Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый раз, когда вы облизываете почтовую марку, вы расходуете 1/10 калории.

Еще   [X]

 0 

Улыбка Лизы. Книга 1 (Никитина Татьяна)

То, что сегодня кажется абсурдом, возможно, когда-нибудь явится в обличье истины, а любую непреложную аксиому завтра объявят заблуждением, как случалось уже не раз.

В романе две сюжетные линии. Действие первой происходит в России в 1993 году, события второй разворачиваются во Флоренции и Милане на рубеже XV и XVI веков.

У врача Лизы Богуславской при загадочных обстоятельствах исчезает двенадцатилетний сын, но она не допускает даже мысли о его гибели…

Молодого флорентийского художника преследуют неудачи: его картины и скульптуры гибнут сразу после их создания. Сюжетные линии пересекаются, когда неизвестная миру рукопись Франческо Мельци попадает к его потомку – Полу Мельци. Может, связь времён гораздо теснее, чем мы полагаем, а столетия – не сцепленные вагоны, бегущие в одном направлении?

«Улыбка Лизы» – первый роман задуманной трилогии Татьяны Никитиной о загадках Времени.

Год издания: 2015

Цена: 129 руб.



С книгой «Улыбка Лизы. Книга 1» также читают:

Предпросмотр книги «Улыбка Лизы. Книга 1»

Улыбка Лизы. Книга 1

   То, что сегодня кажется абсурдом, возможно, когда-нибудь явится в обличье истины, а любую непреложную аксиому завтра объявят заблуждением, как случалось уже не раз.
   В романе две сюжетные линии. Действие первой происходит в России в 1993 году, события второй разворачиваются во Флоренции и Милане на рубеже XV и XVI веков.
   У врача Лизы Богуславской при загадочных обстоятельствах исчезает двенадцатилетний сын, но она не допускает даже мысли о его гибели…
   Молодого флорентийского художника преследуют неудачи: его картины и скульптуры гибнут сразу после их создания. Сюжетные линии пересекаются, когда неизвестная миру рукопись Франческо Мельци попадает к его потомку – Полу Мельци. Может, связь времён гораздо теснее, чем мы полагаем, а столетия – не сцепленные вагоны, бегущие в одном направлении?
   «Улыбка Лизы» – первый роман задуманной трилогии Татьяны Никитиной о загадках Времени.


Татьяна Никитина Улыбка Лизы

   Посвящается Никитину Виталию Степановичу
   Так что Эйнштейн был неправ, когда он сказал: «Бог не играет в кости». Рассмотрение чёрных дыр предполагает, Бог не только играет в кости, но иногда путает нас, бросая их там, где они не могут быть видны.
Стивен Хокинг
   Истина приходит в этот мир как ересь, умирает как заблуждение.
Гегель
   Автор выражает безграничную благодарность за помощь в работе над романом, прежде всего, моему другу и редактору Ушару Александру,
   за неоценимую поддержку – Ларсен Екатерине и Шмырину Александру,
   за вдохновление идеей – Мандыбуре Виталику,
   за консультирование – Богаченко Роману,
   Гринер Юлии,
   Мерцаловой Анне,
   Мортену Тофт Ларсену,
   Панъкову Павлу
   и моим первым читателям: Шмыриной Дарье, Мандыбуре Анастасии, Поппелъ Надежде, Сосниной Ирине, Яросъ Галине, Богаченко Юлии — за веру в успех проекта.

   Описанные в романе события являются художественным вымыслом.
   Все совпадения с географическими названиями и именами людей случайны.

Глава первая
Пашка


   «О Боже! Это вовсе не Пашка», – проносится в голове, и неимоверный ужас, какой бывает только во сне, охватывает Лизу.
   Несколько секунд она пытается вернуться в реальность из ночного кошмара, хотя мозг по-прежнему в его власти, и в темноте мебель вдоль стен кажется то стволами деревьев, то отвесными скалами. Лиза опускает ноги на холодный линолеум, нащупывает тапочки и торопится в соседнюю комнату.
   Сын посапывает на диване, давно уже коротковатом для него. Она поправляет сбившееся одеяло, прижимается губами к белокурой макушке и замирает, вдыхая родной запах. Выходит, бесшумно прикрыв за собой дверь. Стрелки будильника интимно слились между римскими V и VI – почти полшестого. На работу к восьми, но вряд ли она теперь уснёт. Лиза отодвигает лёгкие шторы и распахивает фрамугу настежь. Мартовский, ещё морозный, колючий воздух обжигает лицо. Взгляд привычно скользит по окружённому панельными пятиэтажками двору с кольцом из припаркованных автомобилей – японских иномарок, догнивающих на чужбине, и выкидышей отечественного автопрома. Свет уличных фонарей выхватывает из темноты в центре двора сугробы, осевшие под ледяной коркой, и деревья, притворившиеся мёртвыми до весны.
   Лиза на секунду прикрывает глаза и опять видит высокого старика с длинными седыми кудрями, а рядом – в молочной дымке – Пашкино лицо. Встряхивает головой, отгоняя странное видение. Она совершенно не склонна к мистике и никогда не искала в снах сакральный смысл: привыкла всё анализировать. «Страшны не сны, а их толкования, – убеждает себя Лиза. – А сны – всего лишь причуды мозга: случайная комбинация серотонина, мелатонина и бог весть каких ещё медиаторов. Недосыпания, выматывающие ночные дежурства – и вот тебе кошмары. К концу недели порой такая усталость накатывает, что чувствуешь себя выжатым лимоном, взмыленным конём и заезженной клячей. К тому же вместе взятыми».
   В доме напротив просыпается жизнь: одно за другим загораются окна. Бледнеют звёзды, над горизонтом встаёт широкая полоса предрассветной синевы. Зарождается новый день. Лиза зябко передёргивает плечами, закрывает фрамугу и бредёт на кухню. Засыпает зёрна в ручную кофемолку, медленно (зато бесшумно, чтобы не разбудить Пашку) крутит чугунное колёсико, заменившее ручку антикварной «Пежо», которую бабушка Ганна вывезла из Киева в сорок первом. Мысли вновь возвращаются к Пашке. На последнем родительском собрании его хвалили, прозвучало что-то про городскую персональную выставку к следующему году… Лизу радуют успехи сына, хотя она не тешит себя иллюзиями сверхгениальности своего чада.
   Рисовать Пашка начал совсем рано, когда ему ещё не исполнилось и двух. Бабушка заметила первой. На бумажных обоях в мелкий ситчик – недавно наклеенных и доставшихся по великому блату, рубль двадцать за рулон – среди синих незабудок изгибался контур слона с задорно поднятым хоботом. Словом, обои оказались безнадёжно испорчены.
   – Идите-ка скорее сюда. Ну и что вы здесь видите? – вопрошала бабушка семейство, указуя пальцем в жирную линию, уверенно проведённую красным фломастером. Пашка, шмыгая носом, подтвердил: рисовал он именно то, что они видят.
   В роду художников не было, и каракули Пашки никто не воспринял всерьёз: ну рисует ребёнок и рисует, а чтобы обои не портил, накупили альбомов. Никто, кроме бабушки. Она-то сразу уверилась в необычайном таланте внука, настояла на своём: пять лет назад его определили в художественную школу…
   Шестиметровую кухню заполняет терпко-горьковатый аромат свежемолотого кофе. Ещё не так давно можно было достать только растворимый бразильский Pele, да и тот лишь в праздничных продуктовых наборах для ветеранов, которые иногда перепадали Лизе в виде благодарности пациентов. Она ставит на огонь тяжёлую бронзовую – тоже бабушкину – джезву, тянется к подоконнику и, не глядя, находит пальцем запавшую пластмассовую кнопку старенького транзистора. Сочный баритон за спиной сообщает, что на чрезвычайной сессии Верховного Совета Российской Федерации депутаты проголосовали за ограничение полномочий президента, отклонив все поправки к Конституции.
   Лиза нетерпеливо переключает транзистор на другую волну. «В Боснии и Герцеговине представители ООН наблюдают за эвакуацией гражданских лиц из Сребреницы, которая почти год находилась в полном окружении». Дальше, дальше…
   Глубокий женский голос бесстрастно, как и подобает хорошему диктору, вещает о землетрясении в южных районах Калифорнии, унёсшем тысячи жизней.
   Лиза убавляет пламя газовой горелки и ждёт, когда кофе вспучится ароматной шапкой. Отставляет джезву в сторону, продолжая искать музыкальный канал.
   «Два учащихся старших классов в штате Колорадо США открыли огонь по ученикам и школьному персоналу. Ранено тридцать семь человек, тринадцать погибло. Оба стрелявших покончили с собой». В рассуждения диктора о молодёжных субкультурах и свободной продаже оружия вклинивается психиатр. В потоке слов мелькает информация, что подростки принимали антидепрессанты, действие которых могло привести к побочным эффектам в виде агрессивности, отсутствия чувства вины или деперсонализации.
   «Сначала антидепрессанты, затем психостимуляторы, потом удивляемся подростковой жестокости», – думает она.
   Первый класс сына стал для неё головной болью. На уроках Пашка беспрестанно вертелся: копошился в ранце; залезал под парту посмотреть, как она крепится; заскучав, мог покинуть класс среди урока. Скандал разразился в конце третьей четверти. На открытом уроке с инспектором из Гороно вместо того, чтобы выводить под диктовку бессмыслицу про Мару, маму и раму, Пашка воплощал в тетради свой очередной гениальный проект – чертёж вечного двигателя с неутомимо бегущей в колесе, видимо, бессмертной белкой.
   «Я ничего плохого не делал. Мам, я даже не слышал, как она подкралась», – уверял сын, округляя для убедительности глаза, и забавно оправдывался, пересказывая сцену в классе:
   – Мальчик, назови своё имя, – откашлявшись для солидности, спрашивал он сурово и ангельским голоском отвечал:
   – Паша.
   – А почему ты, Паша, вместе со всеми ребятами не пишешь диктант? – грозно вопрошала «инспектор».
   – Потому, что я не люблю писать.
   – В школе ты должен выполнять требования учителя. Если все пишут, ты тоже не должен рисовать в это время. И почему ты рисуешь левой рукой?! – Голос «инспектора» в Пашкином исполнении с каждой фразой опускался на тон, переходя в этом месте в сердитый бас.
   – Но я ведь делом занят. Я в школу учиться пришёл, а Вы мне мешаете! Отдайте мою тетрадь.
   Вспомнив, что полагается быть вежливым, добавлял трогательное «пожалуйста».
   Инспектор Гороно оказалась дамой принципиальной. За «несоответствие поведения уровню предъявляемых требований» Пашку отправили на психолого-медикопедагогическую комиссию. Пришлось пройти обследование у психиатра и невролога. Заключение комиссии прозвучало приговором: «Задержка психического развития. Эмоционально-волевая незрелость. Дислексия1. Школьная дезадаптация. Нуждается в коррекционнореабилитационном обучении».
   – Не дописывает окончания? Пропускает слова? Зато читает, как пятиклассник, – возмущалась Лиза. – О каком недоразвитии идёт речь? Вы проверьте его ещё раз, – убеждала она сухопарую инспектрису, и тучного психиатра с обвисшими щеками, и бесцветную представительницу органов опеки.
   – Всё, что требовалось, мы уже проверили, – поджимала губы непреклонная дама из Гороно, а грузный психиатр с видом доброго бегемота успокаивал:
   – Елизавета Андреевна, не переживайте Вы так. Элементы дислексии у мальчика присутствуют, но это не фатально. У некоторых детей мозг созревает мозаично. Одни участки быстрее, другие отстают. Отсюда неравномерное формирование психических функций. Успевает в одном, отстаёт в другом. Кстати, Вы знаете, что он у Вас изумительно рисует? – оживившись, польстил он, предлагая закончить спор миром.
   – В коррекционный класс я сына не отдам!
   – Ваш ребенок мешает учебному процессу, – поставила точку в разговоре председатель комиссии, – а уж отдавать или нет, решайте сами.
   – Елизавета Андреевна, если нет церебрально-органического поражения мозга, как в вашем случае, то всё со временем образуется, – вновь вклинился психиатр. – задержка психического развития – это ведь не диагноз, а просто состояние детской психики между нормой и отклонением.
   Он явно испытывал неловкость и, может быть, даже возражал против комиссионного решения.
   Стучаться в закрытые двери и биться головой о стену Лиза не собиралась, но для себя решила: никаких психотропных препаратов. На семейном совете постановили: программу начальной школы Пашка будет осваивать дома, а потом появился выбор – как грибы после дождя, возникали частные школы, гимназии и лицеи, да и Пашка к этому времени социально дозрел.
   Лиза отставляет кастрюльку с готовой овсянкой на холодную конфорку. Сын проснётся ровно в шесть тридцать – ни минутой позже. Его встроенный внутренний будильник действует безотказно в любых условиях.
   Теперь контрастный душ. Она подставляет плечи и грудь под тугие обжигающие струи воды и быстро переключает с горячей на холодную, почти ледяную.
   Миллиарды молекул, сохранившие память о своём кристаллическом прошлом, вонзаются в тело льдистыми иглами. Перед зеркалом задерживается дольше обычного – застывает нагая с крупными каплями воды на покатых плечах и придирчиво рассматривает себя: чуть припухшие веки, ещё незаметная постороннему глазу, но уже наброшенная легчайшая, невесомая паутинка времени. Всё то же, что и тринадцать лет назад, но со студенткой не перепутаешь. Слегка округлившийся овал лица за последний год стал ещё больше подчёркивать это странное сходство. Она пристрастно разглядывает своё отражение, и оно смущает её странной, почти мистической похожестью, которая с каждым годом проявляется всё отчётливей. Временами её просто бесит, когда кто-нибудь из студенток восклицает: «Ой! Елизавета Андреевна, а Вы знаете, что…». Лиза разглядывает своё отражение, и ей кажется, что она теряет себя, медленно, но неотвратимо превращается в другую – эту знакомую всем незнакомку. Сквозь шум работающего фена она слышит, что Пашка проснулся и пыхтит на самодельном турнике, устроенным для него дедом в дверном проёме из обрезка водопроводной трубы. Привычными движениями Лиза закалывает в элегантную «ракушку» послушные пряди тёмно-русых волос и бросает беглый взгляд на часы – ещё есть время побыть с сыном. Он выходит из дома на полчаса позже, а у неё дорога до клиники занимает почти час. Хорошо, что сегодня суббота и не надо штурмовать автобус, переполненный в будни.
   – Мам, кажется, я научился управлять временем, – торжественно сообщает Пашка за завтраком.
   – Приятно слышать, что ты наконец-то организуешь свой день. Масло в кашу не забудь положить.
   – Ну мам, я совсем про другое. Кажется, я научился замедлять время.
   – Ммм… интересно, расскажи, – рассеянно говорит она и идёт к холодильнику: достаёт сыр, ищет в столе сырный нож, нарезает почти прозрачные ломтики, как он любит, делает бутерброды.
   – Ну, слушай. Наконец-то я понял, как надо брать резкую подачу на корте. Главное, сосредоточиться только на мяче и полностью отвлечься от всего остального. Только мяч и ты, и неотрывно следить за траекторией полёта. Как бы фиксировать его в каждой точке. Представляешь, он тогда не летит, а плавно плывёт, как в замедленной съёмке. Я могу его замедлить, если захочу!
   – Паш, а ведь, наверняка, уимблдонские чемпионы об этом давно уже догадались? – улыбается Лиза, подливая в чашку остывший кофе.
   – Я, между прочим, со своим новым подходом позавчера выиграл три гейма у Дениса, – обижается Пашка.
   – Поздравляю. Кстати, я где-то читала про это. Мухи и мы…
   – Да! Да! Да! По-разному воспринимаем время.
   – …И поэтому так трудно прихлопнуть муху газетой.
   – Точно! – оживляется сын.
   – Паша, мне пора, – прерывает она разговор, – и не забудь, сегодня я дежурю. После школы сразу к бабушке и деду. Созвонимся?
   – Мам, а может и ты завтра с нами на лыжах? – его голос подозрительно вибрирует, а Лиза чувствует вину перед сыном.
   – Вряд ли успею, но торжественно обещаю: не брать по субботам дежурства!
   – Мама! Подожди!
   Она застёгивает сапоги. Пашка топчется рядом, потом неловко обнимает её, уткнувшись лбом в живот, как раньше, когда не хотел отпускать на работу.
   – Паша, ну ты что? Ну-у совсем как маленький. В воскресенье сходим вместе в кино. Идёт? До завтра? – Лиза чмокает его в лоб и мягко разжимает ладони. В дверях она оглядывается и на мгновение рядом с сыном ей опять чудится лицо седовласого старца из её сна: высокий благородный лоб и густые брови вразлёт – два крыла серебристой птицы.
   – До завтра-а-а! – несётся следом Пашкин голос, пока она сбегает вниз по истёртым ступенькам подъезда.

Глава вторая
Лиза


   Сколько же раз будет ворошить она потом застрявшие в памяти подробности этого дня?
   Приближение весны легко угадывается по сугробам, осевшим грязными глыбами по обочинам дорог, да едва уловимому запаху, присущему только этой поре. Холодный воздух насыщен влагой и непривычно чист. Пахнет то ли талым снегом, то ли озоном. В семь утра ещё по-зимнему тускло, но на востоке сквозь жидковато-серую облачность робко пробивается оранжевый диск. Днём, скорее всего, распогодится и явится слепящее мартовское светило – на этот случай у Лизы всегда при себе солнцезащитные очки. Когда-то давно ей казалось, они придают загадочность, а потом поняла, как удобно за ними прятаться от любопытных глаз. Тёмные очки создают надёжную иллюзию защиты, и она их обожает.
   Зимой к автобусной остановке и Лиза, и Пашка ходят через городской парк вдоль Белого озера – так короче. Да и не только они. Девственно-нетронутая в начале зимы пуховая поверхность озера к началу весны покрывается густой сеткой тропинок, сокращающих путь. Ледяные скульптуры снежного городка уже поплыли под лучами весеннего солнца, превратившись в бесформенных истуканов. «Как половецкие идолы-обереги», – всякий раз думает Лиза, проходя мимо. Рядом с крещенской купелью, вырубленной крестом, тянется длинная ледянка, раскатанная детьми до зеркальной глади, и Лизе безумно хочется прокатиться по ней, стоя на ногах и балансируя руками, как в детстве. Она оглядывается – убедиться в отсутствии свидетелей, разбегается, но замирает у самого края, заметив в конце ледяной дорожки щелевидную полынью.
   По субботам на автобусной остановке в такую рань малолюдно: несколько студентов, хмурых от недосыпа, и юная мама с ребёнком в ярко-красном комбинезоне. Малышу не больше двух. Одной рукой он цепляется за мать, а другой тянется к земле за выброшенным пакетом из-под сока.
   – Я куплю тебе новый, – уговаривает она его, но упрямец отстаивает своё Эго пронзительным криком: «Хочу этот!». Лиза подмигивает малышу, и он отвлекается – замирает. Несколько секунд разглядывает её, потом одаривает обезоруживающе-искренней улыбкой младенца.
   Из-под неплотно прикрытой крышки люка теплоцентрали клубится густой пар. Бездомный пёс, свернувшись калачиком, греется в обманчиво-приветливом облаке влаги.
   В автобусе по давней, уже и не вспомнить, когда появившейся привычке Лиза планирует предстоящий день. С утра занятия со студентами, потом осмотр с интернами сложных пациентов, после четырёх – дежурство. Если повезёт и поступивших по «скорой» будет не слишком много, может, удастся выкроить время и для статьи, надеется она. Профессор вчера напомнил, что поджимают сроки. Это будет третья её публикация в американском «Heart Yornal», а в июле она приглашена с докладом на симпозиум в Цюрих. «Если ничего не случится», – вспыхивает на мгновение и тут же гаснет осторожная, скорее, суеверная, мысль.
   Центральный вход в клиники института по выходным закрыт. Она проходит через приёмный покой в цокольном этаже. Кафельные стены больничного коридора сливаются с матово-белым куполообразным, как яичная скорлупа, низким потолком. Здесь обитают кухонные запахи из пищеблока: сладковатые и отвратительные до тошноты. Она задерживает дыхание, ускоряя шаг, почти бежит мимо. В памяти всплывает подвальное помещение четырёхэтажного особняка в стиле «советский ампир», что на проспекте Кирова, куда её, беременную третьекурсницу, вызывал следователь томской «Лубянки». Приглашённых сюда часами выдерживали под дверью кабинетов. Стены длинного коридора, окрашенные в густо-фиолетовый, в холодном свете люминесцентных светильников создавали необходимую степень тревоги и страха. После третьего допроса Лиза приняла взвешенное решение и вышла замуж за Мишку. Видимо, это послужило доказательством её непричастности, хотя она лишь догадывается – к чему. Больше её в это учреждение не вызывали. Всё давно в прошлом, но почему-то возникает смутное, необъяснимое беспокойство.
   В ассистентской, чересчур узкой для того, чтобы казаться уютной, сумрачно даже днём. Под высоким потолком с барочной лепниной на помпезно-хрустальной люстре одиноко мерцает сорокаваттка. У завхоза квартальный лимит, а китайские лампочки, приобретаемые по дешёвке, дольше месяца не живут.
   – Лиза, выпьете с нами чайку? Шарлотка сегодня удалась как никогда. Причём совершенно по новому рецепту, – приветствует её Алевтина Михайловна, отрезая щедрый кусок пирога.
   Традиционное утреннее чаепитие перед началом занятий раздражает, но не отведать очередной кулинарный шедевр доцента Прохоровой значит смертельно обидеть её. Алевтина Михайловна в поношенных туфлях на плоском каблуке и скучном костюме неопределённого цвета кажется сегодня Лизе неприлично старомодной, как и седые волосы, туго стянутые в жидкий пучок на затылке. Студенты окрестили Прохорову «грымзой», но Лиза уважает её за непонятый многими поступок, которым перспективная аспирантка исковеркала свою судьбу тридцать лет назад. Когда у молодого врача Прохоровой умерла пациентка и остались две девочки ясельного возраста, она к изумлению друзей и родных удочерила близняшек и вышла замуж за их пьющего отца. Своих детей не родила, да и брак-то, наверное, был фиктивным. Алкоголик освободил её не сразу – лет через десять, не выйдя из очередного запоя. Докторскую диссертацию она так и не защитила. Подросшие девочки учились слабенько, зато через пару лет после института у обеих были готовые диссертации. Правда, на защите обе «плавали», а в институтских кулуарах шептались, что Алевтина искупает свою вину.
   Лиза из вежливости жуёт шарлотку, а заведующий клиникой доцент Петренко продолжает рассказ, прерванный её приходом.
   – В графе одно слово – асцит1. «Ваш диагноз? – спрашиваю, а он – мне: «Ну там же написано – асцит!» «Я вижу, что асцит, а каков Ваш предварительный диагноз?» Пожимает плечами и тупо твердит одно: «Асцит». По-моему, так и не понял, что я от него хотел. Вот так, коллеги, мы учим наших студентов, – обидно обобщает Петренко и тщательно моет под краном фарфоровую чашку с золотистыми разводами.
   «Конечно же, он тысячу раз прав, – думает Лиза, – но нельзя изо дня в день мусолить одно и то же».
   Скрупулёзность, украшавшая молодого аспиранта в молодости, с годами переросла в обычное занудство, которое удачно компенсируется потрясающим клиническим чутьём. Пациенты боготворят доцента Петренко именно за эту дотошность и кропотливое внимание к их мельчайшим жалобам.
   – Не сгущайте краски, Анатолий Александрович, не всё так печально, а на каждого неуча всегда найдётся с десяток грамотных, – говорит Лиза.
   – Интересно, откуда у Вас такая статистика, Елизавета Андреевна? Вы, похоже, неисправимый оптимист. Но, согласитесь, что жидкость в животе без труда определит и фельдшер, а вот я искренне не понимаю – зачем они шесть лет штаны в институте протирают? Чтобы потом извозом заниматься? Вы не согласны со мной?
   – С Вами нельзя не согласиться, Анатолий Александрович, – подавляя раздражение, улыбается она.
   На часах девять, но в аудиторию Лиза всегда входит на несколько минут позже, давая возможность «не опоздать» всем опоздавшим.

   У тридцатилетнего дальнобойщика Володи вместо десяти пальцев только три – два больших и один безымянный. Бывший водитель фуры направлен в клинику с болезнью Рейно2. На протяжении трёх лет приступы внезапного онемения кистей заканчивались у него некрозом с последующей ампутацией пальцев. В клинике выяснилось, что у парня узелковый периартериит и лечить его надо было цитостатиками, а не скальпелем.
   – Хорошо хоть безымянный для кольца сохранили, – смеётся весельчак Володя, – жениться можно.
   Двумя пальцами правой руки он, как клешнёй, обслуживает себя и как-то умудряется делать нехитрые дела по дому, о чём с гордостью сообщил комиссии на переосвидетельствовании. Эксперты порадовались за него и единодушно отказали в первой группе инвалидности, признав, что «функция захвата» у пациента сохранена.
   – И что теперь? – ошарашенно спрашивает долговязый студент Петушков с двумя «хвостами» по предыдущим темам.
   «Интересно, какие выводы ты сделаешь для себя?» – думает Лиза. Повернувшись к нему, отвечает:
   – Чтобы получить инвалидность первой группы, Володе надо расстаться ещё с одним пальцем на правой руке.
   Ирина – тридцатишестилетняя воспитательница детского сада – зеленоглазая красавица с мраморной кожей. Из-за этой пресловутой мраморности она и попала в клинику. Смущаясь своей наготы, молодая женщина прикрывает грудь халатиком. Полноватое тело сплошь в акварельно-голубоватых разводах причудливых форм. Будь она стройнее, без этих жировых складок, свисающих гармошкой по бокам, напрашивалось бы сравнение с античной мраморной скульптурой. По латыни её диагноз звучит красиво – Livedo reticularis, а по жизни – семь выкидышей в анамнезе, безуспешное лечение у гинекологов и сбежавший в итоге муж. Пока пятикурсники выпытывают у Ирины подробности её хождений по врачам и выстраивают свои версии диагноза, Лиза успевает осмотреть с интерном Ниной трёх пациентов. Интернов у неё трое и два клинических ординатора. Нина способная, но неуверенная в себе, что ей мешает. Как и многие молодые врачи (да и не только!), она грешит полипрагмазией.
   Лиза быстро просматривает листы назначений, морщится, вычёркивает лишнее (нагромождение медикаментов – от каждой ноздри по лекарству – напоминает ей некую какафонию), а тревога, охватившая с утра, не оставляет её ни на минуту. Она следует по пятам, к середине дня превращается в неадекватную раздражительность, в мерзкую, пульсирующую в висках и кончиках пальцев нервозность. В перерыве Лиза торопится в ассистентскую – позвонить Пашке (в третьем часу он обычно уже дома), но не успевает дойти до двери.
   – Елизавета Андреевна! – визгливый окрик останавливает её.
   Степанова! Обед и звонок домой отменяются. Жена начальника большого строительного треста требует к себе особого внимания. За неделю, проведённую в клинике, она успевает поругаться с обеими соседками по палате и пожаловаться на всех постовых медсестёр. Несколько лет её мучают мигрирующие боли в животе, а она – всех вздорным характером. Многоэтажный (на пол-листа!) диагноз при поступлении включал в себя с десяток заболеваний брюшной полости. Обследование в клинике «освободило» её от хронического гастрита, дуоденита, холецистита, панкреатита, спастического колита, но Степанову это мало радует, да и Лизу тоже, потому как боли у пациентки остаются. Предположение о «брюшной стенокардии» надо ещё доказать ангиографией3 аорты, от проведения которой пациентка категорически отказывается.
   – Здравствуйте, Галина Николаевна, – Лиза подчёркнуто дружелюбна.
   – Елизавета Андреевна, Вы не зашли сегодня утром, а ведь я всю ночь глаз не сомкнула. Сны всё такие нехорошие снились. Вы уверены, что исследование надо делать? Может, сначала консилиум соберёте? А что профессор говорит? Надеюсь, Вы с ним советовались? А знаете, я, наверное, передумаю, – тянет она, поджимая губы.
   Лиза с трудом сдерживает раздражение. Сосудистый хирург Антон Симаков по её просьбе вышел на работу в свой выходной, чтобы сделать исследование вне очереди. Ангиография назначена сегодня на четыре, а уже полтретьего. К ним подходит ординатор второго года Сергей. Косая сажень в плечах и рост под метр девяносто – редкие габариты для терапевта. У него идеальные черты лица: римский нос, чувственные, красиво очерченные губы и крупные руки. «С такими руками надо идти в хирурги», – думает Лиза, продолжая выслушивать претензии Степановой.
   – Галина Николаевна, вчера мы с Сергеем Петровичем объяснили Вам, что только ангиография позволит подтвердить предполагаемый диагноз, и Вы, помнится, дали согласие, – говорит она.
   – Вчера согласилась, а сегодня передумала, – капризничает Степанова.
   Сергей останавливается напротив Лизы. В серых чуть прищуренных глазах нескрываемое мужское обожание – следствие её глупости на новогодней вечеринке. Ничего особенного, долгий поцелуй в губы. В тот момент он так напомнил ей Пола. «А может, действительно влюблён? – думает она, встречая его взгляд. – Нет, слишком молод, красив и тщеславен».
   – Совершенно напрасно, – говорит она Степановой, – Вы зря так волнуетесь. Я уверена, что всё пройдёт хорошо, – и в десятый раз убеждает пациентку. Подхватив под локоть, уводит с собой по широкому коридору клиники.
   Через зонд, установленный в бедренной артерии, Степановой вводят контраст. На фоне стройного позвоночного столба гибким, раздвоенным хвостом саламандры пульсирует брюшная аорта. Вот подвздошные, вот верхняя брыжеечная, селезёночная… Просвет аорты и всех крупных артерий идеально ровный.
   – Ей можно только позавидовать. Ни одной атеросклеротической бляшки. Вы гляньте – какая красота, – любуется изображением Антон, а Лиза с Сергеем переглядываются – картинка на экране их скорее огорчает, чем радует. Причина приступообразных болей остаётся неясной. Диагноз Степановой опять зависает.
   – Антон Васильевич, дорогой, – говорит Лиза, – но у неё же классическая «angina abdominalis»4. Приступообразный болевой синдром на высоте пищеварения, эффект от нитроглицерина…
   – Вы же видите, Елизавета Андреевна, – он пожимает плечами, – эндотелий5, как стёклышко.
   – Ну что? В понедельник к психиатру? – спрашивает Сергей. Едва заметная ирония в голосе выдаёт скрываемое самодовольство – он давно настаивает, что у Степановой банальный истерический невроз.
   – Ну, давайте повернём в сагиттальную плоскость, вот так, хотя, если бляшек здесь нет, то значит, их и нигде нет, – ворчит Антон, взглянув в расстроенное лицо Лизы, и касается пальцем красной кнопки на сливочно-кремовой панели ангиографа. Изображение разворачивается на девяносто градусов, и на экране возникает совсем коротенький – всего-то в два сантиметра, не больше – чревный ствол. Он, как пенёк, давший по весне поросль, ветвится артериями, питающими печень, желудок, селезёнку, и явно сужен в центре. Напоминает песочные часы с тонкой струйкой сочащегося контраста. Лиза припадает к монитору. Скорее всего, это не атеросклеротическая бляшка, но ясно одно: из-за него и страдает кровоснабжение органов брюшной полости у Степановой. Лиза торжествующе улыбается Сергею и Антону – она оказалась права. Кратковременная радость, как от пятёрки на экзамене.
   – Можем прямо сейчас увеличить просвет. Ну что? Баллонируем?6 – предлагает Антон.
   Лиза, помня скандальный характер пациентки, не торопится. Пусть решит сама. Возможно, ей предложат стентирование7 поражённого сосуда, но это уже забота хирургов, а Лизе достаточно и скромного терапевтического счастья – правильного диагноза.
   Она договаривается о переводе Степановой в отделение сосудистой хирургии и торопится в приёмный покой – двадцать минут, как началось дежурство. Пациентов пока нет. Она возвращается в ординаторскую, намереваясь позвонить домой, но дежурная медсестра Анечка сообщает: у пациентки из восьмой палаты, попавшей в клинику после двух обширных инфарктов, очередной приступ пароксизмальной тахикардии. Лиза назначает изоптин внутривенно, и горбатая линия на мониторе в течение минуты принимает форму нормального синусового ритма. Ухоженная семидесятилетняя дама со следами яркой помады на увядших губах (язык не поворачивается назвать её бабушкой), в накрахмаленной белоснежной сорочке, отороченной изысканными кружевами, устало улыбается в знак благодарности. Кивнув в ответ, Лиза направляется к выходу, но не успевает выйти из палаты. Оборачивается на хрипящий звук за спиной – женщина лежит, запрокинув голову, с неестественно задранным подбородком. Соседки одна за одной выскальзывают в коридор. В дверном проёме испуганно таращится третьекурсница Анечка, подрабатывающая в клинике по ночам медсестрой.
   – Дефибриллятор в палату! Да шевелись же ты! Реаниматоров зови!
   Удар кулаком по грудине. Ещё раз. Ещё! Бесполезно. На кардиомониторе ни единого всплеска жизни, ровная прямая зелёная линия. Ещё удар! Ни единой зазубрины! Прямее не бывает! Чё-ёрт!
   Кровать под умершей (ещё не труп, не покойница – и у неё, и у Лизы в запасе целых пять минут) допотопная, с провисшей панцирной сеткой. Господи! Когда же наконец заменят эту рухлядь?! Нужна твёрдая основа!
   Вместе с Анечкой они стаскивают на пол невероятно тяжёлое тело сухощавой на вид женщины. Мешают каблуки. Лиза отбрасывает туфли в сторону, опускается на колени. Запрокинуть голову… Выдвинуть челюсть… Зафиксировать язык…
   Глубокий вдох и глубокий выдох в зияющий мокрый рот. Вдох… Выдох… Пять надавливаний на нижнюю треть грудины, опять вдох и выдох. И вновь пять нажатий… Руки прямые. Вдох… Выдох… Помада кровавым пятном расползается по холодному старушечьему лицу. «Смерть вовсе не церемонится с возрастом», – между очередным вдохом и выдохом успевает подумать Лиза.
   – Где дефибриллятор?! – кричит медсестре.
   Та накидывает на рот реанимируемой влажную марлевую салфетку. Лиза, подавляя запоздалую волну брезгливости, морщится: «Фу ты, чёрт!»
   Ещё вдох и пять надавливаний… Медсестра со второго поста подкатывает дефибриллятор. Электроды на грудину… Разряд! Ждём. Есть! Есть ритм!!! Женщина открывает глаза. Не прошло и пяти минут.
   Она сидит на коленях, оттирая с лица спиртовой салфеткой чужую помаду, наблюдая, как парни из реанимации укладывают пациентку на носилки, подсоединяют капельницу. Один из них шутит:
   – Скоро нас без работы оставите.
   – Вряд ли, – говорит она безучастно.
   Пациентку увозят в палату интенсивной терапии, Анечка сообщает, что Лизу ждут в приёмном.
   Шестидесятилетнего главного бухгалтера химкомбината доставляют с гипертоническим кризом прямиком с производственного совещания. Он все ещё под впечатлением разговора с новым директором.
   – Вы только представьте себе, этот мальчишка, молокосос, понимаете, пацан сопливый говорит мне, что он, видите ли, не нуждается больше в моих услугах, – осклабив рот в асимметричной улыбке, бухгалтер ищет сочувствия у Лизы. Слабеющими пальцами удерживает её руку.
   – Кто он такой, позвольте Вас спросить? Я на комбинате, можно сказать, сорок лет верой и правдой… Когда этого сосунка ещё и в проекте не было…
   Криз купируется быстро, но из-за сглаженности носогубной складки и отклонения языка главного бухгалтера («Теперь-то уж точно бывшего», – думает она) госпитализируют в отделение неврологии с ишемическим инсультом. «А виноват ты, бедняга, лишь в том, что достиг пенсионного возраста», – сочувствует Лиза.
   Затем привозят ещё троих, потом её вызывают на консультацию в хирургию. По пути на пару минут она забегает в палату к Степановой – проведать после ангиографии, а после двенадцати ночи возвращается в ординаторскую.

Глава третья
Звонок


   Она ещё на лестнице слышит, как надрывается телефон в ординаторской. Пронзительный трезвон не прерывается ни на секунду. Лиза ускоряет шаг, протягивает руку к трубке, но в последний момент замирает в нерешительности. Ей кажется: чёрный кусок пластмассы, дребезжащий сейчас на потёртой крышке письменного стола, таит в себе что-то непоправимое.
   – Лизонька, ты только, пожалуйста, не волнуйся. Ничего страшного не случилось… – мама замолкает, подбирая нужные слова, – просто Паши до сих пор нет дома.
   Голос матери необычайно тускл. «Из-за отсутствия интонаций», – машинально отмечает Лиза.
   Она опускается на край стола. Прижимает к уху телефонную трубку и молчит.
   – К шести он не вернулся. Мы забеспокоились. В школе сообщили, что ушёл после занятий вместе со всеми. Ваш телефон не отвечал, поэтому поехали на квартиру. Думали, может, он домой вернулся, – мама продолжает говорить всё тем же бесцветным голосом.
   «Чтобы не выдать смятение», – понимает Лиза. Ей хочется заткнуть уши и перекрутить минувший день назад, как магнитофонную ленту в старом кассетнике, но она делает над собой усилие. «Всё хорошо, – говорит она себе, – возьми себя в руки. Пашка просто задержался у друзей».
   – Кому звонили?
   – Да всем: и Денису, и Славику, но ребята давно дома. Видели, как Паша сел в автобус сразу после занятий, – Лиза слышит, как вибрирует от сдерживаемых слёз голос матери.
   – А в милицию? – переспрашивает она, удивляясь, как буднично звучит фраза, будто она интересуется, сходил ли Пашка за хлебом.
   – Заявление там не принимают. Говорят, нужно по месту прописки и обязательно от родителей.
   В районном отделении милиции на её звонок реагируют сразу:
   – Оперативный дежурный Петриченко слушает.
   Бодрый и доброжелательный голос представителя власти вселяет надежду, что такие мелкие недоразумения в их ведомстве разрешаются легко и быстро, играючи.
   – Я хочу сделать заявление о пропаже сына.
   – Когда пропал? – осведомляется дежурный.
   – Сегодня. Ребёнок не вернулся из школы.
   – Так рано ещё. Обращайтесь через три дня.
   Лиза отчётливо слышит зевок и невнятное бормотание на другом конце провода.
   – Вы меня не поняли? Какие три дня?! Я же чётко сказала: пропал ребёнок.
   – Ну почему сразу «пропал»? Лет сколько?
   – Скоро двенадцать. Через месяц исполнится.
   – Подросток значит. Ну и что же Вы, гражданка, панику поднимаете? Тусуется где-то ваш ребёнок, с дружками гуляет.
   – Вы примете у меня заявление?
   – Я Вам объяснил русским языком: только через три дня! – В голосе сквозит раздражение.
   – Послушайте, дежурный Петриченко, исчез несовершеннолетний. Что по этому поводу говорят ваши инструкции?
   – Приходите завтра утром. Заявление в письменном виде.
   – А сегодня?
   – А сегодня уже и есть завтра. Вы на часы посмотрите, – хохочет он, довольный каламбуром.
   Звонок обрывается.
   Лиза растерянно слушает короткие гудки. «Бесчувственный чурбан», – заключает она, швыряя трубку.
   На часах без четверти два. «Из центральной диспетчерской «скорой помощи» сообщат сразу, если, не дай бог, что-то», – думает Лиза, но на всякий случай набирает «ноль три». Не поступал. Не обращался. Она опять и опять набирает номер домашнего телефона. Череда коротких гудков. Сделав несколько кругов по ординаторской, застывает каменным изваянием у окна.
   Для двух часов ночи улица достаточно оживлена. Нескончаемый поток машин. Стайки праздношатающейся молодёжи. Запоздалых по невесть каким неотложным делам прохожих выдаёт торопливая походка. В сквере напротив института на сдвинутых скамейках веселится компания подростков с банками пива в руках. «Не намного старше Пашки», – думает она.
   Лиза держится спокойно, будто наблюдает за собой со стороны. Вот она бесцельно ходит по кабинету. Собирает в аккуратную стопку раскиданные по столам истории болезни. Присаживается на диван. Включает электрочайник. Палец заученным движением прокручивает телефонный диск. Занято. Гудки. Гудки. Гудки… Она пытается отбросить все эмоции и взглянуть на ситуацию со стороны, чужими глазами, хотя бы того же оперативника. Какая-то крошечная правда в его словах есть. Пашка, в самом деле, почти подросток, у него может быть своя жизнь, которую она при её занятости могла просмотреть. Он задержался у кого-то из друзей и не мог позвонить. Мало ли какие причины. А может, попал в дурную компанию? В одну из тех, что на скамейках с пивом. Утром был такой ласковый, немного потерянный, правда… И, как от удара, вздрагивает от своего неудачного сравнения. Сына всё ещё нет дома, а она успокаивает себя нелепыми бредовыми идеями. Где может быть её мальчик в два часа ночи?! Господи! Нужно же что-то делать…
   Тишину ординаторской взрывает звонок. Лиза бросается к телефону, роняя на пути стул, но это из приёмного – по «скорой» привезли пациента. Надо идти. Она просит медсестру остаться у телефона и сообщать ей о каждом звонке.
   Почти до утра она выводит из астматического статуса восемнадцатилетнего парня. Ответственность за чужую жизнь на время вытесняет мысли о сыне, но в четыре не выдерживает и звонит Татьяне – через пять часов она должна сменить её. В двух словах сообщает о случившемся и просит приехать пораньше.
   Заспанный голос подруги прерывается долгой паузой.
   «Осмысливает информацию. Наверное, представляет, что это могло случиться и с её Маринкой», – терпеливо ожидает ответа Лиза.
   – Уже еду, – сообщает трубка через пару минут.
   У Татьяны тринадцатилетняя дочь от раннего и бездумного студенческого брака «по очень большой любви», разлетевшегося сразу после рождения ребёнка на втором курсе. Молодой отец между экзаменационной сессией и стиркой пелёнок выбрал первое. Татьяне пришлось уйти в академ. Через год восстановилась, закончила ординатуру, как и Лиза, осталась на кафедре. Разочарованная в любви, второй раз Татьяна выходила замуж исключительно по расчёту – за сына второго секретаря обкома партии, но ей опять не повезло. Через полгода после свадьбы в стране случилась перестройка. Партийный полубог оказался простым смертным, без дачи в сосновом бору, личного водителя и обкомовского пайка. Зато у Татьяны после второго развода осталась ещё одна дочь – пятилетняя Иришка. Впрочем, бывший секретарь обкома и его жена души не чаяли во внучке, и помощью их Татьяна не гнушалась.
   Не проходит и часа, как подруга влетает в ординаторскую. Оставив неуместные сейчас расспросы, с порога командует:
   – Давай живее. Внизу Максим на машине. Ждёт тебя.
   Максим из новых русских. Потенциальный третий муж Татьяны. На чёрном внедорожнике, игнорируя не только дорожные знаки и указатели, но и все светофоры, он за пятнадцать минут доставляет Лизу к районному отделению милиции. Всё тот же оперативный дежурный Петриченко, что отказался принять заявление ночью, всё так же доброжелательно убеждает подождать три дня. После непродолжительного разговора в сторонке, куда его отзывает Максим, выдаёт ей серый, похожий на туалетную бумагу лист для заявления. Долго изучает текст, по-кроличьи шевеля губами. Уточняет адрес и номера контактных телефонов, возраст, рост, цвет глаз, волос и одежды, в которую был одет Пашка. Вопрос об особых приметах ставит Лизу в тупик, она краснеет от волнения и сообщает, что Павел – левша, но хорошо владеет правой рукой. Петриченко несколько раз перечитывает заявление и подчёркнуто официально (интересно, что сказал ему Максим?) уведомляет:
   – Ваше заявление будет передано в оперативно-разыскной отдел. Если мальчик объявится, обязательно сообщите. На днях к вам зайдёт участковый, соберёт дополнительные данные. Прокуратура проведёт проверку, потом заведут опознавательную карточку. А может быть, она и не понадобится, – заканчивает он миролюбиво.
   – Простите, но я не совсем поняла, когда вы начнёте искать моего сына?
   – Я же объяснил. По закону разыскное дело заводится через десять дней, а сегодня проверят сводки по происшествиям, по всем больницам и моргам.
   – А прямо сейчас? Сейчас и здесь Вы не можете уточнить сводки по происшествиям за вчерашний день? – настаивает Лиза.
   Дежурный косит глазом на запястье с электронными часами Montana (горсть за доллар в супермаркете Шанхая) – смена заканчивается, и это придаёт ему уверенности. Он дружелюбно басит:
   – Елизавета Андреевна, Ваше заявление я передам в оперативно-разыскной отдел, и как только что-нибудь прояснится, Вам позвонят. Но и Вы не забудьте поставить нас в известность, когда мальчик найдётся.
   – Вы даже не представляете, с какой радостью я сделаю это, – роняет Лиза уже от двери, не оборачиваясь.
   Она останавливается на крыльце районного отделения милиции. Беспросветное небо, затянутое серыми облаками, сливается у горизонта с разбухшим от избытка влаги грязным мартовским снегом, рождая тоскливое утро нового дня. В голове звенящая пустота от бессилия. Максим уточняет, куда её отвезти. Не зная, что следует говорить в таких случаях матерям, он всю дорогу молчит. Остановив машину у подъезда, вручает свою визитку:
   – Если понадобится моя помощь.
   Не снимая пальто, Лиза проходит на кухню, присаживается на краешек углового дивана и впервые в жизни не знает, что ей делать дальше. Квартира заполнена осязаемой пустотой. Взгляд цепляется за настенные часы – семь сорок пять. Здесь стояла она вчера утром, а сын не хотел её отпускать. Прошло всего двадцать четыре часа. Память услужливо прокручивает события вчерашнего дня, но в обратном порядке: дежурство в приёмнике, умершая и воскресшая старуха, агиография Степановой, занятия со студентами, дорога к автобусной остановке, сон, разбудивший её… Сон! Вот что неосознанно тревожило её весь день, а она пряталась в нескончаемую вереницу дел. Страх неотвратимой беды поселился в мозгу ещё тогда, ночью, но она всё время гнала его прочь. Лиза закрывает глаза, прокручивая в памяти ночное видение.

   Она с трудом отодвигает проржавевшие шпингалеты и настежь распахивает створки старой рамы в сухих чешуйках голубой краски. В дом врывается сырой воздух, а следом чей-то далёкий крик. Она выбирается через окно и бежит туда, где шум ветра сливается с зовом о помощи, где в просветах между скал пенистыми гребнями вздымается выплеснутое из берегов озеро. Не река и не море – точно знает, что озеро. Волны с рёвом обрушиваются на прибрежные валуны и застывшую на них мальчишескую фигурку. Сердце её беспомощно замирает – узнаёт сына.
   «Помоги же ему! Господи!» – заклинает она и бросается вперёд, но невидимая стена, упругая, как крепкий порыв ветра, отбрасывает её. Камни скрываются под водой, и в тот же миг рядом с ними оказывается лодка. Лизу охватывает сумасшедшая радость – Пашка в безопасности! Она спотыкается о корягу и падает, а поднявшись с колен, вновь застывает – ураганным порывом лодку с сыном относит к середине озера. Она бежит вперёд, но не может приблизиться к нему – это бег на месте. Она кричит изо всех сил, но из груди вырывается лишь беззвучный стон. Лодка стремительно удаляется от берега. Опускается туман, густой и липкий, как сахарная вата. Перед ней уже не озеро, а каменистые горы в молочной мгле. Она карабкается по обледеневшим склонам, обдирая в кровь колени и локти, потому как нет ничего важнее в жизни, чем добраться до вершины, где стоит сын. Она почти достигает цели, всего лишь несколько метров разделяют их…
   «О Боже! Это вовсе не Пашка, а незнакомый седой старик!»

   Пустота квартиры становится невыносимой. Необходимо что-то делать. Она вспоминает: надо позвонить Мише, но продолжает сидеть. Леденящая пустота внутри – где-то глубоко в эпигастрии – мешает подняться.

   Миша Богуславский вошёл в её жизнь давно и надёжно. Так уж получалось, что в самых трудных ситуациях он всегда оказывался рядом по первому её зову.
   К стенду со списками зачисленных в институт вчерашних абитуриентов невозможно было пробиться. Лиза с подружкой подпрыгивали, стоя на периферии студенческой толпы и безуспешно пытались разглядеть через головы толпящихся ребят свои фамилии.
   – Девушки, если вы скажете, как вас зовут, то я смогу помочь вам, – высокий и оттого казавшийся ещё более худым черноглазый парень с тёмной шапкой каракулевых волос улыбался Лизе.
   – Ильина и Завьялова.
   Он пробился в центр толпы, пользуясь преимуществом роста, просмотрел списки счастливчиков.
   – Есть! Обе! – прокричал, пробираясь назад. – А кто из вас Ильина?
   – Это я. Лиза, – она засмеялась и, пребывая на вершине абитуриентского счастья, чмокнула его в щёку.
   – Миша Богуславский. Поздравляю. Будем учиться в параллельных группах.
   Он умудрялся всегда быть рядом: на лекциях, в студенческой столовой, в читальном зале, в автобусах, в кино и в стройотряде. За два года их отношения дальше поцелуев на лестничной площадке и на скамейках в Лагерном саду не продвинулись. Миша очаровал маму галантными комплиментами и цветами, без которых никогда не появлялся в их доме. Научной работой оба занялись ещё в институте. Если Лизу интересовала прикладная медицина, то его всё время тянуло куда-то в дебри неизвестного, к тайнам на стыке наук. После интернатуры он год проработал на «скорой», опубликовал несколько статей, потом его пригласили на должность старшего научного сотрудника в Новосибирский экспериментальный институт медико-биологических проблем. Спустя два года он возглавил лабораторию. Лиза тогда училась в ординатуре, поэтому Миша уехал один, а она поступила в аспирантуру, защитила кандидатскую, взялась за докторскую.

   Страх, прячущийся маленьким зверьком в глубинах мозга, разрастается – превращается в нечто бесформенное и чудовищное, пока ещё без имени, но грозит полным параличом воли. Собрав её остатки, Лиза медленно поднимается и идёт к телефону, набирает Мишин номер. Не в силах облечь в слова то, что случилось, роняет в трубку:
   – Приезжай срочно. Ты мне нужен.

Глава четвёртая
Миша


   Голый землекоп Яша косится укоризненным взглядом, перебирая костлявыми пальцами, отползает в угол, плюхнувшись на бледно-розовый, весь в венозных прожилках живот. Свинячьим пятаком тычется в стенку, мстительно куснув её, обиженно затихает.
   – Не ты один жертвуешь красотой и молодостью, – бормочет Миша, устанавливая стеклянную клетку в центре трёхметрового алюминиевого цилиндра.
   Четырёхлетний Яша, уроженец Кении, достался им два года назад в качестве презента от местного зоопарка. Заморскому зверьку, лишённому волос по необъяснимой прихоти Создателя, не грозят ни атеросклероз, ни онкологические заболевания, ни долгое старческое одряхление. По меркам обычных крыс, Яша – долгожитель, а по землекопским – всего лишь тинейджер. Обижается он не зря – третий месяц подряд его каждую ночь отправляют в зеркальную машину. Официального разрешения на проведение экспериментов с голым землекопом Миша не получал. И никогда не получит, а после того, как они с ребятами представили начальству протоколы своих исследований, все опыты с «Зеркалами» приостановлены до особого распоряжения директора. Собственно говоря, их лаборатория проблемами геронтологии прежде не занималась. Эксперимент с крысами – побочный результат опытов по сверхчувственному восприятию. Последние три года в институте изучали эффекты от экранирования пространства при помощи вогнутых зеркал – трёхметровых алюминиевых листов, закрученных спиралью, отполированных до зеркального блеска. По гипотезе Косарева, время – не абстрактная величина, а некая характеристика искажённого пространства, дающая дополнительный источник энергии. Вогнутые зеркала должны уплотнять энергетические потоки времени, концентрируя его в пределах своей сферы. Пребывание внутри «Зеркал» инструкция ограничивала – сорок минут, не больше. Миша догадывался, что ребята нарушали рекомендации, особенно Женя и Сергей, но смолчал – сам этим грешил. Минуты там пролетают мгновенно, и теряется ощущение времени, а после сеанса наваливается чудовищная усталость. И сонливость. Через два месяца экспериментов Сергей мрачно сообщил о посещающих его суицидальных мыслях. А белую крысу в «Зеркала» первой принесла Женя.
   – Мне кажется, я начала стареть. Хочу на ней проверить, – пояснила она.
   – Думаешь, накопление энтропии? – улыбнулся Миша, любуясь нежным лицом.
   Иногда он думает, что Женька с её изящной и лёгкой, как у подростка, фигуркой, неизменно хорошим настроением, но всегда грустными глазами при другом раскладе жизни, наверное, интересовала бы его намного больше.
   – Почему и нет? Если «Зеркала» уплотняют время, значит, и уровень энтропии непрерывно возрастает. Всё зависит от экспозиции. И перестань наконец так меня разглядывать, – рассердилась она.
   На следующий день Миша предложил ребятам провести опыт с новорождёнными крысятами – для чистоты эксперимента. Половину помёта они поместили в зеркальный алюминиевый стакан, другую оставили в виварии. Через полгода у первых обнаружились все признаки преждевременного старения – от повышенной концентрации продуктов окисления гуанина до поведенческих реакций, а ещё через месяц крысы из этой когорты начали дохнуть, в то время как их однопомётные братья и сёстры из вивария беззаботно шныряли по клетке и плодили себе подобных.
   Результаты внепланового эксперимента оказались неожиданными прежде всего для руководства института. Эксперименты официально запретили, протоколы изъяли. Ребята из лаборатории вскоре уволились. Сергей уехал на Алтай. Вадим растворился на просторах Родины. Женя замкнулась в себе, а как только появилась возможность уехать в длительную командировку, не преминула ею воспользоваться. Им предложили разработку новой темы – исследование влияния низких температур на продолжительность жизни северян. Договор с нефтедобывающей компанией заключён на выгодных условиях – научные изыскания они проводят, как периодические медосмотры. Платят, правда, всё больше бартером. Миша согласился главным образом для того, чтобы остаться в институте и завершить эксперимент с Яшей. Из-за запрета продолжать опыты он теперь уходит из лаборатории позже всех, а приходит засветло. Нестареющий грызун должен подтвердить их предположение. Если гипотеза Косарева верна и вогнутая сторона зеркал действительно концентрирует время, то должно сжиматься и биологическое время живых организмов. Уплотнение времени повышает уровень энтропии в любой замкнутой системе, каковым и является живой организм. Накопление энтропии ведёт к сбою регуляции всех систем с постепенным их разрушением. Сначала – преждевременное старение, потом апофеоз – ранняя смерть. Из когорты подопытных крыс в живых не осталось ни одной.
   Он засыпает двухсуточную норму корма для зверька и оставляет клетку в зеркальном цилиндре. Жаль, землекоп у них один. «Интересно, проверяла ли Женька свой биологический возраст до начала экспериментов?» – думает Миша. Двадцать пять лет – идеальная точка отсчёта. Эталон молодости. Организм достиг своей вершины совершенства, а затем постепенно хиреет. Женька идеально вписывается в эксперимент. Циничная мысль, едва зародившись, бесследно исчезает, вытесненная другими.
   Закрывая дверь лаборатории, Миша отчётливо слышит ровный гул от работающих приборов и приглушённый расстоянием разговор из центральной лаборатории. Он останавливается под дверью, но войти не решается – вряд ли ему будут рады. Прислушивается – бесполезно, слов не разобрать. Из-за монотонности звука речь воспринимается неотчётливо. Похоже, я не единственный, кто нарушает директорский запрет, думает он. В помещение с «Зеркалами» запрещено вносить любые электромагнитные источники, за исключением энцефалографа.
   Завидев его на лестнице, вахтёр тетя Люба, по совместительству уборщица, отставляет швабру к стене, обтерев фартуком руки, лыжным ходом бредёт к кабинке рядом с вертушкой на входе.
   – Что же вам всем в субботний день дома-то не сидится? Ходют и ходют, подтирать не успеваешь. Ладно бы, на улице сухо было, а то ведь развезло! Хлябень такая.
   – Так весна на улице! – смеётся Миша. – О весна! Без конца и без краю! Без конца и без краю мечта! Узнаю тебя, жизнь! Принимаю и приветствую звоном щита!
   – Давай ключ, Пушкин, а то так и уйдёшь с ним, а я потом отвечай за всех.
   Ключ от лаборатории она вешает на гвоздик в застеклённый, но никогда не запирающийся шкафчик. Щурясь, вглядывается в старинные часы с боем, что с незапамятных времён украшают интерьер вестибюля, и аккуратно выводит в журнале время – четырнадцать часов двадцать пять минут. «Нет ключей ещё на двух гвоздиках – от канцелярии и от центральной лаборатории», – отмечает про себя Миша.
   Едва ступив на улицу, он проваливается в жидкое месиво из подтаявшего снега и талой воды. «Экономят сволочи на зарплатах дворников», – злится он. Тротуары давно не чистят. Утоптанный за зиму снежный пласт, размытый весенними ручьями, превращается в ловушку для пешеходов. Вода мерзко хлюпает в ботинках, отравляя радость бытия и предстоящего воскресенья. Он вспоминает о Пашкиных каникулах и думает, что запланированные осенью лыжные прогулки придётся отменить. А может, и Лиза приедет? Прошлым летом ему удалось вытащить их на Алтай. Незабываемые четыре недели на Телецком озере. Ему казалось, они опять – настоящая семья, но закончился отпуск – иллюзия исчезла. Растаяла, как и все прежние. В глубине души Миша понимает: Лиза никогда не переедет в другой город и не бросит работу, но продолжает надеяться и ждать. Он всегда будет её ждать.
   По дороге вспоминает, что к приезду сына надо забить холодильник продуктами – обычно там мёрзнут только пельмени. После командировок по северным городам камера загружается окаменевшими тушками нельмы и муксуна. Перед глазами всплывают полупрозрачные ломтики сырой рыбы с тончайшими прослойками красноватого жира, обильно приправленные перцем и солью, волшебно тающие во рту. Понравится ли Пашке? Выдаст что-нибудь вроде «рыба тоже хотела жить», усмехается Миша. От мяса сын отказался давно по этическим соображениям, и переубеждать его бесполезно. Свои «не хочу» он всегда аргументирует и, надо признаться, весьма здраво. Мысли о строганине вызывают нытьё под ложечкой – желудок требует пищи, а ноги в промокших ботинках ноют от холода.
   Он выбирает фрукты, глазированные сырки, а в голове крутится дурацкая сентенция: «Как мало надо человеку для счастья». Миша думает, ему для счастья нужно много: и Лиза, и Пашка, и чтобы рядом и навсегда.
   Семь лет назад он уехал в Новосибирск не потому, что прельстился должностью и заманчивой перспективой карьерного роста, просто предвосхитил события. В какой-то момент почувствовал: лучше расстаться сейчас, чтобы сохранить тёплые отношения в будущем. Их странный брак продолжает существовать. Пашка, наверное, считает это нормой. Каникулы он обычно проводит у него в Академгородке.

   Оглянувшись, Миша замирает в изумлении: над институтом и парковой зоной в синих просветах между редкими хлопьями облаков висит переливающееся марево. Странное облако лениво колышется, меняя цвета – от красного с лиловым до ядовито-зелёного. Медленно сгущается, вытягивается в подобие разноцветной трубы и блекнет, исчезая без следа в солнечном мартовском небе.
   – Что это было? Северное сияние? – пристаёт к прохожим востроносая рыжая девушка в смешной красной шапке с помпоном, как у Буратино.
   – Ну что Вы! Какое ж северное сияние при таком солнце?! – возражают ей.
   – Значит, это была радуга. А где-то, видно, дождь прошёл, – смеётся рядом парень и, протерев запотевшие очки, ехидно добавляет: – Наверняка, кислотный.
   Люди долго не расходятся, вглядываются в густую синеву неба, но оно теперь безупречно чистое. Что это было? Может, действительно, промышленные выбросы? Пока Миша размышляет над небесными явлениями, пальцы на ногах коченеют окончательно.
   Он вспоминает про свою иммунную систему, что в последний год слишком уж доверчиво пропускает в его носоглотку все вирусы, обитающие в округе, и сворачивает в аптеку за аспирином.
   Необычная радуга не идёт из головы. Во время экспериментов с «Зеркалами» тоже было много непонятного: и зависающие в небе светящиеся объекты, и перламутровое сияние. Всё фиксировали на камеры, но толкового объяснения до сих пор нет. Возможно, считают многие в институте, это возмущения ионосферы. Реакция информационного поля Земли.

   В стеклянной кафешке рядом с домом он успокаивает возмущения желудка двумя порциями салата «оливье» и тарелкой борща, явно не по первому разу разогретого, брезгливо отодвигая на край бурые бруски обесцвеченной свеклы, вылавливает из бульона волокна мяса. Дома после горячей ванны и крепкого чая с таблеткой аспирина Миша припадает к подушке.
   В самый последний момент, когда над перроном раздаётся протяжный гудок, он вскакивает на подножку. Состав трогается. Он идёт по вагону и заглядывает в открытые двери купе. Темноволосые и белокурые, длинноволосые и коротко стриженные, совсем юные и зрелые, ещё не потерявшие женскую притягательность, они улыбаются ему. Их глаза и губы обещают ласки, но он ищет Лизу. Среди них её нет. В одном из купе у окна – в полоборота к нему – сидит Женя и смотрит, не мигая, огромными глазищами, переполненными до краёв слезами. «Как два прозрачных озера, – думает он, – если пальцем дотронуться до её щеки, они потекут светлыми ручейками, словно талая вода в снегу». Жалость к Жене переполняет сердце, но он бежит дальше по нескончаемому вагону. Резкий толчок сбивает его с ног – поезд неожиданно останавливается меж лесистых холмов. Теперь он бредёт куда-то на зов мелодии, исполненной неги, и видит рыжеволосую девушку в странной красной шапке с помпоном. Она смеётся, идёт к нему. Подходит совсем близко. Совсем близко. Обнимает его и льнёт всем телом. Её руки ласкают его, а он задыхается от нежности и понимает, что это Лиза, но только с чужим лицом. Во сне такое бывает, говорит он себе, с готовностью отвечая на ласки рыжеволосой, но она неожиданно резко отталкивает его и, взмахнув руками, взлетает. Девушка парит над озером большой огненной птицей в багряном золоте разметавшихся кудрей. Она смеётся и кричит голосом Лизы: «Приезжай! Ты мне нужен».
   Миша долго не открывает глаза, удерживая сладостное послевкусие сна. Он знает, стоит лишь разомкнуть веки, как всё тут же улетучится, забудется и исчезнет навсегда. Останутся лишь ощущения, приятные или не очень. Лизин голос отдаляется, превращаясь в короткие и настойчивые гудки.
   Милая, всё понимающая девушка с междугородной телефонной станции охотно подтверждает:
   – Да, звонили. Да, три минуты назад. Да-да-да, по этому номеру.
   Через час Миша стоит у кассы железнодорожного вокзала. Он покупает билет на ближайший поезд до Томска.

Глава пятая
Пол мельци


   Пол Мельци, сорокадвухлетний главный редактор популярного журнала «ART RING», второй час наворачивает круги, методично измеряя шагами зал вылета аэропорта «Джон Кеннеди», и нетерпеливо поглядывает на электронное табло в ожидании рейса «Нью-Йорк-Москва». Привычку снимать нервное напряжение стремительной ходьбой он унаследовал от отца и деда, а может, от прапрадеда Витторе Мельци – двадцатилетнего итальянского иммигранта, сошедшего на берег Гудзона с одним-единственным фанерным чемоданом в руке.
   Вылет самолёта задерживается на два часа из-за погодных условий. Отголоски третий день бушующего над Атлантикой циклона докатились до побережья ливневыми дождями. Ломаные сполохи молний всё чаще озаряют стеклянный купол ночного неба над четвёртым терминалом. Под гигантской крышей не слышно раскатов грома, а только монотонный гул десятков тысяч голосов утомлённых людей, в распланированную жизнь которых нежданно вторглась стихия. Гроза уже несколько часов испытывает их терпение, отменяя неотложные дела. «Возможно, ломая судьбы», – думает Пол. Он одиннадцать лет добивался визы в Россию и любую заминку воспринимает, как непростительную потерю времени, особенно сейчас, когда Москва, наконец-то дала добро. Ему нравится это выражение, как, впрочем, и ряд из тех, что покрепче. За два года вынужденного знакомства с русским бытом с самой неприглядной изнанки он неплохо изъясняется на этом языке, и не только на литературном. Вторую поездку Пола в Россию дядя Джефри считает безрассудством, неоправданным риском, блажью, авантюрой.
   – Россия – это место, где любят унижать и унижаться, – цитирует он русского диссидента, утопая в сладковато-пряном лакричном аромате сигары «Пурос», скрученной смуглыми женскими ручками из листьев гондурасского табака, выдержанного не менее десяти лет. – А ты, похоже, не дополучил там свою порцию унижений?
   «Его можно понять, – считает Пол, – моя свобода влетела в копеечку», – но сам в очередной раз несёт что-то про рухнувшую советскую империю и про Россию, уже совсем не ту, что одиннадцать лет назад. Сентиментальными признаниями в том, что на самом деле мучает его по ночам, а старина Фрейд называл «напряжением и разногласием между Я и Сверх-Я», сердце Джефри Мельци не растопишь.
   К концу Первой мировой войны, перед уходом к праотцам, восьмидесятилетний Витторе Мельци оставил сыновьям крепко сколоченный издательский бизнес с собственной типографией, но братья не удержались на плаву и в сорок девятом «New Standard America» поглотила группа Скриппс-Говарда. Остатки газетной империи спас дядя Джефри – младший брат отца Пола, рискнув вложить деньги в специализирующийся на искусстве журнал «ART RING».
   К семидесяти годам Джефри Мельци детьми так и не обзавёлся. Наследником семейного дела остаётся единственный племянник – Пол. Выбор его профессиональной стези определили сложившиеся обстоятельства, которым он особенно и не противился. Окончив школу журналистики при Колумбийском университете, продолжил образование в Сорбонне, где несколько лет изучал историю изящных искусств.
   Очереди от информационных стоек завиваются серпантиновыми лентами. В зоне ожидания ни одного свободного кресла. Пол останавливается возле барной стойки «STARBUCKS» – места за столиками заняты. Он заказывает кофе, оглядывает переполненный пассажирами зал ночного аэропорта. Равнодушный взгляд скользит по зеркальной поверхности мраморной колонны напротив, почти не задерживаясь, но с удовольствием фиксирует отражённую в ней подтянутую фигуру. В мешанине генов, что достались Полу, победили явно скандинавско-арийские: светлые волосы и высокий рост – от матери датчанки, и серые глаза – тоже, а может, от бабки – полунемки с польской примесью. От итальянского прапрадеда Витторе Мельци осталась лишь фамилия.
   Пока кофе-машина, сердито шипя, выплёвывает в чашку двойной эспрессо, он достаёт из нагрудного кармана пальто и – в который раз – рассматривает распечатку фотографии. Три недели назад случайно набрёл в Интернете на сайт о вузах Сибири и всё, что не получалось одиннадцать лет, случилось вдруг в считанные дни – ему разрешают въезд в Россию.
   Фанатом спорта Пол никогда не был, и тогда, в восьмидесятом, его поездка в Москву во время Олимпийских игр оказалась простым стечением обстоятельств. Сразу же после открытия Олимпиады он собирался в Ленинград. Собственно говоря, этот город, а точнее даже – Эрмитаж, с двумя подлинниками Леонардо да Винчи и знаменитой «Коломбиной» Франческо Мельци1 и был целью его путешествия, но вмешался случай.
   В двадцатипятиэтажном полуцилиндре из стекла и металла, возведённом к Олимпиаде, – их номера оказались рядом. Потомственный коннозаводчик и приятель по Сорбонне (и парижским барам), тонкий ценитель романтики зрелых кальвадосов Тони Келман – искренне обрадовался встрече. Вечером в гостиничном баре крепко подвыпивший Тони с милой напористой навязчивостью старого друга убеждал Пола отправиться с ним на конно-спортивные соревнования. Пол, равнодушный как к лошадям, так и к выездке, разбирался в которой на дилетантском уровне «хуже – лучше», долго отнекивался, но после пары крепких коктейлей железный аргумент Келмана – только благодаря лошади мужчины надели брюки – показался ему настолько весомым, что он согласился сопровождать Тони на конкур2.
   – И ты не пожалеешь – это куда понятней, чем выездка, – заверил его друг, подзывая официанта, – свалил препятствия, и, как говорят русские, «всё под хвост кошке».
   Вот так, случайно, он и оказался на трибуне Битцевского парка, где встретил Мадонну Леонардо. Пол не сразу понял, что заставило его, вытянув шею, разыскивать глазами в пёстрой толпе промелькнувшую рядом девушку в джинсах и клетчатой хлопковой блузке с расстёгнутым воротом. Разглядел её в бинокль пятью рядами выше – не больше девятнадцати, среднего роста, весьма приятные формы. Тёмно-русые волосы на прямой пробор и ироничная улыбка мило приподнятым уголком рта делали её удивительно похожей на Джоконду, но моложе, чем у Леонардо. И ещё: у этой ожившей Мадонны были брови – тонкие, пушистые стрелки, капризно изогнутые над медово-карими глазами. Уже через десять минут Пол сидел рядом. Её не очень хороший английский и его совсем плохой русский не стали помехой в общении. Девушка была без спутников, одна. В конно-спортивном комплексе, как и Пол, оказалась тоже случайно – родственники заранее купили билеты, полагаясь на свой вкус. Она не была москвичкой – на Олимпиаду приехала во время студенческих каникул. Из Сибири.
   В выборе женщин Пол не отличался оригинальностью. Как и большинство гендерных собратьев, он предпочитал ярких блондинок. Романы в его жизни случались с периодичностью раз в полтора года. К двадцати девяти годам история отношений с женщинами насчитывала около десятка Барби одной серии – длинноногих красавиц, с такими не стыдно показаться на светской вечеринке или в загородном клубе. Он легко расставался с ними, не испытывая угрызений совести, и никогда ни одной из своих партнёрш ничего не обещал. Он был с ними щедр и нежен в минуты любовной близости, но потом просто уходил. Исчезал, не раздумывая, как только замечал первые признаки любовной агрессии.
   Девушка с трибуны Битцевского парка была не в его вкусе. Пола заинтриговало её поразительное сходство с Джокондой, но, что самое удивительное, девушку звали Лиза.
* * *
   Под утро гроза стихает. «Боинг-747», взяв курс на восток, стремительно набирает высоту, оставляя под собой застывшие торосы облаков. Внизу, в ночной мгле, остаются огни мегаполиса. Карнавально-яркие ленты магистралей кроят плоскость тьмы на огненные овалы, квадраты и треугольники, а здесь, над облачной пустыней, широкая и пока ещё мутно-серая полоса неба медленно окрашивается восходящим светилом в нежно-алый. Пол располагается у окна. Он вольготно вытягивает ноги, отказывается от позднего ужина, закутывается в тонкий шерстяной плед и тут же засыпает, чтобы через десять часов оказаться в чужой стране, перевернувшей двенадцать лет назад его жизнь.
* * *
   Пол помнит совсем другую Россию и понимает это ещё в зале прилётов «Шереметьево». Пройдя паспортный контроль, он, чертыхаясь, пробирается через завалы, нагроможденные клеенчатыми сумками в розовую и голубую клетку.
   – Урод! Смотри, куда прёшь! – кричит вслед обворожительная толстушка в двух болоньевых куртках – одна поверх другой. Женщины, в основном они, лениво переругиваются, высматривая багаж на серой ленте транспортёра, по-муравьиному суетно стаскивают баулы и коробки в бесформенные кучи. Лавируя среди ручных тележек, Пол выбирается на площадь аэровокзала и сразу оказывается в плотном кольце обступивших его водителей.
   – Такси! Такси!
   – Такси надо? Недорого.
   – Куда едем, шеф? – Коренастый крепыш в чёрной косухе, не дожидаясь ответа, подхватывает чемодан Пола.
   – Внуково. Сколько?
   – Не вертану. – Сверкнув золотой фиксой, таксист забрасывает чемодан из телячьей кожи с латунными застёжками в замусоренный багажник изрядно подержанного «Фольксвагена». Пол оглядывается по сторонам – другие не лучше. Не желая попусту терять время, садится в замызганный салон. Широкий блин крупно-клетчатого кепи водителя покачивается перед ним – в такт шансону из динамика: «…а белый лебедь на пруду качает павшую звезду, на том пруду…».
   Он вспоминает гладко выбритые лица таксистов в июле восьмидесятого. Гостей столицы развозили тогда на глянцево-сияющих (будто только что с конвейера) машинах, а немыслимо-элегантные водители – в белоснежных сорочках и чёрных костюмах – все как один изъяснялись на хорошем английском. Истоки и следствия их элегантности он оценит позже.
   – Прибалт? – непринуждённо заводит разговор водитель, лавируя между выбоинами в асфальте, и лихо выруливает на центральную магистраль.
   – Нет, из Америка, – говорит Пол, путаясь в падежах, и жалеет о сказанном, вспомнив, что не договорился о цене.
   – К нам впервые? Или бывал? – допытывается водитель.
   – Бывал, – отвечает он, переводя разговор, – а эти женщины в аэропорту, с такими большими сумками… Что они везут?
   – A-а, челноки… Да разное везут. Шмотьё из Турции больше. Шубы из Греции. Из Италии обувь. Бизнес, – добавляет он уважительно, – сейчас все крутятся…
   – Но это тяжёлый бизнес для женщины.
   – А русские бабы семижильные, не слыхал? И коней остановят, и в избу войдут… – хохочет таксист.
   Пол на секунду представляет Лизу в толпе неухоженных вокзальных бизнесвумен и морщится. Ржавой иглой шевелится в душе вина. Он думает, не важно, простит она его или нет, но он должен всё объяснить и избавиться от тягостного чувства, что не поддаётся разумным доводам, которое он считает виной. Иногда, правда, спрашивает сам себя – так ли ему было хорошо с ней? Воспоминания порой бывают лучше действительности.
   Едва проклюнувшаяся зелень и набухшие цветом сиреневые деревья по обочинам радуют глаз. За грязными стёклами «Фольксвагена» пестрит рекламными щитами шумный город. Пол опускает стекло – кондиционера, разумеется, в машине нет. Запахами весны в салон врывается апрельский ветер. Всюду – вдоль дорог и на площадях у метро – вещевые рынки, и везде продают бананы.
   Водитель, перехватив в зеркале его взгляд, поясняет:
   – Фруктов заморских понавезли… маракуйи, мангостины, тамариллы. Даже этот… Как его? Кумкват! Язык сломаешь. Теперь жить можно.
   Сотенной зелёной купюрой он доволен и, проследив, куда Пол прячет бумажник, предупреждает:
   – За жопником следи. Щипачей вокруг прорва.
   – Вор ворует, фраер пашет, – отзывается Пол и слышит вслед озадаченное:
   – Где чалился, братан?

   Пересушенный воздух салона «ТУ-134» ударяет в нос густой смесью ароматов аэрозольного освежителя и нагретой кожи, подгоревшей еды и ещё чего-то неприятного, доминирующего резкой нотой. Втиснувшись в неудобное кресло, он понимает, что дальнейшие манёвры с ногами невозможны. Рядом здоровяк с багровым лицом остервенело запихивает на полку для ручной клади негабаритную коробку с микроволновой печью. Пол вспоминает про своё аккуратно уложенное туда же кашемировое пальто, спасать которое бесполезно, роняет односложное, но ёмкое русское ругательство, достаёт из кейса стопку бумаг – предусмотрительно распечатанной ещё в Нью-Йорке электронной почты. На свободный доступ к Интернету в России рассчитывать не приходится. Внимание задерживает длинное письмо из Милана.

Глава шестая
Письмо и рукопись


   От: Джулиана Бьянкини.
   Дата: 24.04.1994 г. 11–30.
   Кому: Полу Мельци.
   Копия:
   Тема: Рукопись: «Воспоминания Леонардо».

   Дорогой мистер Мельци!
   Предвосхищая вопрос, почему обращаюсь к Вам лично, а не к литературному агенту или в издательство, прошу не торопиться отправлять моё письмо в спам. Спешу заверить, Вы непременно заинтересуетесь предоставленной рукописью, поскольку факты, отражённые в ней, касаются Вас непосредственно. В противном случае не дерзнул бы посягнуть на чужое время.
   Я не автор рукописи. Лишь перевёл её со смеси староитальянских диалектов – тосканского и ломбардского – на современный итальянский, а затем на английский.
   Ближе к делу. Чтобы объяснить, как она попала ко мне, позволю себе напомнить (нисколько не сомневаюсь, что Вы знакомы с этой историей) о некоторых моментах в судьбе рукописных бумаг Леонардо да Винчи.
   Общеизвестен факт, что все свои заметки, рисунки и чертежи Леонардо завещал любимому ученику Франческо Мелъци, который хранил их всю жизнь, как священные реликвии, однако не сумел достойно распорядиться этим сокровищем. После его смерти бумаги были выброшены на чердак и несколько лет пылились вместе с домашним хламом, когда на них наткнулся Гаварди. Бумаги у студента выманил юрист Маццента из Пизы. Понимая необычайную ценность бумаг, он неплохо подзаработал на них. Когда опомнившиеся наследники Франческо Мелъци затребовали вернуть незаконно вывезенные из их дома манускрипты, заполучить обратно удалось только семь томов. Был ещё некий Аретино, обманным путём приобретший три тома от Мацценты и десять от Горацио Мелъци, за обещанную должность в миланском Сенате. Кромсая доставшиеся ему бумаги и безбожно нарушая хронологию записей, он составил «Атлантический кодекс», который впоследствии его же наследники продали за триста скуди1 графу Арконати. Граф, выкупивший остававшиеся одиннадцать томов, в 1637 году передал их в дар Амброзианской библиотеке.
   Моё письмо затянулось и, как может показаться, пестрит ненужными фактами, но уверяю, что дерзко посягнув на Ваше время, я уже почти подошёл к главному.
   Изучая манускрипты Леонардо, библиотекарь Олъ-трокки делал выписки из записок Леонардо, желая написать его биографию. До этого жизнеописание Леонардо да Винчи было общеизвестно лишь по труду Джорджа Вазари2. Олътрокки сделал выписки, но опубликовать биографию Леонардо так и не успел. Зато его трудами успешно воспользовался Карло Аморетти. Впервые в хронологическом порядке (насколько это возможно из-за половины утерянных бумаг) была изложена жизнь Леонардо. Биография, составленная из случайно сохранившихся записок Леонардо, считается и по сей день самым правдоподобным жизнеописанием художника. Но, думаю, Вы согласитесь, что в ней слишком много загадочного и непонятного. И неудивительно, биография написана почти через двести восемьдесят лет после смерти Леонардо! К тому же Аморетти использовал не оригиналы манускриптов, а всего лишь выписки из них, сделанные другим лицом, что придаёт ей привкус домысла и вызывает недоверие. Не буду более испытывать Ваше терпение и приступаю к самой сути своего послания.
   По воле Господа или провидения, как бы, наверное, сказал Ваш предок Франческо Мелъци, два года назад в мои руки попала рукопись. Нет, нет, не Леонардо да Винчи, но про Леонардо, написанная очевидцем его жизни и очень близким ему человеком (ну а насколько близким, Вы поймёте, когда ознакомитесь с самой рукописью) – его первым биографом и учеником Франческо Мельци.
   Он всё-таки сделал это!
   Упрёки учёных мужей в том, что, обладая сокровищем, он не смог передать его в достойные руки, а за пятьдесят лет составил из записей учителя только «Трактат о живописи», смягчатся после обнародования рукописи, обнаруженной в недрах Амброзианской библиотеки и скрытой Ольтрокки в своих архивах. Уточняю: рукопись не была опубликована до настоящего времени! Остаётся только догадываться, как попала она в подвалы Амброзиана. Вместе с манускриптами Леонардо, подаренными графом Арконати? Или из монастырской библиотеки барнабитов3, куда поступил послушником Амброджио Маццента в 1590 году и по своему недомыслию не смог оценить рукопись по достоинству? Вполне возможно, гоняясь за листками, испещрённых в своеобразной манере Леонардо, никто не удосужился обратить внимание на стопку листов, заполненных аккуратным круглым почерком, характеризующим, как известно, людей спокойных и флегматичных, каким и был Франческо Мельци.
   Понимаю, что злоупотребляю Вашим временем, но полагаю, определённый интерес к рукописи у Вас всё же возник? Наверняка, Вам интересно, как она попала ко мне? Это в некотором роде моё наследство, точнее – моей жены.
   Итак, обнаружив в 1991 году сокровище, я проверил все доступные мне источники и убедился, что рукопись никогда не издавалась. Сомнения в её подлинности, возникшие у меня поначалу, развеялись, когда нам с женой удалось установить генеалогическое древо её семьи. Прадед жены был внучатым племянником младшего сына того самого Олътрокки, который работал с бумагами Леонардо. Не уточняю как, но рукопись Франческо Мелъци оказалась сначала среди бумаг в библиотеке потомков Олътрокки, а позднее среди чердачного хлама (судьбы повторяются!) старого дома, доставшегося моей жене после смерти деда.
   Работая над переводом, я честно пытался сохранить самобытный стиль Франческо Мелъци, приложив к этому немало усилий, но скромных моих познаний в английском хватило лишь на несколько глав, далее пришлось ограничиться простым художественным переводом, жертвуя изысками средневекового стиля.
   Прошу снисхождения, ибо это мой первый опыт художественного перевода.
   Я навёл справки и выяснил, что единственный прямой наследник Франческо Мелъци проживает в Америке и является владельцем литературного журнала. Это Вы, мистер Пол.
   Франческо Мелъци сообщает нам о некоторых фактах, известных лишь ему, сделанных под диктовку самого Леонардо. Это настолько ошеломляющие выводы, что прежде, чем решиться опубликовать их, я решился побеспокоить Вас. Вместе с письмом отправляю «Предисловие от автора», написанное Франческо Мелъци, и несколько глав самой рукописи.

   Дальнейшие мои действия будут зависеть от Вашего ответа.
   Искренне Ваш, Джулиано Бъянкини.

   Воспоминания Леонардо
   (Жизнеописание знаменитого живописца, ваятеля, анатома, изобретателя, философа, величайшего учёного своего времени, составленное учеником его Франческо Мельци от 1559 года)

   Предисловие от автора
   Известнейший ныне всякому труд Джорджо Вазари, каковой был явлен миру в 1550 году под названием «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», заставил меня глубоко задуматься о том, чего же хотел Господь, даруя мне бесценную милость – быть долгие рядом с гениальнейшим из людей. После долгих раздумий и сомнений я пришёл к мысли: следуя цели Господа, должно мне всё, что доподлинно известно о жизни удивительного Леонардо, поведать людям.
   Объёмный многолетний труд Джорджо Вазари, вне всяческих сомнений, достоин величайших похвал. Но прочтение сего труда в той части, где Вазари весьма уважительно и восторженно живописует божественный гений Леонардо да Винчи и повествует о любопытных историях из его жизни, не дают должной полноты образа Леонардо по причине личного незнакомства с ним. Сказанный ссылается на рассказы, кои почерпнуты из расспросов случайных свидетелей, их домыслы и всяческого рода байки в изрядно искажённом виде. Когда я решился записать повесть о жизни самого невероятного и загадочного из всех людей, когда-либо прошедших через мою жизнь, мне минуло шестьдесят. Не имея должного образования, испытывая значительные трудности в изложении материала, посему и написание рукописи продвигается крайне медленно. Не знаю, дарует ли мне Господь величайшую милость Свою, дабы успел я завершить сей многолетний труд до конца отпущенных мне дней.

   Я, Франческо Мельци, потомственный дворянин, волей провидения удостоился быть учеником и наследником великого Леонардо да Винчи, почившего второго мая 1519 года, исполнив все обряды, требуемые церковью в приютившей его Франции в Амбуазе. Франциск Первый4 – благороднейший из королей – своим письмом разрешил Леонардо оставить своё имущество кому он захочет, исключая случай, если наследники просителя окажутся цареубийцами. Если бы не доброта короля, всё его имение по французскому закону перешло бы в казну королевства Франции.
   «В благодарность за услуги и расположение…» – последней волей Леонардо мне, Франческо Мелъци, были дарованы записи, которые находились в его собственности, а также иные принадлежности и рисунки, относящиеся к его искусству и прочим занятиям.
   И я не в состоянии выразить всю глубину горя, причинённого мне смертью сего редкого человека, коего ещё не создавала природа. Он был для меня нежнейшим, лучшим из отцов. Пока продлится моя жизнь, я буду испытывать смертельную скорбь, потому что дня не проходило, чтобы Леонардо не доставлял мне доказательств своих неустанных забот обо мне5.
   Убитый горем, вскоре вернулся я в Ваприо д’Адда, что расположился близ Милана, и посвятил себя работе с множеством томов и разрозненных бумаг своего великого учителя. Манера письма Леонардо весьма необычна, поскольку писал он для своего удобства левой рукой справа налево и снизу вверх. Но ещё при жизни Маэстро я освоил технику чтения сих записей при помощи зеркала. Его устные рассуждения, понятные даже простолюдинам, в письменной речи трудны для восприятия. Маэстро часто пренебрегал грамматическими изысками и писал, не разделяя слов и предложений. Конец одного слова нередко являет собой начало нового. Отчего работа над составлением бумаг учителя для подготовки к печатанию продвигается крайне медленно.
   Собрав воедино разрозненные записи об искусстве и живописи, а тема сия мне близка и понятна более иных, я объединил их в манускрипт «Трактат о живописи». Следующим этапом помышляю составить анатомический манускрипт из многочисленных рисунков всевозможных частей и органов тела человека в сопровождении подробнейших разъяснений Маэстро.
   В основу сей рукописи положены рассказы и рассуждения Леонардо о своей жизни, каковые посчастливилось мне услышать из его уст и записать собственноручно. Последние три года жизни Маэстро уже плохо владел левой рукой по причине крайней её вялости, не мог удержать не токмо кисть, но и перо, и я удостоился величайшей милости быть полезным, записывая за ним мысли, суждения и всяческого рода воспоминания о годах пребывания во Флоренции, Милане и Риме.
   Записи мои были нерегулярными, поскольку велись исключительно по желанию Учителя, и оттого весьма непоследовательными, не отразили всей хроники его жизни. Идеи и суждения, почерпнутые мною из бумаг Леонардо по самым разным отраслям знаний, его чертежи и рисунки диковинных механизмов остались непонятыми мною. Смею предположить, что в них также проявилась гениальность его природы, поскольку устные рассуждения его о прочих науках, коими он нередко делился со мной, были столь же необычными и величественными, как и всё, к чему он прикасался.
   Непостижимым и чудесным образом мог он предвидеть некоторые события, каковым случиться предстояло много позже. Вот так удивительно знал он заранее, что земли, открытые ещё при его жизни испанским мореплавателем Колумбом, названы будут именем флорентинца Америго Веспуччи. Портрет названного Маэстро нарисовал углём ещё при их встрече во Флоренции задолго до путешествий испанца.
   Всю жизнь я посвятил осмыслению записей, оставленных мне Леонардо. Господь даровал мне мудрейшего из отцов, величайший талант коего я узрел воочию, но не в силах уразуметь глубины его мыслей по причине скромного образования своего. Думаю, что и другие не способны постигнуть необыкновеннную исключительность его идей, поскольку никто из нынешних образованных людей, величающих себя учёными, так и не смог уяснить редкостного гения Леонардо.
   Франческо Мельци
* * *
   От чтения Пола отвлекает миловидная, но неулыбчивая стюардесса с пластиковым подносом. Она разносит леденцы в бумажных обёртках. Багроволицый сосед слева загребает пригоршню. Разворачивая по одной, он закидывает конфеты в рот, как семечки, и свирепо двигает челюстью.
   – У тебя уши не закладывает? – кричит он Полу. – Рекомендую!
   Пол от конфет отказывается и просит неулыбчивую принести стакан воды. Выпивает залпом, покрутив пластиковый стаканчик в руках, суёт его в карман соседнего кресла.
   Джулиано Бьянкини прав, размышляет он, безусловно, ему удалось пробудить интерес к загадочной рукописи, если подлинник существует. Бьянкини ни словом не обмолвился о себе, кроме того, что работал в библиотеке Амбруаза. Кто он? Историк? Журналист? И чего хочет этот итальянец? Опубликовать своё произведение в журнале Мельци за приличный гонорар? А что, если он не блефует и в самом деле откопал нечто? Тогда предложит выкупить у него рукопись. И будет безбожно торговаться, думает Пол.

Глава седьмая
Праздник для Лоренцо


   Дружный перезвон колоколов на базиликах Санта-Мария-Новелла, Орсанмикеле и колокольне Джотто созывал горожан на праздничную воскресную мессу, когда мастер Верроккьо1 заканчивал устройство арены к турниру на площади Санта-Кроче. В ожидании оного события Флоренция пребывала с осени. Слухам о джостре2, каковой Пьеро Медичи3 пожелал восславить двадцатый год рождения старшего сына Лоренцо4, более иных рады золотых дел мастера, уповая на большие заказы.
   В боттеге5 мастера Вероккьо, что арендовал он на пьяцца Ментано, неподалёку от моста алле Грацие, спозаранку теснился разный люд: подмастерья всех возрастов и ученики, кои обзавелись своими мастерскими, но не гнушались советом учителя, заказчики разных сословий и челядь, не столь многочисленная, сколь шумливая. Накануне турнира двустворчатые двери боттеги, кованые бронзой, держали и вовсе нараспашку, придавив для надёжности мраморным камнем, дабы не колотились понапрасну. Раскалённый до красноты кузнечный горн так высушивал воздух, что сырости, февральскими туманами вползающей в дома по берегам Арно, лепившиеся друг к дружке черепичными кровлями, отродясь здесь не было. По центру – деревянной громадой дыбились подмости для ваяния статуй, подле них бадья с белой глиной, доставляемой по надобности из оврага у подножья холма Сан-Сальваторе. Вдоль стен для просушки – аккуратной поленницей – тополиные доски, заготовленные загодя, и подрамники с натянутыми холстами.
   Подмастерья работали до густых сумерек, пока глаза отличали индиго от медянки. Штандарт для Лоренцо Медичи мастер расписывал сам, не доверив сию работу никому. Леонардо в подмастерьях у него четвёртый год. Маэстро, хоть и выделял его среди учеников, но рисованию учил, как и прочих, – понуждая копировать свои картины. Он зря учителю не перечил, но, коли случалась свободная минута, тотчас ускользал из боттеги и, ежели встречал кого-либо необычайной наружности – или с бородой чудной, или с особливым прищуром, – то хвостом следовал за ним, оставляя в блокноте мельчайшие подробности, поскольку на память не полагался. Мысль – она всё равно что мышь полевая, сразу не ухватишь – поминай, как звали.
   Утром в день турнира Леонардо готовил левкас6 для доски из белого тополя, что вскоре под кистью Маэстро превратится в одну из мадонн. Он уже проклеил её паволокой и разгладил ладонью, выдавливая пузырьки воздуха: как только высохнет, выбелит её флейцевой кистью, а уж потом шпателем, слой за слоем, нанесёт густую массу из мела и вываренных костей. Каждый слой смочит водой, дабы избежать растрескивания. Для придания особой гладкости зашлифует пемзой и сверху – для прочности – покроет крепким взваром из бычьих хвостов. Леонардо прислонил доску для просушки к стене, а пока высвободилась минутка, набрасывал свинцовым карандашом на клочке бумаги чертёж машины о двух колёсах.
   – Леонардо, что это у тебя? – заглядывал в рисунок через плечо десятилетний Лоренцо ди Креди7. Он любопытен, как и все мальчишки его возраста, да к тому же, видать, надоело мести каменные полы боттеги.
   – На этом можно передвигаться, если… – рассеянно обронил Леонардо, вспоминая приснившийся ему механизм.
   – Неужто само поедет, без лошади? – недоверчиво засмеялся мальчишка.
   – Да, коли передать колёсам силу движения ног, – ответил Леонардо, делая новые наброски, но Лоренцо уже потерял интерес к рисунку:
   – Ты закончил левкас? Можно ли и мне положить слой?
   – Почему нет? Бери шпатель да за дело.
   Пока Леонардо рисовал свою странную машину, маленький Лоренцо, закусив губу, с усердием грунтовал доску.
   – А почему на штандарте Медичи донна Лукреция Донати8, а не его невеста – та знатная римлянка? В городе толковали, помолвка была уже? – спросил мальчик, отвлекая Леонардо.
   – Лоренцо Медичи – поэт, а Лукреция – его муза.
   – Интересно, как это нравится её мужу? – захихикал мальчишка. – Говорят, Медичи заплатили ему восемь тысяч флоринов, – не унимался он.
   Про игрища молодых Медичи на пригородных виллах – то в Кваракки, то в Кафаджоло, то в Ручелаи – судачили все горожане, но попасть в бригаду Лоренцо и брата его Джулиано охоч был всякий, да не каждому выпадала сия милость. Обедневшие братья Пульчи приближены за умение слагать вирши и поэмы – искусство сие, более иных ценимое Лоренцо, каковым он и сам уже прославился. Недоброжелатели семейства Медичи злословили на его счёт: «Лоренцо хочет затмить самого Петрарку».
   – А ещё говорят, что невеста у него насколько знатна, настолько и страшна, – не унимался мальчишка.
   – Да что тебя это заботит, Лоренцо? Не ты же женишься, – засмеялся Леонардо, урезонивая не в меру любопытного мальчугана.
   Множество толков ходило о Клариче Орсини, невесте Лоренцо, из благороднейшей и достойной семьи римских аристократов, а он, поглощённый подготовкой к турниру, со свадьбой не спешил, посему и слухи поползли, что невеста знатна, да уж больно уродлива.
   – Красавицей не назовёшь, однако не дурна, – причмокивая губами, рассказывал сер Пьеро да Винчи9, женатый вторым браком и понимающий в женских прелестях, – рост имеет высокий, волос рыжий, а лицо круглое, но сложена хорошо.
   Приласканный ещё Козимо Медичи10, оставался он в милости и у сына его Подагрика, а год назад получил должность главного нотариуса Синьории.
   – Ты, Леонардо, держись ближе к Верроккьо, – поучал сер Пьеро, – используй всяческую возможность бывать в палаццо на виа Ларга. Подагрик совсем плох – пальцы, что свиные колбаски, пера удержать не в силах. Документы за него давно подписывает Лоренцо. Токмо Создателю ведомо, сколько ещё протянет, – закатив глаза, вздыхал сер Пьеро, – а от Лоренцо будут зависеть твои заказы.
   – Медичи имеют возможность любоваться мною хоть каждый день, – отшучивался Леонардо, отсылая к статуе, для изготовления коей он позировал Верроккьо год назад. Бронзовый Давид с его лицом и фигурой украшал самую большую залу дворца Медичи на виа Ларга.
   – А так хорошо ли будет? – спросил Лоренцо ди Креди.
   Он закончил левкас и таращился в ожидании похвалы. Леонардо взъерошил ему волосы и, кивнув, одобрил работу.
   Десятилетний Лоренцо во всем подражал ему. Когда год назад Леонардо прибежал на дикий вопль, переполошивший всю округу, мальчишка – серый от боли – катался по земле с поджатой рукой, сверзившись с тутового дерева, куда взобрался полакомиться сочными ягодами. Врач, окончивший медицинский факультет в Падуе, напоил бедолагу вином, смешанным с маковым отваром, и запросил десять флоринов, после чего изрёк, что сломана кость – надобно звать цирюльника. Костоправ, осмотрев Лоренцо, приложил к его носу губку, вымоченную в соке маковых головок, белены, лопуха и мандрагоры, а когда тот заснул, вправил кость. Лоренцо заголосил сызнова. Рука оного посинела и распухла. Повелев неделю сохранять неподвижность, цирюльник привязал несчастного к лавке. Всю ночь Леонардо смачивал отваром его сухие губы, пока под утро его не сморил сон. Привиделось ему, как некто в белой одежде закрепляет ногу ребёнка липкой серой лентой, коя на глазах сделалась каменной. Утром Леонардо истолок в ступке обломок гипсового камня, припасённого для фресок, плеснул воды и замочил в тюре полосы полотна от старой рубахи, примотав ими руку мальчика к дощечке, подложенной от ладони к локтю. Лоренцо, освобождённый от опостылевшей лавки, первым делом кинулся во двор справлять нужду, а за Леонардо с тех пор следовал всюду, подобно тени, что никогда не оставляет озарённого ярким светом Создателя.
   Отзвучала воскресная месса, и, словно ручьи в весенний паводок, потекли по узким улочкам к площади Санта-Кроче принаряженные горожане. Толпились в ожидании турнира у деревянной арены. Леонардо, работая локтями, протиснулся поближе и подтянул следом маленького Лоренцо. Едкий запах пота от сгрудившихся тел мешался со зловонием канавы, в кою стекала жижа, переполнявшая чаны с мокнущими шкурами на корсо Тинтори, кою издавна облюбовали кожевенники.
   Когда громкоголосые трубы возвестили о начале турнира, взорам явились всадники в пурпурных одеждах, расшитых золотом. Тонконогий арабский скакун вороной масти гарцевал под худосочным Лоренцо Медичи, на плечах коего реял шёлковый шарф в жемчугах, а бархатный чёрный берет искрился рубинами и брильянтами.
   – Леонардо, ты в его наряде выглядел бы как бог, – с простодушием ребёнка высказал Лоренцо ди Креди то, о чём подумал и сам Леонардо.
   С террас и балконов неслись ликующие возгласы. Бородатый ремесленник рядом, брызжа слюной, завопил в приливе холуйской угодливости пред хозяйским великолепием:
   – Лошадь-то, что под Великолепным неаполитанским королём, дарёная.
   В бою на копьях щуплый Лоренцо Медичи удалью не блистал, и будучи задетым копьём здоровяка Диониджи Пуччи, токмо благодаря святому покровителю остался в седле, а не сверзился под копыта разгорячённых жеребцов. В толпе послышались обидные для него смешки:
   – Удовольствия Венеры, видать, вовсе ослабили наследника Подагрика.
   – Потому и невесту так скоро сыскали, – вторил ему одинокий голос.
   Турнир закончился ночью, когда над церковью Санта-Кроче завис белёсый серп новорождённой луны, а Лоренцо получил из рук красавицы Лукреции серебряный шлем Марса. По освещённой сотнями факелов и засыпанной белым речным песком улице чулочников – виа деи Калзалуоли – молодые патриции двинулись во дворец на виа Ларга, а флорентийцы всю ночь плясали салтареллу11 и пили вино, выставленное в бочках на площадях. Денег на джостру Медичи не пожалели.
   Долго ещё, сотворив вечернюю молитву и задув свечи, молодые подмастерья слышали возгласы ночных бражников: «…Счастья хочешь – счастлив будь нынче, завтра неизвестно»12. Без сна ворочался на соломенном тюфяке Леонардо. Он вспоминал то породистых скакунов, то восхитительные наряды патрициев и думал, что большие бриллианты должны иметь достойную оправу, а красивые люди – роскошные одежды, ибо, как всякая красивая душа заключена в красивую оболочку, то и оболочка сия должна пребывать в роскошном оформлении.
* * *
   Если рукопись написана на смеси старых диалектов, то переведена достаточно вольно. Хотя художественный перевод и не обязан соответствовать оригиналу, размышляет Пол. Стилизация под позднее средневековье местами не выдержана, но Бьянкини объясняет это недостаточным опытом в переводах. Возможно, так оно и есть. Если бы захотел выдать за средневековую рукопись новодел, то стилизовал бы его полностью, а не кусками, да и текст, скорее, подтверждает плохое знание английского и, очевидно, чужого для него языка. Итальянец намекает на некие исторические факты, обнаруженные им в рукописи. Интересно, в каких смертных грехах замешан Франческо Мельци, кроме неумения толково распорядиться свалившимся на него наследством? Но винить его одного, пожалуй, несправедливо.
   Пол потягивается всем телом и устало откидывается на спинку кресла – хочется размять ноги, затёкшие от неподвижности за четыре часа перелёта.
   В легенде семейства Мельци непременно упоминается о муках совести прадеда Витторио, долго не решавшегося продать семнадцать бумажных листков, исписанных каракулями средневекового гения. Записки, переходившие на протяжение пятнадцати поколений к старшему сыну в семье, прибыли в Америку вместе с Витторио под коленкоровым подкладом фанерного чемодана. Пол полагает, что прадед был слишком тщеславен. Его желание выбиться в ряды счастливчиков с увесистыми кошельками было столь велико, что никакие угрызения совести не помешали сбыть американскому нуворишу семнадцать листков, разрисованных рукой Леонардо.
   «Так чего же всё-таки добивается итальянец? – спрашивает себя Пол, спускаясь по трапу самолёта в забытом богом на задворках Сибири аэропорту Богашёво – с единственной взлётно-посадочной полосой, утонувшей в лужах талого снега. – Неужели робкий флегматик Франческо Мельци и в самом деле оставил рукопись очевидца жизни Леонардо да Винчи?»

Глава восьмая
Поиск


   Переход к реальности слишком мучителен. Каждое утро, едва разлепив глаза, она вспоминает. Каждый день для неё теперь начинается с ощущения холодной неприютности. Ей хочется навсегда остаться в забытье – в мире сновидений. Только в них она теперь счастлива, но и они – слишком хрупкая субстанция – исчезают мгновенно от всякой ерунды: вежливого стука в дверь; карканья вороны; монотонной капели за окном; случайно обронённой на кухне ложки. В доме теперь все говорят полушёпотом. Лиза прислушивается к разговору Миши и мамы в соседней комнате и бросает взгляд на кварцевые часы в деревянной рамке – почти восемь. Она включает телевизор.
   Третью неделю подряд каждое утро в программе «Криминальная хроника» ровно одну минуту – всего лишь минуту и ни секундой больше – с экрана телевизора улыбается Пашка. Фотография сделана Мишей прошлым летом в предгорьях Алтая. Они тогда вместе отдыхали на Телецком озере. Неподалёку от кемпинга, километрах в двух, обнаружили племенной конный завод, где разводили белых орловских рысаков и экзотичных, даже для Алтая, пятнистых далматинцев. Бывший конюх совхоза Сеня – когда совхоз назвали заводом, Сеня превратился в берейтора – обучал любителей, вроде них, держаться в седле. За весьма доступную плату они весь месяц брали лошадей для прогулок в горах. На фотографии Пашка на своём любимом Орлике. Счастливое лицо красивого сероглазого мальчика, низко склонившегося к холке коня с такими странными глазами: зрачки и радужка совсем светлые и кажутся прозрачными, невидящими. Чубарые далматинцы, прежде табунами бродившие по горным тропам и лугам Алтая, сейчас рождаются редко. Берейтор Сеня поведал о героическом прошлом жеребца, а Пашка потом пересказывал всем знакомым о подвиге своего любимца.
   – Он такой бесстрашный! Отбил у волков двух жеребят. Ночью табун пасётся один, и вдруг – стая волков… А когда у них щенки, они ничего не боятся, нападают даже вблизи аула, но Орлик не сплоховал.
   Он любовно гладил жеребца по серебристо-платиновой гриве, касаясь щекой плюшевой лошадиной морды. Таким его и запечатлел Миша. В то лето Пашка совсем мало купался. Между прогулками верхом он всё свободное время рисовал далматинцев, и эта внезапная страсть к лошадям кажется сейчас Лизе не случайной.
   Разыскное дело в милиции заводят, как положено по инструкции, – после приёма заявления о пропаже ребёнка. После этого на квартиру к ним приходит следователь, с ним криминалист – женщина в форме и без возраста, двое понятых – соседи по подъезду из сорок пятой квартиры.
   Кудрявый жизнерадостный следователь, похожий на Куравлёва в молодости (или на Балаганова?) роется в шкафу с одеждой и бодро отбивает языком идиотский мотивчик: «…Цок, цок, цок, цок… царарам… царам… Цок, цок, цок, цок… царарам… царам…» Он копается в вещах, беспрестанно роняя их на пол. Локтем задевает на книжной полке пухлую картонную папку-скоросшиватель, и та глухо шлёпается на ковёр. Пашкины рисунки разноцветными птицами кружатся по комнате, опускаясь под ноги. Лиза собирает все до единого. Прижимает к груди.
   – А дневник? Дневник он случайно не вёл? Или не знаете? – перебирая школьные тетрадки, спрашивает Балаганов.
   Лиза молча качает головой, и непонятно, к чему относится её жест: то ли не вёл, то ли не знаю, но на формально заданный вопрос следователь и не ждёт точного ответа. Он изымает расчёску и поношенный Пашкин свитер.
   – Для идентификации личности, – кратко поясняет притихшим родственникам.
   Женщина-криминалист работает молча: густо посыпав угольным порошком крышку письменного стола, кисточкой размазывает желтоватый рыхлый шарик по поверхности забытой на столе чашке из-под чая; собирает липкой лентой отпечатки пальцев. Никто с того самого дня ни к чему не прикасался в Пашиной комнате. Ничего не трогал.
   – Это хорошо, что не вымыли, – говорит следователь, продолжая рыться в бумагах. Через пару минут он вскидывает на Лизу глаза и, уловив в них немой вопрос, поясняет: – Все данные будут внесены в опознавательную карточку, а потом направлены в информационный центр МВД.
   – В Москву? – уточняет отец. Он привык думать: вмешательство Москвы придаёт весомость любому делу. Это вселяет надежду, что ему дадут ход, а не замнут на месте. Так всегда считалось, ещё с советских времён. Живучая вера в незыблемый порядок системы и строгий, но справедливый контроль наверху.
   – В Москву позже, сначала в справочно-информационный отдел ГУВД. Поисковые мероприятия, прежде всего, проводятся в пределах города и района, а во всероссийский розыск – через три месяца, если пропавшего не удастся обнаружить здесь.
   – Зачем нужны отпечатки пальцев и фрагменты его волос? У вас же есть фотографии, – говорит Лиза.
   – Как это зачем? – переспрашивает следователь. – Я ведь уже объяснял: для идентификации личности при обнаружении трупа.

   Оторвав взгляд от протокола, он смотрит Лизе в глаза, поражаясь её недогадливости, а она вздрагивает, как от внезапного удара плетью, и застывает. Слово произнесено. Теперь, витая в воздухе, оно обрело плоть и чудовищный смысл того, что она бессознательно гнала с того самого дня исчезновения Пашки. Лиза чувствует обжигающий, нестерпимый холод, медленно вползающий в грудь, а потом леденеет – вся, до последней фаланги на мизинцах, и становится хрупкой, как утренний лёд на лужах в октябре, безучастной ко всякой другой боли.
   На пятый день проводятся оперативные мероприятия: прочёсывают с собаками заснеженный Тимирязевский лес и Лагерный сад, где Пашка предположительно вышел из автобуса и пропал. Исчез.
   Оцепеневшая от внутреннего холода Лиза автоматически передвигает ноги по лесным проталинам, обнажившим полусгнившую прошлогоднюю хвою и кустики седого ягеля, утонувшего в прозрачных лужицах. Под густым покровом сосен и старых елей лежат не стаявшие, плотно слежавшиеся шапки ноздристого весеннего снега. Она бредёт рядом с Мишей вслед за молоденьким милиционером и крупной немецкой овчаркой, которую тот с трудом сдерживает. Поодаль, метрах в пятидесяти от них, цепочкой бредут несколько милиционеров и добровольцы из числа знакомых и коллег. Лиза не понимает, почему в этом холодном и сумрачном месте должен быть её Пашка, но следователю виднее.
   Молодая, с жёлтыми подпалинами на боках, немецкая овчарка, обалдевшая от густоты оттаявших весенних запахов, рвётся вперёд. Обнюхивает всё на своём пути, приподняв лапу, сосредоточенно метит каждый куст. Кожаный поводок натянут до предела, она почти волочит за собой невысокого и щуплого, как подросток, сержанта. Они с Мишей стараются не отставать. Время от времени милиционер подносит к носу собаки рукав разорванного на куски свитера ирландской вязки, того, что изъял следователь. Насыщенно-голубого с синими оленями.
   «Блакитный» – называла этот оттенок бабушка Ганна, урождённая киевлянка, эвакуированная в сорок первом вместе с архивом Украинского литературного института в Томск. Вышла замуж за ведущего инженера приборного завода, тоже эвакуированного, и застряла здесь навсегда. Лингвист по образованию, она всю жизнь преподавала студентам эллинский эпос. Единственная внучка Лиза, как две капли воды похожая на любимую бабушку, всё детство декламировала на утренниках отрывки из Гомера и Гесиода, а не нормальные детские стихи, как остальные одноклассники.
   Ищут добросовестно, несколько дней, прерываясь на короткие перекуры. Начальник оперативно-разыскного отдела подключает к поисковым мероприятиям водолазов. Томь уже вскрылась. Лёд на реке медленно смещается крепкой глыбой, но местами посинел и разбух, пошёл трещинами, через которые его почти на полметра заливает вода. В местах надломов льдины наезжают друг на друга, опрокидываются, встают торчком, создавая заторы. Опускаться под такой лёд уже небезопасно. Лиза совершенно не понимает необходимости в этом. Она никак не может осознать, почему они до сих пор не ищут живого Пашку.

   – В стране ежегодно пропадают больше ста двадцати тысяч человек. Каждого пятого найти не удаётся. Такая вот статистика, – говорит начальник оперативно-разыскного отдела и беспомощно разводит руками. – Охотники и грибники часто пропадают, бомжи. Пока тело не найдено, человек считается без вести пропавшим, – поясняет он.
   «Ему очень хочется быть убедительным, хотя мы ему до чёртиков надоели», – думает Лиза, наблюдая, как оперативник отбивает пальцами дробь по вытертому временем зелёному сукну стола.
   А он продолжает:
   – Пару лет назад в одном селе женщина ушла под воду на озере у всех на глазах, но тело до сих пор не нашли. А тоже считается без вести пропавшей.
   – Как долго? – задаёт вопрос Миша.
   – Что? – переспрашивает следователь.
   Он прекращает барабанить по столу и заметно напрягается: в Мишиных словах ему слышится ирония или даже язвительность.
   – Как долго человек считается без вести пропавшим? – уточняет Миша.
   – И как долго его будут искать? – добавляет Лиза.
   Они не впервые в этом кабинете пытаются прояснить дальнейший план поисков Паши.
   – Если судебное решение не принято, то разыскное дело хранится у нас пять лет, а потом в архив. Вы поймите одно: круглосуточно милиция искать не может никого, – устало говорит следователь, собирая в пухлую стопку разбросанные по столу бумаги, – у каждого сотрудника десятки подобных дел. Вот сейчас у меня без вести пропавшими числятся сто сорок семь человек. Вы себе представляете объём работы?
   – Я хочу, чтобы Вы внесли ясность, как будет вестись дальнейший поиск моего сына, – настаивает Лиза.
   – Мы делаем всё возможное, но за другие территории я поручиться не могу. У них своих «потеряшек» хватает, – сообщает начальник оперативно-разыскного отдела.
   – Но Вы же не хотите сказать, что поиски нашего сына закончены?
   – Это, так сказать, фигурально… Надо ждать, – вздыхает он, – набраться терпения и ждать.
   Каждое слово чуть ли не по слогам. Скосив глаза на запястье с командирскими противоударными часами, даёт понять – время у него не резиновое. Не растягивается.
   Лиза и Миша сидят, раздавленные чудовищной безысходностью, и не могут поверить, что всё так безнадёжно.
   – Да поймите вы меня – искать день и ночь вашего сына мы не можем. Обратитесь в детективное агентство. Могу даже визитку дать. Они с нами тесно сотрудничают.
   Порывшись в столе, протягивает Мише визитку с золотыми вензелями на лиловом фоне.
   – Но сразу предупреждаю: поиск людей – занятие не из дешёвых.

   На двадцать восьмой день звонит следователь Балабанов, тот самый, похожий на Куравлёва в молодости. По телефону он, слава Богу, не цокает.
   – Елизавета Андреевна, вам сегодня к трём надо подойти на опознание.
   – Опознание кого? – сжимается она в тугую пружину.
   – В низовьях Томи жителями деревни Красный Яр найдено мужское тело, предположительно тринадцатичетырнадцати лет. По антропометрическим данным…
   – А при чём здесь я? – спрашивает она. – При чём здесь я?! Вы мне это сейчас зачем говорите?!
   Миша, не успевший подойти к телефону раньше, отбирает у неё трубку.
   Он настаивает, чтобы Лиза осталась дома и выпила что-нибудь из транквилизаторов, или пустырник, хотя бы чай с мятой, и обязательно надо поспать, пока он сбегает к следователю, но Лиза не слышит. Она натягивает сапоги, путается в рукавах плаща и идёт с Мишей. Трястись в трамвае или автобусе меж потных тел физически невыносимо, и они, не сговариваясь, идут пешком. Долго – через полгорода – и молчат, как чужие. Любая произнесённая сейчас фраза кажется чудовищно-нелепой, как и всё вокруг: невыносимо яркое солнце, неестественно синее небо без единого облачка, галдящие на тополях грачи и особенно дети – беззаботные, смеющиеся, живые дети.
   В трёхэтажный анатомический корпус из красного кирпича, на кафедру судебной медицины Миша идёт один. Лиза ждёт его на скамейке, забившись в самый дальний угол университетской рощи. Там, надеется она, никто из коллег или студентов её не заметит и не заговорит, не спросит.
   Мозг такой тяжёлый, неповоротливый, а мысли – густые, тягучие, как расплавленный парафин, рождаются с трудом. Обрывочные, неоформленные и оттого кажутся уродливыми и неполноценными. Она не может вспомнить, о чём думала пять минут назад, да и думала ли вообще? Время замирает, и она никак не решит, что ей с ним делать: то ли поторопить, то ли попросить остановиться, то ли потребовать, чтобы оно исчезло. Если нет времени, нет и событий, кажется так? Или наоборот: если нет событий, то нет и времени? Сейчас её мозг ничего не может решить. Он подобен горячему воску, или раскалённому асфальту, или кипящей смоле, на поверхности которой мучительно бьётся, пытаясь освободиться, крошечная пчела. Или это был мёд? Густой, прозрачный, как янтарь, внутри которого просвечивал доисторический комар, увязший в смоле. Остался бедняга в камне, а теперь – в чьём-то кулоне. Возможно, это был перстень? Где она его видела? Она не смотрит на часы и не знает, как долго нет Миши. То ли минуты, то ли вечность.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →