Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Английский инженер Эдвин Биэрд Баддинг (1775–1846) изобрел газонокосилку и разводной гаечный ключ.

Еще   [X]

 0 

И сколько раз бывали холода (сборник) (Свичкарь Татьяна)

Неправда, что серьёзные проблемы могут решить только взрослые. Главное – не быть равнодушным, и тогда многое можно изменить в жизни. Дать шанс на спасение больному товарищу, приют бездомному псу… Слушай свой внутренний голос, и он подскажет тебе верную дорогу. Поможет выбрать любимое дело, разобраться, кто твой настоящий друг, кто нет. Слушай и поступай по совести. И да будут с тобой юность и любовь.

Для среднего и старшего школьного возраста.

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «И сколько раз бывали холода (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «И сколько раз бывали холода (сборник)»

И сколько раз бывали холода (сборник)

   Неправда, что серьёзные проблемы могут решить только взрослые. Главное – не быть равнодушным, и тогда многое можно изменить в жизни. Дать шанс на спасение больному товарищу, приют бездомному псу… Слушай свой внутренний голос, и он подскажет тебе верную дорогу. Поможет выбрать любимое дело, разобраться, кто твой настоящий друг, кто нет. Слушай и поступай по совести. И да будут с тобой юность и любовь.
   Для среднего и старшего школьного возраста.


Татьяна Свичкарь И сколько раз бывали холода

   В названии книги использована строка из стихотворения Ирины Ратушинской.

Голубые дали

1

   – Зомби, прости Господи.
   Саша копала огород, и лопата чиркнула о край стекла. Только задела – не перевернула «секретку», не порушила. Саша присела, провела несколько раз пальцами, и «секретка» открылась. Сим-сим…
   На золотом фантике от конфеты лежали несколько стёклышек и колечко. Стёклышки – настоящая редкость, драгоценность для того времени – синие. Видно, кто-то разбил флакон от одеколона. Такого яркого, всепобеждающего цвета они были! И если в них заглянуть – мир тоже делался сказочным, синим. Пять стёклышек лежало в «секретке». И колечко с синим камушком. Мама подарила, увидев, как Саша заворожённо смотрит на него в магазине. Колечко было слишком красиво, чтобы носить его на пальце. Руки делают грязную работу: моют посуду, отжимают половую тряпку. Кольцом можно было только любоваться. И лучше всего для этого годилась «секретка», обрамление чуда.
   Мама тогда сердилась: думала, не успела купить кольцо, как Саша его потеряла. А дочка сидела в саду и смотрела на окошечко в земле, за которым жила, мерцала её тайна.
   А потом Саша заболела. Мама говорила, что у неё начисто отсутствует всякая защита, иммунитет, и стоит в классе кому-то чихнуть или кашлянуть, как её дочь на три долгих недели выбывает из строя. Мама вставала по ночам, жгла в ложечке сахар, чтобы Саша перестала «дохать». Старое, бабушкино ещё, безотказное средство: насыпать в ложечку сахарного песку и подержать над газовой горелкой. Когда сахар почернеет, потечёт и начнёт пузыриться, ложку надо опустить в горячую воду и получившийся «чай» выпить. Кашель стихает на раз. Саша сидела в углу постели – маленькая, несчастная, изболевшаяся.
   – Заморыш ты мой, станешь ты когда-нибудь нормальным ребёнком? – спрашивала измученная мама.
   Когда Саша поднялась и первый раз вышла в сад подышать воздухом, была уже глубокая осень. Убранная листва лежала большой кучей – заготовка для костра. Туда же отправилась помидорная и картофельная ботва. Исчезли все опознавательные знаки. Саша побродила по опустевшему саду, поковыряла носком ботинка землю и поняла, что тайник её безвозвратно исчез. Что ж, тайна на то и тайна.
   Всё это казалось неважным по сравнению с тем, что она вышла и нынче такой славный денёк. Листьев уже нет, но всё пронизано светом и воздух так холоден и чист!
   Ольга Сергеевна, в куртке и тёплом платке, стояла на крыльце. Лицом к лицу с землёй не надо притворяться, можно ходить в вековечной одежде русских баб. Зима где-то задержалась, совсем ненадолго, вот-вот ступит на порог, скуёт всё морозом. Но пока, сегодня, вот она, уходящая осень, – последние хризантемы, пряная листва. Ольга Сергеевна нащупала в кармане спички. Куртка пахла дымом: сколько раз она разжигала в ней костры.
   Четверть часа спустя они с Сашей стояли, протягивая ладони к огню. Он будто обещал, что оживёт и зимой – стоит раздобыть хворост и чиркнуть спичкой. Согреет, и вместе они дотянут до весны.
   А где-то под землёй будут ждать своего часа стёклышки.
   Теперь Саша держала их на ладони: пять и одно в кольце. О чём напоминало число? В школе их тоже было шестеро: Захар, Анеля с Васей, Коля, Таня и она, Саша… Тот последний год… Память будто тоже занесло снегом, а нынче – всё стаяло и лежат на ладони, переливаются стёклышки.

2

   Но про комсомольцев-героев известно им было всего ничего, и, разглядывая новенькую, они отмечали другое. Мальчишки – что она маленького роста, стройная, белокурые волосы распущены по плечам, красивое лицо. Девочки тоже это отметили, но с иными чувствами: «И чего перевелась в выпускном классе, когда учебный год уже начался? С моста в воду прыгнуть легче».
   А ещё новенькая не пользовалась косметикой, одета была в джинсы и простой голубой свитерок. Слева приколота брошка: по ниточке карабкается паук. Тонкие серебряные лапки, вместо брюшка – блестящее стёклышко. Паучок покачивался – значит, девочка всё же дышала. А стояла неподвижно, как статуя.
   Был понедельник, первый урок – литература. Вела его классная руководительница Тамара Михайловна. Она и стала устраивать новенькую:
   – Александра, давай-ка мы тебя на первую парту посадим, чтобы никто из вот этих огромных оболтусов тебе пейзаж не заслонял. Витя, на четвёртой есть место, пересядь.
   Новенькая чуть усмехнулась и бросила свой рюкзачок возле указанного места – у самой доски. Позже ребята узнали, что зрение у неё – как у орла. Списывать может через ряд.
   – Как тебя дома зовут, чтобы и нам?
   – Да просто Саша.
   Голос у новенькой был тихий, Тамара Михайловна вслушивалась.
   – Не забудьте сказать ребёнку уроки на завтра, – это была её последняя фраза перед тем, как приступить к новой теме.
   Она потом так и звала Сашу – «ребёнок». А как иначе? Ребёнок ростом ей до груди. И никакого хулиганства, одно послушание. Где вы такое видели в восемнадцать лет? От «закидонов» остальных своих оболтусов Тамара хваталась за голову.
   – Какие романы-фонтаны? Сколько недель осталось до ЕГЭ? Я тут, понимаешь, сижу с проектором, чтобы после уроков вам разжевать Толстого, я «Войну и мир» ради вас по ночам перечитываю в пятидесятый раз, а эта звезда (кивок в сторону Коли Игнатенко) прёт на меня как танк: «Что за дополнительные занятия, я из-за вас в парикмахерскую опоздаю, на два часа записался».

3

   Здесь был настоящий кабинет литературы, с точёными деревянными подсвечниками, укреплёнными на стенах. С портретами классиков вперемежку с ученическими рисунками. Видно, девочка рисовала: одни героини и красавицы. Наташа Ростова на подоконнике, Татьяна Ларина у окна. Опять Татьяна, и Онегин у её ног… Но с такой любовью прорисованы черты лица, каждая складочка на платье, что можно смотреть долго-долго…
   В той, прежней, школе все уроки проходили в одном кабинете. Какие там изыски по предметам! Школа была старая, помещения маленькие, а класс большой – сорок два человека. После девятого объединили оставшихся ребят, тех, кто не ушёл в техникумы, – из «а», «б», «в» – три класса в один. Сидели кучно, поджимали друг друга плечами.
   Саша убежала памятью ещё дальше – в начальную школу, к Лилечке. Звать бы её «классной мамой», да слишком молодая она тогда была – года двадцать три. Старшая сестра. Татарочка. Лилия Энваровна. Личико нежное, как раньше говорили – фарфоровое, и ручки нежные, пальчики – как у куклы.
   Глаза орехового цвета, под густыми ресницами. Ну иначе и не скажешь – куколка.
   Но самое дорогое было: ребята чувствовали, они для Лилечки – главное. Она приходила в класс – семи утра ещё не было. А как же? Саша и Люба приедут чуть позже. Они добираются с окраины города. У них мать работает в первую смену, дети выходят вместе с ней и будут здесь минут через двадцать. Так что ж, допустить, чтобы они топтались в коридоре?
   Это осталось в памяти: когда ни придёшь в школу – Лилечка на месте.
   И всё внимание её – им. Нельзя было представить, что Лилечка забудет даже самую мелочь. Она помнила, у кого что получается по математике, а с чем – заминка, кто не выучил стихи, кто блеснул на контрольной или наоборот – провалился. С родительских собраний Ольга Сергеевна возвращалась поздно.
   – Лилечка с нами каждую работу вашу разбирает… Ну-ка покажи тетрадь, действительно у тебя такой скверный почерк?
   К выпускному вечеру после начальной школы Лилечка сочинила стихи о каждом из них. Это был её прощальный подарок. Они пели их на мотив шлягера Ларисы Долиной «Погода в доме»:
   – Господи, помилуй, чтоб Саша написала хорошо…
   А Саша и сейчас пишет как курица лапой.
   Выпускной проходил в актовом зале, май был холодный, в зале знобко. Лилечка стояла в отдалении, слушала, смахивала слезинки. Увидела, как Саша клацает зубами, и мигом сняла с себя кофточку, оставшись в одной футболке. Закутала Сашу, прижала к себе.
   А потом они поехали кататься на катере по Волге. И родители, кто хотел, тоже. Мама тогда села в мягкое кресло в салоне. Очень там было уютно. Голубые стёкла, ход у кораблика такой плавный…
   – Доченька, можно я отсюда никуда не пойду? – спросила она.
   Саша кивнула (она-то знает, как мама устаёт в своей редакции), и Ольга Сергеевна так и просидела-продремала всю поездку. Проснулась, когда Саша ей фруктовое мороженое принесла. Сунула розовый брикетик – и опять на палубу. Все столпились на носу, ветер нёс в лицо холодные брызги. Корабль шёл по водохранилищу, Волга со всех сторон. Синева над головой, синева под килем корабля. Они парили в синеве как птицы.

4

   Они потом рассматривали фотографии в «Одноклассниках». Лилечка в свадебном платье рядом с высоким усатым дядечкой. Они ревновали, говорили друг другу: «Ты посмотри, насколько Лилечка красивее». А вот она с дочкой на руках. Ясно было – не вернётся.
   …Их класс переходил из рук в руки. В то время учителям ещё не повысили зарплату, молодые специалисты в школе не задерживались, и классным руководителем стала пенсионерка, со временем решившая вернуться на заслуженный отдых. Её сменила средних лет женщина с непомерно большим бюстом, которую школьники прозвали Терминатором.
   Терминаторша мило улыбалась и ничего не принимала близко к сердцу. При ней и объединили классы. Появились те самые девчонки, Ира Климова, Марина Зинченко, Катя Трапезникова, что потом не давали Саше житья.
   Кабинет маленький, лишних мест нет. Лихая троица собирала вокруг себя мальчишек, чтобы на уроках втихую играть в карты. Для этого удобнее всего сидеть на последних партах. Сашины вещи летели на пол. Сопротивляться целой стае не было никакой возможности. Потом стае показалось забавным сделать так, чтобы Саша и головы не поднимала. Её беззащитность их раззадоривала.
   Делятся ребята попарно на английском – троица и её окружение кричат:
   – Только не с Азаровой! Только не с Азаровой!
   Назначат кого-то дежурить с Сашей – ехидные усмешки:
   – Повезло тебе с этой лошарой полы драить…
   Ольга Сергеевна замечала, что Саша становится всё более замкнутой. И ловила оброненные фразы дочери:
   – А я всегда одна… Знаешь, иногда так хочется всех перестрелять…
   Мать знала: без повода Саша такого не скажет. Доведённый до отчаяния солдат хватает автомат и расстреливает мучителей. Школьники, не умея по неопытности найти иного выхода, лезут в петлю. За примером далеко ходить не надо. В соседнем доме жил мальчик Петенька… Это было давно, Ольга Сергеевна сама тогда была маленькой. У Петеньки в кармане учительница нашла какие-то крошки. Решила – махорка. Пригрозила, что пожалуется отцу: за курение преследовали. Испугавшись отцовского ремня, мальчик повесился.
   Ольга Сергеевна стала обзванивать школы – кто возьмёт её девочку? В конце концов вариант нашёлся. Правда, Саше теперь предстояло вставать на полчаса раньше: в новую школу надо было ездить на автобусе. Располагалась она на окраине – тихая, почти сельская.
   И вот Саша напряжённо ждала перемены, не сомневаясь, что насмешки начнутся и здесь. Украдкой разглядывала ребят, гадала: кто окажется самым жестоким? Самым ехидным? Может, вон тот худенький мальчишка, что грызёт ручку и тоже искоса посматривает на неё? Или эта хорошенькая девочка, у которой волосы локонами вьются вдоль щёк?
   – Анеля, – обратилась к красотке Тамара Михайловна, – почему ты в воскресенье не пришла на дополнительные занятия?
   – Проспала, – просто ответила та.
   – И тебе не стыдно это говорить?
   – А тут все свои, – сказал тот самый, худенький.
   Тамара вздохнула, как ломовая лошадь, которую нагрузили слишком тяжело.
   – Я тебя, Захар, конечно, очень люблю…
   – Спасибо, – откликнулся он под общий смех. – Я вас тоже.
   – Я рада, что у нас такие взаимные чувства. Но объясни мне, любовь моя, как ты ухитрился не прочитать ни одной книги? Даже «Мастера и Маргариту»! Кино смотрел, а книжку в руки не взял.
   – А они чем-нибудь отличаются?
   Тамара махнула рукой.
   – Да, вспомнила. Андрей вернулся домой. Давайте соберёмся и в выходные пойдём его навестим.
   – Лучше ему? – спросил кто-то с задней парты.
   Тамара покачала головой.
   В любом другом случае Саша бы промолчала, но в том, что касается болезни, – она усвоила мамино правило – молчать нельзя. Плевать на условности, вдруг можно чем-то помочь?
   Она шёпотом спросила у соседки по парте, темноволосой девочки с длинной чёлкой:
   – А что с ним случилось?
   – У него рак нашли, – также тихо ответила девочка. – Представляешь, в семнадцать лет!
   Саша кивнула и больше ни о чём не спрашивала, но на перемене подошла к классной, которая – с ума сойти, не ожидала Саша этого – вызывала у неё безотчётное доверие.
   – Тамара Михайловна, а родители его за границу лечиться не возили… Андрея?
   Классная тяжело опустилась на стул:
   – Понимаешь, солнце моё, там работает один папа. Ремонтирует компьютеры. А мама уже давно сидит с Андрюшкой.
   – Так можно собрать…
   – Как ты соберёшь, у нас город маленький… Я уж думала, но ведь копейки соберём, сейчас люди мошенников боятся.
   – Зря вы так, – возразила Саша. – У меня есть знакомая, волонтёр. Она сейчас сама в больнице, но скоро выпишется…

5

   И где в такой обстановке спокойно покурить? Рената идёт вниз и бестрепетно открывает большую тяжёлую дверь. Это чёрный ход, сюда подъезжают «скорые».
   Мороз ошпаривает белым облаком-кипятком. Рената дышит и морозным воздухом, и табачным дымом. Она бы продержалась здесь как можно дольше – так ей хорошо, но перед ней вырастает фигура травматолога Васи.
   Он старше её всего на каких-то несколько лет: Ренате восемнадцать, Васе двадцать четыре. Поэтому он для неё и Вася. Травматолог очень худой и высокий. Ренате кажется, что голова его уходит куда-то в поднебесье. В морозном облаке её едва видно.
   Вася всплёскивает руками. С его точки зрения, в Ренате всё неправильно: и наброшенная на плечи курточка на рыбьем меху, и тоненькая тельняшка в сочетании с джинсами. Минус двадцать шесть на градуснике, он только что смотрел! А хуже всего – резиновые шлёпки. Считай, Рената босая стоит на льду!
   Вася всовывает Ренату в куртку, застёгивает молнию до самого подбородка.
   – Окурок выбросила – и в палату! Совсем с ума сошла!
   – Так у меня же не пневмония, а я именно с ума сошла! – Рената смотрит на него прищуренными глазами.
   Она волонтёр, работает с больными детьми, с обречёнными детьми, и нервы в конце концов не выдержали. Здесь ей дают снотворные, витамины и всячески укрепляют организм.
   – Да не ругайся ты, уйду сейчас, – с досадой говорит она и вправду выбрасывает окурок. Она живёт как на войне – что бы с ней было, если бы она ещё и не курила!
   Но уже подъезжает «скорая», и Васе становится не до Ренаты. Травматологи первые встречают машину с красным крестом. Как понимает Рената из быстрых слов сопровождающих, на этот раз автомобильная авария. Две женщины средних лет в синих стёганых жилетах вытаскивают каталку. У мужчины лицо жёлтое-жёлтое…
   В это время звонит телефон. Телефон для Ренаты – всё. Ей то и дело звонят матери подопечных детей. Она смотрит на высветившийся номер.
   – Да, Сашенька.

6

   – Она мне всё объяснила. Заведём группу в Интернете. Надо будет там разместить медицинские выписки. Открыть счета, дать номера телефонов. Ящики расставить прозрачные по городу, листовки расклеить. Можно собрать деньги, даже быстро. Мы это правда можем сделать, – Саша подняла глаза, казавшиеся темнее от боли за судьбу незнакомого ещё мальчика. – Нельзя же просто так ждать.
   План был совершенно неожиданным, но ребята подхватили.
   – Можно ещё знаете что сделать, – предложила Анеля, – такую сладкую ярмарку. Все классы позовём. Сами испечём булочки, пирожные, сделаем бутерброды. В актовом зале накроем столы. И продавать будем, по любой цене – кто сколько заплатит. Сколько сможет. И все деньги отдадим Андрюшкиной маме.
   Саша уже знала, что Анеля – полька. Ей присуще особое изящество. Вон какой жест сделала ручкой. Её парень, Вася, сидит с ней за одной партой, и, конечно, он тоже за. Поднимает обе руки.
   Маму Андрея все знают.
   – Ирину Ивановну сюда пригласим или домой к ним пойдём? Обсудить надо… Она же решать будет.
   – Ей, наверное, сейчас от Андрюхи отойти нельзя.
   – А папа?
   – Пусть Саша сходит, она всё объяснить сумеет.
   – Саша же её не видела ни разу. Надо с кем-нибудь идти.
   – Знаете, в чём проблема? – говорит наконец Тамара Михайловна. – Это всё хорошо, и вы у меня хорошие, и я вами горжусь. Но дело-то в том, что Андрюшка своего диагноза не знает. Ему-то родители говорят, что у него всё хорошо, он поправится. А тут мы явимся со своими разговорами.
   – Значит, надо сюда Ирину Ивановну позвать, – предлагает тот самый Витя, который из-за Саши отправился на четвёртую парту.

   Андрюшкина мама – невысокая плотная женщина с короткой стрижкой – держалась очень хорошо. Позже Саша поняла: она просто не могла поверить, что сын умрёт. Что бы ни говорили врачи.
   Они сидели в классе. Тамара Михайловна, две мамы, несколько ребят. Ольга Сергеевна записывала. Она хотела написать статью для газеты, чтобы легче было собрать деньги.
   Ирина Ивановна говорила, глядя на сцепленные на коленях руки. Голос её звучал спокойно:
   – Нам с детства твердили, что Андрюшка под угрозой. Наследственная болезнь. Надо ездить в Москву, в больницу, наблюдаться. В последний раз приезжаем, его посмотрели, анализы взяли и говорят: «Поздно. Мы уже ничем помочь не сможем. Лучше будет, если вы довезёте его домой живым».
   Она рассказывала, но не верила в это. Её мальчик, он всегда был больной, все семнадцать лет ему что-то угрожало. Она ловила его дыхание, она знала о нём всё, она столько раз излечивала его от тяжёлых недугов. Он был ею, и она – им, он просто не мог умереть.
   – А здесь прямо беда, – продолжала Ирина Ивановна. – Болезнь редкая, в детской больнице просто нет таких лекарств. А во взрослую Андрюшу не берут – ему ещё нет восемнадцати. Мне говорят: «Забирайте сына домой. Его нельзя вылечить, на что вы надеетесь?» А я говорю: «На Бога».

7

   И люди помогали. Дел хватило всем. Стеклянные ящики для сбора денег дал отец маленькой девочки Ярославы, которая лечилась в Израиле. Их установили в аптеках, в больших магазинах. В самом людном месте, на рынке, дежурили ребята. Над ящиком был укреплён снимок. Беззащитно смотрел Андрюшка на прохожих сквозь большие толстые очки. Ребята от ящика не отходили: вдруг кто-то не читал газеты, что-то потребуется объяснить.
   Купюры бросали охотно и много. Каждый знал, как дорого обходится лечение. А тяжело больной ребёнок – это особая беда. Большая Беда. В ящике лежали сотенные, пятисотки, тысячные.
   – Почему ж государство не помогает? – пожилая женщина в каракулевой шубе двумя пальцами бросила в ящик пятьдесят рублей.
   Саша сжала губы. Она согласна – стыдно собирать так деньги. Но стыдно не Андрюшке, не его одноклассникам – позор для страны. По телевизору показывают эстрадных артистов, их особняки. Звёзды изо всех сил уверяют, что у них тоже есть проблемы, что они, бывает, плачут. Саша не любит смотреть такие передачи: будто в открытую дверь подглядываешь за чужой жизнью. Она и в Андрюшкину жизнь заглянула, потому что дверь открыла его мать. Встала на пороге: «У нас беда!» И если не войти и не помочь человеку, у которого каждый день на счету…
   Сюжет про Андрюшку показали по телевидению. Вечером позвонила Ирина Ивановна, сказала, что всё время плачет. Теперь на карточку постоянно поступают деньги. Плачет она сама, и Андрюшка тоже. Говорит: «Мама, ведь мы никому из этих людей ничего хорошего не сделали, а они нам помогают».
   А в воскресенье в школе прошёл благотворительный базар. Ребята испекли блинчики, сделали бутерброды, колдовали над тортами и пирожными. Красиво разложили выпечку на салфетках. Возле каждого стола стояли девочки в фартучках и косыночках.
   На базар пришли не только родители учеников, но и просто много народу. Про Андрюшку знал уже весь город. Сейчас дети спасали ребёнка, и взрослые торопились открыть кошельки. Задумавшись, может быть, впервые, что и в их дом может прийти такая беда.
   Уже через неделю Тамара Михайловна сообщила потрясающую новость:
   – Ребята, вы это сделали! Вчера Андрюша и Ирина Ивановна улетели в Тель-Авив.
   Они переглянулись и вполголоса прокричали «ура». Они сами себе не верили. Неужели это они сотворили такое чудо – подарили Андрюшке шанс на жизнь?

8

   Ольга Сергеевна утешала:
   – Ну и что, каждому своё. Со мной учился мальчик – гений в точных науках. Он сейчас главный инженер АЭС. А сочинения не мог написать. Образ Катерины в «Грозе» – у него получилась одна страничка. Я за него писала.
   Мама нашла репетитора. Звали его Иван Сергеевич. Очень худой, лопоухий. Тоже математический гений. Саша приходила к нему – он жил на окраине города, в старой кирпичной пятиэтажке, в полуподвале. В тесной комнате, где они еле-еле могли устроиться за столом вдвоём, Саша жаловалась, раскрывая учебник:
   – Опять почти ничего не смогла решить на контрольной. Не получилось.
   Иван Сергеевич потирал руки:
   – Сейчас всё получится.
   К нему ходили и учителя, когда им не удавалось решить задачи для старшеклассников. Иван Сергеевич даже самые трудные щёлкал как орехи. Иногда он находил ошибки в учебниках, что его искренне веселило.
   Ещё он умел и любил заниматься устным счётом. Так отдыхал. Закинет голову – впавшие щеки, острый кадык, только очки блестят. Саша называет числа – двузначные, трёхзначные, четырёхзначные. Иван Сергеевич их складывает или вычитает. Результат выдаёт мгновенно.
   Саша никогда не думала, что можно жить и дышать математикой. Иван Сергеевич находит её везде. В стихах и рисунках. В снежинках, в звёздном небе. Скучнейшая прежде наука кажется теперь Саше поэзией – бесстрастной и точной, как льдинки, из которых Кай во дворце Снежной королевы складывал слово «вечность».
   У Саши эти льдинки пока ещё не очень складывались, а Иван Сергеевич писал слово «вечность» шутя.

9

   Но Рената качала головой:
   – Жаль, насчёт больницы Ирина Ивановна со мной не посоветовалась. Через знакомых списалась, договорилась с какой-то частной клиникой. Что там за врачи… Пока она в восторге, говорит – как у Христа за пазухой. Но что-то не верю я этим восторгам. Мягко стелют… Сколько ещё денег возьмут-то…
   И главное – какой результат будет, – переживала Рената.
   А потом позвонила Ирина Ивановна. Рената слушала её и не могла сдержаться:
   – Ах черти… Ах черти…
   – Вот что, – сказала она, нажимая «отбой». – Только не реветь. Выставили счёт. Ирине Ивановне придётся отдать все собранные деньги за эти несколько дней, проведённых в больнице. Просто за обследования. Израильские врачи их все сделали заново, а это там очень дорого. Но самое худшее, они сказали, что Андрюшке уже ничего не поможет. Назначили, правда, химию, но очень лёгкую… для отвода глаз.
   Анеля не выдержала и разрыдалась:
   – Что же делать?
   Рената сжала пальцы:
   – Теперь у нас нет денег. А у Андрея почти нет времени. Но ведь «почти». Нужно сделать всё, чтобы в это «почти» ему было хорошо. Если человека нельзя вылечить – это не значит, что ему нельзя помочь.
   И девушка рассказала ребятам о юной Маржане Садыковой. Она была младше Андрюшки – всего четырнадцать лет. Её болезнь стала для близких неожиданностью.
   Раньше Маржана никогда не болела. Даже не простужалась. И родные не могли поверить в диагноз, который ей поставили врачи, – рак.
   А он развивался так стремительно, будто совсем не хотел оставить девочке времени. Но Маржана успела прожить свою жизнь. Успела, когда поняла, что уходит. Она попросила купить ей профессиональный аппарат – как у настоящих фотографов. И у неё получались удивительные фотографии. Это были не просто снимки, а картины – как у больших художников.
   Потом была выставка, на которую пришли тысячи людей. А когда она закончилась, Маржана разослала все фотографии своим моделям. И каждому написала какие-то свои, особые слова. На память.
   Мама Маржаны говорила, что дочка ни о чём не жалела. Болезнь ей очень много дала. Она, конечно, отняла у неё продолжение этой игры, этой жизни, но и дала ей бесконечно много. Может быть, то, чего она никогда бы не получила, прожив жизнь полностью.
   А людям остались её фотографии-картины и её прекрасный образ…
   – Так что пусть каждый из нас проживёт долгую и прекрасную жизнь, потому что это будет немного и за Андрюшку тоже. А пока мы должны сделать для него всё, что ещё возможно. Я даже знаю человека, который ему поможет, – закончила Рената.
   Человек этот оказался врачом. Рената сказала, что это лучший врач в городе. Хирург. Обычно он не лечил тяжелобольных детей, потому что не мог видеть детских страданий. Он вытаскивал с того света взрослых.
   Саша познакомилась с ним в тот день, когда Рената заехала за ней на машине. Они спешили в аэропорт, встречать Ирину Ивановну и Андрюшку. Олег Викторович сидел на заднем сиденье. Здороваясь, Саша взглянула в его глаза – внимательные, цепкие. И подумала, что вряд ли этого человека любят все вокруг. Потому что он не заботится о том, чтобы произвести приятное впечатление. Сначала – дело. А уж потом можно быть милым и любезным, если останется время. Но его обычно не остаётся.
   …Они вошли в здание аэровокзала вместе, мать и сын. От Андрюшки осталась одна тень. Ирина Ивановна тоже похудела и осунулась. Она улыбалась сыну, но когда он отвернулся, у неё стало такое лицо, что у Саши перехватило горло.
   Олег Викторович стоял прямой, сдержанный. Со стороны казалось – благополучный человек встречает знакомых. Но он лучше всех понимал, что происходит сейчас и что будет потом. Шагнув вперёд, врач поддержал Андрюшку под локоть.

10

   В школе готовился бал. Новый год и следующие за ним десять дней весёлого ничего-неделанья – это был глоток свободы в ожидании грядущих ЕГЭ, под прессом которых даже учителя ходили пригнувшись.
   Ребята украшали свой класс. Сколько уже десятилетий на окна традиционно клеят снежинки, а под потолком укрепляют нитки с кусочками нанизанной ваты – «снег». Но каждый раз это так красиво.
   Захар стоял на парте, прицеплял к люстре блестящую гирлянду.
   – Чего меня не держите?! – напустился он на девчонок. – Вот упаду сейчас и буду тут лежать бездыханный – молодой и красивый.
   Самые обычные слова говорит Захар, самым обычным голосом. А почему-то все хихикают.
   – А мне ещё надо в институт поступить, – продолжает он.
   – Все мы поступим, – мрачно замечает Вася. – Иначе б нас этой подготовкой не раскатывали так… в блинчики.
   – А куда ты будешь поступать? – спрашивает Саша, придерживая Захара за ноги. Вдруг и правда свалится.
   – На менеджмент, – отвечает он ей свысока.
   Кто-то засмеялся, по инерции, наверное.
   – Хватит ржать, – так же высокомерно сказал из-под потолка Захар. И спросил Сашу: – А ты думала куда?
   В областном центре было вертолётное училище. Почему-то Саше казалось, что Захар выберет его. Мужское дело.
   – Ну уж нет. Не хочу быть пешкой: куда пошлют – туда пошёл. Хочу по-своему жить, иметь право сказать «нет»…
   – Бывают же мирные летчики, не военные… Вон, пожары тушат.
   Все вспомнили: несколько лет назад лето выдалось катастрофически жарким. Какое-то время природа ещё сопротивлялась, растения пытались выжить, дожить до дождя, но его всё не было. И леса запылали. Это было страшно. Днём и ночью горы стояли красные как угольки. Самолёты тогда казались спасителями. Их было три. Белый с красным Бе-200 появился первым. И с тех пор каждый день, с раннего утра, расчерчивал небо над их маленьким городом.
   Потом ему на помощь подоспели два жёлтых самолёта-близнеца. Итальянцы. Они всегда летали парой. Присаживались на поверхность Волги, набирали воды и уходили тушить леса. Их провожали благодарными взглядами.
   – В Москву хочу, – сказал Захар.
   Тут возразить было нечего. Каждый год в числе выпускников были те, кто мечтал уехать в большие города. Уезжали и не возвращались. Растворялись в бурном водовороте Москвы, Питера.
   – Мама рассказывала, что настоятель нашего храма, отец Павел, шесть раз пытался поступить учиться на художника. Он с детства рисовал замечательно. Ему даже в той академии, куда он приехал подавать документы, сказали: «Мы не многому можем вас научить». А на экзаменах, на творческом конкурсе то есть, он получил за свои работы двойки. Туда принимали только блатных, хотя они и рисовали гораздо хуже. Но они были детьми профессуры. Отец Павел тогда вышел, и чуть ли не в Москву-реку хотел броситься, такая депрессия у него была.
   – А сейчас?
   – Сейчас что… Настоятель… Храм свой расписывает. Иконы пишет…
   Перед началом новогоднего вечера Саша забежала за Таней Касатовой. Сидела у неё, ждала. У Тани комната – как на картинке в журнале. Большая, светлая, обставленная дорогой мебелью. Саша устроилась на уголке широкой кровати. Таня стоит перед большим, во весь рост, зеркалом. Платье она уже надела, тёмно-синее, корсет затянут, короткая пышная юбка.
   Теперь, ещё босая, причёсывается. Саше очень нравится Таня. У неё чёлка ниже бровей, весёлые глаза, полные губы всегда улыбаются, и так искренне. Посмотришь и улыбнёшься в ответ. Таня собирает волосы в хвост, всё очень просто, она так и в школу делает. А зачем ей мудрить с волосами, если они такие красивые – пушистые, ниже попы.
   Но красится она долго. Уже все на свете темы обговорили, а Таня только один глаз накрасила.
   – Опоздаем, – сердится Саша.
   – Но я быстрее не могу, – теряется Таня. – Попробуй наведи стрелки ровно…
   Саша никогда ещё не наводила стрелок. Ресницы у неё длинные, золотистые. Большие серые глаза и светлые волосы. Мама говорит, что она красивая. Но, наверное, красота – это не одно то, что дала природа. Надо уметь так, как Таня, подчёркивать свою красоту. Тогда её и заметят. Возле Тани всегда собираются мальчишки. Но не только потому, что она самая красивая в классе. С нею всем хорошо, потому что она всегда смеётся, никогда не обижается и сама никого не обидит.
   Таня наклоняет голову то в одну сторону, то в другую – смотрится в зеркало. Её овчарка Шмель лежит на ковре, уши насторожены. И как Таня склоняет голову то влево, то вправо.
   Нельзя сказать, что школу внутри не узнать. Это всё та же их школа: раздевалки, коридоры с выщербленной плиткой, рекреации. И всё же она сегодня особенная – праздничная. По коридорам носятся малыши в карнавальных костюмах. Повсюду снежинки, гирлянды, стенгазеты.
   Саша одёрнула серебристое платье. Мама не стала покупать ей новое, сказала: новое будет на выпускной вечер.
   Праздник начинается со спектакля, подготовленного младшими. Как весело сидеть в актовом зале, плечом к плечу с одноклассниками, передавать друг другу пакетики с шоколадными конфетами и длинными белыми семечками. Дедом Морозом нарядился физик. Дедушка получился высокий, стройный, с молодым голосом. Вместе со Снегурочкой он освободил из плена Бабы-Яги «Новый год» – мальчишку-третьеклассника, на шапочке которого нашито: «2014». Снежинки на радостях пустились танцевать.
   Потом малышей увели в классы, где для них был накрыт чай, а в зале остались старшие.
   Жаль, что давно уже не в ходу старинные танцы – как приятно, наверное, кружиться по залу с кавалером. И всё же хорошо, что их время прошло, потому что ни вальс, ни танго Саша танцевать не умеет. Ну а дискотека – это для всех.
   Захар легонько тянет Сашу за руку:
   – Пошли, чего покажу.
   В коридорах пусто. Они идут на первый этаж. «Что он тут может мне показать?» – думает Саша. Захар ведёт её в закуток под лестницей. И открывает дверь чёрного хода.
   Тишина. Снег блестит в свете полной луны. А на самой Луне так отчётливо видны моря и океаны. Вот где настоящая сказка!
   Они долго стояли заворожённые, не находя в себе сил вернуться в реальный мир.

11

   Учителя нервничали: недели, отделяющие выпускников от ЕГЭ, таяли, опережая снег. Переживали учителя по-разному. Кто-то за себя: вдруг подопечные завалят математику или английский? Может, лучше не рисковать и не допустить кого-то до экзаменов?
   Другие издёргались за ребят. Что сделать для того, чтобы проплыли они благополучно между Сциллой и Харибдой, между заданиями тестов?
   – Приходите пораньше, – говорила Тамара Михайловна. – Будем дополнительно заниматься. Полчаса захватим перед уроками. И на большой перемене… Если сложить за неделю – нормально по времени получается, как с репетитором. Ничего, прорвёмся.
   И тут же начинала убеждать тех, кто виртуозно списывал и надеялся применить этот талант на экзаменах:
   – Видеокамеры… Записи будут храниться три месяца. Приподнимет Даша юбку, начнёт списывать с коленки – и останется без аттестата. Учите, учите, пока есть время! Я же вам там ничем помочь не смогу… Понимаете, лодыри мои любимые, мне же даже подняться с вами в кабинет не разрешат. Я буду сидеть на первом этаже, без телефона. Если у меня в сумке обнаружат телефон, хотя бы выключенный…
   Коля Игнатенко сводил густые брови, откашливался:
   – Тамар Михална, а как насчёт наручников? Ну, чтоб уж гарантированно не сдули… Чё-то мне всё это напоминает…
   – Да что стараться-то, – горько сказала Даша Белякова. – Я вон хотела на художественное отделение в университет пойти. Пять мест бесплатных в этом году оставили. Или сто восемнадцать тысяч гони… А где мама их возьмёт?
   – И куда ты решила? – заинтересовался Вася.
   – А мне всё равно. Я рисовать хотела…
   – Это что! – не выдержала Саша. Она сама себе удивлялась в этой школе. Раньше-то никогда не осмеливалась встревать в разговор. – Моя бывшая классная знаете, как пугала? Вот не попадёте вы в институт, и – ужас, ужас, ужас! – придётся учиться на какую-нибудь медсестру. А медсестра знаете, сколько получает? Она профессией медсестры нас пугала! А там, где Андрюшка лежит, всего две дежурных сестры на этаж. Кто-то мучится от боли, а у сестры дел выше крыши. Ей просто некогда подойти, может, там лишний укол сделать или что… Кто сейчас идёт в больницу работать? Никто. Всех убедили, что это не работа, а отстой и три копейки в кармане.
   Тамара Михайловна остро всматривалась в лица, переводила взгляд с одного на другое.
   – А я на социологию, – тихо сказала Таня, – там только платно, но родители решили – пусть. И чтобы потом ехала в Москву, у них там знакомые… в центре…
   – Тебе-то хорошо, твои заплатят без вопросов.
   Вот-вот предстояло им выйти на дорогу, где уже никто не будет опекать их как детей, где придётся бороться за место под солнцем. Тамара Михайловна впервые видела на лицах тех, кого знала с детства, взрослую озабоченность.
   Захар покачивался на стуле и казался самым большим пофигистом. Тамара Михайловна знала, что ему-то и придётся труднее всех: надежды на родителей никакой, только на себя. Но он был умён и смел, мог рискнуть – и выиграть.
   – Всё, что могу, я для вас сделаю, – сказала Тамара Михайловна. – Вузы – это конечно, замечательно. Мы постараемся. Но я не хочу, чтобы вам когда-нибудь было стыдно, что вы пишете с ошибками на родном языке. Что вы бедны, не имея в душе настоящего богатства – поэзии, прозы русской.
   – Идеалистка она всё-таки, – шепнула Анеля Саше.
   – А может, – продолжила Тамара Михайловна, – когда-нибудь, в трудную минуту, стихи вас и вытянут. Будет темно, пусто, мрачно на душе, а вспомните какие-то строки – и улыбнётесь, и вздохнёте глубоко, и жить захочется.
   И негромко, точно рассказывая, – так она всегда читала им стихи – начала:
Сложно жить летучей кошке,
Натянули провода,
Промахнёшься хоть немножко,
И калека навсегда.
Развели тоску такую,
Понавешали тряпьё,
Но лечу, кто не рискует,
Тот шампанское не пьёт
[1]

   Её любимый одиннадцатый класс улыбался.

12

   С момента возвращения Андрея из Израиля ребята навещали его каждый день, и по очереди, и по нескольку человек сразу. Носили ему книги, из дома пересылали на его планшет забавные картинки. Никто не задумывался, сколько Андрей проживёт. Все ждали чуда. И Олег Викторович в какой-то степени это чудо совершил. Вместо обещанных израильскими врачами нескольких недель Андрюшка прожил три месяца.
   Ребята возвращались с кладбища пешком. На Ирину Ивановну невозможно было смотреть, и, когда отец Андрея позвал их домой «помянуть», даже Захар испуганно замотал головой. Они ещё придут, но не сейчас. Сейчас им самим трудно дышать от горя.
   Они шли по тропинке через лес, к окраине города. Тропинка была не слишком-то утоптанной, ноги проваливались в снег.
   – А в Англии для таких больных, как Андрюшка, в каждом хосписе есть сад. Деревья сажают в память… А в Бирмингеме в саду течёт ручей, и, когда кто-то умирает, в него опускают белый камушек. Так и лежат камушки с именами детей – Саша, Лука, Джеймс, Роберт, Кэти, – сказала Анеля.
   Несколько дней спустя Саша забежала в храм – поставить за Андрея свечку. Печально и нежно пел хор. И хотелось верить, что Андрей сейчас там, в этих прекрасных недостижимых садах, где не отцветают вишни и звенящая вода ручьёв омывает белизну камней.

13

   На городской площади был залит каток. Но холод нереальный, как на другой планете. Саша замоталась шарфом по самые глаза, но ресницы всё равно заиндевевшие и лоб ломит. Захар ведёт её за руку, как будто она ничего не видит. Но она видит – и огоньки в парке, и отчаянных ребят, катающихся в такую погоду на коньках.
   – Пошли зайдём, погреешься, – предложил Захар.
   Тир. Маленькая будочка в конце парка.
   – Стреляла когда-нибудь?
   В прежней школе это была для неё единственная отрада – стрелковый кружок. Занятия вёл по вторникам учитель ОБЖ, в прошлом офицер. Это он добился, чтобы в школе появились мелкокалиберные винтовки. Из девочек почти никто в стрелковый кружок не ходил. Но Саша – неизменно. Зрение у неё было превосходное, она сразу поняла, как надо прицеливаться, и руки у неё не дрожали.
   Вот и сейчас она не стала возражать, когда Захар, выстрелив сам («Кажется, попал… Попал, да?» – Но хозяин тира покачал головой), зарядил винтовку Саше: «Целиться надо вот так».
   Она кивнула. И – в десятку.
   – Надо же… Тебе везёт, – удивлённо сказал Захар. – Ну, давай ещё…
   Снова десятка.
   …Они вышли, унося с собой синий воздушный шар – приз снайперу. Но когда на улице Саша стала надевать варежки, нитка выскользнула из рук, и шар плывущим движением ушёл в небо. Они закинули головы и смотрели, как он улетает. Смотрели, будто ему предстояло стать их собственной звездой.
   В раздевалке Люба разматывала длинный шарф.
   – Слышали? Какая-то сволочь травит бездомных собак.
   Над Любой обычно посмеивались, настолько заядлая она была собачница. И в школу, и из школы её сопровождал эскорт – несколько псов из её двора. Приюта в городе не было, и в такие холодные зимы многие собаки выживали благодаря людям, выносившим им еду, пускавшим в подъезды погреться или мастерившим будки. Этим занимались многие сердобольные горожане, но Люба возилась с животными много больше других. Пристраивала щенков, лечила, если хвори были не слишком серьёзными.
   – Она даже бутерброд не может спокойно съесть, – говорил Захар. – Всегда на двадцать кусочков разделит – и в пасти.
   А теперь нашёлся кто-то хладнокровно разбрасывавший отраву. Тот, кто пользовался голодом животных – и заставлял их умирать в муках.
   – Ну мамаши, – говорила Люба, чуть не плача, – их ещё как-то понять можно. Иду я с Грантом – знаете, да? Белый такой пёсик, лапы в чёрный горошек. Добрейшая душа, наступи на него, он только взвизгнет, но не укусит. Впереди мама с ребёнком, года три ему. Мамаша орёт: «Не тронь собаку! Не тронь!!! Она сейчас тебя цапнет! Не маши руками…» Дитё шарахнулось от Грантика, тот тоже перетрусил, за меня прячется. Ну и кто вырастет из такого малыша, если его с детства запугивать? Но это ещё ладно. А как можно своими руками убивать – и так подло, на голоде играя? Как мне хотя бы моих уберечь? Домой же я всех не возьму…
   Питомцев «на содержании» у Любы всегда было много.
   В тот же вечер ребята распечатали на принтере листовки, распределили между собой районы и пошли расклеивать воззвания-предупреждения на столбах, остановках, стенах домов.
   – Может, хоть кого-то спасём, – вздыхала Люба.
   Больше всех она переживала за Грантика, которого, можно сказать, вынянчила. Когда-то во дворе её дома жила дворняжка Кума. Ласковая, встречала из школы ребят, они делились с ней бутербродами. Куму убили при отлове – усыпляющих препаратов не хватило, и собаку просто забили лопатой. Остались щенки. Люба с друзьями их и пристраивала. Единственный остался – Грантик. Любина мама была категорически против щенка, и дети долго прятали его в подъезде, а потом сделали ему будку в тихом уголке двора.
   Вечером Ольга Сергеевна созвонилась с хозяйкой приюта, что размещался в соседнем городе.
   …Приют назывался «Добрый дом». Руководила им девушка по имени Стелла. Ребятам она показалась такой же красивой, как её имя. Ведь она пообещала взять Грантика. А уж когда они побродили по приюту… Просторный двор, тёплые будки, возле каждой – лежанка. Неглубокие корытца, чтобы в жару собаки могли поплескаться в воде. Несколько девочек-волонтёров возились с собаками, ребят встречали приветливыми улыбками. Для Гранта уже была готова будка.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →