С чего взяла, что не будет разговаривать и храпит? Расстроен человек, это ж понятно.
   – Ну… уж больно важный, сразу видно – начальник.
   «Уж не мой ли «партизан» тире посланник Бога? Плохо дело, еще разборку устроит, учить уму-разуму начнет», – заподозрила Наталья.
   Поругивая себя за трусость, она полезла на свою верхнюю полку, где в общем-то неплохо устроилась, чувствуя внутри приятное тепло после чая и погружаясь в сон. Дремать нельзя, в дремоте мысли запретные лезут – только спать.
   Наталья проснулась от звука хлопнувшей двери купе, более резкого, чем обычно, похожего на выстрел. Вздрогнув, она открыла глаза и увидела прямо перед собой того самого мужчину, «партизана», как она его прозвала. Теперь она его рассмотрела в непосредственной, так сказать, близости.
   Он был действительно высок, за метр восемьдесят, широк, но не толст, скорее подтянут, на вид лет сорока. Короткий ежик волос, очень внимательные серые глаза, небольшой шрам над левой бровью и едва заметный на левой скуле. Абсолютно простая, ничем не выдающаяся внешность. Ничего особенного, кроме глаз.
   Пожалуй, Дашка была права, сразу понятно, что он начальник, и не потому, что высокомерен или подчеркнуто пренебрежителен, а просто чувствуется, что этот человек умеет командовать.
   «Да, с «дядечкой» я точно промахнулась».
   – Простите, я не хотел вас разбудить! – холодно и отстраненно произнес объект ее пристального изучения.
   – Все с дверями воюете? – понесло Наталью, видимо еще не до конца проснувшуюся. Язвить ему, похоже, не рекомендовалось, но когда умные мысли ее останавливали!
   – Так это вы, девушка! – как бы обвиняя, произнес «гражданин начальник».
   – Вообще-то я. А что?
   – Да, собственно, ничего.
   – Ну и славно! – порадовала оптимизмом Наталья.
   Куда ее несет? Мужик явно раздражен, да и цену себе знает. Может, поэтому ее и проняло? Говорить было не о чем, и мужчина полукивком отпустил ее из разговора. Очень быстро, одним движением он поместил себя на верхнюю полку.
   «Ого, да мы еще и спортсмэны», – подумала Наталья, с издевкой вставив «э».
   Слишком увлекшись его разглядыванием и анализом увиденного, она совершенно забыла о других пассажирах, присутствовавших в купе, но они о себе немедленно напомнили.
   – Здравствуйте, а как вас зовут, а то мы все познакомились, а как к вам обращаться, не знаем. Хотите чаю? У нас настоящий, не из пакетиков, – очень быстро и громко, как из пулемета, строчила Даша.
   – Зовут меня Антон Александрович, чаю не хочу, благодарю вас. – Вот так холодно и очень понятно: «все свободны, всем спасибо».
   «Что тебя проняло, Наталья?! Рассматриваешь его во все глаза, язвишь, тон его тебя задевает, тебе-то что? А бог его знает что. Бог его знает…»
   Подал голос ее сотовый.
   Схватив в руки телефон, как спасательный круг, она спустилась с верхней полки и выскочила в коридор. Звонила ее бывшая клиентка, просила помочь приятельнице, которой нужно срочно продать квартиру. Наталья переадресовала клиентку к Ольге, ее нынешней коллеге и где-то даже подруге. Закончив разговор, заглянула в купе, взяла сигареты и поплелась в тамбур. Надо подумать, что-то настроение как качели – то вверх, то вниз… Непонятно.
   Ей повезло второй раз: в курилке никого. Она уставилась в окно, и мысли потекли, как пейзаж перед глазами.

   После ухода от мужа она, конечно, потеряла и работу. Начинать строить что-то сначала после тридцати лет сложно, а после тридцати шести практически невозможно, да еще не имея за спиной ничего, кроме старых поношенных шмоток, злости на себя и пустоты безысходной внутри. Конечно, она работала у него всем на свете, от секретаря до главбуха, и конечно же без трудовой книжки и без зарплаты и еще с целой кучей проблем.
   Как-то по ТВ шел сериал о женщине с тремя детьми, ушедшей от мужа. Сериалы Наталья не смотрела, в силу занятости и неособой к ним любви. Но из этого сериала запомнила несколько случайных эпизодов.
   Героиня говорила подруге: «Начинающие развод делают одну ошибку – уходят, уходящий получает не более десяти процентов всего: денег, жизни, любви. Раз уж влезли в развод, сделайте так, чтобы ушли от вас».
   Десять процентов она не получила, но одну десятую процента он все-таки ей дал и подтолкнул – иди, иди, убогая, пока я не передумал.
   А что? Конечно, убогая: шесть лет угробить на мужика – на его жизнь, его бизнес, его здоровье, его родителей. На все его! А где же я? Ну или хотя бы «мы»?! Сама дура – заслужила!

   Наталья стала искать, куда пристроить пренебрежительно кинутые ей отступные копейки, пытаясь сделать что-то для себя, хотя бы жилье. Она купила комнату в совершенно «убитой» коммуналке, в отдаленном районе, в которой не проживали соседи по общей коммунальной жилплощади. У них имелась квартира в другом районе, а комнату они держали для детей, когда подрастут. Люди они были неплохие, и им было все равно, что она там сделает, – ремонт так ремонт.
   Негатива и обид в ней накопилось море, девать это было надо куда-то, и она взялась за ремонт. Своими силами, за исключением сантехники, электрики и каких-то сложных работ. Ну а чьими же еще?
   Деньги быстро закончились, что-то делать плохо она не умела, и ремонт вышел на славу, а она вышла из ремонта без денег, без работы, зато хоть половину злости на себя и на весь мир сбросила. Наталья продала эту комнату – надо же на что-то жить – и вдруг обнаружила, что неплохо на этом заработала. Она пошла в ту фирму, через которую покупала и продавала комнату, и устроилась работать риелтором в отдел купли-продажи.
   Через два месяца она заработала первые «большие» деньги. Через год приобрела однокомнатную квартиру, а вместе с квартирой и самоуважение, потерянное еще в начале «счастливой» семейной жизни, и страх пускать кого-либо в свою жизнь и в свое одиночество, да и, вот как сегодня, редкие приступы хандры.

   В активе у нее есть любимая мама, к которой она и едет сейчас в Крым, любимая же сестра, четверо горячо любимых племянников, ее, сестрины, дети. Между прочим, сестра с мужем и детьми в ближайшее время будут перебираться с Урала в Москву, по необходимости бизнеса мужа. А с ее любимыми племянниками рядом скучать вообще, как они говорят, «без вариантов». Так что нечего, ну, ей-богу, нечего хандрить!
   Ну подумаешь – сорок лет, ну подумаешь – нет детей и ты одна.
   Делов-то.
   Вялый секс раз в неделю с сослуживцем в течение последнего года, не доставляющий никаких радостных эмоций ни ему, ни ей.
   А куда деваться? Чувств друг к другу никаких, кроме дружеских, они не испытывают, жениться, боже упаси, не собираются. Ну хоть секс есть – вяленько так вяленько. Последний раз это было два месяца назад и не доставило ей никакой радости. Она решила – все, хватит! Даже говорить ничего не понадобилось – перестала приглашать его к себе и предложений встретиться на его территории не принимала. Все довольны.
   Работа эта ей уже давно надоела, да и не надрывается она особенно. Народ у них деньги зарабатывает будь здоров, а ей лень и неинтересно. В общем-то по нынешнему времени она неплохо зарабатывает, даже по московским меркам неплохо, понимает, конечно, что можно го-о-раздо больше, но нет азарта, удовольствия, что ли. Да и не ее это!
   «А что твое?! Чего ты хочешь-то, Наталья? Куда тебя сегодня несет? Ты сто лет не позволяла себе расслабляться, держалась. Все нормально. Просто ты еще не умерла, ты живая, тебе влюбиться хочется, родного человека рядом, чтоб свой, со всем набором мужских достоинств и недостатков, но родной и любимый. Вот так-то! И хоть раз в жизни, ну хоть один разочек, почувствовать и понять, что такое «как за каменной стеной» и мужчина, которому можно все доверить – и жизнь, и любовь, и преданность. Тихая постоянная радость, что он есть, миллион мыслей в день о нем: где, как, все ли хорошо? И он думает, скучает и звонит по три раза на день – просто так, чтобы услышать. Чтобы совпадать, как две половинки. Господи, да можно что угодно об этом думать и говорить, главное – быть родными!
   О-хо-хо, куда тебя, Наталья, понесло! Ты еще начни женские романы читать и сериалы типа «сопли в сахаре» смотреть!»
   Во рту стало горько – не то от сигареты, не то от мыслей.
   «Ладно, хватит! Бери себя в руки и тащи на вторую полку к Донцовой, кроссвордам и остальным прелестям поездной жизни. Или пойти в ресторан, коньяку хлопнуть?»

   «Ты смотри какая!» – думал Антон, виртуозно изображая, что спит.
   Собственно, ему нужно было подумать, хорошо подумать и с бумагами поработать. Он ехал совместить приятное с полезным и еще выполнить одну неофициальную просьбу, что уже не раз делал для своей бывшей конторы.
   Вернее, сначала «просьбу», а все остальное – и «приятное», и «полезное» – в виде гарнира к основному делу.
   Но эта дамочка его сильно отвлекла, еще там, у двери в тамбур, когда влет ответила про «партизана».
   Ему всегда нравились язвительные, быстрые на умную реплику, живые. А у этой к тому же были зеленые глаза, печальные, в одну секунду вспыхнувшие смехом. Судя по всему, остальное было тоже в порядке – он почувствовал, когда она на него налетела, – упругую грудь, талию, бедро. Почувствовал и запомнил, и нес с собой, пока шел в ресторан. Наблюдая за тем, кто был ему нужен, впервые рассмотрев его «вживую», Антон прокручивал в голове еще раз информацию, как бы настраиваясь на этого человека, на работу. За всем этим он про девушку забыл.
   Оказалось – не забыл, а как бы отодвинул и, встретившись с ее внимательными зелеными глазами, без стеснения рассматривавшими его с верхней полки, осознал, почувствовал – зацепила она его. Да уж!
   Сразу вспомнилась оставленная в Москве Марина. Когда же они последний раз занимались сексом? Давно. Да как-то особенно и не тянуло. Она, конечно, надеялась на что-то серьезное, продолжительное.
   А он точно знал, что нет, нет. Все это не то, не греет, неинтересно.
   Спасибо, конечно, что есть: при его-то занятости еще озадачиваться поиском партнерши нет никакой возможности. Вот и тянется не пойми что: ни роман, ни дружба, ни любовь, ни просто секс. Надо бы ей позвонить, сказать, что уехал, да неохота.
   А эта зеленоглазая, пожалуй, могла бы фейерверк устроить.
   Он всегда был честен с самим собой и понимал, что она его заинтересовала. С чего бы? Давным-давно его никто не интересовал вот так, сразу, зацепив все мужское, разбудоражив воображение.
   «М-да, не то стареешь, не то заработался ты, Антон Александрович. Ладно, надо делом заняться».
   Ну с бумагами все ясно – его официальный контракт и договоры к нему. А вот с «просьбочкой» все сложнее и интереснее.

   Полковник в отставке, ныне хозяин и генеральный директор фирмы, предоставляющей услуги по установке и обслуживанию охранных систем любой сложности, любого уровня защиты, а также выполняющий индивидуальные заказы на личную охрану и кое-что еще в этом же русле, проходящее по «прейскуранту» как «особые услуги», Антон Александрович Ринков считался среди людей, знающих его, человеком везучим, обладающим суперинтуицией, седьмым, десятым, черт его знает каким чувством, спасавшим его шкуру и голову не одну тысячу раз – как в бою, так и в делах.
   Боевой офицер спецназа, чего только не прошел и из каких только переделок не вылезал, практически всегда выводил своих ребят. За исключением разве что единичных случаев, о которых говорить и думать самому себе запрещал. За блестящий ум и ту самую интуицию, после очередного задания и ранения, был переведен в аналитический отдел родной конторы.
   Поначалу работать в этом отделе было интересно, азартно, радостно уму. Но постепенно азарт спал, все виделось более четко, гораздо глубже и серьезнее, чем вначале. И знаменитая на всю контору интуиция, помноженная на блестящий ум, помогла тихо и безболезненно уйти в отставку, хотя ему пророчили генерала.
   Да бог с ним, с генералом, главное, что ушел.
   Хотя безболезненно – это преувеличение.

   Начинать новое дело, не имея собственных средств, регулярно получая предложения о вложениях от разных, весьма противоположных и далеко не законопослушных сторон, красиво уходить от принятия навязываемых инвестиций, выкрутиться самому, заложив что только можно, собрав со всех друзей и родственников все, что они могли дать, – это еще то удовольствие!
   Он работал как каторжный, иногда по двадцать четыре часа в сутки, не гнушался сам подвязываться на «личную» охрану «тел», о которых знал гораздо больше, чем они сами о себе знали. Монтировал первые охранные системы сам или с Мишкой на пару. Решали с тем же Мишкой, на что потратить оставшиеся от прибыли копейки: на водку или еду, потому что все, что заработали, вложили в новое оборудование.
   Водка, конечно, перевешивала.
   Сшибал деньги у друзей до следующей прибыли, о поступлении которой можно было только мечтать. Все, все это было, и еще много, много всякого в то дикое время становления своего дела.
   Это сейчас он сытый и холеный барин, любящий свой офис и кабинет, дубовый стол, компьютер и все атрибуты преуспевающего предпринимателя и даже свою секретаршу – Марию Ивановну, даму неопределенного возраста, лет с десяток тому назад остановившегося где-то около сорока пяти, суровую и требовательную, как прапорщик на плацу, абсолютно профессиональную, тайно обожавшую его и его зама Мишку.
   Его зам и ближайший друг Мишка, для подчиненных Михаил Захарович Дубин, а для него просто Дуб, не смог так красиво и даже элегантно, как он, уйти из конторы.
   Антону пришлось помогать, вытаскивать Мишку, а заодно и его ребят из… Не важно откуда, но это точно была полная задница. После чего, распивая сильно алкогольные напитки у Антона на кухне, Мишка был строго предупрежден:
   – Все, уходишь, идешь ко мне замом, будем вместе строить!
   Дуб сопротивлялся, ныл, жалел себя:
   – Да не могу я, Ринк, не могу, я ж ни черта, кроме этого, не умею! И родственников у меня нет, я ж сирота, так что занять не у кого и заложить нечего. У меня, кроме ранений и наград, ни хрена нет! Не мое это, не мое! Это ты у нас такое придумываешь, что ни один нобелевский лауреат не допрет, а я по другой части. Это я за тобой тенью ходил и чудеса творил, когда ты впереди!
   – Да и не надо ни черта занимать и закладывать, все, что мог, я уже наковырял! Мне ты нужен, мне тыл прикрывать надо! Здесь, в бизнесе, так же, как там было, а то и круче! И все, кончай прибедняться, знаю тебя: я вон когда ушел – ты и без меня чудеса творил – наслышан! Будешь зарплату получать, как порядочный гражданин, знаю, что ты денег как ранения в яйца боишься. Все, хватит ныть, завтра на работу!
   – Ну что ты?! На войну так на войну, нам не впервой. Прикрывать так прикрывать – это мы завсегда и даже очень уважаем!

   Они остались вдвоем, в Антоновой квартире, доставшейся ему от родителей, так как, верно заметил Мишка, кроме ранений и наград от родины ничего не получили. Да и бог с ним!
   Очень трудно было поначалу, очень! Но они терпели – фигня, не такое проходили!
   Но все равно Антон, он же Ринк, знал, что нельзя, ну нельзя идти другим путем и брать то, что так охотно ему предлагают братки, ставшие ныне «честными» предпринимателями, и деятели различных государственных служб, ставшие, по сути, братками, да он и не собирался делать этого.
   Ничего, выстояли! Кто бы сомневался!
   Он вспомнил, как однажды утром жарил яичницу на кухне, в дверях живописной картиной нарисовался Мишка, в трусах, с бритвенным станком в руке, с одной щекой в пене, прервавший процесс бритья от озарившей его мысли, коей он поспешил поделиться.
   – А вот скажи мне, командир, – задушевным голосом проговорил он, – мы с тобой одинокие, холостые мужики в полном расцвете сексуальных сил и энергий. Да?
   – Ну?
   – А вот ты помнишь, когда последний раз трахался?
   – Ну… давно, очень.
   – Я вот о чем. У нас двухкомнатная квартира, заметь, с изолированными комнатами, а мы ни разу… – Указательный Мишкин палец, жестом, подчеркивающим важность высказывания, поднялся вверх. – Ни разу баб не привели. О чем это говорит?
   – Ну и о чем же? – усмехнулся Антон.
   – О том, что мы либо голубые, либо импотенты, либо у нас не все в порядке с головой. Первое и второе невозможно по определению, значит, остается последнее.
   – Ты сегодня ночью этого хакера охраняешь на тусне? – таким же задушевно-ласковым голосом спросил Антон.
   – М-м-да.
   – Вот и скинешь сексуальную и прочие энергии, гоняясь за этим козлом. Не в первый раз.
   – Да, не в первый, – подтвердил Мишка. – Я все к чему… Значит, как только мы приводим баб и устраиваем большой трах на всю ночь, это означает, что наши дела наладились и даже двигаются к процветанию, вместе со всем капиталистическим обществом?
   – А вот здесь ты зришь в корень. Обещаю, что именно так мы это и отметим. Все, все, Дуб, забудь, хотя б на время. Добривайся, пошли «капитализм» строить.

   Когда немного отпустило, дело сдвинулось и стало раскручиваться, они пригласили двух девушек, отмечая таким образом первую, маленькую победу.
   Но это было то еще свидание!
   Все зная о проститутках по специфике своей работы, они относились к ним снисходительно-жалостливо, по-мужски, и добавлять этим девочкам «рабочих» воспоминаний о мужиках не собирались. Поэтому данный вариант близкого «общения» с женщинами даже не обсуждался.
   Они наметили с Мишкой первый выходной, строили планы, но возникла проблема.
   Знакомиться с дамами им было негде и некогда. Да и ни сил, ни энергии на это не было. И потом, им же не по двадцать лет, чтобы идти на дискотеку и знакомиться, ну не в ресторане же и не на улице, в самом деле!
   И как вообще это сейчас делают и где?
   Махнув на все условности рукой, Антон поехал поговорить с двоюродной сестрой.
   Они всегда дружили со Светкой, с детства, с их большой и дружной семьи, огромной дачи, где дети творили все, что им заблагорассудится, на бескрайнем участке среди сосен и разросшихся кустов. Светка была младше его на три года, был там же ее брат Дима, его ровесник, дети отцовской сестры, тетки Антона, и троюродные Леша и Маша, младше на два года.
   Компания была сплоченной, дружной, боевой. И конечно же командиром и заводилой был Антон. Летом к ним присоединялись соседские Павлик с Костей, и этот отряд взрослые прозвали «Архангелы».
   Самое удивительное, что потом его боевой отряд тоже будет называться «Архангелы». Вот такие метаморфозы судьбы!
   Что только они не вытворяли! Рассказы об их проделках и «подвигах» до сих пор гуляют по дачному поселку. Так что Светка была свой, проверенный товарищ, нежно, по-братски им любимая.
   Обнявшись, расцеловавшись и махнув по первой рюмочке, они стали «общаться». Это Светкино выражение, она всегда начинала с этой фразы:
   – Ну, давай общаться! Что, собственно, тебе, брат Антоша, нужно?
   Вот так всегда – с места в карьер, расшаркиваний предварительных Светка не признавала. Она все про него понимала, много чего знала, прощала и любила, как все они друг друга в их большой семье.
   Он начал что-то мямлить, совершенно запутался и, плюнув на все условности и неудобства, прямо объяснил проблему.
   – Так, полная деградация личности, – подытожила Светка. – Вернее, двух личностей мужеского пола.
   Поглумившись в таком духе еще минут десять, согласилась «постараться» помочь. Потом они посидели, повспоминали, помолчали о чем нельзя говорить, выпили все, что было, Антон уложил пьяненькую Светку спать – она всегда быстро пьянела, но помнила абсолютно все – и отбыл на работу – авралить перед выходным.

   Светкины девочки были веселыми, очень милыми, умненькими, легкими и приятными в общении. Они пришли к ним с Мишкой, тут же сунулись на кухню, что-то быстро приготовили, хотя они с Дубом постарались и стол накрыли, но барышни переставили все по-своему, добавив эстетики в сервировку.
   И быстрее, быстрее стали говорить тосты, знакомиться, заливая шампанским неудобство момента.
   Очень скоро все почувствовали себя раскованно. Гремела музыка, мужики вовсю заигрывали, дамы хохотали, по телику, тоже, естественно, включенному, шла какая-то комедия. Был предложен медленный танец, все с удовольствием согласились.
   Начались затяжные поцелуи, более откровенные жесты, и – все, все! – плавно двигаясь в танце, пары разошлись по комнатам.
   Антон даже не старался запомнить, как ее зовут и кто она такая, хотя, конечно, запомнил все до мелочей, так уж его мозги устроены, и не до джентльменства ему тогда было, потому что хотелось сразу две несовместимые вещи – спать и эту женщину. Такта у него хватило только на то, чтобы сказать:
   – Прости, – перед тем, как идти в атаку.
   И первый раз в своей мужской жизни, достигнув финала, он мгновенно провалился в сон – как будто умер.

   Проснулся он, как всегда, в одно мгновение, сознавая все вокруг, себя и свое тело, готовое к любым действиям – навык, закрепленный на уровне рефлекса.
   В квартире стояла тишина, дамы в постели рядом не наблюдалось.
   Войдя на кухню, он немного прибалдел. Никаких следов вчерашнего веселья – идеально чисто, все убрано, вымыто, даже полы. На плите стоят кастрюльки с едой. В одной под крышкой обнаружились сказочно пахнущие щи, в другой горка котлет. В холодильнике стояла тарелка с нарезанными и красиво разложенными овощами, прикрытая целлофаном, поверх которой лежала записка следующего содержания: «Скрытый алкоголизм лечат в центре «Дар», а виагра продается в аптеках без рецепта. Когда вылечитесь – звоните».
   Антон громко, от души хохотал, облокотившись одной рукой о стол, в другой держа записку и перечитывая ее.
   Вбежал помятый Мишка – босиком, в одних трусах.
   – В чем дело, командир?!
   – Дуб, мы опозорили честь мундира русского офицера!
   Мишка выхватил записку, пробежал ее глазами, потом еще раз и с совершенно серьезным выражением лица произнес:
   – Армия нам этого не простит!
   Насмеявшись до слез, они попробовали кулинарных шедевров, приготовленных щедрыми руками русских сердобольных женщин для сирых и убогих мужиков, и, собравшись, пошли на работу.
   Лежа на своей верхней полке, лицом к стене и изображая сон, он улыбался, вспоминая этот первый выходной.
   «Это все она, эта зеленоглазая, – по обыкновению честно признался себе Антон. – Надо о деле думать, а меня растащило, хотя… ты ведь простой пассажир, ну и веди себя как простой пассажир, в меру повозмущался неприятным инцидентом, «кулачком по столу стукнул», всех построил, и довольно».
   Открылась дверь, и в купе вошла зеленоглазая – он не глядя определил.
   – Наталья Александровна, давайте обедать. Сейчас маму разбудим, накроем, – пригласила девушка Даша шепотом.
   «Значит, Наталья Александровна – хорошо», – подумал Антон.
   – Нет, спасибо. Я в ресторан.
   – Ну что вы, у нас все есть. Все вкусное. Свежее.
   – Нет, нет, благодарю!
   Наталья достала зеркальце, подправила легкий макияж, взяла сумку, сунула в нее телефон, сигареты. «Партизан» спал, повернувшись к миру спиной.

   «Да, подруга, чего-то тебе точно в жизни не хватает, судя по реакции на обычную мужскую спину. Впрочем, не совсем обычную, а весьма внушительную. М-да, это диагноз. Так, в ресторан и хлопнуть коньяку!»
   В ресторане посетителей было мало, всего человек пять: время еще не для ужина и уже не для обеда.
   Она заказала себе овощи, рассольник, воду и рюмку коньяку.
   Симпатичная плотненькая официантка, неопределенного возраста, как все поездные официантки, очень быстро принесла заказ.
   Предощущая лечебный эффект от коньяка для своих не в меру разгулявшихся нервов, Наталья поднесла рюмку к губам и замерла – по проходу к ней шел «партизан» и смотрел на нее в упор. Даже «собрав всю свою волю в кулак», как говорят романисты и иже с ними, она не смогла отвести от него взгляда.
   Рука дрогнула, выплеснулось немного коньяка на пальцы, напоминая о намерении «хлопнуть», и, не отводя взгляда от его серых глаз, она выпила, забыв запить, заесть, или что там еще надо сделать после выпитой рюмки.
   – Лучше заесть лимончиком. Вы не заказали? А зря. Разрешите составить вам компанию, Наталья Александровна?
   – Значит, все-таки вы не спали?
   – Не спал, – покаянно признался гражданин. – А со мной коньяку выпьете?
   – Выпью, что ж не выпить с хорошим человеком? И для беседы полезно.
   – Экая вы… – он подбирал слово, – острая.
   – Каюсь, грешна, характер, знаете ли. Ничего поделать не могу, – резвилась Наталья, скидывая с себя ощущения этого его взгляда, вызвавшего озноб в позвоночнике и что-то еще, может, забытое, а может, неиспытанное.
   Он делал заказ подошедшей официантке, Наталья отвернулась, смотрела в окно.
   «Слишком быстро, слишком в упор, все слишком! Отпусти, расслабься, – уговаривала она себя, – и так ты сегодня как истеричная барышня!»
   – Наталья Александровна, вы куда едете?
   – В Крым. У меня там мама живет. А вы?
   – Я тоже в Крым. Отдыхать и работать.
   – Вы директор, у вас своя фирма, довольно успешная? – полуутвердительно сказала Наталья.
   – Да, охранные системы. Я даже не спрашиваю, как вы догадались.
   – Правильно не спрашиваете, это видно. А я работаю риелтором, купля-продажа недвижимости.
   – Значит, маклер. Нравится?
   – Нет, – почему-то честно призналась она.
   Принесли и расставили его заказ. Антон Александрович разлил коньяк по рюмкам, подвинул к ней тарелочку с лимоном.
   – За знакомство!
   – За знакомство!
   Они выпили, и, слава богу, ее отпустило, отступило пугающее понятно-непонятное чувство, что вызывал в ней этот незнакомый мужик.
   – Как давно вы живете в Москве? – прибавил светскости беседе Антон Александрович.
   – Тринадцать лет.
   – Привыкли? Как вам город?
   – Сначала, первые годы было тяжело: слишком холодно, слишком много снега, слишком длинная зима. Да и время было сложное, вы же помните. Потом привыкла как-то и даже полюбила. Теперь скучаю, когда уезжаю надолго, рвусь назад. Возвращаясь, иду гулять в центр по любимым улицам.
   Антон Александрович слушал очень внимательно, заинтересованно, что ли. Внимательные серые глаза, внимательное лицо, даже короткий ежик волос казался внимательным.
   «Ох непрост мальчик, ох непрост! «Глаз востер, как у татарина», – говорила про таких бабушка», – изучала его Наталья.
   Зазвонил сотовый, и они оба стали доставать свои телефоны. Мелодия была не ее.
   «Мелодия ему очень подходит – гимн Союза, ах, извините, России».
   – Да, Ринков! – ответил он.
   Наталья уставилась на него, как на привидение.
   Слушая, что говорят на том конце, он удивленно поднял одну бровь, не понимая ее реакцию.

   Детство, все как всегда, из детства.
   У Сереги дома была совершенно невероятная, огромная библиотека, там были такие чудесные книги: старинные, толстые, с разрисованными переплетами и тонкие с удивительными картинками – феями, рыцарями, принцессами, драконами и всякими сказочными рисунками.
   Они таскали эти сказки, когда не видели взрослые, не разрешавшие выносить книжки из дома, и прятались в свой штаб в глубине сада.
   Они еще не умели читать и, рассматривая картинки, придумывали по ним свои истории, сказочные, бесконечные.
   Первым научился читать Серега и читал им эти сказки по слогам, медленно, без выражения. Нату это ужасно раздражало.
   Что сподвигло ее предстать перед старшей сестрой и потребовать, чтобы она, вот прямо сейчас, научила ее читать, вызвав восхищение любящих родителей. Она очень быстро научилась читать, только смущали некоторые буквы в старых книжках, которые ей не объяснила сестра, но и с этим она справилась.
   В одной из этих сказок, которую особенно все любили, был совершенно необыкновенный герой. Он дрался на мечах лучше всех, не носил латы, как все рыцари, поэтому был быстрее и ловчее. Он умел абсолютно все – скакать на лошади, прыгать с высоты, плавать – весь букет героя.
   Как водится, имелась и принцесса, куда ж без нее. Мальчишки утверждали, что она похожа на Наталью.
   Когда они прочитали эту книжку, наверное, в тысячный раз и все знали наизусть, стали придумывать рыцарю подвиги сами, а потом и играть в них.
   Конечно, Ната была той самой принцессой, а рыцаря играли по жребию. Неизменно спасавший ее становился на одно колено, но слов любви не говорили, по общему уговору, потому что мальчишкам по дворовому статусу не положено, а она «своя девчонка».
   Откуда только ее не спасали! С деревьев, из сараев, с крыш тех же сараев, из старых развалин.
   Принцессе по сюжету полагалось терпеливо ждать спасения, но Ната и терпение в то время не совмещались, поэтому она слезала с «трона» и принимала активное участие в собственном спасении. По мере того как все росли, менялись и атрибуты – вырезались мечи, латы и так далее.
   Имя рыцаря было сложным, не выговоришь, так же как и у прекрасной принцессы, и они сократили его до первых букв – Ринк, а Наталью стали называть принцесса Ринка, постепенно сократив до Ринк, а его просто до рыцаря. По вечерам, когда их загоняли домой родители, мальчишки кричали ей на прощание:
   – Пока, Ринк!
   Даже сейчас, когда прошло миллион лет после детства, мальчишки при встрече все так же называют ее Ринк.

   Он говорил довольно долго, требовательным, жестким, абсолютно начальственным голосом, давая кому-то указания.
   Наталья не прислушивалась к его разговору, благодаря Господа за то, что Он дал ей время отдышаться, выйти из детских воспоминаний, ожиданий, унять свое взрослое сердце. Наговорить себе всего, что еще не успела, обругать за то, что расчувствовалась и… испугалась.
   «Нервы и гормоны взыграли у девушки» – как говорит ее коллега.
   Быстро запив дурные мысли водой, Ната подозвала официантку и попросила кофе. С рассольником ей сейчас не справиться.
   «Бежать, как можно быстрее и дальше!»
   Убежать она не успела.
   – Да! Я перезвоню, – довольно жестко закончил разговор однофамилец ее рыцаря. – Что-то вы свой обед совсем не едите. Еще коньяку? – спросил он.
   – А давайте! – махнув на все рукой, согласилась она, отпуская свое настроение вместе с нервами и гормонами на произвол судьбы.
   «Рыцарь», он же по совместительству «партизан», в обыденном обращении именуемый Антон Александрович, разлил коньяк по рюмкам.
   – Ну что ж, за Москву!
   – За нее, красавицу! – поддержала Наталья.
   Запив коньяк кофе, Ната закурила, и в который раз за сегодняшний день ее отпустило. Прямо американские горки, а не настроение.

   «Что это с ней?.. – подумал Антон. – Услышала мою фамилию и смотрела так, как будто испугалась? С чего бы?»
   Он не смог усидеть в купе, когда услышал, что она идет в ресторан, и потащился следом, хотя совершенно не хотел есть, разве что выпить.
   Что-то с ним случилось, когда он столкнулся с ней взглядом.
   От воспоминания о том, как она смотрела на него и, не отводя глаз, выпила эту рюмку, до сих пор холодило в груди, как обещание чего-то замечательного, радостного, как в детстве перед елкой на Новый год.
   «Никакая поездная интрижка или курортный романчик с ней невозможны по определению, как говорит Дуб. И что я завелся, все это мне сейчас ну никакой кормой, ну никуда! Ввязываться во что-то серьезное я не могу – дела. Мне думать надо, а я вот уж полдня маюсь и даже прикидываю, с какого боку к ней подойти. Не до этого, Ринков, соберись!»
   – Антон Александрович, я пойду, – вдруг засобиралась она, быстро затушив в пепельнице сигарету. – Есть совсем не хочется, пить тоже. Приятного вам аппетита.
   – Спасибо. Но вы ничего не поели.
   – Я еще ужинать приду. Благодарю за компанию!
   Вскочила, покидала в сумку телефон, сигареты, зажигалку, улыбнулась и почти побежала расплачиваться с официанткой. Рассчиталась, махнула ему рукой на прощание и решительной походкой пошла к выходу.
   Антон посмотрел ей в спину и как-то в один момент увидел всю, как будто узнал, понял то, чего до сих пор не разглядел.
   Она была невысокого роста, где-то метр шестьдесят два, довольно стройная, не худая и не полная, как говорится «в самый раз», с хорошей фигурой, ладненькая такая. Ноги, бедра, талия, грудь – все очень гармоничное, правильное и даже красивое. На ней был легкий, свободного, спортивного кроя костюмчик, подчеркивающий тонкую талию и обозначавший все остальное только намеком.
   Высокая шея, правильной, красивой формы ключицы, коротко стриженные темные волосы. Не красавица, но выразительные глаза, улыбчивые губы, все вместе – очень живое, запоминающееся милое лицо.
   Он как бы увидел ее и все то, что отмечал в течение дня по деталям, запоминал неосознанно, анализировал.
   Увидел и понял. С ней что-то случилось сегодня, она все время напряжена: то острит, то убегает, то погружается в себя, а может, расслабилась, как бы отпустила себя – ведь к маме едет. Ему совершенно ясно, что она одна, без мужа, строит свою жизнь, скорее всего, помогает маме, а может, и кому-то еще.
   Все это он понял за одно мгновение. Сразу.
   «Ну слава богу! Аналитик хренов – «специалист»!»
   Он чувствовал, что со всего разгона вляпался в эту женщину, по ходу принимая и то, что даже его сверхинтуиция не может подсказать, получится у них или нет. Сейчас он абсолютно четко понял, что не может и не хочет бежать и ей не даст. Все, ворота закрылись до выяснения обстоятельств.
   А у него, между прочим, дело, и хрен знает, как там все обернется. А решать сразу две задачи, и обе сверхсложные, – это вам не отдых, это полные кранты.
   «Ладно, прорвемся, не впервой. Хотя так, как с ней, наверное, впервой. А я ее еще и не поцеловал даже, а уже планы строю и прикидываю, как все будет. Да, полковник, как же это ты проглядел?»
   Аккуратно и тихо закрыв за собой дверь купе, он сразу посмотрел на Наталью. Она спала, отвернувшись лицом к стене и укрывшись простыней, – или делала вид, что спит.
   Даша с мамой громким шепотом, чтобы не разбудить попутчицу, предложили ему, по обыкновению, чай. Антон вежливо отказался, лег на свое место, позволив себе еще немного расслабиться, почувствовать ее присутствие всего в метре от себя.
   «Все, теперь самое время подумать».

   Звонок застал его, когда он уже выходил из офиса.
   – Антоша, – задушевно пробасил генерал, – здравствуй, дорогой!
   – Здравствуйте, Федор Ильич!
   – Я опять не вовремя, отвлекаю? Ты же знаешь, я как смерть или беременность – всегда не вовремя, но неизбежно, – засмеялся генерал.
   Федора Ильича, генерала ФСБ, бывшего непосредственного начальника Антона, называли в конторе Дед, хотя он был ненамного, лет на десять, старше Антона.
   Он производил впечатление добродушного, веселого, шумного простачка, этакого мужичка, довольного жизнью и пытающегося осчастливить всех вокруг, все время сыпал присказками, анекдотами, любил посмеяться.
   Внешне Федор Ильич соответствовал этому типажу – невысок ростом, плотненький, с розовыми щечками, небольшой лысинкой и пухлыми ручками.
   Но в конторе все знали, что генерал обладает блестящим аналитическим умом, широчайшей эрудицией, невероятной памятью.
   Волевой, хитрый, жесткий, он сам подбирал себе подчиненных, в число которых хотели попасть очень многие, и стоял за них горой. Если возникала необходимость, он отстаивал своих ребят на всех уровнях, используя все дозволенные и недозволенные приемы.
   Это он тогда помог уйти Антону из конторы без особых потерь. Но, прощаясь, вздохнул и печально сказал:
   – Антоша, ты же понимаешь, у нас бывших не бывает.
   И уже через три месяца позвонил и попросил помочь в одном деле. Антон конечно же помог – а куда деваться, – но досадуя и ворча. Правда, последнее время, если Дед приглашал просто «обмозговать» или «поучаствовать», делал это не без удовольствия.
   Как говорится в том анекдоте: «Бороду сбрить можно, а умище-то куда девать?»

   – Ты заезжай, Антоша, пропуск я уже выписал. Посидим, почаевничаем, или на свидание торопишься?
   Дед, как всегда, попал в десятку.
   Его ждала Марина и даже что-то там готовила. Ринков уже третий раз переносил их свидание, она обижалась, дулась, но все равно звонила. Антон, испытывая легкое чувство вины, на этот раз позвонил сам, и они договорились, что он приедет к ней. Он даже разгреб сегодня дела пораньше.
   И вот теперь надо все откладывать, заранее зная ее реакцию – обиды, долгие монологи о его, Антоновом, эгоизме и общем мужском свинстве, и все последующие воспитательно-наказующие действия с точно рассчитанной долей нажима: не дай бог спугнуть мужика – и в то же время подчеркнуть, какая она терпеливая, отходчивая, мудрая.
   Все это Антон проходил не раз, и подыгрывал, конечно.
   Марина была из обеспеченной семьи, и ее с детства затачивали на «удачное» замужество. Она побывала в браке не один раз и умело пользовалась всеми атрибутами воспитания мужчин.
   Сейчас в роли «удачного» числился он, причем как у самой Марины, так и у ее родителей.
   «Послала бы куда подальше или сковородкой дала по башке без комментариев, может, и прибежал бы скорее, хотя вряд ли».

   Но когда он подруливал к проходной, дослушивая по мобильному Маринины обвинительные речи, ему было абсолютно и безнадежно безразлично.
   В нем уже звенел интерес, и весь он был настроен на неизвестную еще интригу, задачу. У него всегда так – организм как бы настраивался на работу, как рояль перед концертом: еще неизвестно, что будут играть, а он уже звенит.

   Чаек, конечно, был, и лимончик, и вазочка с конфетами, бутерброды с бужениной и огурцом и смородиновое варенье.
   – Ну, здравствуй, Антоша. – Дед пожал руку, приобнял, похлопал по плечу и, отодвинув от себя, всмотрелся в лицо. – Похорошел, округлился, возмужал! Почему не женился до сих пор? Сидели б сейчас у тебя дома, и твоя жена потчевала бы нас пирогами.
   Он все про всех знал, был в курсе всех личных проблем своих ребят, часто помогал ненавязчиво, а иногда анонимно, на то он и Дед.
   – Здравствуйте, Федор Ильич. Дела, дела – не до женитьбы, да и где ее взять-то, такую, чтоб пироги пекла? – в тон ему отшучивался Антон.
   – А ты не там ищешь. Все небось по ресторанам да по курортам, а там достойных барышень мало. Ты в метро спустись, Антоша. Цветник! И все умненькие, работящие, и с пирогами справятся, и детишек нарожают.
   – Что это вы, Федор Ильич, меня сватать взялись?
   – Так пропадает хороший мужик, золотой генофонд, можно сказать, нации, и счастья тебе желаю.
   Это была традиция. Надо было обязательно выпить чаю, съесть бутерброды, и еще раз чаю с вареньем, под легкий шутливый разговор.
   Без этого Дед никогда не приступал к делу. Даже если ты точно знал, что будут голову снимать и что ты наворотил такого… – без чая ругать не начинали.
   – Ну, к делу, – сказал Дед, как только Антон допил чай.
   Они пересели за переговорный стол, и генерал протянул Антону фотографию.
   На снимке мужчина лет сорока пяти, абсолютно невыдающейся внешности, только по некоторым деталям – темные глаза, легкая смуглость кожи – можно было угадать в нем выходца с Востока.
   – Это Хаким, пакистанец по месту рождения. Родители неизвестны, имя, в общем, тоже, из тех, которыми пользуется наиболее часто, – Хаким, Селим, Мухаммед, Роман, Руслан.
   Он лучший из тех, кто прокладывает трассу для оружия и наркоты. Только для больших поставок и такую, которую можно использовать несколько раз.
   Рано или поздно, но мы все их накрываем. К нему обращаются только с серьезными предложениями. Мелкотой он не занимается. Крупные партии, не менее десяти миллионов.
   Обладает феноменальными способностями: знает десять языков, в том числе японский и китайский с диалектами. Совершенно чисто говорит на английском, американском, русском, немецком, испанском, про арабские я вообще молчу. Ориентируется на любой местности; знает, практически точно, карты всех основных стран; внешность, как видишь, совершенно усредненная, может выдавать себя за кого угодно – линзы, парик, краска, грим; естественно, боевые искусства; великолепная зрительная память.
   Его услуги стоят пять процентов от цены партии, вне зависимости, прошла она вся или только часть.
   У него ни разу не было осечек. Даже если партия шла частями, пока мы или коллеги раскапывали маршрут, большая часть уходила. Поэтому он так дорого стоит.
   Конечно, его «ведут» все время, но он умудряется уходить. Все основные точки его пребывания и общения известны, ну это оперативка, потом прочтешь.
   Он знает большинство агентов, как наших, так и не наших, в лицо – у него фантастическая зрительная память.
   Обычно, получив контракт, выезжает один на место: смотрит, нюхает, слушает, выбирает путь. В первый раз он не камуфлируется, потому что может объездить несколько мест, достаточно удаленных друг от друга.
   Но как только определился, берет свою команду – это три человека, – Федор Ильич протянул Антону еще фотографии, – одна женщина, русская, пятидесяти лет – великая актриса, жаль, что не на сцене, двое мужчин – кореец и латыш.
   Как видишь, все грамотно. И они как растворяются – через две недели маршрут готов. Первую, пробную поездку он делает с представителем заказчика, с малой частью товара; потом все – не его проблемы.
   Так вот, он уже был в Харькове и в Крыму. Сейчас опять едет в Крым. Зачем? Там все на виду – неинтересно – две таможни, всего два пути, и они как на ладони. Все сферы давно поделены, все не просто застолблено – забетонировано. Любой большой транзит – убийство для Крыма – они там все передерутся, да и здесь, в Москве, тоже. Это в общих чертах.
   Съезди, Антоша, посмотри, понюхай, подстрахуй ребят. Его «ведут» все кому не лень – и братья хохлы, и мы, и турки, и Интерпол, кого на нем только нет. Езжай, Антон, его в лоб, да и хитростью не возьмешь. Ничем не возьмешь, тут нужен твой Божий дар. Брать его никто не собирается, но разобраться, что он там варит, надо. Едет он поездом, тоже вопрос: почему? Куда проще самолетом.
   Я и контрактик на Южном берегу подготовил для твоей фирмочки. Хотя на хрена им система охраны такого уровня – убей не пойму.
   – Ну если и контрактик, то как не поехать? – подытожил Антон.
   – Вот и молодец! Тогда все с начала и в деталях.
   Генерал принес из сейфа увесистую папку с оперативными данными и фотографиями.
   Антон пробыл у Деда всю ночь. Добравшись домой в восемь утра, он улегся спать – выключив себя на час. В десять часов, уже полностью собранный, заехал к генералу за последней информацией.
   Мишке он позвонил, когда уже ехал по Покровке на вокзал.
   – Дуб, привет!
   – Влюбился, женился и пропал без вести! – жизнерадостно приветствовал его Мишка.
   – Дуб, я был у Деда. У меня через час поезд. Давай подъезжай к Курскому, даю тебе двадцать минут, пробок пока нет. Перезвони, сориентируемся, где состыковаться.
   – Еду.
   Они обсудили рабочие дела: как распределить в его отсутствие, что заморозить, что по ребятам раскидать.
   Покурили. Помолчали.
   – Смотри там не влюбись! – напутствовал его Михаил.

   У Натальи зазвонил мобильный. Проснувшись, она никак не могла понять, где телефон и где она сама в пространстве. Наконец сообразив, выудила телефон из-под подушки. Посмотрела, кто звонит. На экране высветился номер сестры.
   – Ната, это я. Когда приходит твой поезд?
   – Подожди, Ветка, ты меня разбудила, я еще ни черта не соображаю. Сейчас посмотрю. Вы что, собрались меня встречать?
   – Да это все дети. Соскучились и проехаться хотят, а Димку я маме оставлю!
   Димка младший сын Веты, ему было полтора года – краса и радость всей семьи.
   Ната принялась неуклюже, придерживая плечом трубку возле уха, спускаться со своей верхней полки.
   Даша и Устинья Васильевна спали, «партизан» вроде бы тоже.
   Она надела шлепки, слушая Ветин рассказ о Димке. Ей было хорошо и радостно оттого, что есть Ветка и дети, которых она совсем скоро увидит.
   И, уже взявшись за ручку двери, услышала негромкий голос:
   – Мы приезжаем в четырнадцать двадцать по местному времени, а вагон у нас двенадцатый.
   – Спасибо, Антон Александрович, – поблагодарила Ната и вышла из купе.
   – Вета, мы пребываем в четырнадцать двадцать, вагон двенадцатый.
   – Все, Ната, целую. Мы встретим.
   «Сколько же я спала? И есть хочется. Это меня от коньяка разморило или от настроения дурацкого? Надо умыться, привести себя в божеский вид, собраться и пойти поесть».
   Приняв такое решение, Ната вернулась в купе.
   Там царила поездная благость: Устинья Васильевна и Даша спали, «рыцарь» прятался за книжкой.
   «Вот и сиди там, – подумала Наталья. – Нечего девушек смущать».
   Она взяла умывальные принадлежности, косметичку и торопливо выскользнула из купе. В туалете протерла лицо лосьоном, увлажнила кремом, совсем немного подкрасилась и, внимательно рассмотрев свое отражение в зеркале, подвела итог: «Да уж! Ну ладно тебе, зато выспалась. Хватит самокритики, пошли в ресторан»
   Очень осторожно, чтобы, не дай бог, не побеспокоить никого, она вернулась в купе и сразу посмотрела на Антона Александровича. Он полулежал, подперев голову рукой, опираясь на локоть, попутчицы все еще спали.
   – Наталья Александровна, – подал он голос, – а не сходить ли нам в ресторан поужинать?
   Секунду поколебавшись, Наталья ответила:
   – Ладно, давайте сходим!
   Она убрала пакет с умывальными принадлежностями, взяла сумочку и, придвинувшись к двери, вопросительно посмотрела на Антона.
   Очень ловко, одним движением он перенес себя с полки на пол.
   «Значит, все-таки спортсмзн, и непростой спортсмзн, уж больно ловок!»

   В полном молчании они дошли до вагона-ресторана, заняли столик, освободившийся прямо перед их приходом. Так и не сказав ни слова друг другу, сделали заказ подошедшей давешней официантке.
   Антон закурил, а Ната стала разглядывать публику.
   В ресторане наблюдался полный аншлаг, были заняты все места. Шумных застолий пока не было, но все к тому шло. За некоторыми столами уже слегка опьяневшие компании весело смеялись, и, судя по количеству бутылок, веселье шло по нарастающей. За соседним столиком, к которому Ната сидела спиной, трое мужчин и одна дама подпевали ресторанному магнитофону: «Комбат, батяня…»
   – Ну что, Наталья Александровна, – спросил Антон, – может, по коньячку?
   – Нет, пожалуй. Я не очень люблю крепкие напитки, предпочитаю красное сухое, но здесь вряд ли есть хорошее, а плохого не хочется.
   – Да, хорошего здесь нет – я посмотрел, когда был первый раз, как бы это назвать… карту напитков. Зато тут есть неплохое шампанское. Не хотите?
   – Давайте сначала поедим, а потом определимся.
   – Давайте.
   Им принесли заказ, и они опять надолго замолчали, занявшись ужином.

   Он ей нравился. Очень.
   Понравился сразу, еще когда она на него налетела. Ну и что?
   «Господи боже мой! Ну и что? К чему это напряжение, подрагивание рук?! Я совершенно ему не подхожу – он вон какой важный, директор. Джинсы, белая футболка, часы, даже зажигалка – все очень дорогое. Одна его дорожная сумка баксов на пятьсот, если не больше, тянет. Не «монтируюсь» я с ним никак. Таким мужикам полагаются молодые породистые «кобылки», а до таких старушек, как я, они никогда – никогда! – не снисходят. Ну и к черту!
   Небось полезет за ужин платить, изображая снисходительное презрение к моим копейкам. Ну а как же – мы крутые, и всегда об этом помним, и при любом удобном случае это подчеркиваем – а вы все-таки вроде бы женщина. К черту!»
   Наталья расстроилась от этих мыслей.
   Ей всегда было жаль этих мужиков и неловко за них.
   Они сделали свой бизнес, многие сами, с нуля, и уж кто-кто, а она точно знала, как это с нуля и самому, встали на ноги, заматерели, пережили все, что можно пережить в период становления, выстояли, победили.
   И вот им около сорока, а рядом вьются молодые барышни на любой вкус и цвет, открытые к любым предложениям «кошельков». Она, конечно, понимала, что далеко не все эти девочки дуры, а даже совсем наоборот, но, когда видела такие пары, почему-то огорчалась за мужчин.
   Конечно, есть исключения, она знала одну такую семью и очень за них радовалась, потому что человек замечательный и его молодая жена тоже, и любовь там настоящая. Но это были редкие исключения, которые, как водится, подтверждают правило.
   Эти откровенные попытки доказать себе и окружающим, что ты еще молод, посредством длинноногой висящей на тебе девушки у Наты вызывали жалость.
   Ей сразу становилось жалко всех: и этих мужчин, сейчас сытых, довольных, снисходительно-щедрых, которым лет через десять придется вытаскивать себя из этих девочек, как из помойки, и самих девочек, которые через те же десять лет поймут, что ничего нет и надо себя самой строить и что-то в жизни делать.
   «Резать, к чертовой матери! Не будем дожидаться перитонита!» – как говорилось в «Покровских воротах».
   «Эх, зря отказалась от коньяка», – подумала Наталья.
   Оказалось, что за своими мыслями она все съела, и не заметила даже. Антон Александрович от нее не отставал, справившись со своим ужином так же быстро.
   – Может, все же шампанского, Наталья Александровна? За знакомство, так сказать? – предложил господин Ринков.
   – За знакомство мы с вами уже коньяк изволили откушать, Антон Александрович, – под впечатлением своих раздумий нелюбезно отозвалась она. – А впрочем, давайте. Возвращаться не хочется, а шампанское вполне весомый повод задержаться.
   – Абсолютно с вами согласен!
   Он подозвал официантку, заказал шампанское, фрукты, шоколад – стандартный набор. Ната заказала кофе.
   – У дамы, что вам звонила, интересное имя, – предложил тему для разговора Антон.
   – Это моя старшая сестра. Ее имя Света, но все зовут Вета или Ветка, это с детства. Она маленькая себя так называла, ну и привязалось.
   – Она живет с вашей мамой?
   – Нет, она живет на Урале, с мужем и четырьмя детьми. А у мамы они в гостях, как всегда летом.
   – Четверо детей – это серьезно!
   – Да… – Ната заулыбалась, вспомнив их всех. – Старший Иван, ему двадцать, учится в Москве, потом идет Маша, ей пятнадцать, за ней Александр, ему тринадцать, а самому младшему Димке полтора года. Радость всей семьи.
   – Смелая у вас сестра.
   – Это точно! А у вас есть дети, Антон Александрович?
   – Нет, как-то не сложилось. – Он разлил принесенное шампанское и разламывал шоколадку на кусочки. – А у вас?
   – Нет, тоже не сложилось, – быстро ответила она.
   Это была запретная тема. «Сама виновата, нечего было спрашивать. Вопрос за вопрос – ты же знаешь». Поспешно подняв бокал, предложила:
   – Ну что ж, выпьем?
   – Всенепременно!
   Они чокнулись, не произнося никаких тостов, и отпили шампанского.
   – Антон Александрович, зовите меня Наталья или Ната. По имени-отчеству как-то слишком уж официально. Только не Наташа, на это имя я даже не отзываюсь.
   – С удовольствием. Но и вы тогда зовите меня Антоном.
   – Я попробую, хотя это сложно. Вы такой… – она покрутила рукой, подбирая слово, – монументальный, что ли, важный.
   – Да бросьте вы. Это я с подчиненными монументальный и важный. Раз так, то выпьем за простоту в общении, вместо брудершафта, – предложил он.
   Они выпили, закусили шоколадкой. Ната закурила, мысленно уговаривая себя расслабиться.
   Черт-те что, он все время держал ее в напряжении.
   Наталья никогда не чувствовала себя неловко или напряженно в обществе мужчин. Она не умела флиртовать, кокетничать, строить планы, заигрывать. Веселая, открытая, хохотушка, заводила любой компании, острая и язвительная, она не испытывала необходимости во всех этих женских ухищрениях и обходилась без них всю жизнь.
   Влюблялась, конечно, и даже, как ей казалось, любила, но как-то никогда не ставила перед собой задачу завоевать мужчину – как Бог даст: срастется, значит, срастется, а нет – так «сам дурак».
   И срасталось, и ухажеров было много, и романов, и замужество.
   Хотя замужество – это отдельная тема.
   Но этот мужчина, который напротив чистил апельсин и красиво выкладывал дольки на тарелку, все время заставлял ее нервничать, контролировать себя, думать, как выглядит, помнить о морщинах, возрасте, слегка кривых передних зубах, помятом после сна костюме – мысли, которые она терпеть не могла держать в голове.

   К их столику подошла крупная дама лет пятидесяти пяти, поражавшая воображение чрезмерно внушительным бюстом, поверх которого лежали стиснутые пухлые кулачки с унизанными перстнями пальцами. Всем видом она изображала благоговение, даже высоко взбитая прическа подрагивала.
   – Антон Александрович! – заговорила дама восторженно. – Я хотела еще раз поблагодарить вас за то, что вы мне место уступили. Это так благородно, так по-мужски!
   – Ну что вы, что вы, – отнекивался Антон, слегка привстав и жестом приглашая даму присесть.
   – Нет, нет, благодарю вас, мы вон там компанией. – Она указала на столик, за которым сидели двое мужчин лет под шестьдесят, один толстый и совершенно лысый, другой худощавый и лысый наполовину.
   Они наблюдали за дамой и отсалютовали Антону, подняв бокалы.
   – Отдыхайте, отдыхайте! Вы ведь наверняка очень занятой человек и только в поезде можете позволить себе расслабиться, – сказала «мадам» и окатила Наталью презрительным взглядом, выразив этим свое к ней отношение.
   Наталья схватила бокал и отпила, чтобы не расхохотаться, тем самым поставив Антона, и себя заодно, в неловкое положение.
   «Мадам» продолжала восторженные речи, Антон стоически терпел.
   Ната рассматривала даму, и что-то в ней ее смущало, настораживало. Какие-то едва уловимые нюансы.
   Наконец все расшаркались, дама пошла к своим кавалерам. Антон сел на свое место и запил хвалебные речи шампанским.
   – Теперь понятно, почему вы ей свое место уступили, – дала оценку ситуации Наталья.
   – Да, это вы верно заметили. Она нас там затарахтела, и мы с вторым претендентом на место трусливо бежали. Кстати, он с ней за одним столиком сидит, тот, что похудее.
   Наталья посмотрела на даму, которая уже сидела за своим столиком, и почему-то вслух высказала сомнения:
   – Что-то в ней не то.
   – Что же? – как-то очень заинтересованно спросил Антон.
   – Знаете, я часто езжу в поездах: до того как обосновалась в Москве, целый год туда-сюда каталась, иногда по два раза в месяц. Да и сейчас раз в полгода, а то и чаще – мама там одна, сами понимаете. Я насмотрелась очень разных людей. Много, даже слишком, и с моей работой волей-неволей психологом станешь. Этот типаж пропал с просторов родины лет пять назад, вернее, остался, но слегка, как бы это объяснить… ретушировался, что ли.
   Антон даже дыхание затаил, так ему было интересно.
   Наталья призадумалась и продолжила:
   – Как-то всего слишком: слишком много яркой косметики, крем-пудры на лице и на шее. На шее и вовсе явный перебор, такие дамы эти места не закрашивают. Бюст какой-то железобетонный, может, затянут, но при таких размерах он должен слегка колыхаться. Платье упрощено, что странно – если есть деньги на дорогую косметику, то уж платье поближе к моде обязательно. Туфли шикарные, при общем колхозном виде. И духи! Очень дорогие, тонкие. Потом, такая дама ни за что не поедет в СВ. Подругам-то, конечно, скажет, что ехала в спальном с «о-очень интересным мужчиной» и он к ней приставал. Таким интереснее в купе – событий больше, людей с их историями, кстати, тех же мужчин. Ой, извините, что-то меня в психологию потянуло, – спохватилась она.

   «Ай да умница! Супер!»
   Он даже слегка обалдел. Ничего такого от нее не ожидал. Нет, то, что умная, он понял еще в тот момент, когда она на него налетела, но чтобы так остро и точно, в десятку!
   «Как бы тебя заполучить? Всю и сразу?»
   Он, конечно, понимал, что эта суета с билетами неспроста.
   Почему?
   Вычислить его не могли, это точно. Вычислить билет – нет, здесь тоже мимо. Билет он брал сам утром, не такой уж и сезон, народу еще мало, по крайней мере в СВ билеты были. Значит, «спектакль» был не для него. А для чего?
   Он уже думал над этим и пока оставил в покое – знал, что по мере развития событий само впишется на нужное место.
   С этим-то ладно.
   А вот что делать с Натальей?
   Она как-то стушевалась после своего монолога, и он перевел разговор в более нейтральное русло: последние новости в Москве, кто где живет и так далее.
   Под этот непринужденный разговор они допили шампанское.
   Когда им принесли счета, Антон потянул к себе оба листочка, но Наталья очень твердо сказала:
   – Нет, благодарю, я сама! – и, вытащив из его руки свою бумажку, полезла за кошельком.
   – Ну хотя бы за шампанское вы позволите заплатить мне? Инициатива-то была моя.
   – Ладно, – подумав, согласилась она, – платите.
   «Вот такая вот девочка!» – усмехнулся про себя Антон.

   Они вернулись в купе и в очередной раз отказались от настойчиво предлагаемого попутчицами чая.
   «Что у них там, скважина, что ли, – литрами чай пьют?» – раздражился Антон.
   Устинья Васильевна и Даша ему мешали, ну не то чтобы очень, но, может, все было бы быстрее и проще, если б они были с Натальей вдвоем.
   Все засуетились, стали готовиться ко сну: умывание, очередь в туалет, и все – разместились на полках, книжки в руки перед сном.

   Их разбудили на таможне – проверили документы, пожелали доброго пути.
   Все попытались быстро окунуться в прерванный сон. Устинья Васильевна сразу громко засопела. Даша возилась, переворачивалась, устраиваясь поудобней, но скоро и она затихла.
   Наталья маялась, сон совершенно пропал.
   Она прокручивала в памяти эпизод с проверкой документов.
   Как всегда, она трудно просыпалась, ей нужно было время, чтобы проснуться окончательно. Поэтому, еще сонная, она стала рыться в сумке, доставая паспорт.
   На ночь она переоделась в футболку и, сползшая простыня открыла ее ногу, всю, от полоски трусов до пальцев. Повернувшись, она увидела, как на нее смотрит Антон, вернее, не на нее, а на эту самую ногу – очень мужским, даже не оценивающим, а как будто констатирующим взглядом.
   Нату сразу бросило в жар.
   Быстро затолкав всю эту «красоту» под предательскую простыню, она протянула паспорт таможеннику. Почему-то его не менее заинтересованный взгляд был ей совершенно безразличен.
   «Вот черт, черт!»

   В купе было темно. Стараясь не шуметь, она лежа натянула на себя брючки, на ощупь нашла сигареты и зажигалку и потихоньку стала спускаться со своей полки.
   В вагоне стояла тишина. Народ, привыкший к таможенным проверкам, засыпал быстро, не мучаясь, как Наталья, отсутствием сна, улетучившегося от всяких там мужских взглядов.
   В курилке никого не было, что в очередной раз ее порадовало. Может, остальные пассажиры вагона, все как один, ведут здоровый образ жизни и не курят?
   Наталья подняла руку с зажатой между пальцами сигаретой и другую с зажигалкой, собираясь прикурить, да и так и замерла, окунувшись в свои мысли.
   «Наточка, солнышко, ну что же ты, ну что же ты так, вдруг! И зачем тебе все это? Ты не для него! Максимум, что он может предложить, – это легкий курортный романчик, минимум – одноразовый секс. Не то чтобы я против курортного романа, но только не с ним. Потом вылезать из этого придется неизвестно сколько. Вон из-за того козла больше трех лет вылезают, скоро уж четыре года! А он с этим даже рядом не стоял!»
   Так, с поднятыми руками, задумавшуюся, ее и застал Антон.
   Он захлопнул дверь, подошел к ней, сгреб в охапку.
   И поцеловал!
   И целовал долго, оторвав от пола, прижимая к себе сильными большими руками. Уронив сигарету и зажигалку, она обняла его за плечи и прижалась, как можно теснее, будто прорастая в него. Она даже подвывала тихонько от силы всех ощущений, обрушившихся на нее.
   Он оторвался от Натальи, заглянул ей в глаза.
   Совсем близко.
   «С ума можно сойти!» – с восторгом подумал Антон и поцеловал снова.
   Дышать стало совсем нечем, и они «вынырнули» из поцелуя. Ослабив объятия, он дал ей возможность съехать по нему и встать на ноги.
   Она смотрела совершенно обалдевшим, отсутствующим взглядом.
   И глаза у нее в этот момент были совсем не зеленые, а золотисто-карие.
   – Господи, что это было? – хриплым шепотом спросила Наталья.
   – Вот именно! – утвердил все сразу Антон.
   И, не удержавшись, поцеловал еще раз. Легко, не так отчаянно, боясь не удержаться на том миллиметре сознания, который еще оставался.
   И отступил – подальше от соблазна.
   Несколько мгновений они смотрели друг на друга, как будто были не здесь, а где-то там, где знали и чувствовали себя вместе, одним целым.
   А потом в один момент они пришли в сознание.
   И вместе с сознанием вернулось все остальное.

   Он видел, чувствовал, что нравится ей, и видел также, как она все время себя внутренне одергивает, не разрешая себе им увлекаться.
   Он даже предположить не мог, что у нее в голове и что она напридумывала о нем такого, что все время убегает то ли от него, то ли от себя. И даже не пытался предполагать – бесполезно, к женщинам мужская логика неприменима, а додумывать, что к чему, он не будет, он все у нее выспросит, обязательно, и как-нибудь с этим разберется.
   Антон поднял с пола зажигалку, достал сигареты и, прикурив сразу две, одну протянул Наталье.
   – Ты что-то притихла. – После такого поцелуя на «вы» никак не получалось.
   Она открыла рот, собираясь ответить… и закрыла, так и не произнеся ни слова.
   – Ясно, – усмехнулся он, тихо радуясь за нее и себя.
   Наталья курила, отвернувшись от него, смотрела в темное поездное окно, о чем-то думала, и это его настораживало. Она затушила сигарету и сказала:
   – Я спать пойду.
   Антон притянул ее к себе, обнял, уткнувшись подбородком в ее макушку.
   – Ты только ничего не придумывай – плохого, я имею в виду, не придумывай. Все будет хорошо.
   Они еще постояли, обнявшись и слегка раскачиваясь.
   Потом он взял ее за руки, отодвинул от себя, всмотрелся и, легко поцеловав в губы, развернул к двери.
   – Ну иди спи. – Хотел хлопнуть по попке и даже протянул руку, но в последний момент передумал, поднял руку и погладил по голове.
   Наталья вышла из тамбура, а он снова закурил и, как она только что, невидяще посмотрел в окно.
   «Сорок пять лет, куча женщин, прошедших через мою жизнь и постель, и одна неудачная женитьба, а что можно так потеряться в поцелуе – даже не предполагал. Все, Ринков, ты попал, причем конкретно! Если мы так целуемся, то что будет в постели?!»
   Он быстро запретил себе об этом думать и рисовать картинки: с воображением у него было все в порядке, а он и так еще не остыл.
   Утром, проснувшись, Наталья долго лежала не открывая глаз, притворяясь спящей и прислушиваясь к тому, что происходит в купе.
   Она была настроена на Антона, чувствовала каждое его движение.
   Ната усмехнулась: Устинья Васильевна с Дашей опять накрывали стол к чаю.
   «Как в них столько жидкости помещается?»
   Стараясь не потревожить ее сон, все трое шептались. Антон на сей раз принял приглашение попутчиц, правда, от чая отказался и сделал себе кофе.
   – Может, разбудить Наталью? – предложила Устинья Васильевна. – Времени уже много, и чай бы с нами попила?
   – Пусть спит, эти таможни ночью ей, наверное, весь сон перебили, – ответил Антон.
   «Это ты мне сон перебил, а не таможни, причем напрочь!» – подумала Ната.
   И глубокий сон не стер ощущение того поцелуя, даже не так – она с этим спала и проснулась, а сейчас лежала и прислушивалась к себе. Как будто стала новой, другой. Он ее ошеломил! С ней никогда в жизни не было такого! Если честно, то и поверить, что так бывает, невозможно! Нечто из области мифов и литературных сказаний!
   Были, конечно, страсти, любовь, поцелуи – все было.
   Но чтобы так…
   Как будто в омут, чувствовать себя всю и его всего, и ни одной мысли, только абсолютная зависимость и свобода.
   Бог его знает, этого ни объяснить, ни описать невозможно!
   Наталья ничего не помнила: сколько это длилось, как произошло. В себя она немного пришла, когда курила и, ничего не видя, смотрела в окно.
   Он ее обнял и сказал, чтобы ничего не придумывала.
   Какое там придумывать!
   У нее вообще мыслей не было. Никаких! Вот так!
   Вставать все равно придется, а еще разговаривать с Антоном! Как?!
   Между прочим, Даша с мамой выходят в Джанкое, и целых полтора часа – полтора! – они будут в купе одни! И что с этим делать, где отсиживаться эти полтора часа?
   «Ната, ты идиотка! Ну поезд, дорога, ну выпили немного, поцеловались, чего не бывает? Нет, не бывает! И не было с тобой никогда! Ну что ты скулишь? Ему вообще, наверное, все равно, он-то голову не терял! Все! Он сказал тебе «не придумывай» – вот и не придумывай!»
   Помолившись про себя, Ната села.
   – Доброе утро, Наталья! – поприветствовала ее Устинья Васильевна. – Спускайтесь, как раз к чаю. Сейчас-то не откажетесь?
   – Спасибо! Компанию с удовольствием составлю, а пить буду кофе. Только умоюсь сначала.
   Антон сидел у окна, напротив, рассматривал ее и улыбался. А ей бы не мешало переодеться и штаны натянуть. Он понял, поднялся и деликатно вышел.
   Наталья торопливо спустилась «с вершин», стараясь оставить там все свои непростые мысли, оделась, взяла все необходимое для умывания.
   – Я быстро, – пообещала попутчицам и вышла.
   Антон стоял возле купе и ждал ее.
   Наклонился и коснулся губ легким утренним поцелуем.
   – Доброе утро!
   Наталья переполошилась, как курица, завертела головой по сторонам – нет ли кого в коридоре, собралась что-то сказать, но Антон ее опередил и поцеловал еще раз.
   – Иди умывайся, – развернул и слегка подтолкнул к выходу.
   Так ничего и не сказав, она послушно пошла.
   Потом, сидя за столом, пила кофе, чувствуя, как расслабляется от горячего напитка, звонкого голоса Устиньи Васильевны и даже запаха сирени.
   Поезд замедлял ход, подъезжая к очередной станции.
   – Пойду на улицу выйду, – сказала Наталья и стала выбираться из-за стола.
   – Пожалуй, я тоже, – поддержал ее Антон.
   Она вышла из вагона первой.
   По перрону бегали люди, пытаясь продать пассажирам какую-то снедь, фрукты, пиво и много еще чего. Наталья отошла в сторону, подальше от коробейников, навязчиво предлагавших что-нибудь купить.
   Закурила. Из вагона вышел Антон и направился к ней.
   Она вышла из купе, не дожидаясь его, чтобы не стоять вместе в очереди на выход и, спускаясь со ступеней, не опираться на его руку, которую он конечно же подаст.
   Пробравшись сквозь толпу, Антон подошел к ней:
   – Может, ты перестанешь все время от меня убегать? Я не бью маленьких девочек, впрочем, больших тоже не бью.
   – А вдруг ты кусаешься или вообще маньяк? – с серьезным видом предположила она.
   – А что, похож?
   – Да кто вас, маньяков, знает, вы все такие зага-а-дочные и под нормальных людей маскируетесь.
   – Так-то лучше! А то такое впечатление, что за ночь царевна превратилась в трусливую мышку.
   – В лягушку, по сюжету сказки была лягушка, – уточнила Наталья.
   – Не искушай меня, девочка, – наклонившись к ней, прошептал Антон: – Я знаю правила превращения лягушки в царевну!
   – Все, все, простите, дядечка, больше не буду! – дурным голосом заныла Наталья.
   Они посмеялись, снимая напряжение.
   Она и сама не понимала, почему бегает от него. Хотя, наверное, все-таки понимала.
   Чувства, которые он у нее вызывал, пугали. И так это манило неизвестностью, что холодели кончики пальцев и хотелось послать куда подальше все свои страхи, условности, комплексы, возраст, ухнуть с головой, разрешить себе все!
   Ни один мужчина не волновал ее так, как Антон, – глубоко и неожиданно сильно.
   Они вернулись в вагон. Поезд тронулся. Не присев, с ходу Антон предложил Наталье пойти в ресторан, надеясь, что она откажется.
   Ему было трудно находиться рядом и не дотрагиваться до нее. И он все время помнил, что через два часа они останутся в купе вдвоем, и нервничал, как подросток, посмеиваясь над собой. В ресторан ему надо, посмотреть, как изменилась ситуация и изменилась ли вообще, если там будут те, кто его интересует.
   Наталья отказалась от его предложения, сразу же забралась на свою полку, взяла книжку и стала читать. А потом не заметила, как заснула.
   Напереживалась!

   Она проснулась, когда Даша закидывала на багажную полку свернутые матрасы.
   – Мы уже подъезжаем, вот и убираем постели, – извинилась девушка.
   Они суетились с Устиньей Васильевной, проверяли, все ли собрано, пересчитывали сумки, пакеты с подарками.
   Поезд притормаживал.
   – Ну все, Наталья. До свиданья. Счастливо вам доехать. Пусть у вас все будет хорошо. Вы очень красивая пара! – уверенно сказала Устинья Васильевна.
   Наталья от удивления даже рот открыла.
   – Что вы так смотрите? У меня глаз острый: я всегда вижу, у кого получится, а у кого нет. Бабка моя ясновидящей была, и мне кое-что перепало. Вы с Антоном Александровичем очень друг другу подходите, у вас все получится! Спускайтесь, я вас перекрещу и поцелую на прощание на удачу.
   Совершенно обалдев от такого напутствия, Наталья спустилась вниз, подставила щеку для поцелуя и дала себя перекрестить.
   Устинья Васильевна подхватила сумки. Даша, пропустив ее вперед, остановилась в дверях:
   – До свидания, Наталья Александровна. Вы маме верьте, она еще ни разу не ошибалась. Счастливого пути!
   «Вот это да! Казалось, совсем простецкая тетка, а смотри, все углядела!» – удивляясь и восхищаясь, подумала Наталья.
   Она подсела к окну и смотрела, как родственники встречают Дашу с мамой.
   Они обнимались, целовались, что-то говорили, хохотали. Было понятно, что им очень рады, что их давно ждут и любят.
   Наталья так за них порадовалась, что на глаза набежали слезы.
   Поезд тронулся, постепенно набрал ход. В купе было непривычно тихо.
   Наталья думала, что совсем скоро ее тоже будут встречать, будут объятия, поцелуи, громкие разговоры. Перебивая друг друга, дети начнут рассказывать самые последние важные новости.
   И так это будет хорошо, так радостно, что они есть, что снова вместе, а впереди целый отпуск!

   Открылась дверь, и вошел Антон.
   В руках у него была бутылка крымского красного вина, фрукты и шоколад.
   – Сухого не было, я взял крепленое, надеюсь, тебе понравится. Правда, за качество не отвечаю, потому что купил его на платформе. Бог их знает, что они там продают!
   Перекинув все покупки в одну руку, он закрыл дверь и защелкнул замок, подошел к столу, поставил бутылку, положил все покупки. Выдернул Наталью из-за стола, прижал к себе и очень близко заглянул ей в лицо.
   Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза и, когда уже невозможно – ну просто невозможно! – стало ждать, поцеловались.
   Это было так ярко, так сильно, с каким-то вселенским узнаванием. Как будто они всю жизнь знали, что у них только так и может быть, и удивлялись – как это не догадались раньше! И где их носило друг без друга до сих пор!
   И вот наконец-то все правильно!
   И еще, еще побыть там, а может, и остаться!
   Антон, не прерывая поцелуя, сел и усадил себе на колени Наталью, отстранив ее от себя, заглянул в глаза, поцеловал коротко в распухшие губы, а потом прижал к своему плечу ее голову.
   Сердца громко бухали, как будто стучались в грудь друг к другу и просили впустить.
   – Нам надо остановиться… – Ему с трудом удавалось говорить.
   – Зачем? – спросила она.
   – Потому что еще чуть-чуть, и я возьму тебя прямо здесь!
   – Здесь, наверное, неудобно, – слабо соображая, что говорит, предположила Наталья.
   Он не ответил. Отодвинул ее от своей груди, всмотрелся, поцеловал в щеки и совсем легко в губы, поднял со своих колен и поставил. Она ухватилась за его плечи – ноги слегка дрожали.
   Антон поправил чашечку лифчика, неизвестно как в горячке поцелуя сдвинутого вниз, застегнул «молнию» на ее рубашке, тоже неизвестно как и когда расстегнутую. Притянул к себе и поцеловал, отодвинул от себя и усадил напротив.
   – Когда мы в первый раз займемся любовью, мы будем делать это в кровати, в большой кровати. Всю ночь, а если повезет и не будет дел, то и день.
   Она молчала, смотрела на него.
   – Давай вино попробуем и фрукты, – предложил Антон.
   Он встал, вынул из своей сумки какой-то сложный нож и стал открывать бутылку.
   Наталья все так же молчала, наблюдала за ним. Разговаривать у нее не очень сейчас получалось, и все казалось, что происходящее нереально, почему-то односложно, как простые действия, и так же понятно, как эти самые действия.
   Вот так запуталась барышня!
   Антон разлил вино, развернул пакеты с фруктами и протянул ей стакан. Она взяла, подвинулась ближе к окну.
   Они держали стаканы и смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом молча чокнулись и выпили. Вино оказалось терпким, сладким, настоящим крымским, замечательным.
   – Может, ничего еще и не будет, – наконец подала она голос.
   – Ната, ну ты же умная, что ерунду говоришь? Конечно будет! Еще как будет! – возмутился он.
   – Антон, вот мы сейчас приедем: меня встречают, тебя встречают. Тебя встречают?
   Он кивнул.
   – Ну вот, каждый сядет в свою машину, и мы разъедемся. У тебя бизнес, у меня родственники.
   – Ну и что? По-твоему, это повод, чтобы не встретиться? Кстати, скажи мне свой номер телефона. – Он достал сотовый, занес в память номер, который она продиктовала, и нажал кнопку вызова.
   Через какое-то время у Наты зазвонил телефон. Она, еще не очень соображая, что делает, подхватилась, достала сотовый и ответила.
   – Вообще-то это я звоню, – сказал Антон, нажав отбой.
   – Зачем?
   – Затем, что ты так боишься, что запросто могла дать другой номер. А теперь скажи мне точный адрес и номер телефона твоей мамы. И запиши мой номер!
   Она продиктовала адрес и телефон, записала его номер, убрала мобильник и залпом допила вино.
   – Ух ты! – восхитился Антон. Он налил ей еще вина и стал разламывать на кусочки шоколадку.
   – Ты любишь сладкое? – спросила Ната.
   – Не очень. Это для тебя.
   – А я сладкое не люблю. Обожаю мясо и рыбу, а торты, мороженое, шоколад – это не для меня. Бывает, захочется, но крайне редко.
   – Девушка, вы полны сюрпризов, я еще не встречал женщин, которые не любят сладкое, – переводил разговор в шутку Антон.
   – Ну, вот теперь встретил, – сказала Наталья постно, как четверговая обязательная рыба в столовке.
   Антон пересел к ней, притянул ее к себе, взял в ладони лицо и стал нежно целовать: веки, нос, скулы, щеки, вздохнул и прижал ее голову к своей груди.
   – Я не знаю, чего ты так боишься, догадываюсь, но точно не знаю! Ты не бойся, Ната! Конечно, так не бывает, как у нас почему-то случилось, но ты не бойся!
   Они посидели, обнявшись и слегка покачиваясь. Антон еще раз нежно поцеловал ее и пересел.
   От греха.
   – Завтра, может, послезавтра, как дела сложатся, я позвоню, и мы встретимся. И прошу тебя еще раз, не придумывай себе страшилок и телефон не отключай. Ладно?
   – Ладно. А что у тебя за дела такие в Крыму? – грустной Аленушкой поинтересовалась Наталья.
   – Так, бизнес, ничего особенного, контракт на установку охранных систем. В Крыму такого уровня систем нет, вот мы и будем ставить.
   – Неубедительно. Здесь же президентская резиденция, уж у них-то системы любые есть.
   Антон, в который раз, удивился ее проницательности. Он так ее хотел, что все время забывал, какая она умненькая. Хотя, не будь она такой, вряд ли бы так хотел. Черт! Совсем запутался!
   – Ну у президента есть, а для частных лиц либо в Киеве, либо в Москве. Наш клиент частное лицо, сам из Москвы, ему так удобней.
   Они поговорили о работе и его, и ее, допили вино, все время пересиливая себя, чтобы не кинуться целоваться.
   Обнаружилось, что совсем скоро поезд прибудет, и они заспешили собираться. Вот уже и вокзал Симферополя, все собрано, пора выходить.
   И в последние минуты они вдруг бросились в объятия друг к другу, совершенно бездумно, сильно прижимаясь, цепляясь, постанывая, гладя, как будто прощались навсегда!
   Антон наконец нашел в себе силы, чтобы оторваться от нее, отстранился, потом опять прижал к себе, потерся подбородком о макушку.
   – Ну все, все, девочка! – И отодвинул ее окончательно, придерживая рукой. – Все будет хорошо! И не вздумай выключить телефон. Роуминг у тебя оплачен?
   – Конечно оплачен. Не отключу. Вон меня встречают. – Она показала в окно, на перрон, где стояла Вета с детьми, высматривая ее на выходе.
   – Пошли. – Антон подхватил ее и свои сумки.

   На улице была жара, вовсю шпарило солнце.
   Как только Наталья вышла из вагона, на ней повисли Сашка с Машкой, через их головы Вета пыталась дотянуться до нее и поцеловать. Все говорили одновременно, смеялись. Конечно, дети что-то рассказывали – как доехали, где стоит машина, как чуть не опоздали из-за Димки, который спрятался, и его все искали, а нашли в шкафу, и ведь умудрился дверцу закрыть! Как все хохотали, потом спохватились, и пришлось очень быстро ехать по трассе, чуть не опоздали.
   «Слава богу! – подумала Наталья. – А то бы наблюдали «прощание славянки» в окно, от Ветки ни за что не отвертеться, пришлось бы рассказывать. А что рассказывать?»
   Все это время она не выпускала из поля зрения Антона.
   Его встречал толстенький бодрячок, одетый в легкий летний костюм. Он что-то без умолку говорил, забрал у Антона вещи, пухлой ручкой махнул в сторону выхода, пошел вперед, остановился, когда Антон ему что-то сказал.
   Она с замиранием сердца увидела, что он идет к ним. И перепугалась: что он скажет, как поведет себя, еще полезет с прощальным поцелуем.
   – Здравствуйте, я Антон Александрович, попутчик Натальи Александровны. Мы с ней очень подружились. А вы, как я понял, Светлана Александровна, а это Александр и Мария. Она о вас рассказывала, – тоном светского тусовщика представился Ринков.
   – Надеюсь, не семейные тайны? Мама ей этого не простит! – тут же подхватила Вета, глаза у нее загорелись от любопытства.
   – Нет, об этом она пока умолчала. Я надеюсь, мы все еще увидимся. До свидания. Счастливо доехать, – попрощался он со всеми.
   – До свидания, Антон Александрович, и вам тоже счастливо, – ответила Наталья.
   Ну все, теперь ее Ветка живой не отпустит!
   «Спасибо, Антоша!»
   Он слегка наклонил голову, прощаясь, и пошел вперед.
   – Что за музчина? – через «з», с явной издевкой спросила Вета. – А походочка у него отпад!
   Он действительно очень красиво двигался. При таком мощном теле походка была на удивление легкой, стремительной.
   – Отстань, Ветка, тебе же сказано – попутчик. Поехали, я есть хочу, к маме хочу, и Димка там!
   – Да, да. Дети! Взяли сумочки и понесли!
   Вета все время что-то цитировала из фильмов: афоризмы забавные, присказки.
   Это у нее Наталья переняла любовь к цитатам, с детства, когда еще была совсем маленькая и старалась подражать старшей сестре. Вета что-нибудь цитировала, а потом, чтобы объяснить Нате, что и откуда, рассказывала весь фильм. Став постарше, Ната и сама запоминала интересные высказывания из кино – ей хотелось перещеголять Вету.
   Перещеголять не удалось: у Веты была прекрасная память, а привычка сыпать любимыми фразами закрепилась навсегда.

   Они сидели вчетвером в кафе на набережной, естественно с Машей и Сашей – куда ж без них, хотя было около девяти вечера.
   «Мы другое поколение, – поясняла Маша. – И будем везде ходить с вами, нам с вами интереснее, мы же не будем употреблять спиртные напитки».
   Никто и не спорил.
   Вета была мудрой матерью на отдыхе, глупостями типа «у детей режим» голову ни себе, ни им не забивала. Когда учеба, они его и сами соблюдают, так как загружены, помимо школы, выше крыши.
   Ребята у них замечательные: умные, веселые, юморные, легкие. И ужасы подросткового периода – сплюнуть три раза, чтоб не сглазить! – обошли их семью, что со старшим Иваном, что с младшими. Им было хорошо вместе – собираясь большой семьей, все время хохотали, хохмили, разыгрывали друг друга. Заводилами были Ната и Вета, а вся семья за ними подтягивалась.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →