Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Счастливые псы виляют хвостом вправо, а расстроенные влево.

Еще   [X]

 0 

ФБР. Правдивая история (Вейнер Тим)

Провокационная, чрезвычайно интересная, скрупулезно выверенная книга лауреата Пулитцеровской премии Тима Вейнера посвящена вековой истории ФБР и может по праву считаться исчерпывающей энциклопедией деятельности этой тайной разведывательной службы США. Опираясь на рассекреченные в последние годы досье, автор представляет в истинном свете отца-основателя ФБР Дж. Эдгара Гувера. Рассказывает, как создавалась и совершенствовалась агентурная сеть. Как Гувер выполнял почти немыслимые задания: осуществлял слежку за руководителями Советского Союза и Китая в самый мрачный период холодной войны, контролировал государственные перевороты против демократически избранных лидеров иностранных государств, искусно дестабилизировал положение президентов Соединенных Штатов. Как вел политическую войну и управлял государственными делами в целях национальной безопасности, зачастую действуя в ущерб морали. Подвергая анализу усилия руководителей ФБР в войне с террористами, шпионами, анархистами и наемными убийцами, Тим Вейнер поднимает важный нравственный вопрос о том, готово ли общество отказаться от гарантий свободы, допустить незаконное проникновение агентов спецслужб в личную жизнь граждан ради обещаний безопасности.

Год издания: 2014

Цена: 179.9 руб.



С книгой «ФБР. Правдивая история» также читают:

Предпросмотр книги «ФБР. Правдивая история»

ФБР. Правдивая история

   Провокационная, чрезвычайно интересная, скрупулезно выверенная книга лауреата Пулитцеровской премии Тима Вейнера посвящена вековой истории ФБР и может по праву считаться исчерпывающей энциклопедией деятельности этой тайной разведывательной службы США. Опираясь на рассекреченные в последние годы досье, автор представляет в истинном свете отца-основателя ФБР Дж. Эдгара Гувера. Рассказывает, как создавалась и совершенствовалась агентурная сеть. Как Гувер выполнял почти немыслимые задания: осуществлял слежку за руководителями Советского Союза и Китая в самый мрачный период холодной войны, контролировал государственные перевороты против демократически избранных лидеров иностранных государств, искусно дестабилизировал положение президентов Соединенных Штатов. Как вел политическую войну и управлял государственными делами в целях национальной безопасности, зачастую действуя в ущерб морали. Подвергая анализу усилия руководителей ФБР в войне с террористами, шпионами, анархистами и наемными убийцами, Тим Вейнер поднимает важный нравственный вопрос о том, готово ли общество отказаться от гарантий свободы, допустить незаконное проникновение агентов спецслужб в личную жизнь граждан ради обещаний безопасности.


Тим Вейнер ФБР. Правдивая история

Предостережение от ФБР
   Война со шпионами и вредителями требует помощи от каждого американца.
   Если вы видите признаки вредительства, немедленно уведомите об этом Федеральное бюро расследований.
   Если вы предполагаете присутствие вражеских агентов, сообщите об этом в ФБР.
   Остерегайтесь тех, кто распространяет враждебную пропаганду! Не распространяйте дурные слухи или толки.
   Расскажите о них ФБР!
   Дж. Эдгар Гувер, директор Федерального бюро расследований

   Посвящается Роберту Д. Лумису, который научил меня писать; профессору Доре Б. Вейнер, которая научила меня читать; Кейт, Руби и Эмме Дойл, которые учат меня жить.

   Безопасность от внешней угрозы – самая мощная направляющая сила поведения нации. Даже пылкая любовь к свободе через некоторое время уступит место ее требованиям. Бесчеловечное уничтожение жизни и материальных ценностей, присущее войне, непрекращающиеся усилия и тревога, сопутствующие состоянию постоянной опасности, вынудят народы, в наибольшей степени приверженные свободе, ради спокойствия и безопасности прибегнуть к общественным институтам, которые склонны к уничтожению их гражданских и политических прав. Можно с уверенностью сказать, что они в конечном итоге становятся согласны подвергнуться риску стать менее свободными.
   Александр Гамильтон, 1787 г.

От автора

   Эта задача порождает конфликт, который авторы Конституции предвидели десять поколений назад. Свободный народ должен иметь и безопасность, и свободу. Это противоборствующие силы, и все же мы не можем иметь одно без другого. Тайным агентам позволено пренебрежительно относиться к законам; в их арсенал входят прослушивание телефонных разговоров, тайное наблюдение с помощью электронных устройств и незаконное проникновение в помещение. На протяжении десятилетий ФБР наилучшим образом служило делу национальной безопасности, обходя и нарушая закон. Тайная полиция – проклятие в демократической стране. Но ФБР делает ее самым строго охраняемым дополнением Америки.
   В этой книге приведена вековая история постоянного конфликта по поводу поведения тайной разведки в открытом демократическом обществе, «перетягивания каната» между национальной безопасностью и гражданскими свободами, сага о нашей борьбе за то, чтобы быть и защищенными, и свободными. Книга написана без анонимных источников или случайных цитат. В ее основе лежит более 70 тысяч страниц недавно рассекреченных документов, включая замечательное собрание разведывательных досье Дж. Эдгара Гувера, и более 200 устных рассказов, записанных агентами, которые служили во время и после его сорокавосьмилетнего пребывания на должности главы ФБР.
   Гувер стоит в центре этого века в истории Америки, подобно статуе, покрытой въевшейся грязью. Сторонники видят в нем дальновидную гениальную личность; противники – «дьявольскую канализационную трубу», по выражению советника президента Кеннеди по национальной безопасности. В настоящее время миллионы американцев знают его лишь как карикатурного персонажа: тирана в балетной пачке и трансвестита. Ничто из этого не соответствует действительности. Досье, рассекреченные за последние годы, рассеивают мифы и легенды и показывают Гувера в новом свете. Он выполнял секретные задания, которые были почти немыслимы в то время, осуществлял слежку за руководителями Советского Союза и Китая в самый мрачный период холодной войны, отправлял подробные разведывательные сообщения о воздушных атаках смертников на Нью-Йорк и Вашингтон, контролировал государственные перевороты, затеваемые против какого-нибудь демократически избранного лидера иностранного государства, и искусно дестабилизировал положение президентов Соединенных Штатов.
   Гувер не был чудовищем. Он был американским Макиавелли. Он был проницателен, хитер и неутомимо следил за своими врагами. Он был отцом-основателем американской разведывательной службы и архитектором современного государства, в котором царит контроль за деятельностью граждан. Происхождением каждого отпечатка пальца в досье, каждого байта биографических и биометрических данных в компьютерных базах данных правительства обязаны ему.
   Он умел мастерски манипулировать общественным мнением. Он вел политическую войну и тайно управлял государственными делами в целях национальной безопасности – часто в ущерб морали. Он со всепоглощающей страстью боролся с коммунизмом и терроризмом на протяжении 55 лет. Начиная с 1940-х годов и до своего смертного дня предвидел апокалиптические угрозы, которые встали перед нами в настоящее время. Тем не менее он оставил после себя организацию, которая чуть не погибла вместе с ним и вернулась к выполнению своей миссии по обеспечению национальной безопасности в рамках закона только за последние три года.
   У ФБР никогда не было законной привилегии вне рамок президентской клятвы следить за точным исполнением законов, и президентов стесняли ограничения этой клятвы с времен Первой мировой войны. Они отдавали Гуверу распоряжения преследовать как пацифистов, так и террористов; они делали своей мишенью и лидеров движения за гражданские права, и деятелей ку-клукс-клана. По их приказу ФБР нарушало свободы Билля о правах, чтобы усилить власть президента как главнокомандующего. «Конституция особенно не заботила ни одного президента в годы войны» – так однажды написал министр юстиции во времена Франклина Д. Рузвельта, и с той поры каждый президент считал себя воюющим.
   История ФБР – это список незаконных арестов и задержаний, вторжений, взломов, прослушивания телефонных разговоров и тайного наблюдения с помощью электронных средств от имени президента. По замыслу эта книга лишь коротко затрагивает знаменитые криминальные дела, вроде войны с гангстерами во времена Великой депрессии и кровавой конфронтации с сектой «Ветвь Давидова», и сосредоточена на тайной разведывательной деятельности ФБР. Но в этом состоит суть рассказа о столетней войне Америки с террористами, шпионами, анархистами и наемными убийцами. Командующие в этой битве – президенты, министры юстиции и в равной степени директора ФБР использовали свои полномочия и злоупотребляли ими во имя национальной безопасности. И все же даже их власть имеет границы в нашем демократическом обществе. В более поздние годы своей жизни Гувер отказался исполнять противоречившие закону распоряжения президента Никсона. А Роберт Мюллер – директор Бюро с 4 сентября 2001 года противился приказам президента Буша осуществлять незаконное тайное наблюдение; в знак протеста он подал в отставку. Он сказал, что мы не выиграем войну с терроризмом, если в ходе борьбы утратим свои свободы.
   Руководители ФБР каждый день живут в состоянии такого непрекращающегося противостояния. Американцы должны знать историю этой борьбы. В противном случае, когда разразится следующий кризис, они откажутся от гарантий свободы ради обещаний безопасности. Возможно, они будут более защищены, но менее свободны.

Часть первая. Шпионы и вредители

   Взрывы в сентябре 1920 г. на Уолл-стрит – теракт, который остался нераскрытым

Глава 1. Анархия

   Америка вступила в Первую мировую войну в апреле. Первые контингенты ее солдат высаживались во Франции, будучи не готовыми к ужасам, с которыми столкнулись. На внутреннем фронте американцы были охвачены страхом перед диверсиями со стороны тайных агентов Германии. Страна находилась в состоянии боевой готовности в течение года со времени вражеского нападения на огромный склад американских боеприпасов, предназначенных для фронта. Темной летней ночью взрыв на острове Блэк-Том, расположенном на западе Нью-Йоркской гавани, унес 2 тысячи тонн взрывчатых веществ. Семь человек погибли на месте. На Манхэттене тысячи окон были вдребезги разбиты ударными волнами. Статуя Свободы была поранена осколками.
   Гувер работал в отделе военных чрезвычайных ситуаций в министерстве юстиции США; ему было поручено предотвратить следующее неожиданное нападение. Он проявил воинственный дух и умение формулировать мысли своих вышестоящих начальников. И заслужил похвалу от начальника отдела Джона Лорда О’Брайена. «Он работал по воскресеньям и ночами, как и я, – рассказывал О’Брайен. – Я несколько раз повышал его по службе просто за заслуги»[1].
   Гувер быстро поднялся до руководства Бюро по делам «враждебных иностранцев», которое занималось установлением личностей и заключением под стражу политически подозрительных иностранцев, проживавших в США. В возрасте 23 лет Гувер надзирал за 6200 немцами, интернированными в лагеря, и еще 450 тысячами немцев, находившихся под наблюдением правительства. В 24 года его поставили во главе только что созданного отдела по борьбе с радикалами министерства юстиции США, и он проводил самые крупные антитеррористические операции в истории Соединенных Штатов – облавы на тысячи радикально настроенных граждан по всей стране. У него не было ни огнестрельного оружия, ни боеприпасов. Тайная разведка была его оружием.
   Гувер всю свою жизнь провел в Вашингтоне, округ Колумбия, где родился 1 января 1895 года самым младшим из четверых детей. Он был сыном и внуком правительственных служащих. Его отец Дикерсон страдал от депрессии; глубокое уныние стоило ему должности правительственного картографа и, вполне вероятно, ускорило его смерть. Его мать Энни была очень любящей, но строгой. Гувер прожил вместе с ней в одном доме 43 года до дня ее смерти. Нескольким своим ближайшим помощникам он говорил, что остается холостяком из боязни жениться не на той женщине, и это станет крахом его жизни; неудачный брак погубит его. Племянница Гувера Маргарет Феннел выросла у него на глазах и поддерживала с ним связь на протяжении шести десятилетий. Она знала его как никто другой. «Иногда я думала, что он на самом деле – не знаю, как выразиться – боялся слишком близко сходиться с людьми»,[2] – вспоминала она. Если он когда-либо выражал любовь, выходившую за рамки любви к Богу и своей стране, то этому не было свидетелей. Он любил собак, но был лишен эмоций по отношению к людям. Его внутренняя жизнь была тайной даже для ближайших родственников и немногих близких друзей.
   Гувер научился идти в военном строю и вести официальную полемику. Строевая подготовка и занятия по ведению дебатов в Центральной высшей школе были яркими моментами его молодости. Отделение по ведению дебатов в Центральной высшей школе было самым лучшим в городе, и Гувер стал одной из его звезд; в школьной газете хвалили его за дух соперничества и «холодную безжалостную логику»[3]. После волнующей победы над командой колледжа он сказал корреспонденту газеты, что полемика дала ему «практический и полезный пример жизни, которая есть не что иное, как состязание людских умов».
   Гувер стал работать на правительство Соединенных Штатов, как только получил диплом о высшем образовании. Правительственные здания располагались вокруг него. Его двухэтажный дом находился в шести кварталах к юго-востоку от Капитолийского холма. На вершине холма стояли здания сената и Белого дома с их залами и люстрами, огромный храм Верховного суда и Библиотека Конгресса со сводчатыми потолками и витражами. Послушный долгу, по воскресеньям Гувер читал молитвы в пресвитерианской церкви, но Библиотека Конгресса была мирским храмом его молодости. В этой библиотеке имелись все книги, опубликованные в Соединенных Штатах. Благоговейная тишина ее главного читального зала внушала чувство, что все знания под рукой, если вы знаете, где искать. В библиотеке имелась собственная система систематизации, и Гувер узнал все ее сложности, когда был там составителем каталога и зарабатывал деньги на оплату учения тем, что архивировал и находил информацию. Днем он работал в библиотеке, а по вечерам и по утрам летом учился в Университете Джорджа Вашингтона, где в июне 1917 года получил степень магистра юриспруденции. Он зарегистрировался для военной службы, но поступил на работу в министерство юстиции, чтобы бороться с войной на родине.
«Самая серьезная угроза»
   6 апреля 1917 года Америка вступила в Первую мировую войну, президент Вудро Вильсон подписал приказы, дававшие министерству юстиции полномочия проводить аресты и лишать свободы без суда любого иностранца, которого оно сочтет нелояльным. Он сказал американскому народу, что Германия «наводнила наше ничего не подозревающее общество и даже наши правительственные кабинеты шпионами и начала везде плести свои преступные интриги»[4]. Слова президента подбросили дров в топку страха по всей стране, и страх лег огромным грузом на министерство юстиции. «Когда мы объявили войну, – сказал О’Брайен, – были люди, которые ожидали увидеть настоящее царство террора в Америке»[5].
   О’Брайен наблюдал за Гувером и его коллегами, когда они днем и ночью трудились в тесных, прокуренных комнатах отдела военных чрезвычайных ситуаций и Бюро по делам «враждебных иностранцев», сосредоточенно изучая отрывочные сообщения о заговорах против Америки. Они были подобны пожарным, слушающим нескончаемый звон ложной тревоги. Они подвергались «колоссальному давлению»[6], вспоминал О’Брайен, сталкиваясь с требованиями политиков и общественности «преследовать в судебном порядке» и «проводить массовые репрессии» подозрительных американцев и в равной степени иностранцев, часто «основываясь ни на чем ином, как на безответственных слухах». До взрыва на острове Блэк-Том «народ этой страны не знал, что такое подрывная деятельность, – сказал он. – Правительство тоже было к этому не готово». После взрыва на острове в правительство посыпались сообщения о тысячах потенциальных угроз. Руководство США боялось, что враг может нанести удар в любом месте и в любое время.
   Выдающиеся умы Германии, разработавшие операцию на острове Блэк-Том, трудились с того самого момента, как летом 1914 года в Европе началась Первая мировая война. Они планировали проникнуть в Вашингтон и «подорвать» Уолл-стрит; они завербовали ирландских и индусских националистов, чтобы те наносили удары по целям в США; они использовали Мексику и Канаду в качестве безопасных гаваней для тайных операций против Соединенных Штатов. Пока Гувер изучал юриспруденцию на вечернем отделении университета, в начале 1915 года военный атташе Германии в США капитан Франц фон Папен получил секретное предписание из Берлина – подорвать волю США к борьбе. Фон Папен начал создавать в США пропагандистскую машину[7]. Немцы тайно получили контроль над главной нью-йоркской газетой «Ивнинг мейл»; их подставные лица вели переговоры о покупке «Вашингтон пост» и нью-йоркской «Сан». Делу Германии служили политические посредники, продажные журналисты и сыщики.
   Но после того как 7 мая 1915 года немецкая подводная лодка торпедировала британский пассажирский корабль «Лузитания», убив 1119 человек, включая 274 американца, посол Германии мрачно телеграфировал в Берлин: «Мы вполне могли бы открыто признать, что наша пропаганда здесь потерпела полный крах»[8]. Нападение на гражданских лиц вызвало у американцев ярость; политический и дипломатический статус Германии в Соединенных Штатах был серьезно дискредитирован. Президент Вильсон распорядился, чтобы за всеми служащими посольства Германии в Соединенных Штатах велось наблюдение. Госсекретарь Роберт Лансинг разослал секретных агентов для прослушивания разговоров немецких дипломатов. К концу года фон Папен и его коллеги-атташе были выдворены из Соединенных Штатов.
   Когда Гувер пришел в министерство юстиции, О’Брайен только что судил и признал виновным одного немецкого шпиона – капитана Франца фон Ринтелена. Это дело попало на первые полосы газет. Фон Ринтелен прибыл в Нью-Йорк за несколько недель до затопления «Лузитании» с поддельным швейцарским паспортом. По приказу высшего командования Германии он завербовал неработающих моряков в нью-йоркских доках, радикально настроенных ирландских националистов, художника-мошенника с Уолл-стрит и пьяного конгрессмена из Чикаго, планируя использовать их для организации диверсий в военной промышленности Америки с помощью комбинации коммерческого жульничества и зажигательных бомб. Но капитан фон Ринтелен бежал из Соединенных Штатов, справедливо опасаясь разоблачения своих тайных планов. Офицеры британской разведки, которые читали телеграммы немца, арестовали его, когда тот приземлился в Англии, жестко допросили его в лондонском Тауэре и передали его в руки министерства юстиции для предъявления официального обвинения и суда.
   «В Америке раньше не случалось ничего подобного, – сказал президент Вильсон в конгрессе после ареста капитана. – Еще недавно такое показалось бы невероятным. Из-за того что это было невероятным, мы оказались к этому не готовыми».
   Террористы и анархисты представляли собой «самые серьезные угрозы нашему национальному миру и безопасности, – сказал президент. – Такие проявления нелояльности и анархии должны быть пресечены… Рука нашей власти должна немедленно хватать таких людей»[9].
   Дж. Эдгар Гувер и ФБР станут инструментами этой власти.

Глава 2. Революция

   «Я верю во власть», – написал в июне 1908 года президент Теодор Рузвельт, когда решил создать формирование, которое превратилось в ФБР. В годы своего пребывания у власти он имел «больше власти, чем в любом другом ведомстве в любой великой республике или конституционной монархии наших времен, – записал он с гордостью. – Я использовал всю власть, которая была, до капли»[10]. Катапультированный на пост президента наемным убийцей-анархистом на пороге XX века, Рузвельт боролся за укрепление демократии, стремился ввести политический порядок, построить государство, в котором главенствовал бы закон.
   Рожденная в революции и посвященная свободе, Америка была раздираема Гражданской войной, потом объединилась и обрела новую форму благодаря массовому переселению иностранцев, ищущих свободу. На пороге XX века последние неконтролируемые и неуправляемые западные территории были уже на грани того, чтобы стать штатами. Границы в горах и пустынях закрывались. В Соединенных Штатах жили приблизительно 76 миллионов человек, более половины из них – в маленьких городах и деревнях. Пока Америка боролась за то, чтобы цивилизовать свои границы, на огромных ее просторах отсутствовал закон. Федеральные маршалы выступали в роли шерифов и формировали вооруженные отряды; они смотрели в лицо смерти от рук головорезов.
   В американских городах – генераторах денег и власти, изобретений и информации бедные кварталы кишели иммигрантами, ищущими свободы и богатства в Новом Свете. К 1900 году американская промышленность и рабочие стали самыми крупными создателями капитала на Земле, производя почти одну четвертую часть промышленной продукции, выпускавшейся в мире. По мере того как Америка превращалась в гиганта, влияние корпоративных материальных ценностей колоссально выросло; промышленные магнаты стремились руководить и управлять миллионами рабочих, труд которых сделал их богатыми. По мере того как Америка превращалась в мировую силу, каждая новая волна иммигрантов из Старого Света подпитывала страх перед подрывной деятельностью иностранцев. Революционеры ввозили опасные идеи из Германии, Италии и России. Их памфлеты и протесты были направлены против политического и экономического порядка в Америке. Рудники, заводы и потогонные предприятия Америки были полны людей, которые когда-то жили при царях и королях. Они мечтали о лучшем мире. Самые радикальные из них представляли себе гибель старого режима и возникновение политической утопии, в которой правили бы обездоленные.
   «Настало время великих социальных революций, – написал Рузвельт в 1895 году – в год, когда он стал комиссаром полиции города Нью-Йорка и родился Дж. Эдгар Гувер. – Мы все всматриваемся в будущее, пытаясь предсказать действия огромных безмолвных сил, приведенных в действие громадой промышленной революции, которая произошла в нынешнем веке. Мы не знаем, что делать с огромным перемещением населения, ростом городов, беспорядками и недовольством масс»[11].
   Анархия царила в огромных безмолвных силах, выпущенных на волю. Анархисты ставили своей целью уничтожение власти как таковой, хотели снести столпы западной цивилизации. В 1894 году они убили президента Франции, в 1897 – премьер-министра Испании, в 1898 – императрицу Австрии, в 1900 – короля Италии и в 1901 году – президента Соединенных Штатов Уильяма Маккинли. Убийство Маккинли сделало Теодора Рузвельта президентом в возрасте 42 лет; это был самый молодой президент в истории Америки.
   В своем первом обращении к конгрессу в декабре 1901 года Рузвельт заявил, что «анархия – преступление против всего человечества»[12]. Он потребовал, чтобы новые законы запретили революционерам и подрывным элементам жить в Соединенных Штатах.
«Все эти люди должны быть взяты на карандаш»
   Президент Рузвельт вкусил имперской власти, и она ему понравилась. Он действовал в одиночку, когда прокладывал огромный канал из панамских джунглей; в одиночку решил послать американский флот, чтобы продемонстрировать миру силу. Он знал, что иностранцы могут нанести ответный удар, когда Америка продемонстрирует свою силу всему миру. Но в первые годы своей президентской деятельности Рузвельт не обладал реальной властью для того, чтобы бороться с преступлениями против Соединенных Штатов. Его министерство юстиции только начинало учиться поддерживать правопорядок.
   Созданному в 1870 году – через пять лет после окончания Гражданской войны – министерству юстиции и его руководителю было поручено навести порядок в стране, лишенной единства. Министр юстиции и его юристы расположились в квартале от Белого дома на трех верхних этажах Сберегательного банка Фридмана – в отвратительном месте, смердящем канализацией, воды которой текли внизу; там они и оставались до конца XIX века. Конгресс дал им полномочия раскрывать преступления против Соединенных Штатов и преследовать за них в судебном порядке, ассигновав огромную сумму 50 тысяч долларов в год на эти высокие цели; но ему не удалось создать федеральный свод законов, регламентирующий то, как должно быть обеспечено правосудие.
   Четыре президента в XIX веке обращались к самой могущественной частной полицейской организации страны – Национальному детективному агентству Пинкертона как инструменту принудительного применения закона, источнику сведений секретного характера и орудию политической борьбы. «Я всегда испытывал отвращение к назначению детективов и оплате их услуг»[13], – написал в 1884 году министр юстиции Бенджамин Брюстер. Но тем не менее он делал это. Основатель агентства Алан Пинкертон выполнял шпионские задания во время Гражданской войны и помогал создавать секретную службу для президента Авраама Линкольна. Его сыщики служили железнодорожным и сталелитейным магнатам, ведя слежку, расстраивая забастовки и пробивая черепа лидерам профсоюзов. Они платили осведомителям, личности которых были защищены кличками. Им не претило нарушать закон для поддержания законности или применять насилие во имя порядка. В 1892 году конгресс запретил правительству пользоваться услугами этой фирмы после того, как в результате столкновения на сталелитейном заводе Карнеги в Хомстеде, Пенсильвания, погибли трое служащих агентства Пинкертона и пятеро рабочих. Белый дом теперь лишился умения, хитрости и силы частных детективов.
   После убийства Маккинли один из служащих агентства Пинкертона предложил создать новую правительственную организацию с целью искоренения радикалов в Америке. «Все эти люди должны быть взяты на карандаш и находиться под постоянным наблюдением»[14], – писал Роберт А. Пинкертон. В 1903 году с новыми законами, запрещающими анархистам жить в Соединенных Штатах, министерства юстиции и труда начали вести секретные досье на радикалов-иностранцев.
   Республиканец Рузвельт хотел бороться и с плутократами, и с анархистами. То, как они незаконно присваивают себе нефть, уголь, полезные ископаемые и древесину на федеральных землях, приводило его, основателя национальных парков Америки, в ужас. Объединившиеся преступники, присваивающие себе общественную собственность для личной выгоды, давали взятки политикам, чтобы защитить свои махинации с землей. Используя тысячедолларовые купюры как оружие, они грабили миллионы акров американских приграничных территорий.
   В 1905 году федеральное расследование, проведенное с участием грубоватого агента Секретной службы Уильяма Дж. Бернса, привело к предъявлению обвинения и признанию виновным сенатора Джона Х. Митчелла и конгрессмена Джона Х. Уильямсона из Орегона (оба они были республиканцами) в разграблении обширных лесов Каскадных гор. В передовице одной орегонской газеты справедливо утверждалось, что Бернс и правительственные следователи использовали «методы русских шпионов и сыщиков»[15]. Сенатор умер в то время, когда его дело было на апелляции. Признание конгрессмена виновным было отменено Верховным судом США на основании «возмутительного поведения»[16] Бернса, включающего бесстыдные попытки повлиять на присяжных и свидетелей. Бернс ушел с правительственной службы и стал известным частным детективом; его мастерство в прослушивании телефонных разговоров и гостиничных номеров в конечном счете вознесло его на пост начальника Эдгара Гувера в ФБР.
   Грабеж целинных земель мошенниками и спекулянтами продолжался, не ослабевая. Президент был в гневе.
   «Рузвельт в своей характерной энергичной манере утверждал, что расхитители общественной собственности будут преследоваться по закону и привлекаться к судебной ответственности»[17], – как написано в служебной записке Гуверу от спецагента ФБР Луиса Финдли, который поступил на службу в Бюро в 1911 году. Эта служебная записка – уникальный документ, свидетельствующий о рождении ФБР, происхождение которого по вполне понятным причинам скрывалось его основателями.
   «Рузвельт вызвал министра юстиции Чарльза Дж. Бонапарта в Белый дом и сказал ему, что он желает, чтобы мошеннические сделки с землей жестко преследовались по закону, и распорядился, чтобы тот набрал необходимый персонал для ведения расследований». Бонапарт был человеком редкого в Америке аристократического происхождения – внучатым племянником императора Франции Наполеона I и внуком короля Вестфалии. Он был близким другом и советником Рузвельта на протяжении многих лет. Оба этих человека были аристократами, равно как и прогрессивными людьми, реформаторами и моралистами; оба они поддерживали разумное применение силы во имя закона. Рузвельт стоял за то, чтобы дать забастовщикам почувствовать вкус полицейских дубинок; Бонапарт полагал, что насилие со стороны виджилантес (члены неофициально созданной организации по борьбе с преступностью несанкционированными методами. – Пер.) может послужить восстановлению общественного порядка.
   «Бонапарт обратился к Секретной службе Соединенных Штатов за обученным персоналом для ведения надлежащего и необходимого расследования и получил немалую группу сотрудников для пресечения заключения безудержно растущих мошеннических сделок с землей», – рассказывал Финдли. Президент Рузвельт остался неудовлетворенным. «Он сказал г-ну Бонапарту в самых сочных выражениях, ему характерных, что этот доклад – очковтирательство. Ему нужны факты, все факты и настоящие факты, а если понадобится кому-то втереть очки, то он сам будет это делать», – утверждает он далее.
   «Президент Рузвельт велел Бонапарту создать следственную службу в рамках министерства юстиции, не подчиняющуюся никакому другому департаменту или бюро, которая не была бы подотчетна никому, кроме министра юстиции». Приказ президента «привел к образованию Бюро расследований».
   По закону Бонапарт должен был просить палату представителей и сенат создать это новое бюро. «Министерство юстиции не располагает исполнительными силами, а точнее, никакими постоянными сыскными силами под своим непосредственным руководством»,[18] – написал Бонапарт в конгресс; таким образом, оно было, «несомненно, не полностью оснащено для своей работы». Он официально стремился получить деньги и полномочия для создания «небольшого, тщательно отобранного и опытного коллектива».
   27 мая 1908 года палата представителей весьма выразительно сказала свое «нет». Конгрессмены боялись, что президент намеревается создать в Америке тайную полицию. Этот страх был вполне обоснован. До него президенты использовали частных сыщиков в качестве политических шпионов.
   «Представления американцев об управлении» запрещали «слежку за людьми и вмешательство в то, что обычно считалось их частными делами»[19], – сказал конгрессмен Джозеф Свагар Шерли, демократ из Кентукки. Конгрессмен Уолтер И. Смит, республиканец из Айовы и позднее судья Федерального апелляционного суда, решительно возражал против создания «системы шпионажа» в Америке. Конгрессмен Джон Дж. Фитцджеральд, демократ из Нью-Йорка, предостерегал против «централизованной полицейской или шпионской системы в федеральном правительстве». Конгрессмен Джордж И. Уолдо, республиканец из Нью-Йорка, сказал, что это будет «сильный удар по свободе и свободным общественным институтам, если в этой стране появится какое-нибудь крупное централизованное бюро секретной службы, вроде того, какое существует в России».
   Конгресс запретил министерству юстиции потратить хотя бы цент на предложение Бонапарта. Министр юстиции уклонился от исполнения этого распоряжения. Этот маневр мог нарушить букву закона. Но он соответствовал настрою президента.
   Теодор Рузвельт был «готов задвинуть Конституцию в дальний угол всякий раз, когда она становилась помехой»[20], как заметил Марк Твен. Происхождение ФБР кроется в том смело брошенном вызове конгрессу.
«Министр юстиции знает или должен знать»
   Бонапарт подождал, пока конгресс не прервет свою работу на каникулы в конце июня. Тогда он залез в резервный фонд министерства юстиции для покрытия текущих расходов и нанял восемь опытных агентов Секретной службы в качестве постоянных следователей на полный рабочий день. 26 июля 1908 года[21] Бонапарт подписал официальный приказ, учреждающий новое следственное подразделение в составе 34 сотрудников – «специальных агентов». Он пошел бы просить подаяние, занял или украл бы деньги, чтобы заполучить людей, которых хотел президент. Он назначил некоего Стэнли У. Финча – клерка, дисквалифицированного из юридической практики в Вашингтоне, первым начальником Бюро расследований.
   «Трудности, с которыми мы сталкиваемся при вербовке надежных и квалифицированных сыщиков, очень велики»[22], – в частной беседе предупредил Бонапарт президента. Это подразделение должно было иметь «некоторое знакомство с притонами и привычками преступников, а его сотрудники обязаны часто общаться и использовать в своей работе людей с чрезвычайно низкими нравственными устоями». Детективы часто «подвергаются соблазну сфабриковать желаемые доказательства», сказал Бонапарт. Министр юстиции должен был быть человеком, «который готов нести ответственность» за их работу.
   Конгресс был уведомлен о создании Бюро расследований после свершившегося факта в декабре 1908 года в нескольких строках ежегодного отчета Бонапарта о работе министерства юстиции. «У министерства возникла необходимость сформировать небольшой коллектив своих собственных особых агентов, – написал он. – Такой шаг был непреднамеренным со стороны министерства». Это скрывало правду, так как президент отдал приказ о создании Бюро.
   Бонапарт лично дал клятву в конгрессе, что Бюро не станет тайной полицией. Оно будет над политикой. Министр юстиции, как главное лицо, ответственное за соблюдение правопорядка, будет руководить его агентами и контролировать их. «Министр юстиции знает или должен знать, что они делают в любой момент»[23], – пообещал он.
   Пропасть между «знает» и «должен знать» превратится в опасную бездну, когда Дж. Эдгар Гувер придет к власти.

Глава 3. Предатели

   В его ведении были сотни агентов и осведомителей, работающих на Бюро расследований. Он мог потребовать ареста почти любого человека по своему выбору. Он начал организовывать в масштабах страны кампанию против врагов государства. Ему было всего лишь 24 года.
   За два года, прошедшие с тех пор, как Гувер начал работать на правительство, Соединенные Штаты провели и выиграли свои военные сражения за границей. Теперь правительство вступило в политическую войну с врагами на внутреннем фронте.
   Министерство юстиции и Бюро расследований пользовались своей властью как против американцев, так и иностранцев с самого начала Первой мировой войны. Президент Вильсон предостерегал, что «злонамеренные шпионы и заговорщики» распространяют «среди нас подстрекательства к бунту». Он утверждал, что «многие наши граждане подкуплены» иностранными агентами. Гражданам, которые были против войны, он сказал, что они на самом деле воюют на стороне противника. «Горе человеку или группе людей, которая встанет у нас на пути»[24], – сказал Вильсон.
   Гувер изучил механику массовых арестов и задержаний в течение своего первого года работы в министерстве юстиции. В департаменте имелся список из 1400 политически подозрительных немцев, проживавших в Соединенных Штатах на день объявления войны. 98 из них были посажены в тюрьму незамедлительно, 1172 человека сочли потенциальной угрозой национальной безопасности страны и могли арестовать в любой момент. Они были первыми политически подозрительными людьми, за которыми Гувер установил наблюдение.
   Бюро развернуло свои первые общегосударственные программы слежки по Закону о шпионаже от 1917 года, занимаясь облавами на радикалов, прослушиванием телефонных разговоров и вскрытием корреспонденции. Закон о шпионаже делал обладание информацией, которая могла причинить вред Америке, наказуемым смертью; заключение в тюрьму ожидало всякого, кто «произносил, печатал, писал или публиковал» нелояльные идеи. 1055 человек были признанными виновными по Закону о шпионаже. Ни один из них не был шпионом. Большинство были политическими диссидентами, которые выступали против войны. Их преступлениями были слова, а не поступки.
   Роуз Пастор Стоукс – русская иммигрантка, вышедшая замуж за американского миллионера-социалиста, – была приговорена к десяти годам тюремного заключения по Закону о шпионаже за то, что сказала: «Ни одно правительство, поддерживающее спекулянтов, не может отстаивать интересы народа». Юджин В. Дебс – лидер Американской социалистической партии – был осужден за то, что выступил против ее осуждения. Он собрал почти миллион голосов против президента Вильсона, но свою следующую кампанию вел уже из тюрьмы. «Я верю в право на свободу слова и во время войны, и в мирное время, – сказал Дебс на суде. – Если Закон о шпионаже устоит, то тогда Конституция Соединенных Штатов умрет»[25]. Его обвинитель Эдвин Вертц из министерства юстиции ответил, что Дебс представляет собой угрозу обществу, потому что его слова возбуждают умы американцев: если он останется свободным, «тогда любой человек может пойти в переполненный театр… и закричать «пожар!», когда никакого пожара нет». Верховный суд единогласно поддержал приговор – 10 лет тюрьмы. Судья Оливер Венделл Холмс, самый известный юрист в Америке, написал, что социалисты говорили «слова, которые могли возыметь действие силы». Они создавали «явную и существующую угрозу» государству.
   Пока шла война, сенатор Ли Овермэн, республиканец из Северной Каролины, выдающийся член Судебной комиссии, курировавшей министерство юстиции, потребовал от Бюро более решительных действий против «предателей, негодяев и шпионов»[26]. Сенатор предупредил, что 100 тысяч иностранных агентов-шпионов ходят по территории Соединенных Штатов. Ссылаясь на Бюро, он удваивал и еще раз удваивал эту цифру по своему желанию – 200 тысяч сегодня, 400 тысяч завтра.
   Министр юстиции Томас Грегори написал обвинителю министерства юстиции: «В стране поднялась волна истерии в отношении немецких шпионов. Не могли бы вы упаковать и прислать мне дюжину, а я щедро заплачу вам за беспокойство. Мы постоянно ищем их, но несколько трудно охотиться на них, пока они не найдены»[27].
   Охота на иностранных шпионов стала сумасбродной затеей. Армия и флот, госдепартамент, Секретная служба, федеральные маршалы, полиция больших городов соревновались друг с другом и Бюро расследований в бесплодной погоне. Бюро столкнулось с «огромным объемом дублирующих друг друга следственных действий, проводившихся различными ведомствами, которым было поручено выиграть эту войну»[28], – вспоминал агент по имени Френсис К. Доннелл. «Не было ничего необычного в том, что агент Бюро звонил какому-нибудь человеку в ходе своего расследования и узнавал, что шесть или семь других правительственных ведомств уже пытаются допросить его по тому же делу».
   Эти поиски превратились во всеобщую потасовку. Министр юстиции Грегори и директор Бюро расследований в военное время А. Брюс Беласки поддерживали по всей стране представителей бизнеса, которые финансировали ультрапатриотическую Американскую лигу защиты, представлявшую собой банды граждан, которые шпионили за людьми, подозреваемыми в ведении подрывной деятельности. Они работали группами; каждый член группы носил значок, объявляющий его сотрудником Секретной службы. В период пика ее активности в лиге [29], по некоторым утверждениям, насчитывалось более 300 тысяч сторонников. Ее самые рьяные члены получали удовольствие от незаконных проникновений в жилища своих соотечественников-американцев и их избиений от имени правосудия и государства. Слухи, сплетни и инсинуации, собранные членами лиги, наполняли досье Бюро расследований.
   Зять президента Вильсона, министр финансов Уильям Г. Макэду, сказал президенту, что союз Бюро с Лигой представляет собой «серьезнейшую опасность непонимания, неразберихи и даже обмана»[30]. Это привело президента в замешательство. Вильсон спросил министра юстиции Грегори, действительно ли эти виджилантес – самая лучшая организация, которую может сформировать Америка. Он сказал: «Очень опасно позволять такой организации действовать в Соединенных Штатах, и хотел бы я знать, есть ли способ остановить ее». Президент признал, что он «был нерадив и не пытался найти способов»[31] прекратить беспорядок в правительственных рядах, но он все еще пребывал «в сомнениях относительно того, какое средство будет самым лучшим».
   У министра юстиции Грегори был ответ. Когда прожекторы шарили по ночному небу Америки, а оповещающий вой сирен звучал все громче, он сделал Бюро расследований политической ударной силой.
   Во время войны Бюро провело два главных политических рейда. Первый был осуществленной в масштабе всей страны атакой на организацию «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ) – левое рабочее движение, насчитывавшее в Соединенных Штатах 100 тысяч человек. ИРМ приняла резолюцию против войны; само разглагольствование на тему войны было политическим преступлением по Закону о шпионаже. Министр юстиции решил убрать ИРМ с дороги[32]. Президент Вильсон одобрил эту акцию от всей души. «Нью-Йорк таймс» высказала мнение, что руководители этого союза были «фактически и, наверное, на самом деле агентами Германии»[33], руководствуясь предположением, что немцы платили ИРМ, чтобы ее члены подрывали промышленность Америки. Газета предположила, что «федеральные власти должны разделаться с этими предателями и заговорщиками». Агенты Бюро и члены Американской лиги защиты так и сделали. Они выбивали двери офисов ИРМ, домов ее активистов и приемных этой организации в двадцати четырех городах Америки; захватывали тонны документов и арестовывали сотни подозреваемых. Три массовых суда привели к тому, что по Закону о шпионаже были осуждены 165 руководителей этого союза. Сроки тюремного заключения для них доходили до 20 лет.
   Политики и общественность приветствовали эти аресты. Призывы к заключению в тюрьму предателей, негодяев и шпионов звучали с церковных кафедр и из кабинетов государственных законодательных учреждений. Министр юстиции нашел легкую мишень. Он поручил Бюро расследований устроить облаву на уклонистов – людей, которые уклонялись от призыва на воинскую службу, – весной и летом 1918 года.
   Общепризнанно, что самым крупным рейдом на уклонистов была трехдневная облава, назначенная на 3 сентября, – самая целенаправленная операция за десятилетнюю историю существования Бюро расследований. Тридцать пять агентов собрались под руководством Чарльза де Вуди, начальника Нью-Йоркского отделения Бюро. Сотрудникам Бюро оказывали поддержку около 2 тысяч членов Американской лиги защиты, 2350 военнослужащих и служащих флота и по крайней мере 200 офицеров полиции. Они прошли по улицам Манхэттена и Бруклина на заре, переправились через реку Гудзон на паромах и развернулись в цепь, охватившую Ньюарк и Джерси-Сити. Они арестовали приблизительно 50–65 тысяч подозреваемых, хватая их на тротуарах, вытаскивая из ресторанов, баров и отелей, и отправили их в местные тюрьмы и государственные оружейные заводы. Среди обвиняемых было около полутора тысяч уклоняющихся от призыва и дезертиров. Но десятки тысяч невинных людей были арестованы и заключены в тюрьму без всякой причины.
   Министр юстиции попытался снять с себя ответственность за облавы, но Бюро не позволило ему этого сделать. «Никто не может сделать из меня козла отпущения, – с вызовом сказал де Вуди. – Все, что я предпринял в связи с этой облавой, было сделано под руководством министра юстиции и директора Бюро расследований»[34].
   Политическая буря по поводу ложных арестов и тюремного заключения множества людей была недолгой. Но и министр юстиции Грегори, и директор Бюро Беласки вскоре ушли в отставку. Их имена и репутация были забыты. Их наследие сохранилось только потому, что оно досталось Гуверу.
«Серьезнейшая угроза Соединенным Штатам»
   «Красная» угроза начала овладевать воображением правительства Соединенных Штатов в последние недели Первой мировой войны.
   Президент Вильсон отправил около 14 тысяч солдат на борьбу с большевиками на заснеженные границы России. Они все еще вели боевые действия, когда 11 ноября 1918 года в Европе замолчали пушки. Первое сражение войны с коммунизмом Америка вела боевыми патронами.
   Президент также повел политическую атаку на русских радикалов. Удивив своих ближайших помощников, Вильсон лично дал разрешение на публикацию секретных досье с целью показать, что вожди русской революции были платными агентами правительства Германии. Эти документы были доставлены в Белый дом одним из экспертов Вильсона по пропаганде, который считал, что произвел… «величайшую сенсацию в истории»[35]. Президент ни с кем не проконсультировался в отношении их подлинности. Это были фальшивки – грубые подделки, проданные доверчивому американцу царским мошенником, но они изменили политический диалог в Америке.
   Теперь конгресс присоединился к войне с коммунизмом. В январе 1919 года сенат Соединенных Штатов начал слушания об угрозе коммунизма, которые возглавил сенатор Ли Овермэн из Судебной комиссии. Министерство юстиции дало сенатору Овермэну открытый доступ к документам Бюро расследований. В свою очередь, его комиссия передала Бюро копии всех своих отчетов, полученных из других ведомств правительства. Эти документы образовали краеугольный камень, ставший основой карьеры Дж. Эдгара Гувера.
   Тон слушаний был задан свидетельскими показаниями нью-йоркского юриста по имени Арчибальд Стивенсон – специалиста-самоучки по Советам.
   – В таком случае цель состоит в том, чтобы сформировать правительство внутри существующего правительства? – спросил сенатор Овермэн. – И свергнуть это правительство?
   – Именно, – подтвердил Стивенсон.
   – Вы полагаете, что это движение в США постоянно растет?
   Стивенсон ответил положительно, и, по его словам, оно представляет «серьезнейшую угрозу Соединенным Штатам в настоящее время».
   – Вы можете предложить нам какое-то средство борьбы с ним? – спросил сенатор.
   – Иностранные агитаторы должны быть депортированы, – сказал Стивенсон. – Американские граждане, которые выступают в поддержку революции, должны подвергнуться наказанию.
   Сенатор закончил слушания, сказав, что уже давно пора начать «выносить такие свидетельские показания на суд американского народа и информировать его о том, что происходит в этой стране».
   По мере того как тревога сената в связи с «красной угрозой» росла, воинственный дух в отношении мировой войны угасал. 9 миллионов американских рабочих, занятых в военной промышленности, были демобилизованы. Новых рабочих мест оказалось недостаточно. Стоимость жизни выросла почти вдвое со времени начала войны, когда 4 миллиона американских солдат стали возвращаться домой, 4 миллиона американских рабочих начали бастовать. Соединенные Штаты никогда еще не видели такой конфронтации между рабочими и хозяевами предприятий. Силы закона и правопорядка были убеждены, что за всем этим стоят «красные».
   21 января 1919 года, в день, когда сенат заслушал первые свидетельские показания в отношении «красной» угрозы, 35 тысяч рабочих судостроительных заводов в Сиэтле не вышли на работу. Федеральные войска подавили бунт, но забастовочный дух распространился на угольные шахты и сталелитейные заводы, рабочих текстильных предприятий и телефонистов и на полицию Бостона. Сотни и сотни забастовок швыряли песок в ходовую часть американской машины. По стране распространился политический и экономический страх.
   Белый дом был пуст. Президент Вильсон отплыл за океан на борту военного корабля «Джордж Вашингтон» с целью положить конец всем войнам. Он с самыми доверенными помощниками отправился во Францию с целью осуществления своей мечты – создания Лиги Наций, всемирного союза для поддержания мира. Вильсон назвал свое предложение заветом; в нем звучала мессианская нотка. Его союзники в военное время, руководители Англии и Франции, сочли Вильсона невыносимым ханжой. Они были гораздо сильнее заинтересованы в том, чтобы наказать Германию, нежели в том, чтобы строить новый мир, основываясь на представлениях Вильсона.
   Не заключив мирный договор, Соединенные Штаты по-прежнему находились в состоянии войны за границей. При отсутствии президента в Белом доме нация осталась без руководителя, который вел бы войну внутри страны.
   Вильсон находился за пределами Соединенных Штатов с 4 декабря 1918 по 24 февраля 1919 года. Девять дней спустя он снова выехал во Францию, и на родине его не было четыре месяца. В тот день, когда он уезжал во второй раз, Вильсон назначил своего старого политического союзника новым министром юстиции.
   А. Митчелл Палмер был внешне приятным мужчиной 47 лет, три раза избиравшимся конгрессменом от Пенсильвании, пацифистом-квакером и краснобаем с гибкими принципами и грандиозными амбициями. Будучи влиятельной персоной Демократического национального комитета, он стал политическим администратором Вильсона на съезде Демократической партии в 1912 году. В течение 1918 года он руководил отделом по надзору за собственностью врагов США в рамках министерства юстиции как своей вотчиной, раздавая своим приятелям и закадычным друзьям опекунство над захваченной собственностью граждан Германии и патенты стоимостью миллионы долларов. Теперь он ухватился за возможность руководить министерством юстиции.
   У Палмера была одна большая цель. Он представлял себя следующим президентом Соединенных Штатов.
«Мы взорвем вас динамитом!»
   Тридцать шесть коричневых бумажных пакетов с динамитом проникли в США по почте в конце апреля 1919 года. Они составили величайший в истории Соединенных Штатов заговор с целью совершения политического убийства.
   29 апреля первая бомба прибыла в дом в Атланте Томаса У. Хардвика, который только что оставил пост сенатора Соединенных Штатов от Джорджии. Хардвик содействовал принятию нового Закона о высылке из США анархистов и запрещении им въезда в страну, цель которого состояла в депортации радикально настроенных иностранцев. Бомба оторвала руки его экономке.
   Это была не единственная бомба, посланная по почте, которая дошла до намеченной жертвы. Почтовый служащий в Нью-Йорке обнаружил таких шестнадцать штук на полке отправлений, посланных с предоплатой, – террористы наклеили недостаточное количество марок. Потенциальные убийцы были, очевидно, полуграмотны: они написали с ошибками имена некоторых адресатов. Но список их целей был непростой.
   Во главе его стоял министр юстиции Палмер. В нем значился судья Верховного суда Оливер Венделл Холмс, равно как и судья Кинсо Маунтин Лэндис, который вынес уже более ста обвинительных приговоров по Закону о шпионаже. К смерти были приговорены пять членов конгресса, включая сенатора Овермэна. В этом списке были имена министра труда и члена Комиссии по федеральной иммиграции – оба были ответственны за судебные дела о депортации согласно Закону о высылке анархистов. Там же были имена мэра и полицейского комиссара Нью-Йорка. Самыми известными мишенями были самые главные банкиры страны – Джон Д. Рокфеллер и Дж. П. Морган. Наименее известным из всех был пухленький, лысеющий двадцатидевятилетний агент Бюро расследований по имени Рейми Финч.
   Финч провел не один месяц, гоняясь за членами банды итальянских анархистов, возглавляемых Луиджи Галлеани – основателем подпольного журнала Cronaca Sovversiva («Подрывная хроника» – ит.). У Галлеани было, наверное, пятьдесят последователей, которые приняли близко к сердцу его призывы к насильственному перевороту, политическим убийствам и использованию динамита, чтобы вселить ужас в правящий класс. Грамотные революционеры проводили отчетливую границу между словесной пропагандой и пропагандой действий. Галлеани верил в действия. Финч с горсткой своих коллег-агентов из Бюро расследований шел по прерывающемуся следу из долины реки Огайо к Атлантическому океану, который закончился в феврале 1918 года налетом на конторы Cronaca Sovversiva в Линне, штат Массачусетс. Этот налет привел к аресту Галлеани и годом позднее – судебному распоряжению о его депортации согласно новому Закону о высылке анархистов, равно как и еще восьми его ближайших сподвижников. Позднее, в январе 1919 года, Галлеани подал свою последнюю апелляцию, когда в промышленных городах Массачусетса и Коннектикута появилась листовка, подписанная «Американскими анархистами», в которой содержалась угроза грядущей «кровавой огненной» бури.
   «Депортация не помешает этой буре достичь этих берегов, – гласила листовка. – Депортируйте нас! Мы взорвем вас динамитом!»
   В ночь на 2 июня 1919 года еще девять бомб взорвались в семи городах. И снова каждая мишень осталась жива. В Нью-Йорке это был муниципальный судья, хотя был убит ночной сторож на улице. В Кливленде это был мэр города; в Питсбурге – федеральный судья и иммиграционный инспектор; в Бостоне – местный судья и государственный представитель. В Филадельфии террористы сделали своей целью церковь, а в Патерсоне (штат Нью-Джерси) – дом бизнесмена.
   В Вашингтоне (округ Колумбия) какой-то молодой человек взорвал себя на пороге дома министра юстиции Палмера. Этот взрыв покачнул ряд изящных городских домов. Франклин Делано Рузвельт, тридцатисемилетний помощник министра флота США, возвращался домой после позднего ужина со своей женой Элеонор, когда взрыв расколол весеннюю ночь. Фасадные окна их дома на 2131 Р-стрит в Вашингтоне были выбиты. Через улицу Палмер стоял среди руин своей гостиной. Фасад его дома был разрушен. Тротуары были покрыты осколками стекла, сломанными ветками, кусочками плоти и костей. Ушло много времени на то, чтобы определить, что фрагменты расчлененного тела были, по всей вероятности, бренными останками двадцатитрехлетнего иммигранта по имени Карло Вальдиночи – издателя Cronaca Sovversiva.
   Копии свежей обвинительной речи в адрес правительства, напечатанные на розовой бумаге, трепетали над обломками. «Это война, классовая война. Вы первые начали ее под прикрытием могущественных общественных институтов, которые называете порядком, во тьме ваших законов, – гласила она. – Грядет кровопролитие; мы не станем прятаться. Будут еще убийства: мы станем убивать, потому что это необходимо. Будут еще разрушения: мы будем уничтожать, чтобы избавить мир от ваших тиранических институтов власти». Листовка была подписана: «Боевики-анархисты».
«Пламя революции»
   Местные отделения Бюро расследований в Бостоне и Питсбурге первыми сообщили о том, что за взрывами стоит Москва.
   Палмер предполагал, что ответственность за них несут «красные». Он стал министром юстиции в ту же неделю, когда Советы провозгласили создание Коминтерна – международного коммунистического движения. Объявляя о том, что это движение ставит своей целью ниспровержение существующего мирового порядка, Ленин открыто пригласил американцев присоединиться к ним.
   Утром 3 июня, сидя в развалинах своей библиотеки, Палмер принял небольшую делегацию сенаторов и конгрессменов. «Они настоятельно призвали меня применить всю власть, какую только возможно применить, – рассказал он. – «Палмер, просите, что хотите, и вы получите это».
   На первых полосах всех газет Америки он поклялся поймать террористов. Теперь ему были нужны охотники.
   Сначала он выбрал нового руководителя Бюро расследований – Уильяма Дж. Флинна, бывшего начальника Секретной службы США. Палмер гордо представил его прессе как самого лучшего детектива Америки. Нью-йоркский полицейский с большим стажем и высшим образованием, Флинн работал водопроводчиком, прежде чем нашел свое призвание. На ротогравюре он был представлен как внушительная фигура в котелке, с сигарой во рту и большим животом, круглым от пива и бифштексов. В Нью-Йорке и Вашингтоне он обвел вокруг пальца нескольких газетных репортеров и завоевал себе репутацию классной ищейки, которая никогда не теряет след.
   Флинн предостерег страну, что сотни тысяч иностранных агентов находятся в Соединенных Штатах. Правительство, по его мнению, имело полное право сажать в тюрьму любое количество подозреваемых, чтобы поймать шпиона или вредителя. Его первым шагом была облава на «красных».
   12 июня 1919 года агенты Бюро расследований и нью-йоркская государственная полиция разграбили недавно открывшиеся советские дипломатические представительства по адресу: Восточная Сороковая улица, 110, на Манхэттене. Они захватили груды папок – но не обнаружили ничего такого, что связало бы «красных» с терактами[36].
   На следующий день министр юстиции Палмер отправился в конгресс и попросил денег и новых законов, чтобы остановить «красных» и радикалов. Он предупредил, что следующие атаки могут произойти в течение дней или недель, возможно, 4 июля. Он уже начал видеть растущий всемирный заговор коммунистов и обычных мошенников, «салонных социалистов» и сексуальных извращенцев – «массовое объединение преступников всего мира с целью свергнуть приличия частной жизни»[37]. Он рассматривал взрыв своего дома как более чем ясный знак того, что «пламя революции охватывает каждое учреждение закона и порядка» в Америке, «лижет алтари церквей, проникает в школьные колокольни, заползает в священные углы американских домов».
   17 июня Палмер и Флинн встретились в министерстве юстиции с группой помощников. Они вышли, чтобы объявить, что Бюро расследований незамедлительно устроит облаву на террористов. Флинн был убежден, что нападения – дело рук русских большевиков.
   Шесть дней спустя сотрудники Бюро допросили Луиджи Галлеани, который сидел в камере предварительного содержания на Оленьем острове в Бостонской гавани в ожидании депортации. Они ничего от него не узнали. На следующее утро он уже плыл на корабле в Италию, чтобы никогда больше не ступить на землю Америки. Галлеани и его банде анархистов так и не было предъявлено обвинение; расследование тянулось двадцать пять лет и ни к чему не привело. Его последователи вскоре снова нанесут удар, совершив крупнейшее террористическое нападение, которое когда-либо видела Америка.
«Тайные агентства, внедренные повсюду»
   Два корабля шли через Атлантический океан. Один увозил из Америки Галлеани, другой вез президента на родину.
   8 июля Вудро Вильсон возвратился в Соединенные Штаты после пяти месяцев тщетных усилий создать Лигу Наций. Его видение мира во всем мире ускользало и исчезало, как океанские волны. Он получил слабую поддержку от союзников Америки в войне. В сенате Соединенных Штатов рос презрительный (пренебрежительный, насмешливый) настрой. Вскоре Вильсон отправился по стране, ведя избирательную кампанию и доводя свои аргументы (основные идеи) до населения. В 1919 году не было государственных радиостанций; президент должен был лично выступать со своими обращениями. Он проехал свыше 8 тысяч миль по железной дороге, выступив с сорока речами в пятнадцати штатах.
   Президент появлялся, как предсказатель Страшного суда. Хрипящий, кашляющий, с двоящимся зрением, измученный головными болями, Вильсон рисовал американскому народу картину апокалипсиса. Он пророчил стране и миру постоянную угрозу войны. Он говорил о русской революции так, словно она была огромным облаком смертельного газа, плывущим через Атлантику и несущим Америке «яд массовых беспорядков, бунта и хаоса»[38].
   «Мои уважаемые сограждане, неужели вы в самом деле думаете, что этот яд не проник в вены нашего свободного народа? – вопрошал президент. – В Америке люди спокойно смотрят вам в лицо и говорят, что они за такую революцию, тогда как такая революция означает власть террора». Без мира «этот яд будет постоянно распространяться все быстрее и быстрее до тех пор, пока наша любимая страна не придет в смятение и не изменится от него в худшую сторону».
   Он предостерегал, что Соединенным Штатам нужно быть готовыми воевать «в любой части мира, где опасность войны представляет собой угрозу». Враги Соединенных Штатов дремать не будут: «Вы должны следить за ними с помощью тайных агентств, внедренных повсюду». Государству придется держать огромную регулярную армию и флот в состоянии постоянной высокой боевой готовности.
   «И это нельзя делать в ходе свободной дискуссии, – говорил президент. – Это нельзя делать путем общественного обсуждения. Планы должны храниться в секрете. Знания должны накапливаться системой, которую мы осудили, потому что мы назвали ее шпионской. Более вежливые люди называют ее разведывательной».
   Пока президент проводил агитационную поездку по Великим Равнинам, в Вашингтоне обретала форму новая разведывательная система Соединенных Штатов.
«Когда настанет время революции»
   1 августа 1919 года министр юстиции поручил Дж. Эдгару Гуверу разрушить коммунистический заговор против Соединенных Штатов. Он сразу же почувствовал симпатию к Гуверу, чья неутомимая работа получила высокую оценку его начальства в министерстве юстиции.
   Как новый начальник отдела по борьбе с радикалами, Гувер имел под своим началом шестьдесят одного агента Бюро расследований и тридцать пять осведомителей под прикрытием[39]. Он начал заполнять папки Бюро информацией от военной разведки, Госдепа, Секретной службы. Он заручился поддержкой иммиграционной и паспортной служб, почтмейстеров, комиссаров полиции, частных детективов и членов «комитета бдительности». Команды домушников[40] и взломщиков сейфов из Бюро и департамента морской разведки проникали в иностранные посольства и консульства, чтобы украсть коды и шифры.
   Он пользовался данной ему властью как магнитом, собирая воедино фрагменты секретной информации, рассеянной в правительственных учреждениях, создавая засекреченные дела против десятков тысяч людей, подозреваемых в политической неблагонадежности. Американцы в равной степени с иностранцами могли оказаться в списке врагов, составленном Гувером, посетив политический митинг вместе с осведомителем или подписавшись на одну из 222 радикальных иностранных газет, издававшихся в Соединенных Штатах.
   Хранилище секретов, созданное Гувером, составило основу первичной системы центральной разведки. За три месяца после принятия должности он проверил досье на более чем 60 тысяч человек. Бюро сформировало по крайней мере столько же досье на места, где эти люди собирались, издания, которые они читали, и политические группировки, в которые они вступали. Каждый из этих людей должен был быть оценен как потенциальная угроза национальной безопасности. Каждый мог играть какую-то роль в тайном подполье, быть закамуфлированным бойцом «безумного марша красного фашизма»[41], как его стал называть Гувер, с целью создания Советской Америки.
   Из политического хаоса, царившего в России, поднимались к власти Ленин и Сталин. Страх того, что их революция начнет распространяться, был огромен.
   12 августа, на второй неделе пребывания в должности, Гувер начал «энергичное и всестороннее изучение»[42] американских граждан и иностранцев, «защищающих смену существующей формы правления с помощью силы или насилия». Министерство юстиции хотело получить показания «любого рода, будь то с чужих слов или каких-то иных», против американских коммунистов. Показания с чужих слов можно было использовать в судебных преследованиях по новым законам, принять которые Палмер убеждал конгресс. Палмер тщательно изучил законы[43] в поисках новых путей осуществлять аресты и заключать в тюрьму американцев за подстрекательство к бунту в мирное время. В 1919 году семьдесят таких законопроектов были представлены конгрессу. Ни один не был принят.
   23 августа Гувер провел серию встреч с комиссаром иммиграционной службы Энтони Каминетти – шестидесятипятилетним политиком из Калифорнии с пышными седыми усами с закрученными вверх концами. Гувер тесно сотрудничал с Каминетти во время войны. Каминетти контролировал регистрационные данные приблизительно на 13 миллионов иммигрантов – на каждого восьмого жителя Америки, включая 1,7 миллиона уроженцев Германии, 1,6 миллиона – Италии и 1,4 миллиона – России. Гувер подозревал, что ударные силы «красного» фашизма находятся среди них. Вместе они начали разрабатывать план избавления нации от врагов. Закон о высылке анархистов давал им полномочия выдворять иностранцев, пропагандирующих революцию, в ходе упрощенного судебного разбирательства без предъявления обвинений или признания виновным. Гувер предложил завоевать одобрение общественности, сделав первыми ссыльными двух самых известных в Америке подстрекателей – Эмму Гольдман и Александра Беркмана. К счастью для Гувера, оба они уже были в тюрьме за агитацию против войны, оба должны были быть отпущены на свободу через месяц и обоим можно было быстренько предъявить обвинение и отправить на родину в Россию.
   Гольдман проповедовала атеизм, свободную любовь, контроль над рождаемостью и другие противозаконные вещи. Гувер назвал ее «красной царицей анархии». Ее бывший любовник Беркман половину своей жизни провел в тюрьме за попытку убийства сталелитейного магната Генри Фрика. Он никогда не претендовал на то, что он американский гражданин. Дело против него было простым. Но Гольдман утверждала, что она американка по браку, что препятствовало ее депортации. Гувер взял в свои руки решение этой проблемы.
   В ту же неделю в конце августа 1919 года Гувер внедрил своих агентов в две ведущие «левые» организации, существовавшие в США. Обе они собирались в Чикаго в субботу-воскресенье Дня труда.
   Одной из них была социалистическая партия. Социалисты пытались открыто работать в рамках американской политической системы на протяжении многих лет; их кандидаты баллотировались на государственных и местных выборах по всей стране и иногда побеждали. Но когда руководитель партии Юджин Дебс оказался в тюрьме, их иерархия нарушилась. Самые радикальные члены партии взбунтовались, возглавляемые яркой личностью – Джоном Ридом, который был тайным советским агентом и автором вымышленного рассказа о восстании большевиков под названием «Десять дней, которые потрясли мир». В шумной группировке, которая называла себя Коммунистической трудовой партией, к Риду присоединился его друг Бенджамин Джитлоу, член Законодательного собрания Нью-Йорка.
   Второй организацией, находившейся под наблюдением, был малоизвестный Союз русских рабочих. Взгляд Гувера упал на рапорт об этом союзе, поданный инициативным агентом Бюро расследований по имени Эдгар Б. Шпеер. Будучи когда-то газетным репортером в Питсбурге, Шпеер имел хорошие источники информации среди угольных и сталелитейных магнатов Среднего Запада; его сын дорос до председателя Сталелитейной корпорации Соединенных Штатов. Предприниматели предупредили Шпеера о существовании Союза русских рабочих среди шахтеров Пенсильвании, Огайо и Западной Вирджинии. Он изучил архив документов, захваченных в штаб-квартире союза на Манхэттене, и пришел к заключению, что Русские рабочие составляют заговор тысяч иммигрантов – атеистов, коммунистов, анархистов, готовясь восстать против Америки. Это «террористы», докладывал он, «готовые на любую работу, когда настанет время революции»[44].
   Гувер начал готовиться к контрреволюции в Америке.

Глава 4. Коммунисты

   Здание, по сообщению спецагента Бюро Августа Х. Лоула, было украшено красными лентами, вымпелами и флагами. Полицейские Чикаго сорвали украшения, прежде чем делегатов призвали к порядку, хотя и оставили висеть красный миткалевый транспарант длиной 75 футов, на котором было написано: «Да здравствует диктатура пролетариата!»
   137 официальных делегатов съезда были фанатиками, обладавшими склонностью к политиканству «партийной машины». За лето они противозаконно перекачали средства тысяч состоявших в организации и плативших налоги социалистов, многие из которых были членами Союза русских рабочих.
   Заседание было открыто для публики; выступления с указанием продолжительности были распечатаны на ротаторе. Но тайный осведомитель № 121 докладывал, что «вся игра была сыграна за закрытыми дверьми» под руководством «русского парового катка, как позже назвали его американские делегаты»[46].
   Пока полиция срывала красные ленты на первом этаже, русские и их союзники-славяне устроили тайное заседание на втором этаже. Они поклялись, что «эта партия станет точной копией русского оригинала». Они будут провоцировать бунт среди американских рабочих и «обучать их тактике большевиков для свержения правительства и захвата государства коммунистической партией».
   7 сентября тайный осведомитель № 121 послал русскоговорящему специальному агенту Бюро Якобу Сполански черновик конституции новой партии.
   Она гласила: «Название этой организации будет Коммунистическая партия Америки. Ее цель – просвещение и сплочение рабочего класса с целью установления диктатуры пролетариата, ликвидация капиталистической системы и создание коммунистического общества»[47].
«Свержение правительства»
   К 8 сентября 1919 года Гувер изучил десятки рапортов из Чикаго – речей и брошюр, в которых сотрудники правоохранительных органов назывались «головорезами и доносчиками»[48], содержались призывы к общенациональным забастовкам, рабочей революции и созданию Советской Америки.
   Гувер считал, что государство стоит на пороге восстания, несравнимого ни с каким восстанием со времен Гражданской войны. Он пришел к выводу, что «красными» в Чикаго руководил Коммунистический интернационал в Москве. Он написал в отчете конгрессу, что у них одна цель – «свержение правительства Соединенных Штатов с применением силы и насилия»[49].
   Гувер правильно интуитивно почувствовал связь с Москвой. Советские архивы, извлеченные на свет божий после окончания холодной войны, показывают, что Коминтерн пытался поддержать своих американских союзников контрабандным золотом и бриллиантами и что Джон Рид был одним из контрабандистов[50]. Сколько денег реально было доставлено в кофрах американских коммунистов из революционной России – другой вопрос. Их могло быть десятки, сотни тысяч долларов или больше; в это были вовлечены много посредников, и не все из них были честными комиссионерами. Тем летом Коминтерн также прислал своим американским союзникам тайное коммюнике, призывающее их провоцировать забастовки и раздоры по всей стране. И хотя его воздействие нельзя измерить, все было ясно. Американские рабочие восстали против своих хозяев, подняв новую волну протеста после Дня труда 1919 года.
   9 сентября три четверти личного состава бостонской полиции вышли на улицы, когда их комиссар отверг их призыв образовать профсоюз. Полицейские были коммунистами не больше, чем Вудро Вильсон, но президент назвал их преступниками, а губернатор Массачусетса Кэлвин Кулидж вызвал Национальную гвардию, которая открыла огонь по 1117 протестующим полицейским.
   10 сентября прозвучал призыв к общенациональной забастовке от рабочих железо– и сталеплавильных заводов. Русские иммигранты и славяне отработали много тяжелейших смен на сталелитейных заводах, трудясь по семьдесят часов в неделю в убийственных условиях за жалованье, не покрывавшее прожиточный минимум. На улицы вышли по крайней мере 275 тысяч рабочих-литейщиков, которые требовали восьмичасовой рабочий день, шестидневную рабочую неделю и право заключать коллективные договоры. Министерство юстиции во главе с министром Палмером делали все, чтобы свалить забастовку литейщиков на коммунистов, в частности Уильяма З. Фостера, позднее ставшего тайным лидером американского коммунистического движения. Гувер будет преследовать Фостера в течение последующих сорока лет. Руководители сталелитейной промышленности вызвали солдат, полицию, частных детективов и местные добровольные дружины, чтобы разделаться с рабочими. Министерство обороны удовлетворило просьбы штатов и городов пресечь забастовки литейщиков. Армия ввела военное положение там, где это было оправданно.
   Никто не спрашивал одобрения у президента Вильсона. Президент хранил молчание.
   25 сентября, ведя кампанию в поддержку создания Лиги Наций и находясь в поезде за пределами Пуэбло (штат Колорадо), президент повернулся к своему лечащему врачу и сказал, что не может дышать. Он прилег на койку, но не смог встать на следующей остановке в Вичите (штат Канзас). «Похоже, я никуда не гожусь», – пробормотал он. Поезд помчался назад в Вашингтон. Вильсон свалился в Белом доме неделю спустя. 2 октября инсульт привел его на грань жизни и смерти.
   Президент лежал на постели Линкольна; левая сторона его тела была парализована, говорить он не мог. Прессе и общественности было сказано, что у него нервное истощение, не более того. Его инсульт держали в тайне ото всех, кроме узкого круга приближенных. В этот критический час в стране не было руководителя. Президент оставался невидимым, запертый в Белом доме, когда власть ускользала от него.
«Осужден на Сибирь»
   Министр юстиции Палмер видел себя следующим президентом. Ему был нужен быстрый политический успех, чтобы завладеть вниманием всего народа.
   Давление на Палмера росло. Конгресс требовал действий. 17 октября сенат принял резолюцию, в которой Палмеру был открыто задан вопрос, сделал ли он что-либо для борьбы с силами, пытающимися свергнуть правительство, «а если нет, то почему»[51]. Его министерство юстиции не признало виновным ни одного революционера, террористические заговоры в масштабах государства оставались нераскрытыми, а руководители коммунистической партии в Чикаго[52] открыто насмехались над агентами Бюро, которые противостояли им, и говорили, что могут говорить и писать все, что захотят, согласно Конституции.
   За результатами Палмер обратился к Дж. Эдгару Гуверу.
   27 октября Гувер был в Нью-Йорке[53] лицом к лицу с Эммой Гольдман в небольшой комнате вдали от большого главного зала иммигрантского центра на острове Эллис; статуя Свободы стояла в полумиле от этого места в гавани, подняв факел. Гувер проводил дни в городе, подготавливая дело о депортации; в свободную минуту он наблюдал за тем, как конная полиция разгоняет дубинками русских демонстрантов во время просоветского марша по Пятой авеню.
   Перед Гувером, сидевшим за правительственным столом, лежали стопки речей и произведений Гольдман, обличительных речей в адрес анархистов десятилетней давности. Он использовал ее собственные слова против нее же. Инспектор иммиграционной службы ни минуты не сомневался: он спросил Гольдман, анархистка ли она; она отказалась отвечать. Инспектор решил, что она анархистка; таким образом, ее можно было депортировать в Россию. Оставался единственный вопрос: как это сделать. Гувер решил эту проблему. Работая вместе с министерством обороны и Госдепом, он реквизировал военный транспортный корабль «Буфорд», списанный всего несколько дней назад. Этот корабль был тридцатилетней развалиной, он протекал и громыхал, но обладал еще достаточно хорошими мореходными качествами, чтобы переправить в тот год на родину 4700 американских солдат из Франции.
   «Буфорд» и повезет сотни презираемых Америкой радикалов туда, откуда они прибыли.
   30 октября Гувер приказал своим агентам приготовиться к первой ожесточенной схватке – массовым арестам членов Союза русских рабочих. «Бюро расследований желает, чтобы руководители каждого местного отделения Союза русских рабочих в скором времени оказались под стражей»[54], – написал Гувер начальнику иммиграционной службы Каминетти 3 ноября. Он попросил «инспекторов иммиграционной службы о взаимодействии в то время, когда будут проводиться облавы на этих людей». Каминетти дал свое добро. Облавы были назначены на пятничный вечер 7 ноября 1919 года – день второй годовщины русской революции. Не было секретом, что сторонники Советов планировали отметить этот день речами и митингами в городах по всей Америке.
   Люди Гувера нанесли первый удар около 8 часов вечера. Агенты Бюро в сопровождении нью-йоркских полицейских окружили штаб-квартиру Союза русских рабочих на Восточной Пятнадцатой улице. Они вывели из здания всех, кто в нем был, – всего более двухсот человек; некоторых избивали дубинками, сломанными стойками перил и стальными ломами, пробивая людям черепа и круша кости. Они обыскивали здание настолько тщательно, что комнаты выглядели так, будто в них взорвался динамит. Нью-Йоркская полиция оформила 71 ордер на обыск по всему городу и арестовала каждого коммуниста, имеющего членский билет, которого смогла найти. Сотрудники Бюро долго и упорно работали по всей стране. Они вершили суровое правосудие в Чикаго, Детройте, Кливленде, Питсбурге и дюжине других больших и малых городов. Гувер неистово старался накачать газеты подстрекательской коммунистической пропагандой, которую его агенты захватили в ту ночь.
   Отклик был колоссальный. Палмера приветствовали как героя-победителя. Признание политиков и прессы росло. Разукрашенный фургон Палмера, мечтавшего стать президентом, тронулся с места. Полный гордости и пьянящего духа саморекламы, Палмер провозгласил, что в результате арестов разгромлен коммунистический заговор против Америки.
   Но последствия были скрыты от общественности. Сотрудники Бюро схватили гораздо больше людей, чем они планировали арестовать; Гувер получил гораздо меньше ордеров на арест, чем было нужно. Досье Бюро показывают, что были арестованы 1182 подозреваемых[55] в восемнадцати городах восьми штатов – почти на тысячу людей больше, чем Палмер публично признал. В последующие дни оказалось, что 199 из них заслуживают депортации согласно закону. В заключении оставалась почти тысяча задержанных. Некоторые из них на месяцы исчезли в городских и окружных тюрьмах; самым неудачливым приходилось страдать от побоев и пыток со стороны агентов Бюро и местных полицейских.
   Налеты на Союз русских рабочих были лишь началом. Гувер планировал гораздо более масштабные репрессивные акции через несколько недель.
   Он готовил легальные инструкции, согласно которым каждый член коммунистической партии являлся преступником, участвующим в заговоре против Соединенных Штатов. «Они хотели бы уничтожить мир в этой стране и ввергнуть ее в состояние анархии, беззакония и безнравственности, выходящее за рамки воображения»[56], – писал он. Он верил в это всю свою жизнь.
   18 ноября Гувер отправил дополнительные распоряжения всем агентам на местах с пометкой «Лично и конфиденциально» и своими инициалами Дж. Э. Г. Он хотел получить письменные показания под присягой с перечислением всех тех людей в Америке, которые были «выдающимися фигурами в коммунистической деятельности». Эти показания послужили бы доказательством того, что тот или иной человек – коммунист, имеющий членский билет; одно только членство в партии оправдывало депортацию согласно Закону о высылке анархистов. Масштаб задачи был потрясающий: в одном только городе Нью-Йорке было 79 местных отделений коммунистической партии и Коммунистической трудовой партии, и у каждого были свои руководители. «Чтобы составить точный, соответствующий действительности список этих людей, потребуется провести некоторое расследование с помощью как тайных, так и явных следователей»[57], – предупредил 4 декабря свое руководство в Бюро перепуганный специальный агент М. Дж. Дэвис. Но Гувер хотел получить результаты немедленно. Он сообщил Каминетти 16 декабря о том, что готов прислать «значительное количество письменных показаний, данных под присягой»[58]. Он не уточнил, сколько именно.
   В ночь на 20 декабря Гувер в сопровождении пяти конгрессменов и группы репортеров сел в катер, чтобы проплыть по Нью-Йоркской гавани. По Гудзону плыл лед, а холодный ветер наметал сугробы у казарм на острове Эллис. Внутри казарм ожидали своей участи 249 иностранных анархистов – сброд из Союза русских рабочих и прославленные бунтари Эмма Гольдман и Александр Беркман. Миновала полночь. Депортируемые по одному выходили к пришвартованной барже.
   «Этот сброд был очень дерзок, – рассказывал Гувер, – полон сарказма»[59]. Гувер вступил с ними в разговор. Он подошел вплотную к Эмме Гольдман – символу радикальной Америки. «Разве я не честно поступил с вами, мисс Гольдман?» – спросил Гувер. Она ответила: «Полагаю, что вы поступили честно, насколько могли. Нельзя ожидать ни от кого того, что находится за пределами его возможностей».
   Баржа отвезла «красных» к краю гавани в форт Вадсворт на побережье Стейтен-Айленда – старейшую военную крепость в Соединенных Штатах, где в доке стоял «Буфорд». Эмма Гольдман была одной из последних, кто вступил на его борт.
   «Было 4:20 утра Божьего дня 21 декабря 1919 года, – написала она через много лет. – Я была потрясена, увидев транспорт политссыльных, осужденных на Сибирь… передо мной встала Россия прошлого… Но нет, это был Нью-Йорк, Америка – страна свободы! Через иллюминатор я видела, как огромный город остается вдали, его контуры на фоне неба оставались различимы благодаря возвышающимся зданиям. Это был мой любимый город, столица Нового Света. Это была Америка – да, Америка повторяла ужасные сцены из истории царской России! Я подняла глаза – на статую Свободы!»[60]
   «Буфорд» выскользнул из Нью-Йоркской гавани; его пленники направлялись в Советскую Россию. Гувер сел на первый же поезд в Вашингтон. В последующие десять дней он совершенствовал свои планы войны с коммунизмом.
   Гувер отметил свой двадцать пятый день рождения дома – в доме своей матери, где по-прежнему жил, – в первый день Нового года. Затем пошел на работу. Он все сделал для того, чтобы война началась вовремя.

Глава 5. «Кто такой господин Гувер?»

   Рутенберг был худ как жердь и лысоват; выглядел гораздо старше своих 37 лет. Он баллотировался на высокую должность по списку социалистов в Огайо и выиграл приличное количество голосов. В 1918 году он сел в тюрьму, будучи признанным виновным по Закону о шпионаже за противодействие войне, и вышел оттуда ярым коммунистом. Он недавно был привлечен к суду по обвинению в преступной анархии за публикацию политической платформы партии в Нью-Йорке. Теперь он боялся, что грядет новая волна арестов. «Коммунистическая партия практически разбита, – сказал он, если верить рапорту тайного агента Гуверу. – Большинство ее руководителей либо в тюрьме, либо скрываются, либо боятся»[61]. Если федеральное правительство нанесет новый удар, опасался он, партии придется уйти в подполье или погибнуть.
   В тот момент Гувер отсчитывал часы до начала репрессий.
   У Гувера были под рукой имена 2280 коммунистов, и утром 31 декабря он добавил к этому списку еще сотни имен. Его люди работали без отдыха на протяжении шести недель, собирая эти имена. Бюро установило личности по крайней мере 700 коммунистов в одном только Нью-Йорке. Гувер прибегнул к помощи тайных осведомителей внутри коммунистических рядов, офицеров военной разведки, государственной и местной полиции, предпринимателей, частных детективов, виджилантес из Американской лиги защиты и ветеранов недавно созданного Американского легиона. К ночи в канун Нового года Гувер получил санкцию приблизительно на 3 тысячи арестов от действующего министра труда, который курировал департамент иммиграции, и убедил иммиграционные власти изменить их правила ведения дел, чтобы отказать арестованным в праве встретиться с адвокатом.
   «С помощью своих тайных осведомителей устройте так, чтобы в намеченный вечер члены коммунистической и Коммунистической трудовой партий собрались на заседания»[62], – гласил приказ, отданный агентам Бюро, ответственным за проведение репрессий в двадцати трех штатах. Агентам было велено не заниматься поисками ордеров на арест, если только в них не возникнет безусловная нужда. Им были отданы указания врываться в частные дома и учреждения, исследовать стены и потолки с целью нахождения тайников, изучать документы и забирать «литературу, книги, документы и все, что висит на стенах».
   «Сообщайте по междугородней связи господину Гуверу о любых вопросах и делах чрезвычайной важности или представляющих особый интерес, которые могут возникнуть в ходе арестов, – гласил приказ, подписанный Фрэнком Берком, непосредственным начальником Гувера. – Отправьте в наш офис срочной доставкой с пометкой «Вниманию господина Гувера» полный список имен арестованных людей». Агентам напоминали о чрезвычайной секретности: «Чтобы не было никакой утечки», они не должны были говорить представителям ни государственной, ни местной полиции о запланированном ударе, пока до начала акции не останется несколько часов.
   Последние приказы вышли за подписью Гувера. «Все инструкции, ранее выданные вам для осуществления арестов коммунистов, должны быть выполнены во всех деталях, – говорилось в них. – Бюро и министерство ожидают от вас отличных результатов на вашей территории»[63]. Отданные приказы уполномочивали тридцати трех специальных агентов говорить репортерам, что «аресты носят общенациональный характер и проходят под руководством министра юстиции».
   Крупнейшие массовые аресты в истории Соединенных Штатов начались в 9 часов вечера в пятницу 2 января 1920 года. Они остались в истории как «палмеровские облавы». Но Палмер ни организовывал их, ни руководил ими. Этим занимался Гувер.
«Ни один преступник не может ускользнуть из человеческой сети»
   Агенты Бюро врывались на политические митинги, в частные дома, общественные клубы, танцзалы, рестораны и питейные заведения по всей Америке. Они вытаскивали людей из книжных магазинов и спален. Гувер работал целыми сутками, отвечая на трезвонящие телефоны и читая срочные телеграммы, когда группы его людей сообщали о своем прибытии на места действия по всей стране.
   Не все облавы прошли гладко. «Около 25 иностранцев были задержаны ночью по подозрению, и, если в ряде случаев мы были убеждены в том, что они являлись членами коммунистической партии, у нас не было доказательств этого, – докладывал Гуверу специальный агент, ответственный за аресты в Буффало. – Когда они отрицали это, их отпускали»[64].
   В пятничный вечер и субботнее утро сотрудники Бюро задержали 2585 человек, но работа была сделана только наполовину. Облавы продолжались всю следующую неделю. Агенты нашли по крайней мере еще 2705 новых ордеров на арест. К тому же сотни людей, а возможно, и тысячи были арестованы без ордеров. Говорили, что в облавах были схвачены от 6 до 10 тысяч человек. Никто никогда не узнает точно, сколько людей было арестовано и посажено в тюрьму, сколько допрошено и освобождено. Никакие официальные подсчеты не велись.
   После этих облав положение коммунистической партии стало очень шатким. Чарльз Рутенберг и его ближайшие сподвижники уцелели благодаря тому, что ушли в подполье, взяли себе другие имена, поддерживали связь с помощью кодов, перешли на нелегальный образ жизни. Несколько написанных Рутенбергом от руки сообщений обнаружились в архивах Коминтерна в конце века. «Нападение на нашу организацию, – писал он, – сделало невозможным функционирование нашей партии в масштабах всей страны»[65]. Он провел следующие и последние семь лет своей жизни в бегах, неся обвинение, находясь под судом, в тюрьме или ненадолго на свободе, будучи на поруках.
   К среде, 7 января, около 5 тысяч арестантов заполнили окружные тюрьмы и федеральные исправительные центры по всей стране. Остров Эллис был переполнен. Тюрьмы Чикаго были забиты. В Детройте восемьсот подозреваемых заполнили коридор на верхнем этаже почтамта. Мэр выразил протест против их задержания в таком месте, а один известный горожанин сравнил его с «черной дырой» Калькутты. В Бостонской гавани более шестисот человек жались друг к другу в неотапливаемой тюрьме на Оленьем острове.
   «Министерство юстиции Соединенных Штатов в настоящее время представляет собой человеческую сеть, ускользнуть из которой не может ни один преступник»[66], – написал министр юстиции Палмер. Его помощники посылали в каждую крупную американскую газету и журнал кипы сообщений, политических карикатур и фотографий всклокоченных людей, содержащихся под стражей. Палмер заявил, что он «выметает из государства такую иностранную грязь», вдохновляемый «надеждой на то, что граждане Америки сами станут добровольными агентами для нас в огромной организации».
   «Что станет с правительством Соединенных Штатов, если этим иностранным радикалам позволить воплощать в жизнь принципы коммунистической партии? – вопрошал Палмер. – Ничего тогда не останется. Вместо правительства Соединенных Штатов у нас будут царить ужас и терроризм большевицкой тирании… Министерство юстиции будет бдительно расследовать нападение этих «красных» на правительство Соединенных Штатов, и ни один иностранец, пропагандирующий свержение существующих закона и порядка в этой стране, не ускользнет».
   Конгресс теперь проводил серьезное обсуждение законов о подстрекательстве к мятежу, которые предложил Палмер, – новых законов, по которым американцы попадали в тюрьму за политически окрашенные речи в мирное время. Палата представителей проголосовала за то, чтобы запретить своему единственному члену социалистической партии занимать свое место в палате. Законодательные органы Нью-Йорка изгнали из своих рядов пятерых избранных в них членов – социалистов. Шло публичное одобрение действий Палмера. Политики называли его явной кандидатурой на пост следующего президента Соединенных Штатов.
   Гувер купался в лучах отраженной славы. Теперь он стал общественной фигурой, его цитировали по всей стране в качестве главного специалиста по коммунизму министерства юстиции.
   Первые портреты Гувера у власти показывают, как он горд. Он в хорошей форме, элегантен, щеголевато одет. На нем костюм по последней моде и галстук, туго завязанный под слегка выступающим подбородком. На его лице виден намек на улыбку, но глаза абсолютно серьезны. Он подписывает ордер чернильной ручкой. Он выглядит поразительно молодо.
   Гувер начал обрабатывать репортеров, как это делали его начальники. Он хранил пухлый альбом газетных вырезок. (Иногда его отождествляли с Дж. А. Гувером или Дж. Д. Гувером. Но недолго.)
   Он работал, чтобы продвигать свою репутацию внутри и вне правительства с помощью регулярных бюллетеней о «красных» и радикалах в Америке. Первый бюллетень вышел через несколько дней после январских облав 1920 года. Он утверждал, что все прошлогодние угрозы – террористические взрывы, общенациональные забастовки стали следствием главного заговора, разработанного в Кремле.
   «Революционный заговор носит международный характер, его энергично продвигают и весьма умело возглавляют, – было написано в одном из его докладов конгрессу, который был предупреждением об угрозе существованию Америки. – Цивилизация стоит перед самой ужасной угрозой с тех времен, когда орды варваров наводнили Западную Европу, и началась эпоха Темных веков»[67]. Он теоретически предполагал, что коммунисты могут организовать тайные ячейки в Мексике, накопить оружие, полученное из Германии и Японии, пересечь границу и посеять семена революции среди чернокожего населения на юге Америки. Он полагал, что сражается с миром для сохранения равновесия.
   Гувер отправился на свою первую контртеррористическую облаву 14 февраля 1920 года. Сотрудники Бюро и местной полиции ворвались в арендуемые помещения и промышленные склады города Патерсона (штат Нью-Джерси) и нашли семнадцать членов итальянской анархистской банды под названием «Новая эра». За четыре недели до этих событий Бюро внедрило в нее своего тайного осведомителя. «Схвачены террористы в ходе облав в Патерсоне», – гласил заголовок в «Нью-Йорк таймс». Бюро заявило, что стопки чистой розовой бумаги, захваченной во время налета, напоминали листовки, которые были найдены у взорванного дома министра юстиции Палмера в июне 1919 года – «первый ключ, ведущий к источнику взрывов, потрясших нацию», – писала газета.
   Но у Гувера не было времени расследовать этот «ключ». Он был вызван в федеральный суд Бостона защищать поведение сотрудников Бюро в войне с коммунизмом.
«Демократия сейчас не в безопасности»
   Нарастало политическое неприятие облав – общественная реакция, которую Гувер не мог и предположить.
   Главный федеральный обвинитель в Филадельфии – прокурор Френсис Фишер Кейн вышел в отставку, написав открытое письмо президенту. «Я решительно против массовых облав на иностранцев, которые проводятся по всей стране, – писал он. – Политика облав против большого количества людей, как правило, неразумна и приводит к несправедливости»[68]. Руководитель федеральной службы иммиграции в Сиэтле доложил вышестоящему начальству в Вашингтоне, что сотрудники Бюро арестовывают бесчисленное множество невинных людей с целью найти горстку подозреваемых. А в Бостоне федеральный судья по имени Джордж У. Андерсон, обращаясь к двумстам гостям, собравшимся на банкет, устроенный Гарвардским либеральным клубом, выступил с открытым вызовом этим облавам.
   Судья Андерсон утверждал, что правительство само фабрикует заговоры. «Как последствие нашей «войны за то, чтобы сделать мир безопасным для демократии», настоящая демократия в Америке сейчас не в безопасности, – сказал он. – Те же самые люди и газеты, которые на протяжении двух лет фабриковали прогерманские заговоры, сейчас продвигают идею «красного террора»[69]
   Я не могу сказать, что больше не появится какой-нибудь бомбометатель. «Красные» существуют – вероятно, существуют и опасные «красные». Но они и наполовину не настолько опасны, как мелющие языком псевдопатриоты…
   Настоящие американцы – люди, верящие в закон, порядок, свободу, терпимость к взглядам других людей по политическим и религиозным вопросам, не предаются саморекламе и не пропагандируют свой патриотизм. Они слишком уважают свою принадлежность к американской цивилизации и свой патриотизм, чтобы позорить эти прекрасные слова, как их ежедневно позорят те, кто использует их для личной или политической известности».
   На следующий день в федеральный суд в Бостоне пришло прошение о представлении арестованных в суд для рассмотрения законности ареста, поданное от имени заключенных, содержащихся на Оленьем острове. Судья Андерсон инициировал это прошение, тайно устроив так, что сам должен был слушать это дело, после консультации с молодым гарвардским преподавателем юриспруденции и приверженцем Либерального клуба по имени Феликс Франкфуртер. Комиссар федеральной иммиграционной службы в Бостоне Генри Дж. Скеффингтон, названный главным ответчиком, пришел в ярость. «Я с огромным удовольствием лично доберусь до некоторых из этих членов Гарвардского либерального клуба! – воскликнул он. – Если у меня будет ордер в кармане, я с удовольствием доберусь до них»[70].
   Министр юстиции Палмер, готовившийся объявить себя кандидатом в президенты, не хотел обременять себя подробностями этого дела. Он велел Гуверу заняться им.
   Министерству юстиции нужно было защищать аресты, проведенные сотрудниками Бюро, и депортации на Олений остров перед враждебно настроенным судьей на открытом судебном процессе. Гувер знал, что это непросто. Бюро превысило свои полномочия, поведение его сотрудников не могло выдержать тщательного изучения.
   Ранним утром в среду, 7 апреля 1920 года, Гувер прибыл в Бостон ночным поездом из Вашингтона, чтобы ответить на первый вызов в суд. В суде под председательством судьи Андерсона Феликс Франкфуртер, представлявший интересы заключенных, быстро предъявил в виде доказательства телеграмму, которая поступила агентам Бюро: избегать ордеров на обыск, хватать все, что попадется им в руки, и докладывать непосредственно Гуверу. Сидя за столом правительственных служащих и перешептываясь с прокурором Соединенных Штатов, Гувер имел все причины размышлять над тем, как его тайные приказы из штаб-квартиры с пометкой «Строго конфиденциально» и его подписью оказались в руках подозреваемых радикалов. Он слушал, как Франкфуртер допрашивал Джорджа Келлехера – старшего агента Гувера в Новой Англии:

   Вопрос. Господин Келлехер, мужчин и женщин забирали в ту ночь безо всякого ордера на арест, не так ли? (Возражение. Отклонено.)
   Ответ. Да, так.
   Вопрос. Ваши люди обыскивали людей, их дома и помещения, в которых были арестованы разные мужчины и женщины? (Возражение. Отклонено.)
   Ответ. Да.
   Вопрос. И они забирали – не так ли? – бумаги, документы, книги и всякое такое? (Возражение. Отклонено.)
   Ответ. В соответствии с инструкцией…
   Вопрос. Обыски проводились офицерами независимо от предъявления ордера на обыск? (Возражение. Отклонено.)
   Ответ. …Это было предоставлено офицерам на выбор.
   Вопрос. Что вы делали с теми людьми, к которым ордер не имел отношения или кто не подходил для ордера? (Возражение. Отклонено.)
   Ответ. Они были задержаны на вокзале или привезены в Бостон и доставлены на Олений остров.

   Свидетельские показания обратились к теме использования государством тайных осведомителей. «Кого-то нанимают ходить под кличкой, или псевдонимом, или какой-то личиной, притворяться коммунистом, или социалистом, или анархистом… Это ведь чрезвычайно опасная вещь, не так ли? – сказал судья. – Удивляюсь, что за последние шесть месяцев не повесили ни одну ведьму».
   Затем сам судья допросил Генри Дж. Скеффингтона – комиссара иммиграционной службы Бостона:

   Вопрос. Проводились ли эти аресты в ходе облав вашими силами или министерством юстиции?
   Ответ. Министерством юстиции, ваша честь…
   Вопрос. Вы можете назвать какое-нибудь судебное постановление или закон, согласно которому сотрудники министерства юстиции имеют полномочия на арест?
   Ответ. Нет, я об этом ничего не знаю, господин судья…
   Вопрос. Вам были даны инструкции так действовать?
   Ответ. Мы так поняли.
   Вопрос. Письменные инструкции?
   Ответ. Нет. В Вашингтоне у нас было совещание… с господином Гувером…
   Вопрос. Кто такой господин Гувер?[71]
   Ответ. Господин Гувер – должностное лицо в министерстве юстиции.

   Гувер не горел желанием давать свидетельские показания под присягой об облавах. Просидев полтора дня на слушании убийственных свидетельских показаний, он покинул здание суда и упаковал вещи.
   «По-видимому, это дело было проведено согласно современной теории об искусстве управлять государством: сначала вешай, потом суди»[72], – написал судья в судебном решении об освобождении тринадцати заключенных на Оленьем острове под залог 500 долларов. В окончательном заключении суда он назвал поведение сотрудников Бюро незаконным и неконституционным. Правительство создало «шпионскую сеть», которая «уничтожает надежду и доверие и распространяет ненависть», – заключил он. «Толпа – это толпа, состоит ли она из правительственных чиновников, действующих по инструкции из министерства юстиции, или преступников, бездельников и порочных людей».
   Министерство юстиции так и не оспорило постановление судьи Андерсона.
«Везде видеть «красных»
   Гувер возвратился в Вашингтон, чтобы встретиться со своим новым непримиримым противником – Луисом Ф. Постом, семидесятиоднолетним помощником министра труда. 10 апреля, через три дня после провальной поездки Гувера в Бостон, Пост выбросил более тысячи из остававшихся дел о депортации.
   Пост всю свою жизнь был либералом, который знал Эмму Гольдман и восхищался ею. В качестве чиновника министерства труда, курировавшего федеральную систему иммиграции, он тоже подписал приказ на ее депортацию. Теперь он использовал все свои административные полномочия, чтобы пересмотреть дела около 1400 людей, которые были арестованы во время облав на «красных». Он обнаружил, что приблизительно в трех из четырех дел Бюро нарушало закон. Многие сотни задержанных не были членами коммунистической партии: их имена были переписаны со списков членов социалистической партии, они зашли в зал заседаний коммунистов из любопытства или их «замели» по ошибке. Пост также отбросил дела, в которых заключенным было отказано в адвокате или их судили на основании незаконно полученных улик. Он действовал, руководствуясь буквой закона, а не духом времени. Такими темпами 4 или 5 тысяч дел, связанных с облавами на «красных», оказались бы потерянными.
   Гувер повел яростную контратаку, которая ознаменовала появление новой американской практики – политического надзора за его выдающимися противниками.
   Он собрал досье на политические связи Поста с людьми, придерживавшимися левых взглядов, и послал его ключевым фигурам в конгрессе. Его целью было убрать Поста с должности и отменить его постановления. Его первое вторжение в сферу политической войны на высших уровнях правительства изначально имело успех. Комитет по процедурным вопросам палаты представителей принял ходатайство об официальном расследовании поведения Луиса Поста и назначил слушания через четыре недели.
   Министр юстиции Палмер пошел с делом Гувера в Белый дом. Палмер потребовал немедленной аудиенции у президента. Это привело к тому, что первое заседание кабинета было созвано Вудро Вильсоном через семь месяцев. Белый дом стал медицинским изолятором для Вильсона с того момента, когда его постиг катастрофический удар.
   В 10 часов утра 14 апреля 1920 года Палмер прошел через охраняемый вход у запертых ворот Белого дома, поднялся в кабинет президента и увидел умирающего человека. Вильсон не мог пошевелиться без посторонней помощи. Его мысли перескакивали с одного на другое, речь была заторможена. Президент лишь смутно осознавал, что в Соединенных Штатах ведется война с коммунизмом.
   Через несколько минут после начала заседания кабинета Палмер попытался взять руководство в свои руки. Сохранился отчет одного надежного свидетеля из записок министра военно-морского флота Джозефа Дэниелса, в котором описаны «горячие дебаты», которые начал Палмер. Палмер доказывал, что перед страной встала угроза революции и восстания. Он направил внимание президента на кризис, который инициирует Луис Пост. Он потребовал увольнения Поста.
   Президент «велел Палмеру не позволить стране везде видеть «красных» – «весьма нужное указание», как услышал Дэниелс, «так как Палмер видел «красных» под каждым кустом». Палмер предпочел истолковать слова президента совершенно иначе. Он услышал то, что хотел услышать: разрешение для его кампании по очистке страны от коммунистов.
   29 апреля Палмер объявил, что 1 мая в Соединенных Штатах произойдет террористический акт. Это предупреждение шло непосредственно от Гувера и Бюро расследований – предупреждение о международном заговоре «красных» с целью убийства американских лидеров и уничтожения американских архитектурных памятников.
   «Заговор носит общенациональный характер»[73], – сказал министр юстиции газетчикам. Он сказал, что цели убийц – правительственные чиновники и лица, занимающие руководящие посты в структурах исполнительной власти. Всем тем заметным персонам, которые оказались в этом списке, было передано предупреждение. Сотрудники Бюро, государственные добровольные вооруженные отряды и полицейские были начеку по всей стране, сосредоточившись в Нью-Йорке, Чикаго, Филадельфии и Новом Орлеане. Они вели наблюдение на железнодорожных вокзалах, в гаванях, за офисами на Уолл-стрит и домами самых влиятельных людей в Америке.
   Тревога была ложной. Наступило 1 мая, и день прошел без особенных происшествий. «Хотя вечер еще не закончился, похоже, что неожиданные беспорядки предотвращены», – сказал Гувер репортерам поздно вечером того дня. Посыпались понятные насмешки – зародилось подозрение, как отмечал сам Гувер, что первомайские заговоры были «плодами воображения министра юстиции»[74]. И тут же пресса, общественность и политический истеблишмент начали подвергать сомнению суждение главного блюстителя закона страны. Конгресс быстренько урезал бюджет, запрошенный Палмером для Бюро расследований, на одну треть.
   7 мая Гувер сидел на заднем ряду в зале, где проходили слушания конгресса, и вел записи, когда перед враждебно настроенным Комитетом по процедурным вопросам предстал Луис Пост. В ходе двухдневной дачи показаний Пост не оставил камня на камне от обвинений в политически неправомерном поведении, которые предъявили ему Палмер и Гувер. Рассматривая одно дело за другим, Пост доказал, что ни одного из ста людей, арестованных в январских облавах, нельзя было законно обвинить в планировании насильственного свержения правительства. Он утверждал, что даже презираемый иностранец имеет право на должную судебную процедуру; аресты, проводимые без предъявления ордеров, признания, полученные под силовым давлением, и «вина по ассоциации» – не американские методы. После десяти часов слушания показаний конгрессмены решили, что не будут ни предъявлять ему обвинение, ни осуждать его. Вместо этого они решили призвать самого Палмера к ответу за обвинения в адрес Поста.
   Гувер немедленно начал готовить показания для министра юстиции. Он исправил свои тщательно аргументированные законные инструкции, доказывая, что членство в коммунистической партии составляет преступление против Соединенных Штатов, караемое депортацией. Он сказал Палмеру, что у него есть превосходная возможность рассказать миру «реальную историю о «красной» угрозе»[75].
   Но Луис Пост первым нанес ответный удар. Его адвокат мобилизовал коалицию, которая называла себя Национальная народная правительственная лига и собиралась опубликовать листовку «Доклад американскому народу о незаконной практике министерства юстиции», подписанный двенадцатью известными деканами юридических факультетов и юристами, среди которых был новый главный враг Гувера – Феликс Франкфуртер, гарвардский либерал. Гувер приказал начальнику Бостонского отделения Бюро Джорджу Келлехеру завести дело на будущего судью Верховного суда.
   «Доклад американскому народу», напечатанный 28 мая 1920 года, обвинил Палмера и Гувера в применении пыток и незаконном заключении людей в тюрьму. В нем говорилось, что эти люди организовали «наступление на самые священные принципы наших конституционных свобод»[76].
   «Массовые аресты иностранцев и граждан США проводились без ордеров или какой-либо законной процедуры; мужчин и женщин бросали в тюрьму и держали отрезанными от внешнего мира, не допуская к ним ни друзей, ни адвокатов; в дома входили, не имея на руках ордеров на обыск, – говорилось в нем. – Мы не ставим под сомнение право министерства юстиции использовать своих агентов в Бюро расследований для выяснения фактов, когда нарушается закон. Но американский народ никогда не был терпимым к использованию тайных агентов-провокаторов, как в старой России или Испании. Такие агенты были внедрены министерством юстиции в радикальные движения… они подстрекали к действиям, которые можно объявить преступными».
   В течение следующих трех дней Гувер лихорадочно работал, подготавливая ответ Палмера конгрессу. Он вложил в него все, что имел, – краткие официальные сообщения о «красной» угрозе, изъятые документы американских «левых», показания под присягой своих агентов против депортированных лиц, абзацы из радикальных памфлетов, хроники русской революции, декреты Коминтерна, «Коммунистический манифест» Карла Маркса от 1847 года. Документ охватывал страны и десятилетия – более 30 тысяч слов, написанных за семьдесят два часа.
   На кону стоял пост президента: через четыре недели должен был состояться съезд национальной Демократической партии, и Палмер оставался среди основных претендентов на должность президента. Будущее войны Америки с коммунизмом могло сказаться на его результатах, равно как и на будущем его главного стратега. Если Палмер выигрывал, Гувер мог стать его преемником на посту министра юстиции.
   Утром 1 июня Палмер и Гувер вместе поднялись на верхний этаж Капитолия. Небольшой зал для слушаний Комитета по процедурным вопросам палаты представителей был переполнен репортерами и зрителями. Одно окно зала выходило на южную сторону Капитолийского холма, где находился дом Гувера. Конгрессмен Филипп Кэмпбелл, республиканец из Канзаса, начал слушания в 10 часов утра.
   Гувер молча сидел рядом с Палмером. Министр юстиции посмотрел вниз и начал читать; и он не останавливался до второй половины следующего дня. Он описывал мир, охваченный огнем коммунизма, который атакует политические институты страны, ее церкви, школы, заводы, газеты, привлекая на свою сторону людей благодаря коварной лжи. Эта «революционная зараза» распространилась от трущоб Нью-Йорка до афганских хижин вследствие «ядовитого вируса» своей идеологии. Палмер предложил любому, кто сомневается в природе этой угрозы, посмотреть на фотографии заключенных, сделанных сотрудниками Бюро расследований, чтобы увидеть «жестокость, безумие и преступление» в их «хитрых и коварных глазах».
   «Моя собственная жизнь каждый день находится под угрозой», – сказал он; его репутация убита «друзьями этих преступников», которые представляли их в суде и перед конгрессом. Палмер приберег свои самые язвительные слова для Луиса Поста и юристов, которые подписали «Доклад американскому народу». Такие люди, по его словам, ничем не лучше коммунистов. «Они не колеблясь придали широкую огласку своей защите всех этих коммунистов и преступников-анархистов и своим обвинениям в том, что с этими людьми жестоко обращались…
   Я полагаю, что общественность имеет право знать, что происходит в этой стране, – сказал Палмер. – Я пытался рассказать об этом людям. Я рассказал им правду».
   Но это была не вся правда. В конце второго дня дачи показаний Палмер поместил в официальный бюллетень конгресса США документ, который подготовил Гувер, о работе отдела по борьбе с радикалами Бюро расследований. В нем содержался «полный рассказ… о террористическом заговоре, который разразился в дюжине городов Америки год назад», – сказал Палмер. Где-то в глубине этого доклада имелись несколько горестных абзацев, в которых говорилось, что, оглядываясь назад, правительство могло ошибиться, обвинив в этом заговоре коммунистов. Но министр юстиции не прочел об этом ни слова. «Это заняло бы слишком много времени, – сказал он. – Эта история может занять около часа».
   Репутация Палмера в глазах общественности была подпорчена его предупреждениями об угрозах, которые так и не осуществились. К моменту его появления на съезде национальной Демократической партии, который открылся в Сан-Франциско в конце июня 1920 года, его политическое реноме стремительно падало вниз, а его мечты о выдвижении кандидатом на вожделенный пост таяли. Гувер, совершивший свою первую поездку на Западное побережье, был одним из многих помощников министра юстиции, которые собирались в номере люкс Палмера в отеле «Святой Франциск», все еще надеясь, что он выиграет. Но после сорока четырех тайных голосований Палмер отозвал свою кандидатуру. Его жизнь в политике была кончена.
   Палмера и Гувера еще раз вызвали на Капитолийский холм в последние дни пребывания Вильсона на посту президента, чтобы те дали показания о январских облавах на «красных». Палмер утверждал, что подробности ему неизвестны. «Неизвестно даже, сколько ордеров на обыск было подписано?» – спросил сенатор Томас Дж. Уолш, демократ из Монтаны. «Не могу сказать, сенатор, – ответил Палмер. – Если хотите, спросите господина Гувера, в ведении которого все это находилось; он вам сможет ответить». Сенатор обратился к молодому крестоносцу.
   Гувер ответил, что не имеет ни малейшего понятия. «Вам вообще об этом ничего не известно?» – спросил сенатор Уолш. И Гувер ответил: «Нет, сэр»[77]. Всю оставшуюся жизнь он не признавал своей роли в этих облавах. Он учился тому, что секретность и обман – необъемлемые элементы политической войны.
«Мы их достанем»
   Гувер подготовил для конгресса доклад, в котором утверждал, что облавы привели к «гибели коммунистических партий в этой стране»[78], что было преждевременным хвастовством. В общей сложности 591 иностранец должен был быть депортирован. 178 американских граждан в стране были признаны виновными по законам о шпионаже и подстрекательстве к бунту. Собственные записи Гувера показывали, то по крайней мере девять из десяти людей, брошенных в тюрьмы в январе 1920 года, уже на свободе. Он вознамерился убрать с американского ландшафта тысячи радикалов и потерпел неудачу.
   Гувер решил, что пора перестроить отдел по борьбе с радикалами.
   Он переименовал его в отдел общей разведки. И это было не косметическое изменение. Теперь Гувер собирался охватить «деятельность не только радикалов в Соединенных Штатах», но и деятельность «международного характера»; не только политику радикалов, но и «экономические и промышленные беспорядки» в том числе. Его амбиции ширились, равно как и его понимание того, чего будет стоить защита Америки.
   Короче, это была разведка. Он писал, что с людьми, ведущими подрывную политическую деятельность, лучше бороться тайно; правительство не может справиться с «ситуацией с радикалами с точки зрения судебного преследования за преступления»[79]. Закон был слишком слабой силой, чтобы защитить Америку. Только тайная разведка могла обнаружить и разрушить угрозу, исходившую от «левых», и защитить Америку от их нападения.
   Вскоре после полудня в четверг, 16 сентября 1920 года, когда Гувер вносил последние штрихи в свои планы относительно отдела общей разведки, на углу Уолл-стрит и Брод-стрит на Манхэттене взорвался фургон на конной тяге. Был погожий день, и сотни людей вышли в свой обеденный перерыв прогуляться, получить краткую передышку от огромной машины, делающей деньги. Бомба превратила центр капитализма Америки в место бойни. Кровь текла по улицам, где был созван первый конгресс Соединенных Штатов, а Билль о правах стал законом. Осколки повредили стены и выбили стекла в здании «Дж. П. Морган и Ко» – самого крупного банка Америки. Эти отметины остались, высеченные на угловых камнях домов со стороны тротуара.
   Бомба убила тридцать восемь человек и ранила около четырех сотен. Это была террористическая атака в истории Соединенных Штатов с самым большим числом жертв, и такой она оставалась в течение следующих семидесяти пяти лет.
   За несколько минут до взрыва в трех кварталах от него почтальон вынул письма из почтового ящика. Он нашел в нем пять грубо и неграмотно написанных красными чернилами от руки памфлетов со штемпелем. «Свободу политическим заключенным, иначе всем вам верная смерть!» – было написано в них. Они были подписаны «Американские анархисты-боевики».
   Взрыв на Уолл-стрит почти наверняка был актом возмездия за предъявление обвинительного акта двум итальянским анархистам – Николе Сакко и Бартоломео Ванцетти, осужденным за пять дней до взрыва по обвинению в убийстве и вооруженном ограблении кассира обувной фабрики и его охраны за пределами Бостона. Гувер тщетно «педалировал» расследование. Ни один подозреваемый не предстал перед судом.
   «Мы их достанем»[80], – поклялся начальник Гувера Билл Флинн. Но Бюро так и не сделало этого.

Глава 6. Преступники

   «Я не гожусь для этой должности, и мне не следовало бы быть здесь»[81], – сокрушался президент Уоррен Дж. Хардинг в Белом доме. Его суждение в кои-то веки было здравым.
   Хардинг был издателем провинциальной газеты, который взлетел по карьерной лестнице как сенатор Соединенных Штатов от Республиканской партии из Огайо. Когда 4 марта 1921 года Хардинг стал президентом, он привел с собой в Вашингтон старых друзей. Самым близким из них был организатор его избирательной кампании Гарри М. Догерти, который стал министром юстиции Соединенных Штатов.
   Два известных сенатора-республиканца настоятельно предостерегали Хардинга от выдвижения его кандидатуры. «Догерти был моим лучшим другом с самого начала, – ответил президент. – Он говорит мне, что хочет быть министром юстиции, и – клянусь Богом – он будет министром юстиции!»[82]. Умелый политический махинатор, Догерти до этого не один год выкручивал руки, будучи лоббистом в законодательном органе штата Огайо. Он специализировался на отмене законопроектов, которым противостояли большие компании. Он пресекал сделки между бизнесменами и политиками, имевшими общие интересы – деньги и власть. Весть о его репутации дошла до Вашингтона раньше его самого. Как только Догерти появился там, его власть возросла. Он стал одним из главных чиновников-преступников страны.
   И хотя министерство юстиции и Бюро расследований покроют себя позором за годы правления Хардинга, Дж. Эдгар Гувер будет процветать.
   Гувер добился повышения на должность номер два в Бюро расследований в возрасте 26 лет. Его репутация была незапятнанна, его сосредоточенность на «красной» угрозе не ослабевала, его компетенция не ставилась под сомнение. Он не видел большой разницы между американскими радикалами – коммунистами, социалистами, анархистами, пацифистами. Они были врагами государства.
   Пока Гувер занимался войной с коммунизмом, Гарри Догерти заботился о своих друзьях. Новый министр юстиции поставил своего давнего дружка Уильяма Дж. Бернса во главе Бюро в августе 1921 года. Гувер, который к этому времени стал законченным культиватором своих начальников, уверил Бернса, что Бюро не первый год занимается проникновением в ряды американских радикалов. «Мы постарались иметь осведомителя в каждом крупном политическом движении в стране», – сказал он, а отдел общей разведки был начеку в отношении новых угроз со стороны «левых»[83].
   Шестидесятилетний Бернс был самым известным в Америке частным детективом. Его талант к саморекламе был впечатляющим. Приобретя дурную славу федерального следователя, оказывающего давление на присяжных в суде, в ходе расследования в 1905 году дел о махинациях с землей, которые поддерживал президент Теодор Рузвельт, он добился шумного одобрения, подслушивая телефонные разговоры и ведя тайное наблюдение за гостиничными номерами с целью признать виновными двух рядовых членов криминальной группировки, участвовавших в 1910 году в осуществлении взрыва в штаб-квартире «Лос-Анджелес таймс», в результате которого погиб 21 человек. Он был близок к тому, чтобы самому сесть в тюрьму в 1915 году за кражу документов из нью-йоркской юридической фирмы. Через несколько часов после взрыва на Уолл-стрит в 1920 году Бернс публично заявил, что за этим нападением стоят коммунисты, и поклялся отдать их в руки правосудия. Он предложил награду 50 тысяч долларов от имени Международного детективного агентства У. Дж. Бернса за информацию, ведущую к аресту и признанию виновными устроителей взрыва. Теперь, став директором Бюро расследований, Бернс пообещал общественности, что Бюро найдет террористов, устроивших взрыв на Уолл-стрит.
   Агенты Бюро в Чикаго в поисках улик по делу о взрыве перехватили письмо из подполья коммунистической партии в Нью-Йорк. Правительство «считает нас ответственными за кошмар на Уолл-стрит»[84], – гласило письмо, предупреждая о новых репрессивных акциях. «Январские облавы в прошлом, – говорилось в нем в начале. – Так что некоторые члены нашей партии начинают думать, что все улеглось. Мы хотим обратить ваше внимание на тот факт, что министерство юстиции по-прежнему работает. Оно будет продолжать делать свое дело, пока мы существуем как революционная организация. Шпионы, стукачи, провокаторы и всякие подонки полны решимости так или иначе проникнуть в нашу организацию или разузнать о ее деятельности… будьте очень осторожны… если вас арестовали… не отвечайте ничего».
«Организация, объявленная вне закона»
   Гувер мобилизовал свою растущую сеть осведомителей. Он изучал донесения и конфиденциальную информацию, полученные от агентов Бюро, офицеров армейской и военно-морской разведок, руководителей Американской лиги защиты, командиров Американского легиона, начальников полиции, руководителей муниципальных учреждений, банкиров, страховых агентов, телефонных и телеграфных компаний. Он предупреждал, что «красные» роют ходы в профсоюзы, на заводы, в церкви, школы, колледжи, газеты, журналы, женские клубы и негритянские организации. Его еженедельные сводки для министра юстиции вбивали в голову идею об угрозе. Догерти не нужно было убеждать. «Советская Россия – враг человечества, – утверждал он. – Русские собираются завоевать не только Америку, но и весь мир»[85].
   Весной и летом 1921 года[86] десятки агентов Бюро под руководством Гувера шпионили за людьми, подозреваемыми в принадлежности к коммунистической партии, по всей стране, проникали на их собрания и вламывались в их штаб-квартиры. Когда агенты Бюро и антитеррористическое подразделение Нью-Йорка ворвались в квартиру на Бликер-стрит и захватили списки членов партии, внутрипартийные донесения и зашифрованные официальные сообщения, они нашли инструкцию, озаглавленную «Правила работы партии в подполье»[87].
   Правила были подробные:

   1. НЕ предавайте партийную работу и партийных работников ни при каких обстоятельствах.
   2. НЕ носите с собой и не храните у себя имена и адреса, если они хорошо не зашифрованы.
   3. НЕ храните открыто в своем жилище какие-либо обличающие документы или литературу.
   4. НЕ идите на излишний риск в партийной работе.
   5. НЕ уклоняйтесь от партийной работы из-за связанного с ней риска.
   6. НЕ хвастайтесь тем, что вы должны сделать или сделали для партии.
   7. НЕ разглашайте свое членство в партии без необходимости.
   8. НЕ допускайте, чтобы шпионы следовали за вами на встречи или заседания.
   9. НЕ теряйте самообладание в момент опасности.
   10. Не отвечайте ни на какие вопросы, если вас арестовали.

   Эта инструкция заканчивалась словами: «Избегайте ареста всеми возможными способами». Это была трудная задача для верхушки американского коммунистического движения. Почти все люди, возглавлявшие коммунистическую партию на протяжении последующих четырех десятилетий, провели какое-то время в тюрьмах за политическую работу между 1918 и 1923 годами. Немногие провели больше чем несколько месяцев, не встречаясь с полицейским, судьей или тюремной камерой – в тюремном заключении или по обвинению в заговоре или подстрекательстве к бунту.
   «Шпионы занимаются своим делом каждый день в каждом городе, прикладывая усилия к тому, чтобы разыскать членов нашей партии, разнюхать про наши заседания и места работы», – предупреждала инструкция с Бликер-стрит. Коммунисты считали, что находятся под наблюдением правительства каждую минуту своей жизни, работают ли они открыто или нелегально.
   Один из шпионов Бюро присутствовал на Объединительном съезде коммунистических партий, проводимом в гостинице «Оверлук маунтин» в Вудстоке (штат Нью-Йорк) в мае 1921 года – тайном четырехдневном заседании[88] руководителей коммунистических организаций по всей Америке. Документы ФБР, рассекреченные в августе 2011 года, наводят на мысль, что лазутчиком был Кларенс Хэтэуэй[89] – один из основателей Коммунистической партии Соединенных Штатов и, согласно документам, осведомитель Бюро с самого начала.
   В отчете Бюро о сборище в Вудстоке отмечалось, что Москва послала американским коммунистам 50 тысяч долларов и приказ прекратить распри и объединиться. Советы побуждали американских коммунистов выйти из подполья и начать открытую борьбу за власть. Трудно было понять, как это могло произойти. «Коммунистическая партия – явно противозаконная организация в Соединенных Штатах»[90], – написал тем летом отец-основатель партии Чарльз Рутенберг из тюрьмы Синг-Синг, отбывая срок наказания по государственным обвинениям в преступной анархии. Если бы партия осталась в подполье, она захирела бы и погибла. Если бы она попыталась работать в открытую, то подверглась бы нападению и была бы разгромлена. Он доказывал, что у партии должны быть два крыла: «одно – легальное, работающее публично, а другое – невидимое, тайное, нелегальное».
   Шпион Бюро расследований в Вудстоке также сообщал, что основатель Американской партии труда Уильям З. Фостер, который пытался возглавить общенациональную забастовку сталелитейщиков два года назад, едет в Москву. Донесение было точным. Фостер отправился на заседания Коминтерна и Всемирный конгресс революционных профсоюзов в Москве, которые проходили в июне и июле 1921 года. Он встречался с Лениным и остался от него в восторге. Он вернулся в Чикаго как преданный советский агент и руководитель профсоюзов Соединенных Штатов от Коминтерна. Он стал ездить по стране, сплачивая в организации угольщиков, горнорабочих и рабочих автомобильных заводов; его работу финансировала Москва. Когда он поднялся на вершину руководства Коммунистической партией Америки, Бюро расследований старалось отслеживать каждый его шаг.
«Из преступного мира пришла весть»
   Президент Хардинг внешне добивался мира и примирения. Он отправил американскую делегацию на помощь Советам, чтобы справиться со страшным голодом осенью 1921 года. Она доставила миллиард фунтов продовольствия, хотя 5 миллионов русских все же умерли от голода. Он подписал воззвание, положившее конец состоянию войны Америки с Германией. Он принял сенсационное решение даровать рождественскую амнистию лидеру американских социалистов Юджину Дебсу, лишив юридической силы его приговор к десятилетнему заключению и пригласив его в Белый дом.
   Но героем самых крупных газетных заголовков в то Рождество стал Уильям Дж. Бернс из Бюро расследований. Казалось, что главный сыщик Америки «расколол» свое самое громкое дело: взрыв на Уолл-стрит был делом рук Ленина и Коминтерна. История была поразительной: четыре нью-йоркских коммуниста получили за эту работу 30 тысяч долларов, которые были доставлены советским дипломатическим представителем в Нью-Йорке. Но источник оказался мошенником, который работал профессиональным стукачом на Детективное бюро Бернса в Нью-Йорке. Он утверждал, что разговаривал с Лениным на съезде Коминтерна в Москве, на котором советский лидер высказал свое удовлетворение взрывом на Уолл-стрит и приказал совершить новый теракт в США. Это была чистейшая выдумка.
   «Бернс ввел всех в заблуждение», – гласили заголовки.
   Бернс был слишком продажен, чтобы смутиться. Но стали сказываться его старые неприглядные дела. Он имел дурную привычку вносить своих сыщиков в список государственных служащих. Самые вредные из них яростно нападали на Бюро расследований. В ходе своей долгой карьеры Гастон Буллок Минз выдержал обвинение в убийстве, краже, лжесвидетельстве, подделке документов и шпионаже против Соединенных Штатов, и все же Бернс нанял его в качестве агента Бюро и держал как платного осведомителя после того, как его неприглядное прошлое стало общеизвестным фактом в феврале 1922 года. Минз начал работать в министерстве юстиции в компании с сомнительным политиком из Огайо по имени Джесс Смит, который был самым давним другом министра юстиции Догерти и его соседом по комнате в гостинице «Уордман-Парк» в Вашингтоне. Джесс Смит был человеком, который должен был уладить это дело в министерстве юстиции.
   Сухой закон, введенный в стране с 1920 года, создал в Америке коррумпированную политическую среду. Люди по всей стране жаждали контрабандного алкоголя. Средства от контрабанды шли на развитие организованной преступности. Контрабандисты платили федеральной, государственной и местной полиции за защиту. Преступные связи между нарушителями закона и работниками органов правопорядка тянулись на самую вершину власти в Вашингтон. Джесс Смит и Гастон Минз имели прибыльную работу в министерстве юстиции, продавая конфискованное правительством виски контрабандистам алкоголя.
   «Из преступного мира пришла весть, что в министерстве юстиции есть человек, который умеет «улаживать дела»[91], – писал кто-то в сочиненных от имени Гувера и опубликованных в 1938 году воспоминаниях, в которых рассказывалось о том, как делались дела в годы правления Хардинга. Уровень политических махинаторов, как его представлял себе Гувер, был заманчивым: «Я большой друг президента. Как высокопоставленное должностное лицо министерства юстиции, я знаю в Кабинете всех… Так что, если вы просто заплатите мне столько-то за баррель, я прослежу, чтобы вы получили столько виски, сколько захотите. Если быть с вами совершенно откровенным, у меня в Вашингтоне столько власти, что я могу позаботиться обо всем… кроме убийства».
   Сам Белый дом был лавкой, незаконно торгующей спиртными напитками. Дочь покойного президента Элис Рузвельт Лонгворт, муж которой был влиятельным конгрессменом-республиканцем из Огайо, поднялась в Белом доме наверх во время одной из проводившихся Хардингом дважды в неделю вечеринок. Кабинет президента был полон закадычных друзей президента, вроде Гарри Догерти и Джесса Смита. Она писала: «Везде стояли подносы с бутылками всевозможных сортов виски, под рукой были карты и фишки для покера. Все были в расстегнутых жилетах и сидели положив ноги на стол; рядом стояли плевательницы»[92]. Она попыталась предостеречь Хардинга, но успеха не достигла. «Хардинг не был плохим человеком, – писала она. – Он был просто вялым добродушным бесхарактерным человеком, окружившим себя близкими друзьями с сомнительной репутацией».
   Главными среди них были министр юстиции и директор Бюро расследований.
«Вожди радикалов»
   Гувер был начеку и следил за тем, как «красная» угроза распространяется от Нью-Йорка и Чикаго к угольным шахтам, сталелитейным заводам, железнодорожным депо Среднего Запада. Организованные профсоюзы противостояли промышленным магнатам на протяжении 1920-х годов. Огромное большинство рабочих не были ни «красными», ни радикалами. У них не было никакой далекоидущей политической программы. Они хотели зарабатывать прожиточный минимум и иметь приличную жизнь, а не свергать правящий класс путем вооруженной революции.
   Бюро поддерживало магнатов. Гувер представлял битву между капиталом и трудом как пожизненную борьбу в войне с коммунизмом. «Коммунисты и подрывная деятельность всегда были связаны с положением рабочего класса, – писал он годы спустя. – Практически невозможно отделить коммунизм от положения рабочего класса»[93].
   Когда летом 1922 года столкновения начали выходить из-под контроля, сотни тысяч шахтеров и железнодорожных рабочих стали выходить на забастовки по всей стране. Бюро нанесло ответный удар.
   На протяжении трех лет Гувер и Бюро получали донесения от рабочего судостроительного завода по имени Фрэнсис Морроу – осведомителя под кодовым номером К-97, который поднялся до положения доверенного лица внутри коммунистической организации. Морроу предупредил Бюро, что на побережье озера Мичиган лидеры американского коммунистического движения тайно собираются на совещание. Он знал об этом совещании за долгое время до его созыва – он был официальным делегатом от Филадельфии. Четыре агента от Чикагского отделения Бюро два часа ездили по сельской местности, собрали группу помощников шерифов и стали вести наблюдение у летнего курорта Бриджмена, штат Мичиган. «Красные» заметили за собой слежку «охотников». Боясь облавы, они поспешно провели референдум по главному вопросу, стоявшему перед ними: продолжать ли нелегальную подпольную работу. Вопрос решил один голос. Решающим стал бюллетень агента К-97[94].
   Утром 22 августа 1922 года сотрудники Бюро и помощники шерифов арестовали в Бриджмене пятнадцать коммунистов, среди которых был руководитель партии Чарльз Рутенберг, освобожденный из тюрьмы всего за четыре месяца до этих событий. Они захватили партийный архив и выследили шестнадцать других делегатов в Чикаго, включая Уильяма З. Фостера – коммуниста, возглавлявшего профсоюзное движение, и Эрла Браудера – приобретающего вес партийного идеолога; оба они были преданными агентами Коминтерна.
   Вожди американских коммунистов с трудом шли под жарким солнцем, скованные наручниками попарно, из окружной тюрьмы к месту предъявления им формального обвинения – в суд города Сен-Джозеф, штат Мичиган. Им было предъявлено государственное обвинение в заговоре с целью свержения правительства Соединенных Штатов путем вредительства и насилия. «Вожди радикалов – финансируемые, как утверждается, русскими из Советской России с целью установления советского режима в этой стране, – были согнаны в окружную тюрьму, как группа каторжников, скованных одной цепью, в то время как помощники шерифов и федеральные агенты стояли на страже, – сообщалось в местной газете. – Федеральные власти надеялись связать коммунистов с взрывом бомбы на Уолл-стрит, который разрушил офисное здание «Дж. П. Морган и Ко» более года назад»[95].
   Из двадцати семи обвиненных в подстрекательстве к бунту был осужден только Рутенберг. Следующие пять лет он провел в борьбе за пересмотр дела в суде, пока не умер в возрасте 44 лет. Его прах был захоронен в Кремлевской стене.
   В деле Фостера коллегия присяжных не пришла к единому мнению. Он вышел на свободу, к огромному недовольству (разочарованию) Гувера. Судья проинформировал присяжных о том, что, для того чтобы признать его виновным, они должны выявить, что он «пропагандировал преступления, вредительство, насилие и терроризм»[96]. Присяжные разделились: шесть к шести. «Обвинение не доказало, что коммунистическая партия пропагандировала насилие, – сказал один из присяжных, проголосовавший за оправдание. – Это был единственный момент, по которому наши мнения разошлись».
   Ни один из обвиняемых так и не предстал перед судом. Но этот налет загнал партию еще глубже в подполье. Верных, платящих взносы членов партии осталось после отсева 6 тысяч человек или меньше – лишь один из десяти англоговорящих урожденных американцев, – и влияние их руководителей стало приближаться к нулю. Некоторые продолжали мечтать о восстании рядовых работников железнодорожного транспорта и шахтеров; их памфлеты по-прежнему читались как советская пропаганда, сфабрикованная в Москве. Но, как сам Фостер доложил Коминтерну, обратившись с просьбой о 25 тысячах долларов на расходы, он пытался организовать американское коммунистическое движение вместе с двоими рабочими, которым выплачивал вознаграждение[97].
   Сам Гувер напишет позже, что влияние коммунистической партии на жизнь в Америке «практически отсутствовало»[98] в начале 1920-х годов. Но в то время он говорил совсем другое.
   Гувер и его отдел общей разведки постоянно предостерегали о жестокой (насильственной) коммунистической революции; Догерти говорил президенту, что стране угрожает гражданская война[99]. Десять дней спустя после арестов в Бриджмене министр юстиции потребовал в федеральном суде и получил судебную санкцию, запрещающую бастующим железнодорожникам, протестующим против урезания заработной платы правительством, предпринимать какие-либо действия в поддержку своих требований. Этот запрет был более широкомасштабный, чем какой-либо другой в истории американского рабочего класса. По сути он предписывал 400 тысячам рабочим, имеющим законные жалобы, сидеть и помалкивать. Члены кабинета Хардинга осудили это решение как незаконное и неразумное.
   Но Догерти и Гувер повышали накал борьбы[100]: они разослали десятки специальных агентов по всей стране собирать доказательства того, что лидеры рабочего движения строят заговор с целью нарушить этот запрет. Агенты полагались на осведомителей, которые проникали в ряды бастующих. Ежедневные донесения рекой текли в отдел общей разведки от агентов Бюро изо всех уголков страны, подогревая страх того, что забастовка – организованная война против правительства. Федеральные маршалы и местные полицейские при поддержке частных детективов, работавших на железных дорогах, предъявили рабочим и организаторам 17 тысяч обвинений в преступлениях, подходивших под этот судебный запрет.
   Через несколько недель министр юстиции прекратил забастовку железнодорожников. Но бремя власти вскоре начало ломать его.
   Догерти свалился физически и психологически в декабре 1922 го да. Он перенес нервный срыв с галлюцинациями. Ему показалось, что он чувствует запах отравляющего газа, исходящий из цветочного горшка, украшавшего сцену в тот момент, когда он выступал с речью. Прикованный к постели, он начал везде видеть советских шпионов – даже в конгрессе.
«Самый грандиозный заговор»
   Бюро расследований было создано как орудие закона. Оно начало превращаться в незаконное оружие политической войны.
   Ко времени созыва конгресса в марте 1923 года Догерти и Бернс вели политическую слежку за сенаторами, в которых министр юстиции видел угрозу Америке. Агенты Бюро врывались в их кабинеты и дома, перехватывали их почту и прослушивали телефоны точно так же, как они проделывали это в отношении членов коммунистической партии. Единственным логическим обоснованием этого было политическое движение в сенате за дипломатическое признание Америкой Советской России.
   Если такое признание состоится, тогда в Соединенных Штатах появятся советские посольства и дипломаты. Если будут дипломаты, будут и шпионы. Бюро шпионило за сенатором Уильямом Э. Борахом из Айдахо – председателем Комитета по международным отношениям. Догерти считал, что сенатор «играл на руку радикалам»[101], поддерживая признание Советской России Америкой. Бюро шпионило за обоими сенаторами от Монтаны – Томасом Дж. Уолшем, членом Судебного комитета, который пытался задавать Гуверу вопросы об облавах на «красных», и недавно избранным Бертоном К. Уилером, который через две недели после приведения к присяге при вступлении в должность отправился в ознакомительную поездку в Москву. На Уилера – бывшего прокурора США в Монтане в Бюро уже было заведено досье; он защищал издателя радикальной газеты по имени Билл Данн, который был избран в законодательный орган штата Монтана после того, как суды штата не признали его виновным по обвинениям в подстрекательстве к мятежу. В Вашингтоне по крайней мере еще два сенатора и два других члена палаты представителей, которые критиковали президента и министра юстиции, стали объектами политического расследования со стороны Бюро.
   Поездка сенатора Уилера в апреле 1923 года в Россию наполовину убедила его в том, что из хаоса и террора революции могут возникнуть капитализм и свобода вероисповедания. По возвращении в Соединенные Штаты сенатор сказал, что он будет поддерживать дипломатическое признание Советской России. Министр юстиции пришел в ярость.
   «В его голове росло представление обо мне как о большевике»[102], – рассказывал Уилер. Догерти осудил Уилера сначала в частном порядке, а затем публично как «коммунистического лидера в сенате»[103] и назвал его «не более демократом, чем Сталин – его товарищ в Москве», а также «частью плана захвата – обманом и злым умыслом – стольких членов сената, сколько будет возможно, и распространения в Вашингтоне и «курилках» конгресса ядовитого газа, такого же смертельного, что и газ, который подрывал силы и уничтожал храбрых солдат в последней войне».
   Собственная роль Гувера в политической борьбе против признания России была более незаметна. Он осторожно снабжал документами из досье Бюро надежных политиков и неофициально финансировал борцов с коммунистами. Он помог бывшему репортеру Ассошиэйтед Пресс Ричарду Уитни в написании ряда подстрекающих статей, которые позднее были собраны в книгу «Красные в Америке», где Уитни публично выражал свою признательность Гуверу за его личную помощь. Уитни доказывал, что советские агенты обладают всепроникающим влиянием в институтах американского общества; они проникли во все уголки жизни Америки. Он назвал собрание в Бриджмене ключевым моментом в «самом грандиозном заговоре против Соединенных Штатов в их истории»[104]. Он посмотрел немые голливудские фильмы и назвал Чарли Чаплина тайным коммунистом. Он обвинил свою альма-матер – Гарвард в укрывательстве сочувствующих коммунистам, вроде Феликса Франкфуртера. Он предостерегал, что политические агенты Коминтерна в Америке возглавляют движение сената за признание Советской России.
   Движение за политическое признание Советской России застопорилось. Оно не оживится еще десять лет. Аргумент против него казался простым: зачем признавать режим, который хочет гибели США?
   Но американское правительство теперь с большей степенью вероятности было готово рухнуть под весом своей собственной коррупции. Министерство юстиции и Бюро расследований были в его прогнившей сердцевине.
«Тайная полиция»
   Ружейный выстрел в гостиничном люксе, в котором жил министр юстиции, ознаменовал начало конца. На заре 30 мая 1923 года Джесс Смит – правая рука и сосед по комнате Догерти – прострелил ему голову в «Уордман-Парт-отеле». Их сосед снизу – Уильям Дж. Бернс, директор Бюро расследований, – помчался наверх и увидел картину преступления, но не мог удержать этот случай в тайне.
   Через три недели президент Хардинг уехал из Вашингтона в длительный летний отпуск, отправившись через всю страну к тихоокеанскому побережью, а далее – в круиз к Аляске. Министр торговли Герберт Гувер был на борту корабля, когда он отплыл из Паджет-Саунда 4 июля. Президент Хардинг позвал его в свою каюту. Гувер записал эту беседу в своих мемуарах.
   «Если бы вы узнали о громком скандале в нашей администрации, – спросил Хардинг, – стали бы вы ради блага страны и партии разоблачать его публично или скрыли бы его?»[105] Он дал ясно понять, что этот скандал произошел в министерстве юстиции. «Сделайте его достоянием гласности», – ответил Гувер. Президент сказал, что это будет «политически опасно», и «резко прекратил разговор», когда Гувер спросил, не Догерти ли его виновник.
   Сердце Хардинга остановилось четыре недели спустя, 2 августа 1923 года, в «Палас-отеле» в Сан-Франциско. Он умер в 57 лет. Его преемником стал честный Кэлвин Кулидж, бывший губернатор штата Массачусетс, репутация которого зиждилась на том, что он остановил забастовку бостонской полиции. Кулидж был холодным и непреклонным человеком, но у него имелись нравственные нормы. Они были ему нужны: имидж президента упал до самой низкой отметки со времен окончания Гражданской войны.
   Разложение, которое охватило правительство Соединенных Штатов, медленно начало проявляться, как обломки после наводнения. Сенаторы Уолш и Уилер расследовали самые громкие скандалы, хотя Догерти и Бернс изо всех сил старались помешать им. Они послали по крайней мере трех агентов Бюро в Монтату, чтобы сфабриковать дело против сенаторов. Агенты состряпали ложное обвинение Уилера во взяточничестве; предъявление обвинения в суде было явной липой, основанной на лжесвидетельстве. Присяжные быстро его оправдали.
   Правда в конечном счете вышла наружу. Администрацией Хардинга сверху донизу руководили люди, которые поклонялись деньгам и бизнесу, презирали правительство и закон и вводили американский народ в заблуждение. Министр внутренних дел Альберт Фолл взял около 300 тысяч долларов в виде взяток от нефтяных компаний; в обмен он позволил им подключиться к стратегическим запасам нефти военно-морского флота в Элк-Хиллз (Калифорния) и Типот-Доуме (Вайоминг). Министерству юстиции стало известно о скандале, но оно отменило расследование. Были и еще случаи: руководитель недавно созданного Бюро ветеранов Чарльз Форбс – приятель Хардинга по игре в покер – положил себе в карман миллионы «откатов» от подрядных организаций. Чиновник министерства юстиции Томас Миллер клал в банк деньги, полученные в виде взяток от корпораций, пытаясь освободить конфискованные активы, а годы спустя улики показали, что министр юстиции Догерти получил в виде взяток по крайней мере 40 тысяч долларов.
   Когда сенатор Уилер объявил, что он и его коллеги стали объектами слежки со стороны агентов Бюро, политическое негодование было очень резким, и общественность разделяла его. 1 марта 1924 года сенат принял решение провести расследование в министерстве юстиции. Джон Х. У. Крим – начальник криминального отдела – был добровольным свидетелем. Он собирался уйти в отставку после восемнадцати лет работы в министерстве, включая работу в Бюро. Его совет сенату был прямым: «Избавьтесь от этого Бюро расследований в том виде, в котором оно существует»[106].
   Сенаторы вызвали Догерти повесткой в суд и потребовали внутреннюю документацию Бюро. Догерти проигнорировал это требование, и это стало для него гибельным. Потребовались несколько недель давления, но 28 марта президент Кулидж объявил, что министр юстиции уходит в отставку. Догерти в конечном счете был обвинен в обмане, но он избежал тюрьмы после того, как два суда присяжных зашли в тупик. Он спасся от признания себя виновным благодаря положениям Пятой поправки к конституции об отказе от дачи невыгодных для себя показаний.
   Президент Кулидж назвал нового министра юстиции: им стал Харлан Фиске Стоун, долгое время проработавший деканом юридического факультета Колумбийского университета, оплот юридической науки и друг Кулиджа со времен учебы в колледже. Стоун не был либералом по своим убеждениям, но безоговорочно поддерживал гражданские свободы. Он целенаправленно критиковал облавы на «красных» в 1920 году. Он убедил сенат провести расследование арестов и депортаций радикалов как нарушения закона и Конституции.
   Стоун был приведен к присяге 8 апреля 1924 года и следующий месяц провел в коридорах министерства юстиции, разговаривая с людьми и делая заметки. Эти заметки показывают, что, как он обнаружил, в Бюро расследований «весьма дурно пахнет… много людей с дурным послужным списком… многие признаны виновными в преступлениях… эта организация попирает законы… многие виды деятельности не имеют опоры в федеральных законах… действия агентов часто жестоки и крайне деспотичны»[107].
   9 мая Стоун уволил Уильяма Дж. Бернса с поста директора Бюро расследований. Затем он выпустил публичное заявление, которое сильно звучит и по сей день:
   «Тайная полицейская организация может стать угрозой свободной форме правления и свободным общественным институтам, потому что она несет с собой возможность злоупотреблений властью, которые не всегда быстро осознаются или понимаются. Огромное расширение федерального законодательства, как гражданского, так и уголовного, сделало Бюро расследований необходимым инструментом принудительного применения закона. Но важно, чтобы его деятельность была строго ограничена исполнением тех функций, ради которых оно было создано, и чтобы его агенты сами не оказывались над законом или вне его досягаемости.
   В сферу интересов Бюро расследований попадают не политические или иные мнения отдельных людей, а их поведение – только такое, которое запрещено законами Соединенных Штатов. Когда полицейская организация выходит за эти рамки, она становится опасной для надлежащего отправления правосудия и для свободы людей, что должно быть нашей главной заботой. В этих рамках она точно должна наводить ужас на нарушителя закона».
   10 мая Харлан Фиске Стоун вызвал к себе Дж. Эдгара Гувера – второго по рангу руководителя, попирающего законы Бюро. Гуверу на тот момент оставалось семь месяцев до исполнения 30 лет. Его волосы были гладко зачесаны назад, толстая шея упиралась в тесный воротничок рубашки. Гувер смотрел вверх на Стоуна, который возвышался над ним, имея рост 6 футов 4 дюйма. Стоун смотрел на него вниз – стальной взгляд под густыми седыми бровями. Он сказал Гуверу, что тот находится под судом.
   По словам Стоуна, до поры до времени Гувер будет работать на временной основе в качестве исполняющего обязанности директора Бюро расследований. Гувер должен был отчитываться непосредственно перед Стоуном. И правила игры должны были измениться.
   Бюро будет расследовать только нарушения федерального закона. Продажных политических деятелей и шантажистов следовало немедленно уволить. Больше никаких полночных вторжений на Капитолий. Больше никаких шпионских игр. Никаких массовых арестов. Бюро больше не будет инструментом политической войны. Оно выходит из шпионского бизнеса.
   Гувер ответил: «Да, сэр».
   Стоун дал ясно понять свои условия и сделал их достоянием гласности. Он не торопится, сказал Стоун прессе. Он испытывает Гувера. Он хочет, чтобы этой работой занимался правильный человек. И пока он не найдет такого человека, сам будет руководить Бюро.
   Харлан Фиске Стоун оставался в должности девять месяцев, пока не получил повышение в Верховный суд. Гувер продержался сорок восемь лет.

Глава 7. «Они никогда не переставали следить за нами»

   Пока Гувер находился на испытательном сроке как исполняющий обязанности директора Бюро, министр юстиции Стоун получил предупреждение от дружески расположенного знакомого Роджера Болдуина – руководителя Американского союза гражданских свобод (ACLU). Болдуин был американским аристократом, который проследил свои корни на триста лет назад до «Мейфлауэра». Бюро собирало сведения о нем на предмет политических диверсий и заключило в тюрьму за сопротивление призыву на воинскую службу в Первую мировую войну. Сам ACLU был создан в 1920 году, главным образом для защиты конституционных прав людей, преследуемых по законам о шпионаже и подстрекательстве к мятежу.
   Болдуин убедил Стоуна изучить новый доклад ACLU «Общенациональная шпионская сеть с центром в министерстве юстиции», в котором Бюро обвинялось в подслушивании телефонных разговоров, вскрытии почтовой корреспонденции, тайном наблюдении, незаконных проникновениях в помещения, занесении в черный список политиков и шпионаже за законопослушными организациями и отдельными гражданами. Согласно докладу ACLU, Бюро превратилось в «тайную организацию, носящую политический характер». В нем отмечалось, что собранные Гувером досье являются топливом для машины шпионажа – отдела общей разведки и его предшественника – отдела по борьбе с радикалами и движущей силой шпионской деятельности Бюро с 1919 года.
   Стоун прочел этот доклад с огромным интересом. В нем было описано точно такое поведение, которое Гувер отрицал. Стоун вручил доклад Гуверу и спросил его, что тот о нем думает.
   Будущее Гувера зависело от того, насколько горячо он будет опровергать написанное на семи страницах. Он утверждал, что Бюро расследовало только дела «ультрарадикальных»[108] людей и групп, которые нарушали федеральные законы. Многие, если не большинство, были «обвинены в деятельности, враждебной нашим общественным институтам и правительству». Работа Бюро начиная с 1919 года была «абсолютно правильной и законной». Бюро никогда не подслушивало ничьих телефонных разговоров и не проникало незаконным образом ни в какие помещения. «У Бюро существуют очень жесткие правила по вопросам такого рода», – написал он. ACLU со своей стороны «последовательно и постоянно выступает… на стороне коммунистических элементов», считая гражданскую свободу разрешением на преступление. Неделю спустя, 7 августа 1924 года, Гувер, Болдуин и Стоун имели беседу в министерстве юстиции. В основном говорил Гувер, как он это обычно делал, когда разбирательство могло повлечь за собой неприятности. Он утверждал, как это делал всю свою жизнь, что не был добровольным участником облав на «красных». Он уверял Болдуина, что времена политического шпионажа закончились. Сказал, что отдел общей разведки будет закрыт – хотя он сохранит все его досье, если только конгресс не распорядится сжечь их, – и Бюро будет заниматься исключительно расследованием нарушений федерального закона. Гувер отрекся от своего собственного прошлого. Он был очень убедителен. «Я думаю, мы ошибались»[109], – написал Болдуин Стоуну несколько дней спустя. Он сказал журналистам, что Гувер – подходящий человек для этой работы. Гувер ответил изящным благодарственным письмом. Его цель, написал он, «покидать свой кабинет каждый день со знанием того, что я никаким образом не нарушил права граждан этой страны»[110].
   ФБР сохранило за собой право проникать в ACLU посредством этих обменов любезностями в последующие месяцы и годы. Осенью 1924 года Бюро содержало шпиона в исполнительном комитете ACLU, похищало протоколы его заседаний в Лос-Анджелесе и вело учет источников его финансирования. Через семь недель после своей сердечной встречи с Болдуином Гувер уже принимал новые и подробные отчеты о юридической стратегии руководства ACLU. Количество его досье росло и уже включало досье на руководителей союза и его видных сторонников, среди которых была одна из самых известных в мире женщин – глухая и слепая Хелен Келлер. Ее досье стало одним из тысяч ему подобных, связанных с уникальной историей американского движения за гражданские права, отслеженной ФБР.
   «Мы не знали о том, как ФБР Гувера следило за нами, – сказал Болдуин полвека спустя. – Они никогда не переставали следить за нами»[111].
   И Гувер не упразднил отдел общей разведки. На бумаге этот отдел исчез. Но источник его жизненной силы – досье – остались. Чтобы сохранить их в тайне, Гувер создал совершенно новую регистрационную систему под названием «официальный – конфиденциальный». Эти документы находились под его контролем. Теоретически централизованная документация Бюро принадлежала министерству юстиции. Она была уязвима к обнаружению в судах или для повесток о явке в суд, посланных конгрессом. Папки «официальные – конфиденциальные», введенные Гувером, были его, и лишь его одного. На протяжении пятидесяти лет они оставались его неприкосновенным тайным запасом. Его способность шпионить за людьми, ведущими подрывную деятельность, зависела от секретности, а не гласности. Конфиденциальные досье были гораздо лучше, чем кричащие заголовки. Несмотря на опасность обнаружения, Гувер и Бюро вели наблюдение за американскими коммунистами.
«Следить за тем, чтобы секретность была соблюдена»
   Министр юстиции Стоун велел Гуверу придерживаться закона. Он не раз спрашивал Гувера, по каким федеральным законам коммунизм является нелегальным. Таких законов не было. «Деятельность коммунистов и других ультрарадикалов до нынешнего времени не представляла собой нарушение федеральных законов, – написал Гувер 18 октября 1924 года. – Следовательно, министерство юстиции теоретически не имеет права расследовать такую деятельность»[112].
   Бюро расследований не имело полномочий вести политическую войну. Закон о шпионаже времен Первой мировой войны потерял силу теперь, когда война закончилась. Оставшийся федеральный закон о подстрекательстве к мятежу времен Гражданской войны требовал доказательства плана использовать насилие с целью свержения правительства. Ни разу Бюро не смогло представить удовлетворительные доказательства суду, что американские коммунисты строили заговор с такой целью. Даже еще более старый закон – закон Логана от 1790 года – запрещал американским гражданам вступать в отношения с представителями иностранного государства с целью враждебного заговора. Коммунисты в Соединенных Штатах явно имели связи с Москвой. Но конгресс так и не проголосовал за то, чтобы удостоить Советский Союз дипломатического признания – он не был страной с точки зрения американского закона, – так что закон Логана не работал. У Гувера не было закона, который надо было приводить в исполнение. Он ограничил свои полномочия рамками антикоммунизма.
   Тем не менее он удовлетворил требования министра юстиции. 10 декабря 1924 года Стоун сказал, что тот прошел испытательный срок. Гувер стал директором Бюро расследований.
   Замечательно, что в ту же неделю Гувер нашел юридическую базу для ведения тайной разведки против американских «левых». Она была скрыта в законопроекте восьмилетней давности, санкционировавшем бюджет министерства юстиции. В 1916 году администрация Вильсона, бдительно следившая за иностранными дипломатами, ведущими шпионскую деятельность, начала использовать агентов Бюро с целью прослушивания разговоров в посольстве Германии. Администрация потихоньку внесла строку в бюджет министерства юстиции, предоставляя Бюро полномочия расследовать «официальные вопросы под руководством министерства юстиции и Госдепартамента»[113]. Этот законопроект стал законом, и его положения остались. Когда сенат проводил слушания по вопросу о признании Советской России в 1924 году, госсекретарь Чарльз Эванс Хьюз попросил Гувера подготовить доклад о влиянии Москвы на американских коммунистов. Гувер ответил почти пятьюстами страницами, подробно изложив свою веру в то, что советский коммунизм стремится проникнуть во все стороны американской жизни.
   Он утверждал, что продолжающиеся дипломатические и политические разногласия дали ему разрешение на сбор информации о коммунистах в Соединенных Штатах. Гувер сделал эту часть предложения основой работы своей тайной разведывательной службы.
   Харлан Фиске Стоун теперь поднялся по служебной лестнице в Верховный суд, где служил до конца жизни, закончив карьеру председателем Верховного суда. Он наблюдал за Гувером, и новый директор знал это. С этой целью Гувер следовал указам Стоуна. Ему приходилось избегать малейшего намека на нарушение закона, если он хотел поднять Бюро заново из руин, доставшихся ему в наследство. «Это Бюро не может позволить себе оказаться замешанным в публичный скандал, – написал Гувер в «личном и конфиденциальном» сообщении, посланном всем особым агентам в мае 1925 года. – Я лишь стараюсь защитить Бюро расследований от внешней критики и дурной славы»[114].
   Он уволил махинаторов и некомпетентных людей, сократив число своих подчиненных настолько, что у него осталось меньше трехсот достойных доверия особых агентов. Он запретил распивать спиртные напитки на работе и в нерабочее время. Со временем он ввел единообразные формы отчетов о преступлениях, построил современную криминальную лабораторию, учебную академию и собрал архив отпечатков пальцев. А в течение следующих десяти лет его шпионские операции были невелики по масштабу и узконаправленны.
   Риск быть пойманным на шпионаже за американцами был велик. Гувер подвергал себя ему. Риск не заниматься слежкой казался еще больше. На протяжении второй половины 1920-х годов Гувер и Бюро следили за работой американских коммунистов с помощью платных осведомителей – перебежчиков (отступников), полицейских детективов и чиновников Госдепа.
   Гувер собирал сведения о национальном движении, чтобы в 1927 году остановить казнь итальянских анархистов Сакко и Ванцетти. Их осуждение на смерть рассматривалось либералами по всей стране как тайный сговор, и главный среди них был старый заклятый враг Гувера Феликс Франкфуртер, который бился с Гувером лицом к лицу во время депортаций на Олений остров. Он проинструктировал своих агентов «быть полностью в курсе» того, что происходит в местных комитетах по защите Сакко и Ванцетти, и «уведомлять меня», но «следить, чтобы вся секретность была соблюдена»[115]. Гувер всегда подозревал, что именно итальянские анархисты осуществили теракты в 1920 году, которые были нацелены на руководителей США и залили кровью Уолл-стрит. Но он никогда не мог доказать этого; эти дела навсегда остались незаконченными.
   Гувер вел слежку за Уильямом З. Фостером – многолетним кандидатом в президенты от коммунистической партии, любимым организатором американского рабочего класса у Коминтерна и главой партийной Лиги профсоюзов образования. В досье ФБР от 1927 года, подробно описывающих тайные заседания лидеров коммунистической партии в Чикаго и Нью-Йорке, сообщалось о решимости «красных» удвоить численность и внедриться в ряды Американской федерации труда. Гувер сказал своим самым доверенным лицам в Госдепартаменте США, что коммунисты полностью контролируют «членство во всех нью-йоркских профсоюзах»[116] и строят заговор «с целью захвата исполнительной власти профсоюзов в этой стране». Он был в полной готовности, когда Фостер и его сподвижники отправились в Москву в мае 1929 года. Он отметил, когда Сталин прямо обратился к американской делегации, и продолжал вести это досье, которое было у него под рукой, до конца своих дней.
   «Недалеко тот миг, когда революционный перелом произойдет и в Америке, – сказал Сталин. – Все усилия и все средства должны быть использованы для подготовки этого, товарищи».
   Перелом наступил быстро. Он начался с обвала Уолл-стрит в ноябре 1929 года, мощно развивался вместе с Великой депрессией и длился до Второй мировой войны.

Глава 8. Красные флаги

   «У американских рабочих, – ответил Фостер, – есть только один флаг, и он красный».
   Разорение, вызванное Великой депрессией, дало коммунистическому движению опору. Около 8 миллионов человек потеряли работу в 1930 году. Обанкротились тысячи банков. Остановилась четверть производственных линий страны. Президент Герберт Гувер, казалось, не хотел или был не способен действовать. Конгресс почти ничего не сделал для оказания помощи. Коммунистическая партия Соединенных Штатов, несмотря на ужасные внутренние распри, начала оказывать значительную поддержку профсоюзам и потерявшим работу рабочим.
   Конгресс ответил первым официальным расследованием деятельности американских коммунистов в 1930 году. Комитет по расследованию деятельности коммунистов палаты представителей разыграл длинный спектакль, но безуспешно. Люди, занимавшиеся расследованием от конгресса, с самого начала получали поддельные документы, ложные улики и подставных свидетелей.
   Дж. Эдгар Гувер пытался держаться на расстоянии от публичного крестового похода, возглавляемого конгрессменом Фишем – вздорным республиканцем, который представлял родной округ Франклина Д. Рузвельта в штате Нью-Йорк. Но он все же согласился дать показания комитету по расследованию и поделился некоторыми из своих объемных папок, заведенных на американских радикалов. Гувер выступил с целенаправленным предостережением относительно силы коммунистической пропаганды, которую он назвал новым инструментом в вооруженном конфликте между рабочими и хозяевами, в классовой борьбе, которая могла угрожать шатким основам американского капитализма.
   Но он сказал, что Бюро не может вести наступление на американских коммунистов до тех пор, пока конгресс снова не запретит революционные речи. Он хотел, чтобы согласно федеральным законам коммунизм сам по себе стал преступлением.
   В 1931 году по мере распространения Великой депрессии и роста антиправительственных выступлений конгрессмен Фиш в гневе закончил слушания. Он пришел к заключению, что «ни один департамент нашего правительства не обладает какими-либо полномочиями или финансовыми средствами от конгресса для расследования коммунистической деятельности, и ни один департамент правительства, особенно министерство юстиции, не знает ничего о революционной деятельности коммунистов в Соединенных Штатах. У нас в Нью-Йорке около 100 тысяч коммунистов, и, если бы они захотели, они могли напасть на Белый дом и похитить президента, и ни один департамент правительства ничего не узнал бы об этом, пока об этом не напечатали бы в газетах на следующий день»[118].
   Но конгресс не дал Гуверу свежих боеприпасов для войны с коммунизмом; не сделал этого и Верховный суд. Новый министр юстиции Чарльз Эванс Хьюз, бывший госсекретарь, был из прогрессивного крыла Республиканской партии. Он считал, что даже у коммунистов есть гражданские свободы. Председатель Верховного суда письменно изложил мнение большинства в пользу отмены признания виновной в Калифорнии Йетты Стромберг, девятнадцатилетнего консультанта в летнем лагере коммунистической партии, которая была приговорена к пяти годам тюремного заключения за то, что каждое утро поднимала красный флаг. Суд решил, что признание ее виновной нарушает Конституцию и Билль о правах. Красный флаг может свободно развеваться в Америке.
   Конгрессмен Фиш хотел нанести удар по этому флагу. Он хотел объявить вне закона слова и действия коммунистов. Он хотел, чтобы Бюро вернулось к расследованию этого дела. Так что он нанес визит Гуверу.
   Директор объяснил конгрессмену свое шаткое положение. Полномочия Бюро шпионить за американцами «никогда не были закреплены законодательно»[119], сказал Гувер Фишу 19 января 1931 года. Он действует «исключительно на основе законопроекта об ассигнованиях» от 1916 года, гласившего, что Бюро может работать по заданию госсекретаря. Это не была формальность: юридический язык, облаченный в форму законопроекта об ассигнованиях, был всего лишь языком, а не законом. Если конгресс и Верховный суд хотят объявить коммунизм вне закона, они должны так и сделать. Но пока этого не произошло, Бюро не обладает полномочиями открыто расследовать политическое поведение. Гувер очень тонко вел свою линию.
   Гувер также сказал министру юстиции Уильяму Д. Митчеллу, что тайная работа под прикрытием имеет решающее значение «для обеспечения плацдарма во внутренних коммунистических кругах»[120] и для того, чтобы быть в курсе их «меняющейся политики и тайной пропаганды». Но «всегда Бюро расследований можно подвергнуть самому внимательному наблюдению», и оно, «несомненно, станет объектом обвинений в применении так называемых тайных и нежелательных методов», – предупредил Гувер. По закону он не мог вести расследования политических действий, «которые, с точки зрения федеральных властей, не были объявлены незаконными и в отношении которых нельзя начать никакое судебное преследование».
   Тем не менее Гувер продолжал шпионить за коммунистами, следуя своему пониманию закона, и тайно докладывал Госдепу.
   20 января 1931 года – через день после беседы с конгрессменом Фишем – Гувер отправил письмо самому уважаемому в Госдепартаменте специалисту по России Роберту Ф. Келли – начальнику восточноевропейского направления. Он резюмировал ряд отчетов из Нью-Йоркского отделения Бюро расследований, основанных на донесениях доверенных осведомителей, работающих в коммунистической партии.
   Гувер доложил о появлении организации под названием Лига рабочих – ветеранов войны, которую он назвал «действующим коммунистическим подразделением»[121] американских ветеранов Первой мировой войны. Ветераны хотели, чтобы правительство заплатило обещанную награду за их военную службу, которая не была выдана до 1945 года. Эта Лига «пыталась объединить внушительное число бывших военнослужащих, чтобы осуществить «марш голодных» на Вашингтон», – писал Гувер. «Эту кампанию возглавляет Лига под руководством Центрального комитета коммунистической партии». Ветераны и коммунисты объединили свои силы, по словам Гувера, и планировали организовать марш протеста, подобного которому еще никто не видел.
   Разведдонесение Гувера о развитии планов осуществления марша за наградами было пророческим. Летом 1932 года тысячи оборванных и безработных ветеранов Первой мировой войны со всей страны собрались на демонстрацию против правительства. На одном транспаранте этого марша было написано: «В последнюю войну мы сражались за хозяев. В следующей будем сражаться за рабочих». В марше на Вашингтон многих сопровождали их семьи; они разбивали лагеря, полные оборванных людей. На Капитолийском холме выросли джунгли: безработные разбили палатки у реки Анакостия и незаконно вселились в заброшенные федеральные здания.
   28 июля президент вызвал войска под командованием генерала Дугласа Макартура и его адъютанта майора Дуайта Д. Эйзенхауэра. Они встретили демонстрантов танками, кавалерией, пулеметами и пехотой, вооруженной винтовками с примкнутыми штыками и слезоточивым газом. Солдаты генерала Макартура сожгли лагеря, разбитые у реки; один из участников марша был убит в рукопашной. Вид армии Соединенных Штатов Америки, преследующей невооруженных ветеранов, их жен и детей, бегущих из-под сени Капитолия, был беспримерной сценой сражения в американских городских условиях со времен Гражданской войны. Фотографии в газетах и кинохроники этого беспорядочного бегства стали политической катастрофой для президента Гувера, который только что был выдвинут на пост президента США от Республиканской партии на второй срок.
   Министр юстиции Митчелл объявил, что виноваты коммунисты. Он обратился к Дж. Эдгару Гуверу, чтобы тот поддержал обвинение. Агенты Бюро в Нью-Йорке, Чикаго и Сен-Луисе работали месяцами, пытаясь доказать, что коммунистическая партия спланировала и профинансировала этот марш. Они проникали на заседания и митинги, изучали банковские документы и ходили тенью за руководителями марша, но все было тщетно. Расширенная коллегия присяжных, созванная, чтобы собрать доказательства того, что участники марша были частью коммунистического заговора, не нашла ни одного.
   У Бюро расследований было лишь несколько сотен квалифицированных агентов, преданных принципам главенства закона, среди которых несколько десятков опытных в технике ведения разведки и контрразведки. Ни Бюро, ни Гувер не претендовали на славу. Если американцы и знали имя директора Бюро, то это было, вероятно, потому, что президент назвал Гувера «координатором федеральной помощи», когда в 1932 году был похищен младенец-сын Чарльза и Анны Линдберг. Это дело было «преступлением века», и поиски преступника длились два года.
«Действующая армия преступников»
   Несмотря на политические и социальные тяготы Великой депрессии – национальной катастрофы, в которой американский народ мог пойти по любому подающему надежды политическому пути к выходу из кризиса, коммунистическая партия по-прежнему была слабой силой, когда американцы вышли на выборы нового президента в ноябре 1932 года. В партии состояли несколько тысяч человек, которые посвятили свою жизнь Сталину и Советам. Они совершали небольшие набеги с американскими рабочими и профсоюзами, и их идеи становились все более привлекательными для интеллектуалов и радикалов, которые разочаровались в американской политической системе.
   Война с преступностью и война с коммунизмом не были сражениями, которые вели американцы. Они боролись за выживание. Они изголодались по сильному лидеру. Они были готовы к приходу президента, который установил бы «американскую диктатуру, основанную на согласии тех, кем правят», если говорить словами конгрессмена Фиша. Избрание Франклина Д. Рузвельта было предопределено с того момента, когда он был выдвинут кандидатом в президенты. Рузвельт был готов применить любую власть, дарованную конституцией – и даже больше, – чтобы спасти республику от политического и экономического хаоса.
   ФБР завоевало себе место на небосклоне американского правительства при президенте Рузвельте. Но оно чуть не потеряло Гувера в качестве своего руководителя. Он едва пережил смену власти.
   Президент Рузвельт, приведенный к присяге 4 марта 1933 года, выбрал сенатора Томаса Уолша из Монтаны министром юстиции. Десять лет назад, в период расцвета власти Хардинга, Уолш был целью номер один политической шпионской деятельности Бюро расследований. Он воевал с Гувером и его руководителями, а они наносили ответные удары. Шансы на то, что Гувер удержится на своем рабочем месте, были ничтожны. Но накануне вступления Рузвельта в должность во время поездки в Вашингтон в спальном вагоне со своей молодой невестой Уолш умер от сердечного приступа в возрасте 72 лет.
   Рузвельту трудно дались поиски замены. Госсекретарь Корделл Халл порекомендовал Гомера С. Каммингза, который когда-то был председателем Национального комитета демократов. Каммингз был администратором Рузвельта на съезде Демократической партии в 1932 году. Он развозил делегатов и выступил с яркой речью в его поддержку. Что еще более важно, Каммингз десять лет служил прокурором штата Коннектикут и многое знал о применении закона из личного опыта, в отличие от многих своих предшественников в министерстве юстиции.
   «Мы сейчас вовлечены в войну, – провозгласил министр юстиции Каммингз в речи, адресованной «Дочерям американской революции» (женская общественная организация, основанная в 1890 г. – Пер.) в августе 1933 года, – войну с организованными силами преступного мира»[122].
   Каммингз создал «врагов общества» – список гангстеров вроде Джона Диллинджера, Притти Боя Флойда, Бейли Фейса Нельсона, Бонни и Клайда. Каммингз дал сотрудникам бюро разрешение носить оружие, осуществлять операции по ордерам и аресты. Каммингз задумал, а конгресс принял новый федеральный уголовный кодекс, дающий Бюро полномочия приводить в исполнение законы вроде закона о рэкете – функционировании межрегионального криминального предприятия. Если вы уехали из какого-то штата на краденой машине, напали на офицера федеральной службы, ограбили банк и украли деньги Соединенных Штатов, то вы совершили федеральное преступление. Каммингз надеялся на то, что люди Гувера приведут в исполнение закон там, где коррумпированные городские полицейские и хвастливые шерифы округов потерпели неудачу.
   Каммингз призвал Голливуд присоединиться к этой борьбе. В Голливуде делали фильмы, и фильмы помогли сделать Гувера звездой. Каммингз не мог быть человеком, который ведет за собой. Он был похож на библиотекаря. Гувер подходил для этой роли гораздо лучше. Он был счастлив позировать для фотоснимков для публики, держа в руках пулемет или улыбаясь какой-нибудь восходящей звезде экрана. У него было много кинематографических образцов для его новой гламурной роли. В фильме «Люди G», в котором главную роль удалого агента ФБР исполнял Джимми Кэгни, были показаны слушания в конгрессе, на которых вымышленный Гувер по поручению Каммингза давал показания о программе борьбы с преступностью. «Эти банды будут уничтожены! – клянется он. – Это война!»
   В течение года Гувер стал официальным лицом войны с преступностью, звездой шоу, которое захватывало воображение американцев, именем, стоящим в газетных заголовках, иконой американского политического театра. Его публичные выступления, речи и статистика, которую он представлял в конгресс, стали драматичны, как в кино. Он утверждал, что 4,3 миллиона американцев вступили в «действующую армию преступников»[123], угрожающую стране, – это «убийцы, воры, поджигатели, террористы, грабители и налетчики». По такой статистике, каждый тридцатый человек, включая женщин и детей, в Соединенных Штатах был вооружен, опасен и на свободе. Эти мрачные высказывания о войне с преступностью в то время не подвергались сомнению. После официального расследования многие оказались выдумками. Но они завоевали для Гувера известность и власть.
   Вместе с его новыми широкими полномочиями и растущей всенародной известностью возникло новое название его организации – Федеральное бюро расследований.
   Надвигалась другая война – война с внутренним врагом. Ее нельзя было вести публично. Рузвельт привлек Гувера к борьбе с ним в обстановке величайшей секретности и со всей возможной властью, которой мог наделить президент.
   По другую сторону Атлантики свою диктатуру устанавливал Адольф Гитлер, и Рузвельт вскоре предсказал, что однажды ему, возможно, придется встретиться лицом к лицу с нацистской угрозой. В Кремле Иосиф Сталин требовал от Америки признания Советской России, и Рузвельт понял, что Россия в один прекрасный день может стать защитой от Гитлера и его штурмовиков. Дж. Эдгар Гувер был готов сделать все, что попросит его новый главнокомандующий для борьбы со всеми врагами – внешними и внутренними.

Часть вторая. Мировая война

   Дж. Эдгар Гувер и президент Рузвельт в начале войны с внутренними врагами. 1934 г.

Глава 9. Задача – шпионить

   Президент хотел, чтобы агенты и поклонники Адольфа Гитлера были изучены со всех сторон. Кто они? Какова их численность? Насколько велика угроза, которую они представляют? Работают ли нацисты в немецких дипломатических учреждениях? Покупает ли Германия влияние на Уолл-стрит? Контролирует ли Гитлер тайных агентов и секретные фонды в самих Соединенных Штатах?
   Гитлер уже представлял угрозу союзникам Америки в Европе. Рузвельт и Гувер оба хорошо знали, что тайные агенты Германии делали, пытаясь подорвать мощь Соединенных Штатов во время Первой мировой войны. Теперь у Гувера был приказ стать информационным центром для всех фактов, имевшихся в распоряжении правительства Соединенных Штатов. Судебное преследование не было целью. Президенту была нужна разведка.
   Гувер действовал медленно и осторожно в отношении фашизма. Он не демонстрировал безграничный энтузиазм, как в борьбе с коммунизмом. Он дал тщательные инструкции всем своим оперативным сотрудникам, приказав проводить «так называемые разведывательные расследования» фашистского движения в Америке. Выбор слов у директора был удачным. В течение следующих двух лет работа Бюро была в основном ограничена сравнительным анализом досье государственной и местной полиции, наблюдением за общественными митингами и сбором газетных вырезок. Бюро присматривало за размахивающими свастикой организациями, вроде Германо-американского Бунда (основан при поддержке американского автомобилестроителя Генри Форда) и доморощенных фашистских групп, вроде «Серебряных рубашек»; обращало внимание на широко публикуемые выступления «правых» групп, вроде «Лобби свободы» и набиравшего популярность отца Чарльза Кофлина – радиопроповедника-антисемита. Бюро даже поинтересовалось организацией под названием Национальный комитет борьбы с коммунизмом. Но досье ФБР, собранное на Адольфа Гитлера, было заполнено главным образом безумными угрозами смерти диктатору.
   Гувер старался изо всех сил вернуть внимание Рузвельта к войне с коммунизмом. В начале президентского срока Рузвельта после десятилетия дебатов Соединенные Штаты официально признали Советский Союз. Это позволило Сталину открыть посольство и консульства в Соединенных Штатах, в которых были и дипломаты, и шпионы. Конгресс принял Национальный закон о трудовых отношениях, который позволил рабочим объединяться в организации; а где профсоюзы, там и коммунисты. Между 1930 и 1936 годами количество членов партии выросло вчетверо и достигло около 30 тысяч человек. Теперь американские «левые» начали поступать добровольцами на военную службу, чтобы воевать с фашистами в Испании.
   Гувер видел в этих событиях зловещий смысл. Он попросил у президента аудиенции наедине, с глазу на глаз.
   24 августа 1936 года Рузвельт пригласил Гувера в Белый дом. На протяжении своего президентского срока Рузвельт, как заведено, отказывался вести письменные отчеты о решающих встречах, особенно по вопросам тайной разведки. Существует лишь одна запись этого разговора, сделанная Гувером.
   Рузвельт хотел поговорить об «антиправительственной деятельности в Соединенных Штатах, особенно фашизме и коммунизме»[125], ему нужна была «полная картина» их влияния на политику и экономику страны, если верить записям Гувера. Но Гувер сосредоточился на продолжающихся расследованиях ФБР в отношении коммунизма в Америке. Он предупредил президента, что коммунисты прибирают к рукам профсоюз портовых грузчиков на Западном побережье, что они имеют планы на профсоюз шахтеров и запасы угля страны и обладают огромным влиянием на прессу посредством Американской гильдии газетных работников.
   «Я сказал ему, – записал Гувер, – что коммунисты планируют заполучить контроль над этими тремя объединениями и, сделав это, смогут парализовать страну… остановить морские перевозки, работу промышленности и публикацию любых газет». Гувер далее сказал, что коммунисты внедряются в само правительство через Национальное управление по трудовым отношениям.
   Затем Гувер сказал президенту, что ФБР нужны новые полномочия для проведения тайных разведывательных операций. Он процитировал закон от 1916 года, согласно которому Госдепартамент наделил ФБР полномочиями вести тайную разведку.
   Рузвельт вызвал госсекретаря Корделла Халла, и все трое встретились в Белом доме на следующий день 25 августа 1936 года. Президент сказал, что, раз угроза носит международный характер и «коммунизмом руководят из Москвы», госсекретарь должен дать Гуверу санкцию на выявление советских шпионов в Америке.
   В письменном виде Гувер не получил ни строчки ни от президента, ни из Госдепа. Гувер не записал точные слова прошедшей беседы. В ФБР ходит легенда, будто Халл повернулся к Гуверу и сказал: «Действуйте, выследите этих ублюдков».
   Теперь у Гувера был неограниченный приказ от президента вести тайные разведывательные действия против врагов Америки. Он ссылался на полномочия, данные ему в тот день, всю оставшуюся жизнь.
   Немедленно во все отделения ФБР был отправлен его приказ: «Изо всех возможных источников получать информацию, касающуюся подрывной деятельности, проводимой в Соединенных Штатах коммунистами, фашистами и представителями или сторонниками других организаций или групп, пропагандирующих свержение или смену правительства Соединенных Штатов незаконными методами». Гувер старался координировать свою разведывательную работу с армией, военно-морским флотом и Государственным департаментом, как он это делал в горячие дни больших облав на «красных».
   ФБР приступило к изучению каждого члена коммунистической партии и ее отделений, равно как и руководителей американских фашистских и антифашистских движений. Оно выслеживало «левых» руководителей профсоюзов в угледобывающей промышленности, на торговом флоте, в сталелитейной, газетной и легкой промышленности. Оно пыталось найти коммунистов и диверсантов в школах и университетах, в федеральном правительстве и вооруженных силах. Гувер приказал своим агентам вербовать новых осведомителей и писать новые донесения об известных лицах, занимающихся подрывной деятельностью. Он начал видеть «подрывную деятельность» под самыми широкими заголовками политической и экономической жизни Америки.
«Энтузиасты»
   Имея новые полномочия, вверенные ему президентом, Гувер возродил один из самых ценных методов разведки ФБР – подслушивание телефонных разговоров.
   Правительства прослушивали телефонные разговоры, как только появились телефонные провода. Армия шпионов с обеих сторон занималась прослушиванием телеграфных линий во время Гражданской войны. Полицейские управления и частные детективы тайно записывали разговоры на протяжении десятилетий. По распоряжению президента Вильсона правительство взяло в свои руки контроль за государственными телефонными линиями во время Первой мировой войны. Бюро прослушивало бесконечное число людей во время лет беззакония, последовавших после войны, – не только коммунистов, но и сенаторов, конгрессменов и судей.
   А теперь прослушивание телефонных разговоров стало законным до тех пор, пока оно было тайным.
   Верховный суд подвел эту тонкую черту в 1928 году в деле «Олмстед против США», приняв судебное решение, за которое верховный судья Уильям Говард Тафт – бывший президент Соединенных Штатов отдал свой решающий голос. Рой Олмстед был торговцем спиртными напитками в Сиэтле во время сухого закона; агенты из министерства финансов США, отслеживавшие его исполнение, прослушивали его телефон. Его адвокаты доказали, что тайная установка подслушивающих устройств с целью сбора криминальных улик нарушает Четвертую поправку к Конституции, защищающую от незаконных посягательств, обысков и изъятий.
   Большинство людей в «деле Олмстеда» сочли, что правительство действует в рамках своих прав: «Закон, который запретил бы принятие доказательств, полученных в обход этического поведения правительственных служащих, принес бы обществу страдания и дал бы преступникам большую неприкосновенность, чем раньше».
   Меньшинство, возглавляемое судьей Луисом Брандейсом и давним начальником Гувера судьей Харланом Фиске Стоуном, выразило мощное несогласие. Брандейс предупредил: «Величайшие опасности для свободы кроются в коварных посягательствах энтузиастов, действующих из лучших побуждений, но без понимания»[126].
   «Преступность заразительна, – писал Брандейс. – Если правительство становится нарушителем закона, оно порождает презрение к закону; оно искушает каждого человека стать законом для самого себя; оно способствует анархии. Заявлять, что при отправлении правосудия цель оправдывает средства, – значит провозглашать, что правительство может совершать преступления с целью признания виновным отдельного преступника, и это привело бы к ужасной расплате».
   Брандейс сравнил прослушивание телефонных разговоров и ведение тайного наблюдения с «предписаниями оказывать содействие» и «ордерами общего характера», которые использовали англичане, чтобы обыскивать дома американских колонистов перед Войной за независимость, в результате которой образовались Соединенные Штаты: «В качестве средства шпионажа предписания оказывать содействие и ордера общего характера являются лишь незначительными орудиями тирании и угнетения по сравнению с прослушиванием телефонных разговоров». И он дальновидно указал, что прослушивание на самом деле бесконечно: «Прослушивание телефонных переговоров человека влечет прослушивание телефона каждого человека, которому он может позвонить или который может позвонить ему». Люди Гувера хорошо это знали.
   Шесть лет спустя после «дела Олмстеда», в 1934 году, конгресс принял закон о связи, запрещающий перехват телефонных переговоров и раскрытие их содержания. Законодатели думали, что сделали прослушивание телефонных разговоров преступлением. Но они оставили Гуверу лазейку. Он истолковал слово «раскрытие» как юрист: прослушивание телефонных разговоров не было незаконным, если информацию не использовали как улику в суде. Поэтому, если прослушивание было тайным, оно было законным. С этого времени ФБР использовало прослушивающие устройства всякий раз, когда Гувер давал на это санкцию. Прослушивание телефонных разговоров, ведение тайного наблюдения и незаконные проникновения в помещения стали святой троицей для разведывательных операций ФБР начиная с 1930-х годов. Гувер полагал, что они неотъемлемые инструменты защиты Соединенных Штатов от шпионов и саботажников. Президент Рузвельт знал, что такие методы – обычная практика в государственной игре.
   В высших кругах власти в Вашингтоне появилось осознание того, что Гувер может прослушивать частные разговоры. Ощущение, что ФБР вездесуще, было само по себе властью. В ходе расследования подозрения в утечке информации о решениях Верховного суда в 1936 году ФБР прослушивало домашний телефон судебного клерка. Председатель Верховного суда Чарльз Эванс Хьюз заподозрил, что Гувер поставил на прослушивание совещательную комнату, где судьи собирались, чтобы вынести вердикт. Если уже нужно было следить за тем, что говоришь в помещениях Верховного суда, то времена изменились.
«Как мы не подготовлены»
   В 1937 году Гувер начал понимать, что его ФБР – неравный по силам противник опытной иностранной разведывательной службе. Он увидел – слишком поздно, к его огорчению, – что Советы, немцы и японцы уже годами следят за американскими судоверфями, заводами по производству самолетов, военными базами и маневрами в Атлантическом и Тихом океанах.
   Понимание пришло к нему через работу военных дешифровальщиков. Служба военной радиотехнической разведки перехватывала радиосообщения из-за границы. Военно-морской флот пытался раскрыть японские военные шифры и коды, держа ухо востро в отношении потенциального нападения в Тихом океане; у них была тайная договоренность с Ар-си-эй – Радиокорпорацией Америки насчет получения копий японского радиотрафика.
   Усилия военно-морского флота, периодически увенчивавшиеся успехом, привели к аресту сотрудниками ФБР первого американца, который был осужден за шпионаж со времен Первой мировой войны. Расследование началось, когда дешифровальщица военно-морского флота Эгги Дрисколл вглядывалась в странное слово в радиосообщении японцев – ТО-МИ-МУ-РА. Слово «мура» означает «город», но также может означать и «сын». Размышляя вслух, она услышала фамилию Томпсон. Ее догадка привела к аресту сотрудниками ФБР Гарри Томпсона, бывшего старшины флота и шпиона коммандера Тошио Миясаки – офицера императорского флота Японии, изучавшего английский язык в Калифорнии. Томпсон продавал Японии засекреченную информацию об оружии и тактико-технических характеристиках кораблей.
   Взломанные коды также привели к признанию виновным Джона Фарнсворта – выпускника Военно-морской академии, бывшего лейтенанта-коммандера и законченного алкоголика, освобожденного от должности за недостойное поведение. Фарнсворт околачивался вокруг военно-морских баз на тихоокеанском побережье, хвастаясь пачками денег, примечая в барах петлицы на форме посетителей и расспрашивая старых сослуживцев о кодах, оружии и военных планах. Военно-морской флот передал это дело ФБР. В 1937 году Фарнсворт был арестован, предстал перед судом и признан виновным в продаже секретов Японии за 20 тысяч долларов.
   Эти дела поблекли в сравнении с первым крупным расследованием о международном шпионаже, проведенном ФБР, – «делом Румриха».
«Нацистские шпионы в Америке»
   В День святого Валентина 14 февраля 1938 года Гувер находился на отдыхе на Майами. Он оплакивал смерть матери, с которой прожил всю жизнь. Ему было 43 года, и он подыскивал себе новый дом. А также собирался опубликовать свою первую книгу «Люди в подполье» – переложение некоторых историй ФБР о гангстерах, написанное неизвестным автором. Когда из телефонного разговора со штаб-квартирой ФБР Гувер впервые узнал об аресте Гюнтера Румриха, он очень сомневался в фактах дела. История была гораздо более странная, чем его байки о борьбе с преступностью.
   Старший офицер британской разведки Гай Лидделл предупредил американское посольство в Лондоне о звонке нацистского шпиона в Соединенные Штаты. Через несколько дней служащий паспортного бюро Государственного департамента в Нью-Йорке ответил на телефонный звонок. Звонивший сказал, что он госсекретарь Корделл Халл. Он приказал клерку доставить тридцать пять бланков паспортов в гостиницу «Макальпин» на Манхэттене.
   Нью-йоркская полиция арестовала Гюнтера Румриха, когда он забирал сверток с паспортами. Полицейские обыскали его комнату и нашли записи, раскрывающие заговор с целью похищения американских военных планов обороны атлантического побережья.
   Румрих – двадцатишестилетний болтливый сын австрийского дипломата – был гражданином США, он уклонялся от службы в американской армии и, как сам часто признавался, шпионил на немецкую военную разведку – абвер.
   Гувер поручил расследование этого дела лучшему агенту ФБР Леону Турроу. У него была одна из самых лучших характеристик среди всех людей Гувера. Он дружил со всеми газетными репортерами в Нью-Йорке. В деле Румриха он видел путь к славе и богатству. В апреле 1938 года, в то время как Турроу должен был готовиться к представлению дела большой коллегии присяжных в Нью-Йорке, он ночью встречался с газетным репортером, занимавшимся подготовкой историй от первого лица для издания в «Нью-Йорк пост» и публикации в книге настоящих героических (наполовину выдуманных) приключений под названием «Нацистские шпионы в Америке».
   Турроу узнал, что германская разведка свободно вела свои разведывательные операции в Соединенных Штатах на протяжении не одного года; некоторые ее агенты воровали американские военные технологии с 1927 года. Их руководителем был доктор Игнац Грибл – врач на Манхэттене и общественная фигура. Под его руководством работала явно пронацистская политическая группа под названием «Друзья новой Германии». За два месяца с помощью Румриха ФБР выявило восемнадцать членов этого кружка – как немцев, так и американцев, – которые похищали чертежи и спецификации американских боевых самолетов и эсминцев нового поколения. Эта группа также занималась распределением финансовой помощи, поступавшей из Берлина, растущему Бунду и членам американских нацистских группировок, которые теперь насчитывали десятки тысяч членов.
   Из этого могло бы получиться отличное кино. Но Турроу совершил ошибку. Он сказал всем восемнадцати агентам шпионской сети абвера, что они будут вызваны в суд и предстанут перед большой коллегией присяжных 5 мая 1938 года. Четырнадцать из них немедленно покинули Соединенные Штаты. Некоторые из них уплыли на немецких пассажирских кораблях, капитаны и стюарды которых были агентами немецкой разведки. Румрих, который признал себя виновным в сделке с правительством, остался в Нью-Йорке вместе с тремя сравнительно мелкими заговорщиками. Доктор Грибл из абвера появился в Берлине, где, как с сожалением заметил начальник отделения ФБР в Нью-Йорке в письме к Гуверу, он и его сотоварищи по шпионажу, «вероятно, посмеялись над нашими усилиями в связи с этим делом»[127]. Дело почти развалилось. Когда Турроу давал свидетельские показания на суде оставшихся подозреваемых, он выглядел как патологический лжец.
   Это дело выставило ФБР на посмешище, чего Гувер боялся больше всего.
«Высшая степень секретности»
   Японцы и немцы были не единственными иностранными службами, занимавшимися разведывательной деятельностью в Америке. К тому времени, когда Румрих отправился в тюрьму, чтобы отбывать двухлетнее заключение, в Лос-Анджелесе был арестован советский разведчик по имени Михаил Горин. Это было первое дело подобного рода, когда Советы обвинялись в вербовке шпиона в среде американских военных. «Крот» работал в Управлении военно-морской разведки – самом лучшем источнике секретов для иностранных шпионов.
   Президент Рузвельт был в гневе. Он раздумывал над тем, «насколько мы оказались не готовы справляться с этим делом – борьбой со шпионами, которые действуют в нашей стране». Президент сказал: «Только укрепив наши разведывательные службы, мы сможем успешно бороться с деятельностью иностранных агентов».
   14 октября 1938 года Гувер обратился к президенту и министру юстиции со смелым предложением создать обширную разведывательную службу под своим руководством[128]. Его планы представляли собой потрясающе честолюбивый захват власти в стране, в которой мало кто был готов к следующей войне.
   У Гувера в ФБР было 587 агентов. Он предложил нанять еще 5 тысяч. Он возьмет в свои руки иммиграционную и таможенную службы, руководство Федеральной комиссией по связи, которая контролировала национальные и международные радио-, телеграфные и кабельные сети. Он примет на себя ответственность за безопасность каждого предприятия, выполняющего правительственный контракт, и каждого военного полигона, контроль за выдачей паспортов и виз Госдепартаментом. У него будут полномочия собирать информацию о любом человеке в Соединенных Штатах, заподозренном в том, что он иностранный агент.
   Гувер предложил, чтобы все это было сделано тайно по указу президента.
   Требовалась «высшая степень секретности для расширения существующей системы разведывательной работы», – написал Гувер в докладной записке президенту 20 октября 1938 года. Цель была «избежать критики или возражений, которые могли возникнуть как реакция на такое расширение».
   «Шпионаж» было «словом, которое отвратительно американскому народу», – продолжал Гувер. – «Следовательно, было бы нежелательно добиваться каких-то специальных законов, которые привлекли внимание к тому факту, что их предлагают с целью развить особое контрразведывательное наступление большого масштаба».
   2 ноября 1938 года президент вызвал Гувера в Белый дом. Снова единственной записью их разговора является секретная служебная записка Гувера. Она гласила: «Он заявил, что одобрил план, который я подготовил»[129].
   Но Гувер обнаружил, что при применении власти секретность может быть палкой о двух концах.

Глава 10. Жонглер

   Президент никому не сказал, что он «одобрил план» Гувера, который колоссальным образом увеличил власть ФБР. Он также не дал Гуверу денег или людей, которых тот просил. Рузвельт, правда, залез в тайные «закрома» Белого дома, чтобы закулисно дать Гуверу 600 тысяч долларов – 10 %-ное увеличение бюджета ФБР, санкционированного конгрессом. На эти неожиданно свалившиеся на него деньги Гувер нанял 140 новых специальных агентов – что было приблизительно на 4860 человек меньше, чем он добивался.
   Но после месяцев борьбы Гувер добился нового распоряжения президента, согласно которому он получал ту меру власти, которую хотел. Ему пришлось применить весь свой дар убеждения к президенту и новому министру юстиции Фрэнку Мерфи, вступившему в эту должность в январе 1939 года. Мерфи был восьмым министром юстиции, которому служил Гувер. Директор ФБР к этому времени уже научился говорить новому начальнику то, что, по его мнению, тот хотел услышать. У Мерфи был «пунктик» – гражданские свободы. Гуверу пришлось убеждать его, что контроль со стороны ФБР за работой разведки был решительно необходим, чтобы избежать хаоса и противоречащего конституции поведения, характерного для проведения былых облав на «красных».
   26 июня 1939 года Рузвельт издал секретную директиву, возложив на ФБР, армейскую разведку и разведку военно-морского флота общую ответственность за ведение всех расследований шпионской, контрразведывательной и диверсионной деятельности[131]. Гувер и его военные коллеги должны были еженедельно встречаться в штаб-квартире ФБР, чтобы координировать свою работу в присутствии старшего чиновника Госдепартамента в качестве консультанта. Их встречи получили название Межведомственного комитета по разведке. Гувер был его постоянным председателем, так как военачальники приходили и уходили каждые два года. Эта директива сделала Гувера царем американской разведки, когда Европу охватила Вторая мировая война.
   Война разразилась еще до конца лета. 1 сентября 1939 года армии Гитлера вторглись в Польшу и начали захватническую войну. Через два дня Франция и Великобритания объявили войну Германии. Гитлер и Сталин до этого подписали свой Пакт о ненападении; коммунисты в Москве заключили мир с нацистами в Берлине, что явилось потрясением для большинства «левых» и либералов в Америке. Их договор дал Германии возможность наступать в восточном направлении, не боясь Красной армии.
   Вскоре нацисты направились на запад, к Атлантике. Япония побушевала в Китае и устремилась к более широким военным действиям на Тихом океане. Никто не знал, докатится ли война до Соединенных Штатов и когда это случится.
   Рузвельт официально объявил о нейтралитете Америки. Но с сентября 1939 года он начал помогать англичанам, отправляя военные корабли и делясь разведданными, противодействовать шпионской и подрывной деятельности стран оси в Соединенных Штатах, пытаться разгадать, каким будет следующий шаг Советов, и пристально следить за своими врагами внутри страны – с помощью Дж. Эдгара Гувера.
   Отношения между президентом и директором ФБР к этому моменту стали превращаться в доверительные. Они были основаны на взаимном понимании своих соответствующих возможностей. Гувер испытывал благоговейное уважение к президентской власти. И хотя президент дал ему не всю власть, которой он добивался, Гувер получил от Рузвельта много власти и был благодарен ему за это. Рузвельт испытывал большое уважение к тайной разведке. И хотя не каждый секрет, которого он добивался, можно было раскрыть путем шпионажа, был очень доволен, когда Гуверу удавалось предоставить их.
   К огромному удовлетворению Гувера, 6 сентября 1939 года, через пять дней после начала войны в Европе, Рузвельт выступил с публичным обращением к американскому народу. Говоря о своем предыдущем тайном приказе, президент сказал, что ФБР «возглавит следственную работу по вопросам, имеющим отношение к шпионажу»[132]. Он приказал, чтобы каждый сотрудник правоохранительных органов в Соединенных Штатах передавал ФБР «любую информацию, полученную им, о шпионаже, контрразведке, вредительстве, подрывной деятельности и нарушениях закона о нейтралитете». Рузвельт сказал, что он хочет «защитить эту страну от… некоторых вещей, которые произошли в ней в 1914, 1915 и 1916 годах и в начале 1917 года, до нашего вступления в войну».
   Все, кто был у власти, – президент, судьи Верховного суда, министр юстиции и его ближний круг и сам Гувер, – помнили взрыв на острове Блэк-Том в 1916 году. Они не забыли облавы на «красных» в 1920 году. Но на этот раз, как уверил нацию министр юстиции Мерфи, гражданские свободы Америки находятся в надежных руках.
   «Двадцать лет назад именем правосудия творились негуманные, жестокие вещи, – сказал он представителям прессы. – Мы не хотим, чтобы такие вещи происходили в наши дни, поэтому эта работа сейчас сосредоточена в руках ФБР»[133]. Мерфи сказал: «Я не верю, что демократия должна обязательно стать чем-то другим и перестать защищать свои национальные интересы. Я убежден в том, что, если работа сделана правильно – если защита от внутренней агрессии подготовлена тщательно, – наш народ не должен пережить те трагические события, которые происходили в других уголках мира и которые мы наблюдали – даже в меньшей степени – в нашей свободной стране. Мы можем предотвратить и предать огласке случаи нарушения свободы путем вредительства, беспорядков и насилия, не уничтожая саму свободу».
«Гибельные катастрофы»
   У Гувера не было времени на сентиментальные разговоры о гражданских свободах. Он уже вступил в войну, и ему требовалось новое оружие в арсенале.
   Во-первых, Гуверу были нужны более строгие законы против подрывной деятельности. Они были ему нужны уже двадцать лет. Он их получил. Уже начались слушания в конгрессе по поводу закона, который станет известен как закон Смита. Изначально он был направлен на снятие отпечатков пальцев и регистрацию иностранцев. К тому времени, когда был принят, он стал в Америке первым законом мирного времени, направленным против подстрекательства к бунту, с XVIII века. Закон Смита включал строжайшие федеральные ограничения свободы слова в истории Америки: он запрещал слова и мысли, нацеленные на свержение правительства, и делал членство в любой организации с такими намерениями государственным преступлением.
   Во-вторых, Гувер возродил и укрепил практику ведения списка потенциальных врагов, которые должны были бы быть арестованы и задержаны, когда начнется война. Механизм составления такого списка во многом напоминал работу, которую выполнял Гувер в Бюро по делам «враждебных иностранцев» во время Первой мировой войны.
   6 декабря 1939 года Гувер подписал «личный и конфиденциальный» приказ каждому агенту ФБР, находящемуся в его подчинении, под заголовком «Для внутренней безопасности». Агенты получили распоряжение подготовить список людей – американцев и иностранцев в равной степени, – которых следует изолировать ради национальной безопасности. Гувер имел в виду коммунистов и социалистов, фашистов – последователей Гитлера, «прояпонски» настроенных людей и тех, кого его люди сочтут способными к ведению политической войны. Ему были нужны имена врагов государства. Составление этого списка получило название «Программа задержания и содержания под стражей».
   В-третьих, Гувер хотел прослушивать телефонные разговоры по своему усмотрению. Но на его пути стояло новое и кажущееся непреодолимым препятствие. 11 декабря 1939 года Верховный суд, изменив свое решение, постановил, что прослушивание телефонных разговоров правительством незаконно.
   Дело «Соединенные Штаты против Нардоне» стравило правительство и гангстеров. Уликами были в основном записи подслушанных пятисот телефонных разговоров. Адвокаты ссылались на Закон о связи от 1934 года, который запрещал разглашение содержания подслушанных разговоров. Верховный суд постановил, что закон ясен: его «простые слова… запрещают любому человеку… перехватывать телефонные сообщения и предписывают таким же четким языком, что «никакому лицу» не позволено разглашать или передавать эти сообщения или их суть «любым лицам».
   Суд ясно дал понять, что этот закон относится к федеральным агентам.
   На поверхности это решение выглядело как запрет прослушивания телефонных переговоров. Но не для Гувера. Два дня спустя он сообщил своим людям, что ничего не изменилось: «Прежнее правило сохраняется: никаких прослушиваний без моей санкции»[134]. До тех пор пока он – и только он один – дает тайную санкцию на прослушивание телефонов, а работа ведется во имя разведки, все будет хорошо.
   Обвинители вернули дело назад в суд и признали подсудимых виновными в удалении секретной информации из текстов подслушанных телефонных разговоров, их аннотировании и перефразировании. Эта тактика сработала на пересмотре судебного дела, но не прошла в Верховном суде. «Дело Нардоне – 2» было решено язвительным мнением старейшего врага Гувера – судьи Феликса Франкфуртера, юриста Либерального клуба из Гарварда, который разгромил Гувера в суде Бостона во время рассмотрения дел о депортациях с Оленьего острова два десятилетия назад.
   Прослушивание телефонных разговоров было «несовместимо с этическими нормами и нарушало личную свободу»[135], – написал Франкфуртер суду. Не прошла и уловка с аннотированием записанных текстов телефонных разговоров: «Знания, полученные правительством нечестным путем, использовать нельзя». Дело было закрыто: правительство не может использовать прослушивание телефонных разговоров или разведданные, из них вытекающие.
   8 января 1940 года министр юстиции Мерфи стал новоиспеченным судьей Верховного суда. Преемником стал его заместитель Роберт Джексон, позднее – главный обвинитель на Нюрнбергском процессе над нацистскими военными преступниками и уважаемый судья Верховного суда. Министр юстиции Джексон поспешно объявил, что министерство юстиции прекратило прослушивание телефонных разговоров. 15 марта он ввел на него официальный запрет, который продлился девять недель.
   Гувер копал под нового министра юстиции и пытался найти способ обойти закон. Он был проницательным человеком и непреклонным, когда вышестоящие начальники ставили на его пути препятствия. Он огорошил Джексона появлением историй, намекающих на то, что ФБР чинят препятствия в его войне со шпионами и вредителями. Он добился поддержки от своих политических союзников в министерстве обороны и Госдепе. Он лично и вполне определенно предостерег, что судьба страны зависит от прослушивания телефонных переговоров и подслушивающих устройств.
   Гувер был «сильно озабочен существующим предписанием, которое запрещало использование прослушивающих устройств на телефонных линиях»[136], о чем он и написал Джексону 13 апреля 1940 года. Прослушивание телефонных разговоров «необходимо» ФБР в его разведывательной деятельности и делах о шпионаже. Без них «следует ожидать повторения гибельных катастроф, вроде взрыва на острове Блэк-Том». ФБР «не может справиться с этой проблемой без прослушивания телефонных разговоров, – утверждал Гувер. – Я чувствую себя обязанным довести эту ситуацию до вашего сведения сейчас, нежели ждать, пока какая-нибудь национальная катастрофа не поставит министерство юстиции в центр внимания общественности из-за его неспособности предотвратить какой-нибудь серьезный инцидент».
   Гувер доводил до сведения министра юстиции, что на его руках будет кровь американских граждан, если тот не отменит свой запрет во имя национальной безопасности.
«Угроза обществу»
   Их конфронтация углублялась. Министр юстиции Джексон пришел в ужас, когда узнал о гуверовской Программе задержания и содержания под стражей. Ведение слежки за враждебными иностранцами – это одно. Составление досье на американцев, которые будут арестованы в случае чрезвычайной ситуации в стране, – другое.
   Гувер предупредил Джексона об отставке. Борьба за Программу задержания и содержания под стражей рисковала «вполне определенной возможностью раскрытия некоторых контрразведывательных действий»[137]. Любой вызов его власти мог заставить ФБР «покинуть свои помещения для получения информации в области антиправительственной деятельности». Список остался.
   Гувер приказал всем агентам ФБР на территории Соединенных Штатов докладывать о «лицах, симпатизирующих немцам, итальянцам и коммунистам» как кандидатах на задержание, будь они американцы или иностранцы. Ему были нужны имена редакторов, издателей и подписчиков на все коммунистические, немецкие и итальянские газеты, выходящие в Соединенных Штатах. Ему были нужны членские списки каждой политически подозрительной организации в США, вплоть до клубов немецкой песни. Он велел своим агентам внедрить осведомителей и лазутчиков в «различные так называемые радикальные и фашистские организации в Соединенных Штатах»[138], установить личности их «членов, цели и задачи и роль, которую они могут сыграть во время переломной ситуации в стране».
   ФБР начало составлять список, в который вошли тысячи людей, чья «свобода в этой стране во время войны или критического положения в США представляла бы угрозу общественному спокойствию и безопасности правительства Соединенных Штатов»[139]. Досье содержали разведданные, собранные агентами ФБР по всей стране не только от «конфиденциальных источников» – осведомителей, но и информацию, полученную путем незаконных проникновений в помещения, с помощью подслушивающих устройств, установленных по распоряжению Гувера. Разведданные получали из общественных и личных документов, документов о найме на работу, школьных характеристик и бесед.
   Люди, попавшие в этот список, делились на две категории. Лица, подпадавшие под первую категорию, должны были быть арестованы и интернированы сразу же после начала военных действий между Соединенными Штатами и страной, к которой эти люди были лояльны. За людьми из второй категории следовало «внимательно следить»[140], когда начнется война, так как существует «возможность, но не вероятность того, что они станут действовать враждебно по отношению к интересам правительства Соединенных Штатов». Гувер проинструктировал своих агентов вести свои беседы и расследования «совершенно конфиденциально»[141]. Если их спросят, он велел им отвечать, что они ведут законные расследования в связи с Законом о регистрации иностранных агентов, который требовал, чтобы люди, представляющие иностранные державы, регистрировались в Госдепартаменте. Это была неправда.
«И что, если это незаконно?»
   Теперь Гувер участвовал в политике на президентском уровне. В войне с министром юстиции по поводу прослушивания телефонных разговоров и ведения наблюдения ему были нужны союзники во властных кабинетах.
   Одного он нашел в лице министра финансов Генри Моргентау. Гувер знал его как старинного друга Рузвельта, внука еврейского иммигранта из Германии и опытного экономиста, весьма заинтересованного в движении финансовых средств между странами оси и американскими банками.
   10 мая 1940 года Гувер рассказал Моргентау о нацистском плане свержения президента. Он сказал, что ФБР необходимо прослушивать телефонные разговоры, чтобы расследовать это дело.
   Годами Германия осуществляла разведывательную программу в Соединенных Штатах. Программа, финансируемая за счет захваченных и украденных еврейских капиталов, была чрезвычайно выгодна и нацистам, и американским банкирам. Это было самое лучшее орудие Гитлера для установления личностей и вербовки немцев в Америке.
   Третий рейх продавал особые немецкие марки – Rueckwanderer или «вернувшиеся» марки в обмен на американские доллары. Чтобы открыть счет в Rueckwanderer-марках, житель Германии в Соединенных Штатах шел в немецкое консульство, присягал на верность Третьему рейху и заявлял о своем намерении вернуться на родину. Он переводил американские доллары в рейх и тем самым делал вклад в победу Германии.
   Четыре банковские компании в Соединенных Штатах занимались прибыльным обменом Rueckwanderer-марок. Больше всего был известен «Чейз нэшнл банк», наименее – «Роберт С. Мейер и Ко», возглавляемый Августом Т. Гозбеком[142] – жителем иностранного государства и членом нацистской партии.
   Гувер сказал, что Гозбек отмывает деньги, посылая десятки тысяч долларов пяти– и десятидолларовыми купюрами, которые невозможно отследить, отцу Чарльзу Кофлину – пользующемуся дурной славой радиопроповеднику правого толка, который бранил Рузвельта и «сделку с евреями», организовал движение по вступлению в вооруженное ополчение под названием Христианский фронт и молился за победу фашизма над коммунизмом. Кофлин был одним из самых сильных политических врагов Рузвельта наряду с всемирно известным летчиком Чарльзом Линдбергом – потенциальным кандидатом от Республиканской партии на президентских выборах 1940 года. И еще: Гувер доложил, что Гозбек планирует отправить по почте 500 тысяч долларов мелкими купюрами в комитет республиканцев по организации президентской кампании.
   Короче, по словам Гувера, офицеры германской разведки имели денежную и информационную сеть, которая затрагивала банковскую систему Америки. Нацистское золото текло в США к политическим врагам Рузвельта.
   И у ФБР не было возможности прослушивать их телефонные разговоры.
   «Я разговаривал с Дж. Эдгаром Гувером и спросил его, может ли он прослушивать шпионские разговоры, и он ответил «нет»; что приказ, отданный ему Бобом Джексоном и мешающий ему делать это, не был отменен», – написал Моргентау 20 мая 1940 года в своем подробном дневнике, который он вел ежедневно и который сохранился в президентской библиотеке Рузвельта. «Я сказал, что немедленно пойду на работу. Он сказал, что ему это очень нужно».
   Моргентау немедленно позвонил Эдвину Уотсону – личному секретарю президента. «Я позвонил генералу Уотсону и сказал, что это должно быть сделано, а он сказал: «Я не думаю, что это законно».
   «И что, если это незаконно?» – ответил Моргентау, имея в виду «не все ли равно, даже если это незаконно?».
   Уотсон перезвонил через пять минут: «Он сообщил президенту, и президент сказал: «Пусть Боб Джексон пошлет за Дж. Эдгаром Гувером и прикажет ему сделать это, а за этим последует письменная служебная записка».
   Президент написал секретную записку министру юстиции Джексону на следующей день. Смысл в ней сказанного: к черту Верховный суд.
   Решение по «делу Нардоне» было, «несомненно, законным»[143], – начал Рузвельт. – При обычных обстоятельствах прослушивание телефонных разговоров правительственными агентами не должно проводиться по той простой причине, что это почти наверняка приведет к нарушению гражданских прав». Но сейчас ситуация исключительная. «Я убежден, – писал Рузвельт, – что Верховный суд никогда не имел намерения применять [свое решение] к серьезным вопросам, включая оборону страны».
   «Конечно, хорошо известно, что определенные государства занимаются… подготовкой диверсий и реально их осуществляют, – отметил президент. – Слишком поздно что-то делать после того, как диверсия, убийства и деятельность пятой колонны состоятся».
   Президент сказал, что он разрешил ФБР использовать «прослушивающие устройства» против «лиц, подозреваемых в подрывной деятельности против правительства Соединенных Штатов, включая подозреваемых в шпионаже». Приказ был подписан инициалами Ф. Д. Р. Он действовал еще четверть века.
   В те годы ФБР установило по крайней мере 6769 незаконных прослушивающих устройств[144] и 1806 жучков во имя национальной безопасности. Эти цифры почти наверняка преуменьшены, так как о некоторых прослушивающих устройствах, жучках и незаконных проникновениях в помещения не докладывали, чтобы защитить секретность операций, согласно документам министерства юстиции, которые сохранились до наших дней и пережили меняющуюся политику эпохи.
   С благословения Рузвельта Гувер теперь прослушивал телефонные разговоры по своему усмотрению. Прослушивание оставалось нелегальным. Ничто в приказе президента не делало его законным. Рузвельт сделал ФБР разведывательной службой президента. Гувер силой вырвал у министерства юстиции огромную власть.
   И он научился удерживать ее в руках так же хорошо, как и президент.
   Министр юстиции нанес ответный удар. «Федеральное бюро расследований является объектом частых нападок, как гестапо, – написал Джексон в секретной служебной записке, которая ходила по министерству. – Эти нападки, если им верит большое количество людей, губительны для его работы и положения в суде, когда мы добиваемся осуждения»[145]. Он хотел, чтобы ФБР следовало закону – прямой и узкий путь расследования преступлений против Соединенных Штатов.
   Но Гувер выиграл и это сражение. Он ответил министру юстиции, объяснив ему «разницу между «следственными» действиями и «разведывательной» деятельностью»[146]. Разведывательная работа ФБР не была нацелена на предъявление официального обвинения преступникам после того, как они совершили правонарушения. Она имела своей задачей остановить шпионов и вредителей до того, как они нанесут свой удар. «Необходимо – для поддержания безопасности внутри страны, – чтобы ФБР было в состоянии иметь в своих досье информацию, касающуюся деятельности отдельных людей и организаций антиправительственного характера», – настаивал Гувер. Когда ФБР проводило свои разведывательные операции, оно работало не на министра и министерство юстиции; оно работало на президента Соединенных Штатов.
   Конфронтация достигла кульминации.
   На протяжении двух следующих десятилетий Гувер рассказывал министрам юстиции о своих действиях, если хотел и когда хотел. Он сделал невозможным для Джексона и многих его преемников осуществлять свою законную власть в отношении ФБР.
   Гувер действовал вне закона, и знал это. Улики, полученные с помощью прослушивания телефонных разговоров, были бесполезны в суде; любой судья прекратил бы дело, основанное на незаконном поведении государства.
   Но прослушивание работало. Оно было одним из самых мощных инструментов в арсенале ФБР для сбора разведданных. Его власть стала бесконтрольна, как только ей была дана воля. Одно прослушивающее устройство могло открыть окно в мир секретов. И Гувер теперь правил этим царством.
«Президент полагал, что вы можете захотеть тщательно изучить их»
   Отношения между Рузвельтом и Гувером были сердечными, но корректными. Теперь они стали глубже благодаря общим секретам.
   21 мая 1940 года – в тот же день, когда Рузвельт издал приказ о прослушивании телефонных разговоров, – он же передал Гуверу копии телеграмм, посланных в Белый дом в поддержку политики невмешательства Чарльза Линдберга. («Я абсолютно убежден, что Линдберг – нацист», – сказал Рузвельт министру финансов Генри Моргентау накануне.) Записка от секретаря Рузвельта, лежавшая сверху пачки телеграмм, гласила: «Президент полагал, что вы можете захотеть тщательно изучить их, записать имена и адреса отправителей»[147].
   На протяжении последующих пяти лет Гувер посылал Рузвельту стабильный поток политических разведданных и инсинуаций о людях, которые были не согласны с политикой президента. Объектами наблюдения ФБР были: Линдберг; Первая американская коалиция консерваторов, антикоммунисты и реакционеры, сочувствующие Гитлеру; три сенатора Соединенных Штатов, которых Гувер подозревал в симпатиях к Германии, включая своего давнего врага с 1920-х годов Бертона Уилера из Монтаны; конгрессмен из родного города Рузвельта – охотник за «красными» Гамильтон Фиш; и еще сотни людей, которые просто ненавидели Рузвельта и все, что он поддерживал.
   Когда президента рассердил памфлет партии «Америка прежде всего» (политическая партия изоляционистского, фашистского и расистского толка, среди лидеров которой был Чарльз Линдберг, Джозеф Кеннеди, Генри Форд и ряд других видных представителей истеблишмента. – Пер.), осудивший его политику отправки кораблей в Великобританию, он приказал своему помощнику «выяснить у кого-нибудь – возможно, в ФБР, – кто за это платит». Гувер приступил к расследованию не просто источника этого памфлета, но всей финансовой структуры партии. В итоге он получил возможность сообщить президенту, что «Америка прежде всего» получает достаточную тайную поддержку от двух самых могущественных газетных издателей – Джозефа Медилла Паттерсона (нью-йоркская «Дейли ньюс») и Роберта Р. Маккормика («Чикаго трибюн»). Гувер также дал понять, что «Америка прежде всего», возможно, получает тайную финансовую помощь от фашистов за рубежом. Все это спровоцировало президента отдать приказ министерству юстиции открыть расследование с участием большой коллегии присяжных деятельности партии «Америка прежде всего». Прослушивание телефонных разговоров одного из ведущих руководителей партии – коллеги Линдберга пилота Лауры Ингаллс – привело к предъявлению ей обвинения и признанию ее виновной как платного агента влияния в пользу правительства Германии.
   14 июня 1940 года Рузвельт послал Гуверу благодарственную записку «за многочисленные интересные и ценные сообщения, которые вы сделали мне за последние несколько месяцев». Гувер хранил ее всю свою жизнь. Три месяца спустя он дал знать в Белый дом, что он прослушивает «все телефонные разговоры, входящие и исходящие из посольств Германии, Италии, Франции, России и Японии»[148] и ведет широкий спектр разведывательных действий в отношении шпионов стран оси.
   Теперь Гувер был начальником разведки президента.

Глава 11. Тайная разведка

   Наступление ФБР на нацистских шпионов началось в мае 1940 года с сообщения, переданного азбукой Морзе с коротковолнового приемника из деревянного бунгало, стоявшего на пляже в Сентерпорте (штат Нью-Йорк) – небольшом городке на Лонг-Айленде. Оно перелетело через Атлантический океан и приземлилось в Гамбургском отделении абвера – военной разведки Германии.
   Абвер ответил непрекращающимся потоком приказов немецким разведчикам в Америке. Абвер хотел получать донесения о военной готовности Америки, подготовке войск, производстве самолетов, поставках боевых самолетов Великобритании, строительстве авианосцев, приемах ведения химической войны, станкостроительных заводах, производстве прицелов для бомбометания и передвижениях кораблей в море. По радио были переданы инструкции группе из тридцати трех агентов. Некоторые из них работали на такие компании, как «Вестингхаус электрик», «Форд» и «Крайслер», другие служили на кораблях, курсирующих через Атлантику.
   В абвере полагали, что радистом, принимавшим от них приказы в бунгало на Лонг-Айленде и передававшим массу разведывательной информации в Гамбург, был сорокалетний Уильям Себолд, получивший американское гражданство.
   Но ключ радиопередатчика был в руках ФБР, а не Себолда.
   Себолд был немецким ветераном Первой мировой войны, работал моряком торгового флота, кочующим с места на место, и авиамехаником и жил и работал в Нью-Йорке и Сан-Диего, а затем в начале 1939 года возвратился в Германию. С новым американским паспортом, приказами из абвера и 500 долларами наличными он был отправлен назад в Нью-Йорк. Он пришел в ФБР 8 февраля 1940 года, сойдя на берег в конце путешествия из Италии на пароходе «Вашингтон». Он сказал, что после возвращения в Германию он попал в немецкую разведку и его против воли отправили в разведшколу в Гамбурге, где его обучили шифровальному делу и тайной связи.
   Агенты ФБР наблюдали за тем, как Себолд снял наручные часы, открыл их заднюю крышку и вытащил пять крошечных фотографий. Прочитанные с помощью микроскопа документы содержали требования абвера поставлять информацию о военных секретах США, включая противовоздушную артиллерию, приемы ведения химической войны и передвижения войск.
   Абвер приказал Себолду связаться с человеком по имени Герман Ланг и собрать нелегальный коротковолновый радиоприемник для связи с немецкой разведкой в Гамбурге. Установление личности Ланга убедило ФБР и рассеяло все сомнения: Ланг был инспектором на заводе, который производил прицелы для бомбометания «норден», которые представляли собой один из самых тщательно оберегаемых секретов американской военной технологии.
   Гувер отправил эту потрясающую информацию президенту Рузвельту 12 февраля 1940 года – через четыре дня после прибытия Себолда в Нью-Йорк.
   Теперь перед ФБР стоял вопрос[149]: как использовать Себолда, чтобы перехитрить немцев и свернуть их шпионскую сеть в Соединенных Штатах. Гувер и его люди не имели опыта в использовании двойных агентов. Успешная операция с двойным агентом – это игра, основанная на обмане. Себолд должен был делать вид, что он работает на абвер, в то время как он работал на ФБР.
   Ключом был радиоприемник. Когда нелегальная радиостанция в Сентерпорте взлетела на воздух 19 мая 1940 года, всем заправлял агент по имени Моррис Прайс, а не Себолд.
   За тринадцать месяцев Прайс передал 302 донесения в абвер и получил от него 167 ответных сообщений. Согласуя данные с армейской разведкой и разведкой военно-морского флота, ФБР посылало информацию и дезинформацию в Германию. Абвер отвечал новыми распоряжениями для своих агентов и требованиями информации. Гувер регулярно докладывал в Белый дом о том, чего немцы хотят от своих шпионов в Соединенных Штатах, – главным образом информацию об их военном потенциале и поставках боевой техники в Англию.
   Офицеры абвера играли на руку Америке. Они передавали по радио приказы Себолду открыть в Нью-Йорке банковский счет и стать для шпионской группы казначеем. Это дало ему возможность контролировать операции группы и доступ ко всем тридцати трем агентам.
   ФБР разработало операцию по поимке шпионской группы с помощью подставной компании, прослушивающих устройств и скрытых камер, которая была частично оплачена ни о чем не подозревающим абвером и подписана близким другом президента Рузвельта Винсентом Астором.
   Астор уже работал шпионом на Рузвельта. Будучи наследником одного из крупнейших состояний Америки, Астор получил от президента полномочия координировать разведывательные операции в Нью-Йорке. Находясь в должности директора «Вестерн юнион», он организовал перехват международных телеграфных сообщений в нарушение федерального закона. На Бермудских островах, где у него было обширное поместье, Астор вел такие же незаконные операции с британской разведкой, вскрывая дипломатическую почту и международную корреспонденцию, перевозимую на кораблях и самолетах, которые останавливались и совершали посадку на острове по пути в Соединенные Штаты и из них. В Нью-Йорке на Западной Сорок второй улице, где находилась штаб-квартира «Ньюсуик» – журнала, который находился в собственности Астора и которым он руководил, он предоставил ФБР три номера люкс под офис на шестом этаже.
   Здание «Ньюсуик» стало штаб-квартирой «Дизель рисерч корпорейшн» под руководством Уильяма Себолда при финансовой поддержке в размере 5 тысяч долларов, посланных в виде чеков в Нью-Йорк агентами абвера в Мексике; она была напичкана скрытыми микрофонами и камерами ФБР. Себолд использовал эти офисы для выплаты членам шпионской сети денег и получения от них донесений. Курьеры доставляли Себолду сообщения, которые показывали перемещения и местонахождение каждого ценного члена группы.
   ФБР зарегистрировало восемьдесят одну встречу между Себолдом и агентами абвера в «Дизель рисерч» с приложением кинопленок и фотографий, сделанных через толстое зеркало, и сотен бобин магнитофонных записей, полученных с помощью скрытых микрофонов. В течение года ФБР арестовало их всех.
   Успехи в контрразведке редко были такими потрясающими, как в деле Себолда. Это расследование открыло Гуверу глаза на силу обмана в ведении войны.
«Шпионы, вредители и предатели»
   Общение ФБР посредством коротковолнового радиоприемника с абвером также начало давать информацию о том, что Германия имеет шпионов в Мексике, Бразилии и Перу. Гувер использовал эту информацию для разработки новой глобальной разведывательной операции.
   Значимым союзником Гувера был Адольф А. Берле – энергичный и решительный помощник госсекретаря. Берле руководил разведывательной стороной американской дипломатии; он служил связующим звеном Госдепа с ФБР, армией и военно-морским флотом; до этого он контролировал вопросы, связанные с Латинской Америкой. Он был один из самых умных членов команды советников при президенте Рузвельте. И хотя он был высокообразованным гарвардским либералом, каких ненавидел Гувер, Берле завоевал его доверие. У них был одинаковый скрытный склад ума.
   В мае 1940 года, когда Франция пала перед нацистами, Великобритания подверглась нападению, а недавно занявший свой пост премьер-министр Уинстон Черчилль обратился к Америке за помощью, между Гувером и Берле состоялся разговор о создании американской разведывательной организации, действующей по всему миру. У атлантического побережья обеих Америк плавало множество подводных лодок; пятью месяцами ранее немецкие и британские корабли сразились в устье Рио-де-ла-Плата в Уругвае.
   Берле предложил, чтобы ФБР занялось сбором информации о нацистских шпионах на территории от Гаваны до Рио-де-Жанейро. ФБР уже послало одного спецагента в Мехико, где он начал работать с начальником полиции и министерством внутренних дел с целью найти немецких шпионов и диверсантов, а другого – в Рио, где он обучал сотрудников бразильской тайной полиции.
   Гувер и Берле привлекли к себе на помощь бригадного генерала Шермана Майлза – начальника армейской разведки и контр-адмирала Уолтера Андерсона – начальника разведки военно-морского флота. Гувер и военачальники заспорили из-за ответственности и полномочий. Координация их действий была бессистемна, общее владение тайной информацией – недостаточно. Генерал Майлз и Гувер особенно недолюбливали друг друга. Армия и флот воевали друг с другом из принципа. Но, побуждаемые Гувером, они поставили вопрос о всемирной разведывательной сети перед президентом. Он уже думал об этом.
   26 мая 1940 года в одном из своих радиообращений, которое слышали десятки миллионов американцев, Рузвельт дал понять, о чем он думает.
   «Нынешняя угроза нашей национальной безопасности – это не вопрос одного лишь вооружения, – сказал президент американскому народу. – Мы знаем другие методы, новые методы нападения.
   Троянский конь. Пятая колонна, которая предает страну, не готовую к измене.
   Шпионы, вредители и предатели – действующие лица в этой новой стратегии. Со всеми ними мы должны и будем поступать решительно».
   3 июня 1940 года Берле пришел в кабинет Гувера в штаб-квартире ФБР. У них была «долгая встреча по вопросам координации разведки»[150], и они договорились, как написал Берле в своем дневнике, «что настало время, когда нам придется рассматривать вопрос о создании тайной разведывательной службы, которую, я полагаю, имеет каждое министерство иностранных дел крупного государства, но мы его еще не касались». Через восемь дней они одобрили план, поспешно разработанный их помощниками, по созданию нечто такого, что не имело прецедента в истории Соединенных Штатов Америки.
   ФБР должно было функционировать как разведывательная организация под глубочайшим прикрытием. Ее существование не будет признаваться. Для непрофессионала она будет выглядеть как корпорация со штаб-квартирой в Нью-Йорке с филиалами по всему миру. Ее международные представители будут тайно накапливать информацию, получая тайные задания из штаб-квартиры и не зная, кто ее будет читать в Соединенных Штатах. Организация будет называться Специальная разведывательная служба.
   И снова президент не дал никакого письменного распоряжения. 24 июня 1940 года он сказал Берле, что ФБР теперь отвечает за разведку в Западном полушарии от техасской границы до Огненной Земли. Армия и военно-морской флот охватят остальную часть мира.
   «Президент сказал, что хочет, чтобы поле деятельности было поделено», – доложил Берле. Это была роковая фраза. Жонглер уронил мячик.

Глава 12. «Задушить Соединенные Штаты»

   План был внушителен на бумаге, но он уперся в реальность. Это не была война, которую привыкло вести ФБР.
   Гувер отдал руководство СРС одному из своих любимых помощников Перси Фоксворту – сладкоречивому и утонченному тридцатитрехлетнему особому агенту, руководившему Нью-Йоркским отделением Бюро. Все называли его Сэмом. Рожденный и выросший на Миссисипи, Фоксворт был похож на чистокровного бультерьера; он обладал более чем мимолетным сходством с молодым Дж. Эдгаром Гувером.
   Фоксворт был существом общественным и мог свободно болтать и с графиней, и с начальником кубинской тайной полиции. Он дружил с представителями аристократии Манхэттена; в его ближайший круг входили Винсент Астор и Нельсон Рокфеллер – наследник «Чейз-банка», недавно назначенный помощником госсекретаря по делам Латинской Америки и отвечавший за культурные и коммерческие связи. Рокфеллер был превосходным подставным лицом для СРС, являясь неимоверно богатым человеком с коммерческими связями и дипломатическими полномочиями во всем Западном полушарии. Рузвельт хотел, чтобы Рокфеллер использовал свое имя и богатство, которое включало пакеты акций в нефтяной и других отраслях промышленности, для противостояния экономическому и политическому влиянию Германии и Японии.
   Гувер хотел, чтобы Фоксворт научился вести шпионскую деятельность против стран оси. Около миллиона немцев и японцев проживали в Бразилии, Аргентине, Чили и Перу. Они управляли рудниками и добывали золото и серебро, а также такое редкое и необходимое для войны сырье, вроде платины и промышленных алмазов. У японцев были морские пути, которые шли от Мексики до Антарктиды, а немцы имели значительное влияние на южноафриканских лидеров, которые были сторонниками грубой силы и «шагистики».
   В августе 1940 года, когда Рокфеллер выступал в роли брокера по операциям с недвижимостью, СРС открыла предприятие – Компанию по обслуживанию импортеров и экспортеров, которая вела дела в офисе 4332 в Рокфеллеровском центре в Нью-Йорке. На первый взгляд «Импортеры и экспортеры» предлагали клиентам содействие в развитии международных торговых связей. В реальности же эта компания была информационным центром, в котором агенты ФБР со всей страны получали тайные задания для своих зарубежных миссий. Они отправлялись в качестве репортеров «Ньюсуик» с благословения владельца этого журнала Винсента Астора. Они выдавали себя за биржевых маклеров от банка «Мерилл Линч», администраторов Объединенной фруктовой компании, «Армор мит корпорейшн», Американской телефонной и телеграфной компании или «Ю. С. сталь». Под этими прикрытиями они искали нацистские и советские шпионские группы, действовавшие на пространстве от Мексики и Кубы до Бразилии и Аргентины. В свое свободное время они добывали и шлифовали секретную информацию политического, экономического и дипломатического характера.
   ФБР нанимало сотни новых сотрудников, увеличивая свои ряды на 80 процентов. Его численность выросла с 898 человек в 1940 году до 1596 в 1941 году. К 1943 году численность сотрудников Бюро утроилось, в нем работал 4591 агент при поддержке 7422 штатных сотрудников. Но количество людей, чьи подготовка и опыт позволяли им служить в Специальной разведывательной службе, было ничтожно мало. Несоответствие сотрудников Бюро поставленной задаче было колоссальным. Гувер сам так говорил.
   «Мы, безусловно, выбрали несколько отличных фруктов для работы в СРС»[152] – так он выразился.
   Фоксворту нужны были 250 агентов для работы под своим началом как можно скорее. В конечном счете численность СРС разрослась до 600 человек. Но в течение первого года существования СРС он нашел только 25 человек, которые подходили для этой работы. Не многие агенты ФБР говорили на иностранных языках, бывали в других странах, умели вести себя как биржевой маклер или служащий сталелитейной компании. Изображать из себя репортера было проще: держишь ручку и блокнот, задаешь вопросы и записываешь ответы; каждый агент ФБР мог это делать. Но «Ньюсуик» не мог укомплектовать все свои иностранные представительства в Западном полушарии агентами Гувера. И не было времени учиться жить под прикрытием, как это должен уметь каждый хороший разведчик.
   Двое старших помощников Гувера Стенли Трейси и У. Ричард Глэвин встретились с Фоксвортом в конференц-зале в штаб-квартире ФБР. Невероятно, но их объединил поэт Арчибальд Маклейш, который, работая во время войны в Библиотеке Конгресса при Рузвельте, создал отдел особой информации, предоставлявший основные данные по иностранным государствам офицерам американской разведки. Трое мужчин рассматривали большую карту, стоявшую на подставке; на ней были изображены двадцать государств Центральной и Южной Америки.
   Служащий Фоксворта Даллас Джонсон вел записи, когда Трейси выбирал «имена известных ему агентов, которые могли подойти для работы в каждой из них»[153], – вспоминал Джонсон. «Мы вытаскивали папки с личными делами людей, которые, скажем, знали испанский, – сказал он. – Если они выглядели перспективными кандидатурами, мы посылали их к Фоксворту, чтобы он их тщательно изучил. Вот так тогда выбирались первые агенты». Джонсон записывал имена потенциальных агентов на голубой бумаге, которую Гувер использовал для своих папок с грифом «Не регистрировать». (Гувер создал эту оригинальную систему ради секретности. Документы с грифом «Не регистрировать» никогда не индексировались, так что оригиналы можно было уничтожить без следа, а документы о самых засекреченных операциях, включая шпионаж, прослушивание телефонных разговоров с помощью специальных устройств и жучков, незаконные проникновения в помещения и политические расследования, были бы защищены в случае внешнего расследования со стороны судов или конгресса. Эта система функционировала до самой смерти Гувера.)
   «Вначале, – гласит история СРС как подразделения ФБР, – агентов, отобранных для выполнения заданий в странах Латинской Америки, привозили в Вашингтон из разных уголков страны и проводили с ними краткий курс обучения». Действительно, очень краткий: они узнавали о стране, где им предстояло выполнять задание, из тонких папок, в которых могли находиться давние доклады от военных или военно-морских атташе, пачка газетных вырезок и туристический путеводитель. Что касается получения информации об объектах своей разведывательной работы, то ее они почти не получали: «Как правило, было невозможно проинструктировать агентов в отношении подрывной деятельности и ее условий по той причине, что такой информации не было в Соединенных Штатах».
   «В Соединенных Штатах у людей появилось понимание степени проникновения в страну нацистов и их деятельности в Латинской Америке», – говорится далее в истории СРС. Но «Бюро обнаружило, что полностью отсутствует какая-либо точная информация или подробности в отношении истинного масштаба или характера подрывной деятельности – ведущейся или потенциальной – в Латинской Америке».
   29 декабря 1940 года в одном из своих радиообращений Рузвельт подчеркнул крайнюю необходимость защитить обе Америки. «Есть такие, которые говорят, что страны оси никогда не станут нападать на Западное полушарие, – сказал президент американскому народу. – Это все та же опасная форма мышления, когда желаемое выдается за действительное, которая подорвала способность к сопротивлению у многих побежденных народов. Простая истина состоит в том, что нацисты снова и снова провозглашают, что остальные народы ниже их по развитию и поэтому должны подчиняться их приказам. И что самое важное, огромные ресурсы и богатства Американского полушария представляют собой самую заманчивую добычу во всем мире».
   Если – и когда – Соединенные Штаты вступили бы в битву, то согласно плану сначала они обрушились бы на Германию с блокадой со стороны моря, воздушными бомбардировками и подпольными действиями в оккупированной Франции. Этот план требовал тесной связи между американской и британской разведывательными службами.
   Лондон применял тактику обмана в шпионаже, дипломатии и военной разведке со времен королевы Елизаветы I в XVI веке. Офицеры британской разведки обучали гуверовского эмиссара Хью Клегга выслеживать и выявлять шпионов, защищать заводы и порты, составлять и вести списки подозрительных граждан и иностранцев, устанавливать скрытые камеры для наблюдения, внедрять агентов под прикрытием в посольства и консульства и незаметно вскрывать корреспонденцию. Пока Клегг ходил в разведшколу в Лондоне, Гувер послал два отчета в Белый дом, изложив в общих чертах планы Великобритании организовывать диверсии в странах оси и предсказав, что она стремится «получить в конце войны возможность сплотить мир, особенно Европу, на экономической основе с целью восстановления, извлечения прибыли и предотвращения распространения коммунизма»[154]. Шеф гуверовской Специальной разведывательной службы Перси Фоксворт полетел на юг с делегацией, возглавляемой Нельсоном Рокфеллером, в двухмесячную поездку по обеим Америкам. Используя фальшивый паспорт, он посетил четырнадцать стран, в которых СРС пыталась шпионить за врагами. Он отчитался Гуверу в феврале 1941 года. Его оценка была мрачной. Агенты на грани провала. Они не имеют представления, где они находятся и что они должны делать.
   ФБР знало, что нужно вести охоту на нацистов. Но оно не знало, где охотиться и как.
   «Объем разведывательной информации от каждого агента в начале и в течение некоторого времени был совсем небольшим и не представлял большой ценности, – гласит секретная история СРС. – Агенты были, конечно, в большей или меньшей степени незнакомы со странами, в которых они пытались действовать, и обычно им недоставало знания языка. На то, чтобы добиться стоящего успеха в смысле ориентации на месте и получения ценных осведомителей и источников информации, требовалось значительное количество времени. Тем временем, разумеется, агент, который обычно находился один в той стране, куда он был отправлен, уже был слабо мотивирован для ведения нелегальных операций… Тяжелый опыт научил Бюро, что фактически любая информация, направленная дипломату Госдепа, офицеру армии или военно-морского флота… неизменно приведет к разоблачению как информации, так и ее источника».
   Гувер почувствовал, что в этом деле он потерпел неудачу. 15 марта 1941 года он попытался избавиться от Специальной разведывательной службы.
   Гувер сказал министру юстиции Джексону, что СРС должна быть передана армейской или военно-морской разведке. Но Гувер не нашел желающих контролировать обе Америки. Армия и военно-морской флот были заняты тем, что пытались разгадать намерения и оценить возможности немцев в Европе и Атлантическом океане, а японцев – в Азии и Тихом океане. Он повторил свою рекомендацию три недели спустя, сказав, что «Бюро топчется на месте в смысле расширения сферы своих действий в Латинской Америке»[155].
   Распространение советского коммунизма в Соединенных Штатах оставалось самой большой заботой Гувера. В постоянно растущем списке его обязанностей стояло прослушивание телефонных переговоров русских дипломатических представительств в США, включая Амторг – советское экономико-торговое учреждение в Нью-Йорке, которое тратило миллионы долларов на покупку американских технологий.
   В апреле 1941 года ФБР, движимое предупреждением со стороны британской разведки, начало сбор шпионской информации об Амторге. Двадцатидевятилетний американец по имени Тайлер Кент, выбывший из Принстона, отработал шесть лет сотрудником американских посольств в Москве и Лондоне. Англичане, следившие за подозреваемым нацистским агентом, довели свой объект до лондонской квартиры Кента. Когда они проникли в квартиру и обыскали ее, нашли копии 1500 американских дипломатических телеграмм, коды и шифры. За время своей карьеры Кент уносил с работы зашифрованные сообщения и передавал их агентам советской разведки или разведки стран оси. Благодаря его работе Москва и Берлин смогли расшифровать американский дипломатический код, используемый для связи между Лондоном и Вашингтоном.
   Среди документов, украденных Кентом, было разведывательное донесение англичан о советских разведчиках, работающих на главу офиса Амторга в Нью-Йорке Гайка Бадаловича Овакимяна, сорокалетнего инженера-химика. 5 мая 1941 года ФБР арестовало Овакимяна по обвинению в нарушении Закона о регистрации иностранных агентов, который требовал, чтобы люди, представляющие интересы иностранных государств в Соединенных Штатах, регистрировались в министерстве юстиции. Но прежде чем у ФБР появилась возможность допросить его, он был освобожден под залог в размере 25 тысяч долларов и передан советскому генеральному консулу в Нью-Йорке. Десять недель спустя, после вторжения Гитлера в Советский Союз, Госдепартамент распорядился снять обвинение как дипломатический жест в отношении Москвы. Овакимян покинул Нью-Йорк и больше не вернулся.
   В Москве он стал руководителем советских разведывательных операций против Соединенных Штатов.
   Успешный допрос и предъявление обвинения Овакимяну изменили бы ход истории. Лишь в конце этого десятилетия ФБР поняло, что он был главным советским разведчиком в Нью-Йорке и руководителем советской разведки в Северной Америке с 1933 года, создал в Америке шпионские сети конспиративных квартир, вербовщиков и курьеров, что его разведгруппы действовали на всей территории Соединенных Штатов, Мексики и Канады. И хотя сталинские чистки подорвали советскую разведку в 1930-х годах, Овакимян их пережил.
   Но это был не единственный утраченный шанс выследить и поймать в ловушку руководителей советской шпионской сети в Америке. Незадолго до ареста Овакимяна ФБР «довело» его на встречу с Якобом Голосом – агентом бюро путешествий средних лет, который в 1930-х годах рекламировал путешествия в Россию. Всего лишь за четырнадцать месяцев до этой встречи Голос был осужден за подделку паспорта и нарушение закона о регистрации иностранцев. Он был приговорен к штрафу в размере 500 долларов с отсрочкой в исполнении приговора. В ФБР не знали и долго еще не узнают, что Голос был одним из высокопоставленных членов коммунистической партии в Америке и незаменимым звеном, связывавшим советскую разведку с американским коммунистическим подпольем.
   Перед возвращением в Москву Овакимян передал управление своей сетью американских агентов и курьеров другим людям. Их имена в один прекрасный день прогремят на весь мир.
   5 мая 1941 года, в день ареста Овакимяна, посол Японии в Вашингтоне Кичисабуро Номура – давний друг президента Рузвельта – получил из министерства иностранных дел в Токио короткое информационное сообщение: «Почти нет сомнений в том, что правительство Соединенных Штатов читает ваши шифрованные сообщения»[156].
   Эти поразительные сведения были получены от немцев. На протяжении шести месяцев армия и военно-морской флот занимались дешифровкой и декодированием японских дипломатических телеграмм, зашифрованных в системе, которая называлась «Пурпур». Разведданные, полученные благодаря дешифровке, получили кодовое название «Магия».
   20 мая посол Японии подтвердил, что Соединенные Штаты действительно читают «некоторые наши коды». Но он не знал, какие именно. Неосторожно и необъяснимо японцы продолжали пользоваться системой «Пурпур». Дешифровки продолжались. Читать их могли лишь несколько американцев. Среди тех, кто имел доступ к чтению «Магии», были президент, министр обороны, госсекретарь и начальники армейской и военно-морской разведки. Среди не допущенных к чтению этих секретных материалов были контр-адмирал Хазбенд Дж. Киммель, командующий Тихоокеанским флотом, генерал-лейтенант Уолтер Дж. Шорт, командующий армией на Гавайях, и Дж. Эдгар Гувер.
   Неспособность проанализировать сообщения «Магии» и превратить их секретную информацию в план действий окажется роковой. Сбор разведывательных данных был одним делом. Их согласование – соединение точек воедино – совсем другим. Армейская разведка не сообщала разведке военно-морского флота то, что ей было известно, и наоборот. Ни те ни другие ничего не сообщали Гуверу.
   Рузвельт говорил, что хочет, чтобы разведывательное поле было поделено. Оно было поделено и таким оставалось на протяжении многих лет.
   К маю 1941 года расшифрованные сообщения «Магии» открыли, что японцы начали создавать тщательно разработанную разведывательную сеть в Западном полушарии в ожидании мировой войны. Приказы, посланные из Токио в Вашингтон, требовали приложения всех усилий к тому, чтобы собирать политические, экономические и военные разведсведения, используя «американских граждан иностранного происхождения (не японцев), иностранцев (не японцев), коммунистов, негров, членов профсоюзов и антисемитов», имеющих доступ к американским правительственным, научным, производственным и транспортным центрам.
   «В случае участия Соединенных Штатов в войне наша разведывательная сеть будет перемещена в Мексику, и эта страна станет руководящим центром нашей разведывательной сети. В ожидании такой возможности подготавливайте здания для международной разведывательной сети США – Мексика… которая будет охватывать Бразилию, Аргентину, Чили и Перу». Донесения, отправленные в Токио от японских шпионов и тайных агентов в Америке в течение мая 1941 года, охватывали перемещения американских кораблей и самолетов через Тихий океан, планы внедрения на военные заводы и попытки сделать шпионов из представителей второго поколения американцев японского происхождения, которые служили в армии США. К концу лета Токио попытался достать разведданные о соотношении американских вооруженных сил на Тихом океане, включая местонахождение американских боевых кораблей и авианосцев, базирующихся в Пёрл-Харборе.
   ФБР, армия и флот владели кусочками этой разведывательной мозаики. Никто из них не сложил их вместе. Никто из них не предвидел нападение на американские военные базы в Тихом океане. Их глаза были устремлены в противоположном направлении.
   27 мая 1941 года президент Рузвельт объявил «бессрочное чрезвычайное положение в стране», основываясь во многом на угрозе нанесения ударов нацистами по обеим Америкам. Он говорил из Белого дома, окруженный послами и министрами со всего Западного полушария.
   «Мы стоим лицом к лицу перед объективным тяжелым фактом», – сказал президент.
   «Первый и главный факт состоит в том, что война, которая началась как европейская, превратилась, как и планировали нацисты, в мировую войну за мировое господство, – продолжил Рузвельт. – Всем нам, безусловно, очевидно, что до тех пор, пока продвижение гитлеризма не будет остановлено силой, Западное полушарие будет находиться в сфере досягаемости оружия уничтожения нацистов». Нацистские торпеды топили торговые корабли на просторах Атлантического океана. «Контроль или оккупация нацистскими вооруженными силами любого острова в Атлантике, – сказал Рузвельт, – угрожает безопасности континентальной территории Соединенных Штатов».
   Президент предостерег, что Гитлер может вскоре начать контролировать «островные аванпосты Нового Света – Азорские острова и острова Зеленого Мыса». Острова Зеленого Мыса находятся «на расстоянии семичасового перелета бомбардировщиков или транспортно-десантных самолетов из Бразилии» и лежат на ключевых судоходных путях в Южной Атлантике. «Война приближается к границе самого Западного полушария, – сказал он. – Она подходит очень близко к дому… Безопасность американских домов даже в центре нашей с вами страны имеет очень определенную связь с безопасностью домов в Новой Шотландии, Тринидаде или Бразилии».
   Рузвельт не мог быть более прямолинейным: «Я просто повторяю то, что уже записано в плане нацистов на завоевание мира. Они планируют обращаться с народами Латинской Америки так же, как они сейчас обращаются с Балканами. А затем они планируют задушить Соединенные Штаты Америки».
   Гувер знал, что нацистская сеть цела и здравствует где-то в Латинской Америке и ее разведчики могут проникнуть в Соединенные Штаты, если СРС не преуспеет в выполнении своей задачи. Необходимость ведения разведки против стран оси в Западном полушарии никогда не была более насущной. Но, казалось, успех вряд ли будет сопутствовать сотрудникам СРС.
   Агенты Гувера за границей сообщали мало, за исключением «слухов и т. д.», как гласит засекреченная история. Эти слухи поступали от «профессиональных осведомителей», которые «могли заработать деньги, поставляя информацию разведывательного характера. Их информация никогда не изучалась и не проверялась на точность». Мошенники считали сотрудников СРС легкой добычей: «Обычно они были достаточно проницательны, чтобы понять в начале игры, что они могут повысить свои доходы и цену своей информации тем больше, чем она будет более удивительна».
   Они настолько «воодушевлялись тем, что деньги можно делать таким способом, что в массовом порядке занимались поисками американцев и англичан, стремясь привлечь как можно больше клиентов для своей процветающей торговли». Уходили месяцы, иногда годы, чтобы отделить факты от вымысла, так как «информация, предоставленная источниками, была, конечно, не всегда придуманной», как объясняет история СРС, мудро оценивая прошедшие события. «Фактически, информация часто была основана на заслуживающей внимания правде. Также время от времени ее фабриковали из чего-то достоверного и всевозможных фальшивок, ложных вражеских кодов и т. д. Ее всучивали не только представителям Бюро, но и военным и военно-морским атташе Соединенных Штатов и представителям других разведслужб в Латинской Америке, включая британскую, в обмен на значительные денежные выплаты».
«Сегодня же вечером я пришлю свое заявление об отставке»
   Похожая афера возвестила появление Уильяма Дж. Дикого Билла Донована в качестве нового руководителя американской разведки.
   Его не случайно назвали Диким Биллом. У Донована возникало по сто идей в день, десять из которых могли быть выдающимися. Президенту нравилась его отчаянная храбрость. Подобно Рузвельту, он был страстным поклонником иностранной разведки, влюбленным в шпионаж. Он попал в разведку после провала карьеры в политике и многому научился самостоятельно. Но он считал себя специалистом, и по американским стандартам он таковым был.
   Он настойчиво торопил президента создать свою собственную разведывательную службу. 10 июня 1941 года Донован предложил взять на себя руководство «центральной разведывательной организацией»[157], которая будет стоять над ФБР, армейской и военно-морской разведками. Он соединит воедино разведывательные службы Америки, заставит их активно действовать вместе, объединит их секреты и будет докладывать о результатах непосредственно президенту.
   Рузвельт дважды посылал его в Лондон в качестве эмиссара. Тот встречался с премьер-министром Черчиллем, шефом британской разведки Стюартом Мензисом и начальником разведки военно-морского флота Великобритании контр-адмиралом Джоном Годфри. Англичане очаровали его (и они оплатили его вторую поездку). Он отправил отчет на четырех страницах своему близкому другу и бывалому соратнику по Республиканской партии, новому министру военно-морских сил Фрэнку Кноксу, описав структуру британской разведки почти так, как это сделал Гувер месяцем раньше, но гораздо более ярким языком. У Гувера были свои отношения с британской разведывательной службой, но он держал их на почтительном расстоянии. Донован, наоборот, был принят экспертами.
   Донован переработал свои разведывательные планы в своем доме в Нью-Йорке при постоянной и энергичной поддержке со стороны Уильяма Стивенсона – офицера британской разведки, который руководил американскими операциями из своего кабинета в Рокфеллеровском центре. Двое знакомых англичан смотрели через плечо Донована и давали полезные предложения – адмирал Годфри и его помощник, коммандер Ян Флеминг, создатель самого известного вымышленного шпиона своего поколения – Джеймса Бонда.
   Честолюбие Донована возымело необычное действие, объединив ФБР, армейскую и военно-морскую разведку: Гувер и его военные коллеги были решительно настроены против него. Они подписали официальное заявление в министерство обороны, в котором назвали идею Донована серьезным ущербом национальной безопасности. Они написали, что «образованное в результате сверхразведывательное управление было бы слишком огромным и сложным»[158].
   5 июля 1941 года гнев Гувера по поводу возвышения Донована был отмечен в телефонном разговоре с Винсентом Астором. Астор по-прежнему играл роль «координатора разведки» в Нью-Йорке и обеспечивал подпольную работу СРС. Он раскритиковал работу Гувера в Латинской Америке, узнав слухи из Южной Америки.
   Гувер думал, что Астор и Донован хотят его сместить. Он записал разговор на магнитофон[159]:

   «Гувер. Насчет этой идеи, чтобы в Бюро пришел новый директор… Как вам, вероятно, известно, я полагаю, что для меня, во всяком случае, эта работа не так уж много значит.
   Астор. Да нет же, Эдгар. У тебя хорошая работа, какая только может быть.
   Гувер. Это одна головная боль, и если кто-то хочет на мое место… он может получить его, стоит лишь только сказать об этом, потому что я не так уж и держусь за него.
   Астор. Ну же, Эдгар, я думаю, ты не должен говорить о том, чтобы оставить его в такой момент… в том положении, в котором находится сейчас наша страна.
   Гувер. Да, это единственное, что меня удерживает… Если они хотят, чтобы на это место пришел полковник Донован или вы… Черт, я сегодня же вечером пришлю свое заявление об отставке, если этого хочет президент… Для меня, черт побери, никакой разницы… Эта работа не так уж много значит для меня».

   На протяжении нескольких месяцев Гувер по-настоящему боялся, что потеряет работу. Он уже обзавелся врагами в высших кругах.
   Первая леди Элеонор Рузвельт пришла в ярость, когда ФБР начало проверять политическую благонадежность ее общественного секретаря Эдит Хельм. Она написала личное письмо Гуверу: «Мне кажется, такое расследование слишком напоминает методы гестапо».
   Члены кабинета Рузвельта лишились присутствия духа после того, как ФБР погубило карьеру заместителя госсекретаря Самнера Уэллеса – дипломата, любимца Рузвельта и главного архитектора его латиноамериканской стратегии. Бюро провело очень длинное расследование его гомосексуальной жизни, которая полностью раскрылась, когда Уэллес в состоянии алкогольного опьянения попытался вступить в гомосексуальный контакт с носильщиком, обслуживавшим пульмановский вагон пассажирского поезда.
   Репутация Гувера во многом базировалась на власти его тайного наблюдения. Люди уважали его, но некоторые просто его боялись, а значительное число – презирали. Гувер знал это.
   Гувер сказал Клайду Толсону, который был его правой рукой в ФБР, что было «движение с целью убрать меня с поста директора»[160]. Он был прав: Донован был той силой, которая за этим стояла. Донован и Гувер от всей души ненавидели друг друга с 1924 года, когда Донован недолгое время был начальником Гувера, служа в министерстве юстиции. Гувер боролся с ним в министерстве, успешно противодействовал его последующей попытке стать министром юстиции и открыто осуждал саму идею какой-либо разведывательной службы под руководством Донована.
   Гувер полагал, что Донован – бесчестный и опасный человек, и распространял слухи, что Донован сочувствует коммунистам. Донован считал, что Гувер не может наладить разведку в иностранных государствах, и распространял слухи, что Гувер – тайный гомосексуалист.
   Гувер был объектом этих слухов по крайней мере с 1937 года, когда Бюро принялось искоренять гомосексуалистов в правительстве. Эта инсинуация, вероятно, самый известный аспект жизни Гувера в настоящее время.
   Похоже, единственное, что все знают о Гувере, – это то, что у него была сексуальная связь с его постоянным партнером Клайдом Толсоном. Эта мысль уже давно отпечаталась в сознании людей благодаря книге, написанной британским журналистом, в которой были незабываемые описания Гувера, одетого в женскую одежду. Было бы занятно, если бы это было правдой. Но это почти наверняка ложь. Это заявление основывается на слухах, полученных от третьих лиц – весьма ненадежных источников. Ни одной крупицы доказательств нет в пользу того, что у Гувера когда-либо были сексуальные отношения с Толсоном или любым другим человеческим существом. Они были неразлучны в личном и профессиональном планах; по завещанию Гувер оставил Толсону свое имущество, и есть фотографии их двоих вместе, которые можно истолковать так, что эти двое испытывают друг к другу чувства более глубокие, чем привязанность. Один из биографов Гувера назвал их отношения браком без секса, и, возможно, это близко к правде. Но ни один человек, который знал Гувера лично или профессионально, не верил во что-то большее с его стороны.
   «Он питал отвращение к гомосексуализму, – сказал Карфа Финт Делоуч – верный помощник Гувера на протяжении многих лет. – Вот почему так много гомосексуалистов были уволены из Бюро»[161]. Если сам Гувер подавлял в себе гомосексуальные желания и его тайная неудовлетворенность превращалась в ярость, направленную на его врагов, то его внутренние страсти не были известны никому.
«В моем распоряжении имеется секретная карта»
   Гувер не потерял работу и не утратил мужества для борьбы с Донованом. Но 11 июля 1941 года президент назвал Дикого Билла национальным «координатором информации», дав ему «полномочия собирать и анализировать»[162] любую и всю разведывательную информацию по национальной безопасности. Разделив сферу американской разведки, Рузвельт теперь фрагментировал ее.
   Офицер британской разведки Уильям Стивенсон телеграфировал в Лондон: «Можете себе представить, какое облегчение я испытываю после месяцев борьбы в Вашингтоне теперь, когда наш человек получил возможности»[163]. Его выбор слов заслуживает внимания. Британская разведка считала Донована своим человеком и использовала его в интересах достижения своей высшей цели в эти отчаянные месяцы 1941 года – вовлечь Соединенные Штаты в войну.
   «В моем распоряжении имеется секретная карта, составленная в Германии правительством Гитлера – планировщиками нового мирового порядка, – объявил президент в радиообращении к нации 27 октября 1941 года. – Это карта Южной и части Центральной Америки в том виде, в каком Гитлер предлагает их реорганизовать. В настоящее время в этом регионе четырнадцать отдельных государств. Однако берлинские специалисты по географии безжалостно стерли все существующие границы и поделили Южную Америку на пять вассальных государств, поставив весь континент под свое господство. А еще они устроили так, что территория одного из этих новых марионеточных государств включает Республику Панаму и нашу дорогу жизни – Панамский канал».
   «Таков его план, – сказал Рузвельт. – Эта карта делает ясным нацистский замысел не только в отношении Южной Америки, но и в отношении самих Соединенных Штатов».
   Президент получил секретную карту от Дикого Билла Донована. Донован же получил ее от своего доброго друга Билла Стивенсона – резидента британской разведки в Нью-Йорке. А откуда взялась эта секретная карта? Один из ближайших помощников Стивенсона Х. Монтгомери Хайд утверждал, что она была похищена британской разведкой у курьера посольства Германии в Рио-де-Жанейро. «На президента она произвела сильное впечатление, – написал Хайд. – Обнаружение этой карты было убедительным доказательством намерений Германии в Латинской Америке и стало большим шоком для всех добропорядочных граждан Соединенных Штатов»[164]. Но карта была поддельной, сработанной британской разведкой. Эта хитрость, рассчитанная на то, чтобы вовлечь Соединенные Штаты в войну в Европе, оставалась тайной на протяжении десятилетий.
   Президент раздробил сферу разведки. Одним результатом этого была поддельная карта мира, другим – неожиданное нападение.

Глава 13. Закон войны

   Новый министр юстиции Фрэнсис Биддл начал подписывать ордера на задержание 3846 немцев, итальянцев и японцев, проживавших в стране. Гувер и его люди уже начали охоту на сотни людей, считавшихся самыми опасными, – к черту ордера. Они устанавливали личность подозреваемых любыми необходимыми методами, включая несанкционированные действия. Агент ФБР Мортон Чайлз незаконно проник в квартиру человека, подозревавшегося в сочувствии немцам, украл его записную книжку с адресами и в спешке покинул квартиру, когда подозреваемый вернулся домой. Чайлз опустил записную книжку в почтовый ящик; почта доставила ее в штаб-квартиру ФБР на следующий день.
   «Это было незаконно. Это был взлом», – сказал Чайлз. Но «я отправил 114 человек в концлагерь»[165] – это основывалось на именах, значившихся в этой записной книжке.
   Гувер не поддержал приказ президента о заключении в тюрьму 112 тысяч японцев и американцев японского происхождения, которые были увезены в лагеря после Пёрл-Харбора. Он не хотел, чтобы людей сажали в тюрьму из-за их национальности. Он хотел, чтобы в отношении их было проведено расследование и, если необходимо, они были бы отправлены в тюрьму за их убеждения.
   Президент расширил полномочия Гувера в военное время. Гувер брал на себя ответственность за ведение расследований в отношении прошлого и репутации каждого претендента на работу в правительстве. Он начал работать с паспортами и иммиграционными властями, чтобы контролировать американские границы, аэропорты и железнодорожные вокзалы. Он должен был обеспечивать безопасность сотен заводов, выпускающих военную продукцию. На него была возложена ответственность за цензуру американской прессы. Гувер и его люди начали вскрывать заказную корреспонденцию в Нью-Йорке и Вашингтоне, а также телеграммы и каблограммы, посланные через «Вестерн юнион», Международную телефонную и телеграфную компанию и Радиокорпорацию Америки.
   В первые месяцы войны, когда американские солдаты, моряки и летчики начали воевать и умирать в Северной Африке, Западной Европе и южной части Тихого океана, ФБР сражалось внутри страны и за границей с угрозой, исходившей от шпионов и диверсантов.
   Две немецкие подводные лодки покинули свою базу в Лориенте (Франция) в последние дни мая 1942 года. Первая подлодка, которая везла четырех нацистских диверсантов на борту, одетых в форму немецких моряков, высадила их на побережье Лонг-Айленда в Амагансете в ночь на 13 июня. Вторая – с четырьмя другими нацистскими агентами – взяла курс на Джэксонвилл, штат Флорида.
   Восемь лазутчиков – все немцы – много лет прожили в Соединенных Штатах. Они были завербованы за умение без акцента говорить по-английски, знание американских городов и готовность взрывать мосты, тоннели, железнодорожные вокзалы, универмаги и военные заводы. У них были водонепроницаемые контейнеры со взрывчаткой, бомбами в виде кусков угля, капсюлями, запалами, детонаторами, поддельными карточками социального страхования и около 180 тысяч долларов наличными. Они находились под контролем лейтенанта абвера по имени Вальтер Каппе, который прожил и проработал в Соединенных Штатах с 1925 по 1937 год. Он был заведующим отделом пропаганды германо-американского Бунда – первой организации американских фашистов и людей, сочувствовавших нацистам. По возвращении в Германию он служил Гитлеру – организовывал в разных странах шпионские группы.
   Джордж Даш был командиром группы на субмарине, которая высадила их на Лонг-Айленде. Четырнадцатилетним солдатом Даш сражался в немецкой армии в Первую мировую войну. В первый раз он приехал в Соединенные Штаты безбилетным пассажиром на корабле в возрасте 19 лет. Год он прослужил рядовым в армии Соединенных Штатов, женился на американке и работал официантом в Нью-Йорке и его окрестностях. Его лояльность была двоякой. Он подал заявление о получении американского гражданства, но не довел это дело до конца и не поклялся в верности Соединенным Штатам.
   Даш и его диверсанты высадились на берег около полуночи и были немедленно замечены патрулем береговой охраны США. Патрульный Джон Каллен увидел четверых мужчин, боровшихся с волнами на плоту, и услышал, что они говорят по-немецки. У одного из мужчин был пистолет. Кален отступил и вернулся на заре с командой береговой охраны. Они быстро раскопали тайник с бомбами, сигаретами и бренди и вызвали полицию, а те – ФБР. Тем временем высадившиеся немцы сели на утренний шестичасовой поезд в Нью-Йорк, где Даш и его напарник Эрнест Бургер поселились в гостинице в центральной части города. Бургер был натурализованный гражданин США. Раньше он жил в Детройте и Милуоки, где с 1927 по 1933 год работал механиком. Вернувшись в 1933 году в Германию, он верой и правдой служил нацистам пропагандистом, пока в 1940 году не был арестован гестапо во время политической чистки. Семнадцать месяцев он отбыл в концлагере, прежде чем был завербован абвером в диверсанты.
   У Даша и Бургера был долгий разговор в гостинице. У них были серьезные сомнения относительно их задания. Их преданность Третьему рейху поколебалась. Чемодан, полный денег, вводил в соблазн. Бургер хотел взять деньги и сбежать. Даш сказал, что у него есть идея получше. Он позвонил в Нью-Йоркское отделение ФБР.
   Агент, который ответил на телефонный звонок, подумал, что Даш сумасшедший. В Нью-Йоркском отделении был картотечный шкаф с тремя выдвижными ящиками под названием «для психов», который был полон многолетних записей разговоров с алкоголиками и шизофрениками. Агент ФБР сделал запись о звонке и сбросил ее в этот ящик.
   18 июня Даш отчаялся. Он сел на поезд до Вашингтона, пришел в штаб-квартиру ФБР и потребовал встречи с Дж. Эдгаром Гувером. Когда Даш рассказал свою историю, ему пришлось открыть свой чемодан и бросить на стол 82 350 долларов наличными, чтобы хоть кто-то отнесся к нему серьезно. Даш говорил еще восемь дней. Он дал ФБР всю информацию, которая была необходима Бюро, чтобы немедленно арестовать троих оставшихся в Нью-Йорке немцев. И он знал достаточно, чтобы помочь схватить вторую группу, которая высадилась во Флориде. К 27 июня 1942 года все восемь немецких диверсантов были под арестом.
«Государственная измена»
   Гувер придал форму истории нацистских диверсантов. В его варианте, изложенном президенту и в конечном счете прессе, Даш никогда не был перебежчиком, не приходил в штаб-квартиру ФБР, не рассказывал всего. В письме к Рузвельту Гувер утверждал, что Даш был задержан ФБР 22 июня, то есть через четыре дня после того, как он сам явился.
   «Ничего не было сказано о долгом, подробном, путаном признании Даша, – написал министр юстиции Биддл двадцать лет спустя, – и был сделан вывод, что какой-то необыкновенно ловкий агент ФБР, вероятно учившийся в школе диверсантов, в которой были обучены те восемь немцев, сумел изнутри слать регулярные донесения в Америку»[166].
   Президент, министр юстиции и Гувер созвали один из самых необычных военных трибуналов в истории Соединенных Штатов. Его отголоски слышны и по сей день. 30 июня 1942 года, через два дня после того, как история Даша попала в газеты, министр юстиции Биддл получил записку от Рузвельта, воспроизведенную здесь с комментариями Биддла в скобках:

   «У меня не было возможности поговорить с вами о судебном преследовании восьми диверсантов, высадившихся с двух немецких подводных лодок, и прочитать все законы, которые здесь применимы. (Обратите внимание на манеру Рузвельта, словно говорящую: «Я знаю все о законах, и мне не нужно читать их: это война».)
   Однако вот что я думаю:
   1. Двое американских граждан виновны в государственной измене. Так как идет война, я склонен судить их военным трибуналом. Не вижу, как они могут предложить какую-либо адекватную защиту. Безусловно, они виноваты настолько, насколько это возможно, и мне кажется, что смертный приговор почти обязателен.
   2. В случае других шести, которые, как я понимаю, являются немцами… не вижу разницы (то есть не вдавайтесь в чрезмерные подробности, господин министр юстиции).
   Франклин Д. Рузвельт».

   Но на пути стояли законы Соединенных Штатов и постановления Верховного суда. Во время Гражданской войны суд постановил, что гражданское лицо не может быть судимо военным судом, если не объявлено военное положение и гражданские суды не оказываются закрытыми. Биддлу нужно было как-то обойти это постановление. Он попросил президента назначить специальную военную комиссию, которая проведет тайный судебный процесс по делу этих диверсантов по закону военного времени. Когда это решение дошло до Верховного суда для просмотра, как это неизбежно должно было быть, Биддл стал доказывать, что вражеских агентов, ведущих тайную войну против Америки, можно судить и наказывать в военном трибунале по закону военного времени. Этот же довод будет поднят в XXI веке при ведении Америкой войны с террором.
   Рузвельт подписал президентский указ о немедленном создании военной комиссии. Тайный судебный процесс начался на следующей неделе в присутствии семи армейских генералов. Бронированные фургоны под охраной солдат с пулеметами привезли пленников из тюрьмы округа Колумбия в закрытое помещение на пятом этаже министерства юстиции – небольшой лекционный зал, который служил в обычное время учебным классом для агентов ФБР.
   Обвинение вел Биддл. Гувер сидел от него справа и передавал ему досье на каждого подсудимого, краткое изложение улик, записи их заявлений и признаний под арестом. Даш и Бургер последними давали показания на процессе, который длился две недели. Каждый сделал полное признание; каждый сказал, что не имел намерения выполнять свое задание по уничтожению объектов.
   3 августа семь генералов вынесли единогласный вердикт. От президента зависело, каков будет приговор. Он уже решил, что смертный приговор «почти обязателен». И он его озвучил. Но Биддл уговорил его заменить наказание Бургера на пожизненное заключение, а Даша – на тридцать лет тюрьмы. Министр юстиции полагал, что их признания имеют ценность, и он знал, что ФБР никогда не справилось бы с этим делом без Даша.
   Начав в 7 часов утра 8 августа, генерал Кокс сообщил диверсантам об их судьбе. Одного за другим шестерых осужденных провели в камеры смертников в окружной тюрьме, подали им на завтрак яичницу с беконом и отправили к парикмахеру обрить головы. Исполнение приговора началось в одну минуту после полудня: их сажали на электрический стул, надевали им резиновую маску и стальной шлем и убивали электрическим током. Тела были похоронены на кладбище для бедняков и бродяг на окраине столицы; шесть деревянных дощечек без имен послужили им могильными плитами.
   Даш и Бургер отправились в федеральную тюрьму в Атланте; Даш – в одиночное заключение, где никто не мог услышать его историю. Прошли едва семь недель со дня его провала до даты приведения приговора в исполнение.
   Верховный суд собрался перед оглашением вердикта, чтобы взвесить, имеет ли президент полномочия создавать тайный военный трибунал в случае диверсии и террора. Но рассмотрение дела в суде было настолько тайным, что в суд не были представлены никакие документы. Это дело глубоко обеспокоило председателя Верховного суда Харлана Фиске Стоуна – секретность суда и вердикта, нормы, которыми руководствовалась комиссия, то, что у президента есть власть предавать подсудимых смерти. Но это было его мнение, которое он мог изложить в письменном виде. И он его тщательно изложил. Дело Ex Parte Quirin, названное так по имени одного из казненных немецких диверсантов, оставалось последним словом по вопросу военных трибуналов на протяжении следующих шестидесяти лет.
   Суд не смог «точно определить крайние границы юрисдикции военных трибуналов судить людей согласно закону военного времени», – гласило мнение Стоуна, датированное 29 октября. Суд также не смог написать нормы, которые могли составить конституционную основу для создания военной комиссии. Это зависело от конгресса. Но в этом случае у правительства была власть судить обвиняемых как вражеских агентов, занимавшихся незаконной деятельностью.
   Президент и ФБР загнали Верховный суд в угол. Шестеро осужденных были уже мертвы. Что, если бы суд счел судебное разбирательство не соответствующим Конституции? Или если бы он обнаружил, что Гувер обещал Дашу свободу в обмен на признание? Как написал председатель Верховного суда Стоун в личной служебной записке для занесения в протокол, тогда Верховный суд оказался бы «в незавидном положении: он оставался в стороне и позволил отправить на смерть шесть человек, не дав ясно понять всем лицам, имеющим отношение к делу, включая президента, что он оставил нерешенным вопрос, на который адвокат сильно рассчитывал, чтобы добиться свободы истцов».
   Этот вопрос состоял в том, была ли комиссия создана президентом законно. Он оставался без ответа до тех пор, пока Соединенные Штаты не встали перед новым видом агрессивного врага в 2001 году.
   Дело нацистских диверсантов принесло две неожиданные удачи ФБР – одну публичную, другую тайную. Известность была огромной: американцы повсеместно считали, что Бюро самостоятельно раскрыло это дело. Они ничего не знали об измене и признании Джорджа Даша. Отдел ФБР по связям с общественностью подготовил объявление о награждении Гувера Почетной медалью конгресса. И хотя медаль так и не появилась, это дело не могло стать более подходящим подарком для имиджа Бюро.
   Второй удачей после дела о немецких диверсантах было углубление понимания ФБР того, как работает система Rueckwanderer. Расследовав прошлую жизнь диверсантов в Соединенных Штатах, Бюро обнаружило, что трое из них выражали свою лояльность Третьему рейху тем, что покупали нацистские марки в банках Нью-Йорка и Чикаго. Их заявления об обмене долларов на марки дали возможность германской разведке узнать, кто они такие, где живут и как с ними связаться. Абвер оплатил их проезд в Германию и обучил диверсионному делу.
   Тысячи американцев немецкого происхождения покупали марки и уезжали в Германию. Сколько из них возвратились в Соединенные Штаты в качестве нацистских шпионов?
   Осенью 1942 года ФБР усилило общенациональное расследование – одно из самых крупных и сложных дел, которыми оно когда-либо занималось. Бюро допросило 997 немцев-иностранцев в Соединенных Штатах; 441 человек было задержано или посажено в тюрьму по приказу министра юстиции за лояльность Германии[167]. В это дело было вовлечены сотни агентов, десятки тысяч документов и крупнейший банк Америки – «Чейз нэшнл».
   В Нью-Йорке Перси Фоксворт, ставший теперь заместителем Гувера по вопросам национальной безопасности, взял на себя это дело. Он получил документы, наводящие на мысль о выгодных финансовых связях между американскими банкирами, мультинациональными компаниями, занимающимися подпольным бизнесом с Германией, германо-американским Бундом и нацистским правительством. Как именно к Фоксворту попали эти документы, было щекотливым вопросом.
   ФБР завербовало помощника кассира и управляющего среднего звена в иностранном отделе главного офиса «Чейз» в Нью-Йорке. Ночью агенты ФБР проникли внутрь и провели не один час, «прочесывая» папки иностранного отдела. Эти обыски проводились без ордеров; они подпадали под категорию операций, промежуточную между нелегальным проникновением в помещение и изучением разведданных. В любом случае они были незаконными.
   В ФБР предполагали, что «Чейз» действует по поручению правительства Германии в нарушение закона о регистрации иностранных агентов – того самого закона, который использовало правосудие для обвинения подозреваемых в ведении шпионской деятельности. Это был более чем тернистый политический вопрос. Это было равносильно обвинению в сотрудничестве с Гитлером.
   Это обвинение было невозможно доказать. Банк переиграл Бюро. «Чейз» нанял Джона Кахилла – очень знающего адвоката, который когда-то был государственным прокурором, отвечавшим за большую коллегию присяжных, расследовавшую дело. Он был прекрасно осведомлен о том, что ФБР собрало улики против «Чейз» незаконно. Кахилл знал достаточно, чтобы одержать верх. Он пригрозил, что отдаст ФБР под суд и его незаконные делишки станут всем известны, если этому делу будет дан ход. Это была цена, которую Гувер не хотел платить. Политически сенсационное расследование рухнуло.
«Не было никого, кто дал бы нам совет»
   ФБР пережило в ту зиму еще одно несчастье. 15 января 1943 года Перси Фоксворт погиб при крушении самолета, в котором он летел, в джунглях Голландской Гвианы (сейчас Суринам. – Пер.) на северо-восточном побережье Южной Америки. Фоксворт и еще один агент ФБР летели в Марокко, где Рузвельт и Черчилль собрались на военный совет. Министерство обороны и Госдепартамент поручили Фоксворту допросить американского гражданина и предполагаемого коллаборациониста с нацистами, который был арестован в Касабланке как представляющий потенциальную угрозу президенту.
   Его смерть была тяжелым ударом для Специальной разведывательной службы, численность которой к 1943 году выросла до 583 агентов, но которая по-прежнему с трудом выполняла свои задачи.
   Гувер неоднократно пытался избавиться от СРС. «Я настоятельно рекомендую, чтобы с ФБР была снята всякая ответственность за ведение любой специальной разведывательной работы в Западном полушарии и полностью переложена на организацию полковника Донована, – написал он новому начальнику армейской разведки генерал-майору Джорджу Визи Стронгу. – Я очень хочу и готов окончательно и бесповоротно уйти из Латинской Америки»[168].
   Есть немного примеров, когда Гувер предлагал сдать полномочия и, безусловно, не политическому врагу вроде Донована. Он сделал это только тогда, когда почувствовал риск попасть в затруднительное положение. А СРС была неиссякаемым источником разочарований.
   «Не забудьте, что мы начинали на абсолютно пустом месте в разведывательном деле, – сказал Джон Уолш – агент ФБР, работавший на участке обеспечения национальной безопасности, который в 1943 году уехал в Меделин (Колумбия), чтобы работать в СРС. – Не было никого, кто дал бы нам совет в этом деле»[169].
   Задачей СРС в Колумбии было разыскивать нацистских шпионов и нарушать работу подпольных радиосетей, посредством которых агенты-шпионы связывались со своими хозяевами в Германии. Но по приезде в Колумбию Уолш быстро обнаружил, что не может выполнять свою работу. «К тому времени все немцы-иностранцы были уже арестованы, – вспоминал он. – Колумбия объявила войну Германии, и они устроили облаву на всех немцев».
   «Я проводил много времени в сельском клубе, – сказал он. – Мне действительно нечего было делать в плане выполнения задания».
   Позднее ФБР будет утверждать, что работа СРС, проведенная в основном в 1942–1943 годах, привела к аресту 389 агентов стран оси и уничтожению 24 нацистских шпионских радиостанций. Гувер украл заслуги, которые по праву принадлежали отделу радиоразведки (ОРР) в составе Федеральной комиссии по связи (ФКС), созданной в рамках Нового курса президента Рузвельта, которая контролировала радиовещание в Соединенных Штатах. У Гувера был зуб на председателя ФКС Джеймса Лоуренса Флая; они оба не один год боролись за право ФБР устанавливать прослушивающие устройства.
   Служащие управления радиоразведки перехватывали подпольные сеансы связи немцев с их шпионами в Латинской Америке[170]. Они работали с чиновниками американского посольства и местной полицией, чтобы прикрыть работу этих сетей. В 1942 году ОРР перехватил план потопления корабля «Королева Мария», транспортировавшего 10 тысяч американских и канадских солдат на войну, и убедил бразильскую полицию арестовать более 2 тысяч немецких шпионов. Только одно это дело стало причиной половины арестов шпионов стран оси, о которых объявляли ФБР и СРС в Латинской Америке в течение всей Второй мировой войны.
   Секретная история ФБР повествует: «Нельзя было ожидать от агента передачи стоящей информации до тех пор, пока он не отслужит по заданию самое меньшее несколько месяцев, чтобы узнать местные обычаи, выучить язык и т. д.»[171].
   Но пребывание за границей более нескольких месяцев оказывалось непосильным для многих агентов ФБР. Десятки, если не сотни, из них оставили свою работу под прикрытием в СРС или запросили перевода на родину, «испытывая сильное недовольство» и «утратив веру при встрече с чем-то, совершенно отличающимся от прекрасной картины, которую они нарисовали себе перед отъездом на задание». В Латинской Америке они «подвергались всевозможным насмешкам» со стороны американских солдат и моряков, которые их спрашивали, «почему они не носят военную форму и занимаются торговлей мылом, журналами или выполняют какую-то другую, явно незначительную и не связанную с войной работу». Дипломаты из Госдепа и военные атташе получали удовольствие от «выявления, разоблачения и приведения в замешательство тайных агентов Бюро, – гласит далее история ФБР, – называя их бездельниками и уклонистами от военной службы. К сожалению, тайные представители Бюро были в основном молодыми, здоровыми, умными, представительными американцами призывного возраста, которые явно могли служить в армии, но работали под слабыми и часто нелогичными прикрытиями».
   Сотрудников СРС называли еще хуже – предателями и изменниками. Отчаянно пытаясь «завоевать доверие пронацистски настроенных людей и получить информацию из их рядов, они занимались деятельностью и вступали в связи, чрезвычайно сомнительные и подозрительные с точки зрения местных чиновников Госдепа, представителей армии и военно-морского флота, – сообщает тайная летопись ФБР. – Многие агенты оказались на подозрении у англичан – некоторые обоснованно, а некоторые, очевидно, благодаря исключительно тому факту, что англичане подозревали их в том, что они представители Бюро, и хотели разоблачить их, поставив в неловкое положение».
   На протяжении всей жизни у Гувера было правило: не ставить Бюро в неловкое положение. Ему приходилось исправлять дурную репутацию и низкий статус ФБР за границей. Его доверенное лицо в Госдепартаменте помощник госсекретаря Адольф А. Берли предложил оригинальное решение.
   В американских посольствах стран Западного полушария стала появляться новая должность – «атташе по юридическим вопросам». Как у военного и военно-морского атташе, у человека, занимавшего эту должность, имелся дипломатический статус с соответствующим рангом, привилегии и защита, предоставляемая посольством. От атташе по юридическим вопросам требовалось, чтобы он информировал посла Соединенных Штатов о том, что ФБР делает в стране, где находится посольство. Ему было приказано, по возможности, работать согласованно со своими армейским и военно-морским коллегами. Теоретически он был «ответственным официальным лицом США по вопросам тайной разведки, особенно в области подрывной деятельности», как гласит история ФБР.
   Введение должности атташе по юридическим вопросам спасло разведывательную службу ФБР за рубежом.
   По приказу Гувера такие атташе должны были завязывать дружеские отношения с руководителями полиции и министрами внутренних дел стран Латинской Америки. Угощать вином, обедом и иногда давать взятку начальнику полиции – предпочтительно тайной – было гораздо более эффективным способом сбора информации разведывательного характера, чем выдавать себя за вне штатных корреспондентов какого-нибудь журнала и продавцов мыла.
   Программы взаимодействия, созданные атташе по юридическим вопросам, стали передним краем политики добрососедских отношений Франклина Делано Рузвельта во время войны. Они росли с огромной скоростью, движимые притоком денег из Америки, властью и авторитетом американских посольств в странах Латинской Америки. Атташе по юридическим вопросам и послы убеждали политически нестабильных президентов латиноамериканских стран, что будет разумно иметь для защиты человека из ФБР в качестве платного советника по безопасности. Советник, разумеется, служил на два фронта как шпион.
   С лета 1943 года посредники ФБР сделали «возможным получать почти любую помощь в расследовании и информацию от полиции практически в любой стране Латинской Америки», – гласит тайная история ФБР. Начальники полиции и министры внутренних дел – некоторые из них были теперь на жалованье в ФБР – обеспечивали людям Гувера доступ к разведывательной информации из почтовых отделений, телефонных и телеграфных сетей, воздушных и мореходных компаний, таможни и разнообразных правительственных учреждений, «включая во многих случаях президентский дворец».
   У каждого начальника полиции и президента латиноамериканской страны было с Гувером нечто общее – пусть даже одна общая черта – антикоммунизм. Союзы, заключенные атташе по юридическим вопросам во время Второй мировой войны, существовали до тех пор, пока в Латинской Америке оставались «левые», с которыми нужно было бороться.
   К лету 1943 года шпионская деятельность Германии в Западном полушарии уже затухала. Опасность вторжения со стороны стран оси исчезала. По мере того как в войне с Гитлером стал намечаться перелом, руководители Америки начали рисовать себе картину мира после войны.
   Гувер и горсточка мысливших как он людей в Вашингтоне заглянули за горизонт и увидели Сталина и Красную армию, марширующую на Запад. Они поняли, что их борьба не закончится, когда фашизм будет повержен, что война с коммунизмом будет продолжаться.
   Но в этот момент авторитету Гувера был брошен самый серьезный вызов: сможет ли он вести эту войну.

Глава 14. Машина обнаружения

   С 1940 года Бюро следило за Стивом Нельсоном – руководителем местного отделения коммунистической партии в Окленде (Калифорния). В мае 1941 года особый агент в Сан-Франциско занес имя Нельсона в список для задержания – секретный указатель американцев и иностранцев, которых ФБР сочло подлежащими аресту в период чрезвычайного положения в стране.
   Гувер убедил министра юстиции Фрэнсиса Биддла в том, что прослушивание телефонных разговоров Нельсона будет «очень перспективным источником информации, касающейся политики коммунистической партии»[172]. ФБР установило подслушивающие устройства в доме Нельсона и прослушивало его телефон с февраля 1942 года. Из досье Нельсона явствовало, что он был крепким парнем с восемью классами образования. Его настоящая фамилия была Месарош. Он был славянином, въехавшим в Соединенные Штаты по фальшивому паспорту в 1920 году. Здесь он в 1925 году вступил в коммунистическую партию, получил девятнадцать голосов как кандидат в конгресс от Пенсильвании в 1936 году и проливал кровь во время гражданской войны в Испании в 1937-м. Он служил в Национальном комитете партии и общался с выпускниками Калифорнийского университета в Беркли.
   В ночь на 29 марта 1943 года ФБР записало разговор между Нельсоном и человеком по имени Джо по кличке Ученый Икс. Джо был преданным коммунистом и студентом физического факультета. Он описал проект лаборатории радиационных исследований в Беркли, посвященный обогащению урана. Он сказал, что тысячи людей работают над этим проектом в Лос-Аламосе (Нью-Мексико) и Оук-Ридже (Теннесси).
   Нельсон делал записи. Несколько дней спустя ФБР проследило за ним, шедшим на встречу на территории близлежащей больницы, на которой он передал какие-то бумаги мужчине, работавшему в советском консульстве в Сан-Франциско.
   10 апреля 1943 года ФБР засекло Нельсона беседующим с советским дипломатом Василием Зарубиным по кличке Зубилин. ФБР не знало этого в тот момент, но он был руководителем советской шпионской сети в Соединенных Штатах.
   Однако с самого начала ФБР не сомневалось, что это важная персона. «Было ясно, что Зубилин руководил разведывательной организацией»[173], – было написано в рапорте ФБР после воспроизведения текста разговора. Советский дипломат отсчитывал деньги, очевидно, платил Нельсону за то, что тот «устраивает членов коммунистической партии и агентов Коминтерна на работу в отрасли промышленности, занятые секретным военным производством».
   7 мая Гувер послал доклад в Белый дом, сообщая о том, что правительство Советского Союза использует Коммунистическую партию США в целях создания в стране шпионской сети.
   ФБР впервые увидело в реальности связь между советской разведкой и американскими коммунистами. Это было то, чего всегда боялся Гувер, и даже хуже. Советские разведчики нацелились украсть секрет такой важности, что Гувер сам почти ничего о нем не знал – еще не знал. Несколько недель спустя Гувера впервые проинформировали о проекте «Манхэттен» – тайной программе США по созданию атомной бомбы. Затем он узнал о предпринятых усилиях армии США, чтобы прочесть зашифрованные сообщения советских шпионов и дипломатов в Москву.
   Могут уйти годы на разработку секретной операции – изобретение нового оружия, создание или уничтожение шпионской сети, расшифровку кода. Теперь Гувер начал два расследования, на которые у ФБР уйдут десять лет. Одно из них называлось CINRAD – сокращение от «проникновение коммунистов в лабораторию радиационных исследований»; другое – COMRAP – «аппарат Ком интерна». Оба они имели своей целью захват советских шпионских сетей в США. Начав работу в мае 1943 года, около пятидесяти агентов ФБР в Нью-Йорке и еще пятьдесят в Вашингтоне попытались выйти на след и перехватить разговоры советских шпионов, которые выдавали себя за дипломатов и правительственных торговых агентов в Амторге – советской торговой миссии. Вскоре Гувер разослал 125 агентов по всей стране от Нью-Йорка до Чикаго и Сан-Франциско с целью найти советских шпионов, работавших под глубоким прикрытием, без защиты дипломатического иммунитета. Эта охота внутри страны будет продолжаться гораздо дольше, чем война за рубежом.
«Как дети, заблудившиеся в лесу»
   Агенты ФБР, противостоявшие советским шпионам во время Второй мировой войны, были «как дети, заблудившиеся в лесу»[174], как сказал офицеру советской разведки, проводившему его опрос в Вашингтоне после выполнения задания, представитель Госдепартамента Лоуренс Дуган, который сам был коммунистическим агентом. ФБР знало очень мало о работе разведывательных служб Москвы. Его сотрудники вошли в контакт с Гайком Овакимяном – резидентом советской разведки в Нью-Йорке, не понимая, кто он такой. Они слушали советского шпиона Вальтера Кривицкого – советского шпиона-перебежчика, не понимая, что он говорит.
   ФБР не было ни некомпетентным, ни незаинтересованным. Оно не знало того, чего не знало. Разведка – это война, оружие в которой – знания и дальновидность. Информация – самая мощная сила. Если у вас есть шпион во вражеском лагере, вы можете выиграть сражение. Если вы знаете, что на уме у вашего врага, вы можете выиграть войну.
   У ФБР не было надежных источников в советском лагере, и правительство Соединенных Штатов не горело желанием воевать с Советами. Сталин убивал больше нацистов, чем Рузвельт и Черчилль, вместе взятые. Но если американцев, которые сотрудничали с советской разведкой, можно было поймать на шпионаже, Гувер мог использовать список людей, подлежавших задержанию и содержанию под стражей, чтобы тайно арестовать их и без суда засадить в тюрьму на военной базе, пока длится война.
   Потом министр юстиции Биддл узнал об этом списке.
   Утонченный и аристократичный Биддл считал себя кем-то вроде эксперта во всем, что касалось Дж. Эдгара Гувера. Он изучал этого человека с самого начала тех четырех лет, которые они проработали бок о бок. Он видел «человеческую сторону личности Эдгара Гувера, которую ему не всегда приписывают…»[175].
   «Характер Гувера интересовал меня, – написал он много лет спустя. – Я стремился завоевать его доверие, и вскоре, когда мы обедали вместе с ним в комнате, примыкающей к моему кабинету, он стал отвечать мне взаимностью, делясь со мной необыкновенно широкими познаниями сокровенных подробностей того, что мои коллеги по Кабинету делали и говорили, их симпатий и антипатий, слабостей и связей… Признаюсь, что в определенных пределах мне понравилось слушать это».
   В определенных пределах Биддл восхищался тем, как Гувер использовал свою власть в ФБР. Министр юстиции подписал свою долю ордеров на прослушивание телефонных разговоров и встретил угрозы военного времени, исходившие от врагов Америки, со всеми законами, имевшимися в его распоряжении. Но в течение всей жизни его беспокоили секретные операции ФБР – «этой огромной машины расследования с ее 10 миллионами личных досье» и «явными возможностями злоупотребления доверием, которое она завоевала».
   Биддл не хотел повторения облав на «красных» 1920 года. Он приказал ФБР работать с новым подразделением министерства юстиции, которое он создал, отделом специальной военной политики. Комиссия из гражданских лиц следила в военное время за арестами враждебных иностранцев – только иностранцев, не американских граждан. На протяжении всей войны Биддл держал эту работу под контролем закона.
   За 19 месяцев, прошедших со времени нападения на Пёрл-Харбор, ФБР арестовало 16 062 иностранца, подозреваемых в проведении подрывной работы. Но около двух третей этих людей (приблизительно 10 тысяч человек) были отпущены на свободу после того, как комиссия из гражданских лиц сочла, что они не представляют опасности для Соединенных Штатов. Как это было при жизни более молодого поколения, ФБР «заметало» тысячи невинных людей. Постоянные отказы в возбуждении дела в отношении таких арестантов заставили министра юстиции копнуть поглубже и заинтересоваться тщательностью составления разведывательных досье в ФБР.
   6 июля 1943 года Биддл обнаружил, что Гувер ведет список американцев, которых считает заслуживающими военного интернирования. Он был ошеломлен. Никакой закон не разрешал Гуверу вести «список граждан, подлежащих задержанию и содержанию под стражей»[176], как сказал министр юстиции директору ФБР. Он считал, что секретные досье сами по себе представляют опасность для Соединенных Штатов.
   Работа ФБР состояла в том, чтобы «вести расследование деятельности людей, которые, возможно, нарушили закон, – написал министр юстиции в своем приказе, запрещающем эту программу. – В этой работе ему не может помогать классификация людей по степени опасности…».
   «Сейчас мне ясно, что эта система классификации в своей основе ненадежна, – написал Биддл Гуверу. – Улики, использовавшиеся с целью составления этих классификаций, были недостаточными; критерии, применявшиеся к этим уликам с целью составления этих классификаций, имели недостатки; и, наконец, знание того, что можно оценить степень опасности человека абстрактно и без привязки ко времени, обстановке и другим соответствующим обстоятельствам, ненужно, неразумно и опасно».
   Директор Бюро проигнорировал этот приказ. Втайне он не подчинился ему. Он не говорил ни министру юстиции, ни кому бы то ни было за пределами ФБР, что он делает. Он просто начал называть этот список «каталогом безопасности». Больше ничего не изменилось, за исключением секретности, окружающей этот каталог. Его решение оставалось в тайне и после его смерти.
   Гувер, разумеется, сохранил свои неоспоримые полномочия по помещению людей под наблюдение. Это давало ему большие возможности выявлять политические убеждения американцев. Среди тысяч людей, добавленных в каталог безопасности Гувера во время войны, больше всего было американских коммунистов – не просто членов партии, а людей, которые писали книги или статьи, где звучали коммунистические идеи; они выступали с речами на съездах коммунистов, ходили на митинги, «на которых звучат революционные проповеди»[177]. Руководители Бунда и итальянских фашистских организаций тоже были в этом списке, равно как и доморощенные американские расисты, входившие в группы вроде ку-клукс-клана.
   У Гувера были критерии: те лица, которые заслуживали внесения в этот список, были людьми, «выступающими против американского образа жизни»[178].
   Министр юстиции хотел, чтобы ФБР сосредоточилось на агентах стран оси. Он не считал, что пришло время для войны с коммунизмом в Америке. «Гувер, вероятно, подозревал, что я буду слишком мягок, особенно теперь, когда идет война; слишком мягок с коммунистами – так много либералов еще не поняли, чего хотят коммунисты, – писал Биддл. – Гувер… явно не был склонен к размышлениям или философствованию. Эдгар Гувер был, в первую очередь, человеком немедленного действия».
   Расстроенный, Гувер наблюдал за тем, как количество членов коммунистической партии, подпитываемое союзом Америки со Сталиным, выросло во время Второй мировой войны до 80 тысяч человек. Его приказ к местным отделениям ФБР требовал, чтобы о каждом из них была собрана информация.
   14 августа 1943 года Гувер приказал своим агентам активизировать поиски кандидатов для занесения в «каталог безопасности» и обеспечить его секретность в стенах Бюро, чтобы о нем не стало известно министру юстиции. Список людей, «которые могут представлять угрозу или потенциальную угрозу для безопасности общества или внутренней безопасности Соединенных Штатов»[179], можно было разглашать только проверенным военным офицерам разведки «на строго конфиденциальной основе».
   Людьми, представлявшими «потенциальную угрозу», были те, которые, возможно, еще не совершили преступления, выйдя за рамки политической нелояльности.
   Генералов часто обвиняют в том, что они вели последнюю войну. Гувер готовился к участию в следующей.
   Сталин по-прежнему был самым сильным военным союзником Америки. И Дикий Билл Донован и его офицеры разведки в Управлении стратегических служб хотели быть с Советами на короткой ноге. Но Гувер теперь сосредоточил «каталог безопасности» ФБР на «ключевых фигурах»[180] и «потенциальных ключевых фигурах» коммунистической подрывной деятельности в Америке, а не просто на членах партии с партбилетами. Вскоре в этот список были занесены 10 тысяч человек – почти все коммунисты и – для Гувера – потенциальные советские шпионы.
   ФБР придется действовать в одиночку или почти в одиночку на протяжении последующих двух лет. Но сражения разведок периода холодной войны уже начались.

Глава 15. Вопрос об устройстве мира

   10 февраля 1944 года Гувер написал ближайшему помощнику Рузвельта в Белом доме Гарри Хопкинсу письмо, в котором предупреждал о замысле Дикого Билла Донована пригласить советских шпионов в Америку:

   «Я только что узнал из конфиденциального, но надежного источника о договоренности между Управлением стратегических служб и советской тайной полицией (НКВД) развивать контакты, в рамках которых эти две организации будут обмениваться офицерами. Управление стратегических служб собирается командировать своих людей в Москву, а НКВД, в свою очередь, откроет офис в Вашингтоне, округ Колумбия…
   Я думаю, что это чрезвычайно опасная и весьма нежелательная программа – создание в Соединенных Штатах подразделения русской секретной службы, которая предположительно имеет цель проникнуть в различные государственные учреждения для выведывания секретов…
   Ввиду потенциальной опасности в такой ситуации я хотел привлечь к ней ваше внимание и в дальнейшем буду сообщать вам любую информацию, которую буду получать по этому вопросу.
   Искренне,
   Дж. Эдгар Гувер».

   Проблема была в том, что сам президент отправил Донована с заданием в Москву – его и посла США У. Аверелла Гарримана – встретиться с министром иностранных дел Советского Союза Вячеславом Молотовым. Они ходили в штаб-квартиру советской разведки на улице Дзержинского, названной так в честь руководителя службы шпионажа и террора при Ленине. Они встретились с начальником советской внешней разведки генералом Павлом Фитиным и его заместителем. Этим заместителем был Гайк Овакимян – тот самый шпион, который руководил операциями советской разведки на протяжении восьми лет до ареста в Нью-Йорке сотрудниками ФБР, а затем был отпущен на свободу по указанию Госдепа летом 1941 года. Четверо участников встречи подняли тост за открытие американской базы в Москве и советской базы в Вашингтоне. Сталин быстро дал на это свое официальное разрешение.
   11 января 1944 года Донован пошел к Рузвельту получать разрешение. Они сидели в зале с картой – центре разведки в Белом доме. Донован указал на преимущества контактов с советской разведывательной службой в войне против Гитлера, которые были весьма значительны. Что же касается вопроса о ведении советскими шпионами работы в Америке, он сказал президенту: «Они уже здесь».
   Президент провел сделку Донована в обход начальника штаба вооруженных сил адмирала Уильяма Д. Лихи. «Плохая идея», – сказал Лихи и переадресовал ее военачальникам сухопутных войск. Они рассказали о ней Гуверу, и тот ринулся в бой. Он отказался позволить Советам открыть новую разведывательную базу в нескольких кварталах от Белого дома. Он подозревал – и справедливо, – что русские проникли в Управление стратегических служб Донована, и один из его ближайших помощников шпионит в пользу Сталина.
   Гувер подчеркнул эту угрозу в служебной записке министру юстиции, доверив Биддлу чрезвычайно секретную информацию о том, что советские шпионы находятся на территории Донована. Биддл указал президенту на последствия. Во-первых, закон о регистрации иностранцев потребует, чтобы советские шпионы указали в специальной форме свои личности. Во-вторых, эти бумаги – это документы, которые можно разгласить; если общественности станет известно об этой договоренности, это может иметь политические последствия. И в-третьих, как предупредил Гувер, Советы пытаются украсть самые большие секреты правительства Соединенных Штатов. Адмирал Лихи официально сообщил Доновану, что эта договоренность расторгнута. Дикий Билл проиграл главное сражение.
   Теперь Гувер начал обдумывать, как взять в свои руки контроль за разведкой Соединенных Штатов, когда война закончится. Он видел себя главнокомандующим силами антикоммунизма в Америке. ФБР в сотрудничестве с военными защитит свое государство, планируя распространить свою власть на весь мир.
   В то время под началом Гувера было 4886 спецагентов при поддержке 8305 человек вспомогательного персонала – это было пятикратное увеличение с 1940 года, а бюджет вырос в три раза по сравнению с предвоенным временем. ФБР отдавало более 80 процентов своих денег и людей национальной безопасности. Это была самая большая группа людей, призванная бороться с коммунистической угрозой.
   К декабрю 1944 года Гувер определил эту угрозу как международный заговор, в котором советская разведывательная служба работала вместе с Коммунистической партией США с целью проникновения в правительство и кражи секретов его военной промышленности. ФБР уже тесно сотрудничало с британской разведкой и офицерами службы безопасности в Лондоне. По мере отступления нацистов агенты ФБР обосновывались в Москве, Стокгольме, Мадриде, Лиссабоне, Риме и Париже. Атташе по юридическим вопросам от ФБР открыли постоянные офисы в посольствах США в Англии, Франции, Испании и Канаде. Люди Гувера расследовали угрозу шпионажа внутри шифровальных комнат посольств США в Англии, Швеции, Испании и Португалии. В России они изучали щекотливый вопрос: не использует ли советское правительство какую-то часть помощи по ленд-лизу в размере 11 миллиардов долларов, полученных от Соединенных Штатов, с целью кражи американских военных секретов. В Оттаве атташе ФБР и их новые друзья из латиноамериканской полиции и политиков создавали международные сети для войны с коммунизмом.
   Как выразился Гувер, «система, которая работала так успешно в Западном полушарии, должна охватить весь мир»[181]. Ему нужно было «похоронить» историю трудов СРС, когда он выступал со своими первыми предложениями распространить влияние ФБР на весь мир. Только его успехи будут известны Вашингтону.
   ФБР продолжало находить фрагменты огромной мозаики советской шпионской сети. 29 сентября 1944 года агенты ФБР осуществили несанкционированное проникновение в нью-йоркскую квартиру мужчины средних лет, который работал в звукозаписывающей компании и продавал пластинки с коммунистическими песнями. Он проходил под именем Артур Александрович Адам и был умелым инженером-механиком. Вероятно, он приехал в США в 1920-х годах и был одним из первых глубоко законспирированных советских шпионов в Америке. Безусловно, он был первым, кого нашло ФБР.
   Незаконные действия принесли удачу.
   У Адамса были блокноты, записи в которых показались совершенно бессмысленными агентам ФБР, которые их увидели. «У него был документ, в котором говорилось о какой-то воде, – сказал шесть десятилетий спустя в устном интервью агент ФБР Дональд Шэннон, член отделения Бюро, занимавшегося советскими шпионами. – Мы не были уверены в этой информации и поэтому передали ее на экспертизу в Комиссию по атомной энергии»[182]. Анализ, проведенный экспертами, выявил глубокие знания высокотехничных и чрезвычайно засекреченных фаз Манхэттенского проекта, включая исследования по тяжелой воде – краеугольному камню тайных работ по созданию атомной бомбы.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

   Слушания в комитете по ассигнованиям в палате представителей о недостатке ассигнований, 59-й созыв, 2-я сессия (1907). 17 января 1908 г. председатель Комитета по ассигнованиям Джеймс А. Тони, республиканец из Миннесоты, поставил ловушку для министра юстиции Бонапарта. Комитет по ассигнованиям контролировал ход федеральных расходов. Бонапарту на открытом слушании был задан вопрос, сколько агентов секретной службы и сыщиков наняло министерство юстиции за последний год. «Трудно сказать», – ответил он, изо всех сил стараясь избежать ответа на вопрос. Ему напомнили, что существует конкретная сумма денег, выделенная на секретную службу, и законное требование состоит в том, чтобы ассигнования были ограничены одной лишь этой службой. Нанимал ли он на службу и частных детективов? «Нам приходится время от времени брать на службу специальных агентов, – ответил Бонапарт. – Нам приходится иметь в штате сколько-то детективов… Но очень много и не нужно, и следует помнить, что людей такого рода… следует использовать с большой осторожностью». – «Эти люди не всегда порядочны?» – спросили Бонапарта. «Не всегда, сэр», – ответил он.
   Конгрессмен Тони не только блокировал просьбу Бонапарта об ассигнованиях из федерального бюджета для сознания нового Бюро расследований, но и пошел дальше: он записал условие в федеральный бюджет, запрещающее министерству юстиции использовать агентов секретной службы в качестве следователей.

20

21

   Приказ, подписанный Бонапартом, о создании постоянного «подразделения из специальных агентов» гласит:
   «Все вопросы, имеющие отношение к расследованиям под руководством министерства юстиции, за исключением тех, которые проводятся банковскими ревизорами и в связи со службой натурализации, будут направляться к главному ревизору для написания служебной записки в отношении того, есть ли в группе специальных агентов под его руководством человек, подходящий для выполнения необходимой работы. Санкции на расходы на специальные расследования не могут быть даны ни одним служащим министерства без выяснения, во-первых, имеются ли регулярные силы для выполнения желаемой работы. В случае если она не может быть выполнена регулярными силами специальных агентов министерства, этот вопрос будет особым образом поставлен перед министром юстиции или исполняющим его обязанности вместе с официальным отчетом главного ревизора с изложением причин, по которым штатный сотрудник не может быть откомандирован для выполнения этой работы, прежде чем будет дано разрешение на какие-либо расходы любой суммы денег на эти цели. Чарльз Дж. Бонапарт, министр юстиции».
   Прославленный бухгалтер, который занимал свою должность по протекции и носил титул «главного ревизора», был на самом деле первые годы директором Бюро расследований.

22

23

24

25

26

   Сенатор Овермэн созвал слушания Судебной комиссии по «красной» угрозе лишь через два месяца после окончания Первой мировой войны. Эти слушания во многих отношениях предвосхитили работу сенатора Джозефа Маккарти более чем тридцать лет спустя. Они повлияли на нарастание большого страха перед «красными» в 1919 г.
   В январе 1919 г. Овермэн заслушивал свидетельские показания о шпионаже Германии в военное время против Соединенных Штатов. Слушания потерпели провал, так как ни один диверсионный акт немцев не волновал страну со времени взрыва на острове Блэк-Том.
   Сенатор Овермэн и его коллеги по Судебной комиссии быстро обратили свое внимание на международный коммунистический заговор. «Я не знаю, можем ли мы сейчас углубляться в этот вопрос согласно нашей резолюции и заниматься изучением большевизма», – сказал сенатор. Но они занялись этим – и безотлагательно.
   Арчибальд И. Стивенсон – сорокапятилетний адвокат с Уолл-стрит и самопровозглашенный специалист по «красной» угрозе – приковал к себе внимание комиссии. Стивенсон сказал, что тысячи и тысячи американцев – священнослужителей, преподавателей университетов и колледжей, политиков, издателей оказались в рабстве у русской революции. Он называл сотни имен, включая таких уважаемых в стране людей, как чикагский общественный реформатор Джейн Аддамс и Чарльз Бирд – один из выдающихся историков Америки. Некоторые, по его словам, были активными агентами большевиков; другие – введенными в заблуждение интеллектуалами.
   Идеи Маркса, Ленина и Троцкого распространялись, как яд, внешне респектабельными американцами, как сказал Стивенсон сенаторам. В Соединенные Штаты из России хлынули деньги, люди и пропаганда, и американские агенты русских несли русскую революцию в каждый город и индустриальный центр страны через тайные комитеты, которые назывались Советами.

27

28

29

30

31

32

33

34

35

   Указанные документы были предоставлены Американским правительственным советом по пропаганде, Комитетом общественной информации, созданным президентом Вильсоном с целью поощрения массовой поддержки войны. Комитет выпускал действенные плакаты, киножурналы и речи – вместе с некоторыми необычными личностями. Среди них был Эдгар Сиссон – выдающийся издатель журнала, который был послан в Россию в качестве руководителя американской пропаганды. Сиссон получил должность в американском консульстве в Петрограде, ныне Санкт-Петербурге, когда революция большевиков свергла царское правительство. Он уговорил посла Соединенных Штатов заплатить 20 тысяч рублей за документы, предложенные на продажу издателем одной местной скандальной газетенки. Сиссон полагал, что раздобыл «величайшую сенсацию в истории», говоря словами адвоката Госдепа. Он доставил свои «горячие» материалы президенту Вильсону, который приказал издать их во всех крупных газетах Америки. Вопреки совету министерства обороны Вильсон послал американские войска сражаться с большевиками. Американцы все еще воевали, после того как Первая мировая война официально закончилась 11 ноября 1918 г.

36

   Для Дж. Эдгара Гувера само существование Мартенса, видимо, доказывало зловещий союз между Германией военного времени и революционной Россией. Гражданин Германии, рожденный и выросший в России, интернированный в Англии во время войны как подданный другого государства, по прибытии в Нью-Йорк он объявил себя немцем, а затем советским послом. Он обнаружил, что американские промышленники рады торговать с Москвой, если им будут платить в твердой валюте. Кроме того, Советы хотели, чтобы американские войска были выведены из России, а американские технологии появились в ней.

37

38

39

40

   В 1919 г. «ударной группе ФБР, Управлению военно-морской разведки и представителям нью-йоркской полиции удалось взломать сейф Генерального консульства Японии в Нью-Йорке, где они обнаружили код военно-морского флота Японии, – записал офицер военно-морского флота того времени. – Этот код был сфотографирован постранично и перефотографирован вторично через год или два с целью выявления изменений. Шифр, используемый с этим кодом, был не слишком сложным, и мы буквально пресытились им» (капитан Лоуренс Ф. Саффорд, «Краткая история радиоразведки в Соединенных Штатах», Агентство национальной безопасности (рассекречено в марте 1982 г.).

41

42

43

   Письмо от министра юстиции в ответ на резолюцию сената от 17 октября 1919 г., «Доклад о деятельности Бюро расследований министерства юстиции против лиц, проповедующих анархию, подстрекающих к бунту и свержению правительства с применением силы» (Вашингтон, округ Колумбия: Government Printing Office, 17 ноября 1919 г.). С. 5—13. Министр юстиции Палмер только что проиграл беспрецедентное дело против трех членов крошечной шайки испаноговорящих анархистов в Буффало, штат Нью-Йорк, которые опубликовали памфлет, от которого кровь стыла в жилах. Федеральный судья отклонил обвинение 24 июля 1919 г., сказав, что для него нет оснований в законе.

44

   Эдгар Б. Шпеер, «Ассоциация русского пролетариата, иногда называемая Союзом русских рабочих», 8 апреля 1919 г., Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, бобина 931, док. 313846. 15 августа 1919 г. полиция города Нью-Йорка, подстегиваемая Объединенным законодательным комитетом по расследованию бунтарской деятельности и Арчибальдом Стивенсоном, провела вторую облаву в Русском доме на Пятнадцатой Ист-стрит. На первом этаже была обнаружена классная комната, полная иммигрантов, которые учились читать и писать, а также изучали революцию, по предположениям участников облавы. На последнем этаже трое мужчин готовили к печати газету на русском языке под названием «Хлеб и свобода». Всем троим 20 августа было быстро предъявлено обвинение в преступной анархии. Эти обвинения не появились на первых полосах газет.

45

   Август Х. Лоула «Съезд Коммунистической партии: 1 сентября 1919 г.». Досье министерства юстиции / Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313848. Лоула прекрасно осознавал «важность прикрытия для наших тайных осведомителей», сохранения их личных данных в секрете, а их работы – в тайне от общественности, согласно записям руководителя Бюро Билла Флинна. Социалисты оставили Чикаго разделенным и упавшим духом; один из их лидеров назвал коммунистическое движение, которое появилось в результате такого раздела, «смехотворным фиаско» под руководством русской черни и «горстки американских интеллектуалов, щедро сдобренной агентами министерства юстиции».

46

47

48

49

50

   Вопрос о том, покрывал ли Коминтерн расходы американских коммунистов, решен в архивах Коминтерна. Да, покрывал. Но сколько именно посылал Коминтерн – этот вопрос еще остается открытым. В архивах есть подтверждение четырех секретных субсидий в 1919 и 1920 гг. в виде драгоценных металлов и бриллиантов общей стоимостью более 2 миллионов русских рублей. Эту сумму нельзя точно перевести в американские доллары, но она могла составлять сотни тысяч долларов или даже миллионов в зависимости от того, как обменивались драгоценности. Однако эмиссар Коммунистической партии Америки просил у Коминтерна более скромные суммы в 1920 г., что наводит на мысль о меньшей щедрости Москвы. Этот запрос на 60 тысяч долларов для Коммунистической партии США, поданный в Коминтерн Луисом С. Фрейной в августе 1920 г., включал 20 тысяч долларов для «заключенных – на их защиту, поддержку подсудимых», 15 тысяч долларов на «агитацию среди негритянского населения», 10 тысяч долларов на «агитацию среди солдат и моряков» и 15 тысяч долларов на выпуск трех газет.

51

52

   В октябре специальный агент Август Лоула отправился в Русский дом, который теперь стал штаб-квартирой Коммунистической партии США, чтобы изъять призывающие к бунту брошюры. Он предстал перед руководителями партии лицом к лицу. Согласно его рапорту, они спросили его, «как получилось, что они удостоились визита агента министерства юстиции». Он ответил, что, когда он вернется, он приготовит для них «приглашение выбирать камеры в окружной тюрьме». Но когда он прочитал брошюру, он мрачно заключил, что «она не содержит ничего, на чем можно было бы построить обвинение» (Август Х. Лоула, «Посещение штаб-квартиры коммунистической партии, Чикаго – 14 октября 1919 г.», следственные досье министерства юстиции / Бюро расследований, Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 202600-14).

53

54

   Гувер – Каминетти, 3 ноября 1919 г., Национальное управление архивов и документации RG85, папка 85-54235/36. Празднование второй годовщины русской революции началось в Нью-Йорке вечером с речей Сантери Нуортевы – второго по величине человека в советском дипломатическом представительстве на Манхэттене и Бенджамина Джитлоу – члена Законодательного собрания от социалистов, ставшего руководителем Коммунистической рабочей партии США. Агенты Бюро расследований, находившиеся в зале, стенографически слово в слово записывали их выступления.

55

56

57

58

59

60

61

   Личность агента остается неустановленной. Он, очевидно, проник в исполнительный комитет коммунистической партии. Возможно, это был Кларенс Хэтэуэй – один из основателей компартии США и осведомитель ФБР, начиная с 1920 г. Рапорт о результатах тайного наблюдения за ним ушел от бригадного генерала Малборо Черчилля – начальника военной разведки в отдел Гувера 12 января 1920 г., Национальное управление архивов и документации М-1085, док. 313846. Хотя в первое десятилетие существования компартии США в ней было много фракций, «основателем коммунистической партии в Соединенных Штатах» был Рутенберг, по выражению Джея Лавстоуна – сначала члена компартии, а затем одного из главных антикоммунистов страны.

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

   Доклад Гувера конгрессу о работе отдела общей разведки, 5 октября 1920 г. Он был прав наполовину. Документы Коминтерна, ставшие достоянием общественности в конце века, показывают, что членство в Коммунистической партии Соединенных Штатов Америки с уплатой членских взносов после облав резко сократилось с 23 744 человек в декабре 1919 г. до 2296 человек в феврале 1920 г., затем выросло до 8223 человек в апреле 1920 г.; по-английски говорили менее тысячи человек, остававшихся в платежных ведомостях.

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

   23 марта 1960 г. было установлено, что Хэтэуэй был осведомителем ФБР с 1920 г., о чем говорилось в служебной записке Гуверу во время встречи между Моррисом Чайлдсом, самым высокопоставленным шпионом ФБР в компартии США, и руководителями компартии Юджином Деннисом и Гасом Холлом. Служебная записка была рассекречена ФБР вместе с тридцатипятитомным досье о работе Чайлдса под кодовым названием «Соло». Служебная записка была опубликована 2 августа 2011 г. на вебсайте ФБР: vault.fbi.gov/solo. Документ, устанавливающий личность Хэтэуэя, находится в т. 19 на с. 29 этого досье.

90

91

92

93

94

   Размышляя о референдуме, Макс Бедахт – один из делегатов в Бриджмене – написал о тайном сотруднике Бюро: «Я лично познакомился с самым презренным существом в человеческом обличье – агентом-провокатором… полицейские агенты, которые подстрекают к совершению действий, которые могут быть истолкованы как преступления». Бедахт сам действовал втайне от коллег. Он стал главным связующим звеном между американскими коммунистами и советской разведкой. В 1932 г. он завербовал молодого редактора одного марксистского журнала по имени Уиттакер Чэмберс, чтобы тот стал шпионить для Москвы (Бедахт М. Подполье и выше: воспоминания о коммунизме в Америке в 1920 годах: Неопубликованные воспоминания. Библиотека «Тамимент», Нью-Йоркский университет).

95

96

97

98

99

100

101

102

   В кн.: Уилер Б.К., Хили П.Ф. Янки с Запада / Yankee from the West. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1962. С. 202–204. Пока такие сенаторы США, как Борах и Уилер, выступали за признание России, американские социалисты осуждали Советы за убийства реальных и воображаемых врагов государства. В ноябре 1922 г. Юджин Дебс отбил в Кремль телеграмму, которая гласила: «От имени человечества вместе со всеми цивилизованными людьми я протестую» против политического убийства, совершенного коммунистами. Телеграмма Дебса Ленину процитирована в: The New York Call. 1922. Ноябрь.

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

   Закон, вступивший в силу в 1916 г., гласит, что «министр юстиции может назначать должностных лиц… чтобы выявлять и преследовать по закону за преступления против Соединенных Штатов [и] вести другие следственные действия в отношении официальных вопросов под контролем министерства юстиции и Государственного департамента по распоряжению министра юстиции». Почти шестьдесят лет спустя министр юстиции президента Форда Эдвард Х. Леви засвидетельствовал, что этот закон не мог выдержать внимательной проверки: «Нельзя сказать, что установленная законом основа деятельности Бюро полностью удовлетворительна».

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

   Планы Гувера относительно разведки и контрразведки содержатся в двух ключевых документах – «Деятельность, функции, организация Федерального бюро расследований в военное время» от 14 октября 1938 г. и служебной записке Гувера, приложенной к письму Каммингза Рузвельту 20 октября 1938 г. На эти документы есть ссылки соответственно у Батвиниса в «Истоках» и «Контрразведке в период между войнами», и вместе они представляют основу для того, чтобы считать Гувера истинным отцом-основателем централизованной разведки в Соединенных Штатах.

129

130

131

132

   Публичное заявление президента 6 сентября 1939 г. Министр юстиции Мерфи сказал на пресс-конференции, созванной в тот же день: «Для иностранных агентов и лиц, занимающихся шпионажем, эта страна больше не будет раздольем для их деятельности. Больше не будет повторения неразберихи, небрежности и равнодушия, как двадцать лет назад. Мы открыли много новых отделений ФБР по всей стране. Наши люди прекрасно подготовлены и обучены. В то же время, если мы хотим, чтобы эта работа была сделана разумно и ответственно, она не должна превращаться в охоту на ведьм. Мы не должны причинить вреда ни одному человеку. Ваше правительство просит вас действовать сообразно. Вы можете передать любую информацию ближайшему представителю Федерального бюро расследований».

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

   Заговор, связанный с Rueckwanderer-марками, подробно описан у Нормана Дж. У. Годы в книге «Банковские операции для Гитлера: махинация банка «Чейз нэшнл» с Rueckwanderer-марками» (1936–1941), а также в книге «Разведка США и нацисты» (опубликовано Правлением целевого фонда государственного архива, Вашингтон, округ Колумбия, 2005 г.). Работа основана на документах, выпущенных и исследованных межведомственной рабочей группой Государственного архива, занимавшейся анализом нацистских документов.

143

   Франклин Д. Рузвельт, конфиденциальная служебная записка министру юстиции от 21 мая 1940 г., библиотека ФДР. Следующий министр юстиции при Рузвельте Фрэнсис Д. Биддл позже писал: «Эта служебная записка, очевидно, была подготовлена в спешке лично президентом безо всяких консультаций, вероятно, после того, как он поговорил с Бобом [министром юстиции Джексоном]. Она довольно широко раскрыла двери прослушиванию телефонных разговоров любого человека, заподозренного в подрывной деятельности. Бобу не понравилось это, и он передал ее Эдгару Гуверу, не занимаясь этим в каждом случае» (Биддл Ф. Недолгие полномочия / In Brief Authority. Гарден-Сити: Doubleday, 1967. С. 167).

144

145

146

147

   Эрли – Гуверу, 21 мая 1940 г., библиотека Франклина Делано Рузвельта. Стремление Рузвельта получить политическую разведывательную информацию о своих врагах внутри страны и его переписка с Гувером на тему разведки подробно изложена в кн.: Дуглас М.Ч. Дж. Эдгар Гувер и противники интервенции: политический надзор ФБР и повышение внутренней безопасности, 1939–1945 гг. / FBI Political Surveillance and the Rise of the Domestic Security States, 1939–1945. Коламбус: Ohio University Press, 2007.

148

149

   Впервые ведение дела Себолда Федеральным бюро расследований было подробно изложено Реймондом Дж. Батвинисом в вышедшей в печать в 2007 г. монографии «Истоки контрразведки ФБР». Батвинис был, насколько мне известно, первым автором, который просмотрел папку по делу Себолда; мой рассказ основывается на его отчете. Американские разведывательные досье гласят, что «ФБР было заранее извещено об ожидаемом приезде Себолда, его миссии и намерении помочь ему в опознании немецких агентов в Соединенных Штатах». В ходе одной из его четырех попыток бежать из Германии во время его вынужденного призыва и прохождения обучения в абвере Себолд сделал подробное заявление американскому вице-консулу в Кельне.

150

151

   Неподписанная «История Специальной разведывательной службы (СРС)» в пяти томах датируется 22 мая 1947 г., она была рассекречена и выпущена в печать по Закону о свободе информации в 2007 г. Том первый, состоящий из 42 страниц, является замечательным документом, несмотря на то что некоторые ключевые записи были уничтожены во имя национальной безопасности. В нем содержится откровенное обсуждение провалов и неудач ФБР, и он явно не был предназначен для посторонних глаз. Административные файлы СРС также открывают глаза на многое; доступ к ним есть в Государственном архиве, блок записей 65. Цитаты из «Истории СРС» приводятся в этой книге.

152

153

154

155

156

157

158

159

   Запись телефонного разговора от 5 июля 1941 г., ФБР, досье Николса, перепечатано в книге «Из секретных файлов Дж. Эдгара Гувера» вместе с комментариями Атана Теохариса (Чикаго: Иван Д. Ри, 1993), с. 332–334. Звонок состоялся после того, как президент попросил Астора заняться очень деликатным личным вопросом: беспутный двоюродный брат Рузвельта по имени Кермит, который был близким другом Астора и сыном президента Тедди Рузвельта, запил и исчез с массажисткой по имени Герта Питерс; была маленькая вероятность того, что женщина является немецкой шпионкой. Астор передал это щекотливое дело ФБР.

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

   В центральное ядро Управления радиоразведки (УР) Федеральной комиссии связи входили сотни гражданских служащих, которые управляли сетью, построенной на основе 12 станций слежения, 60 более мелких аванпостов и 90 мобильных установок Соединенных Штатов. Их задачей было контролировать радиоэфир. Рутинная работа дежурных состояла в том, чтобы следить за спектром радиочастот, проверять постоянные трансмиссионные реперные метки, выискивать необычные сигналы и предупреждать о них штаб-квартиру в Вашингтоне для отслеживания вражеских станций.
   УР собирало и прослеживало радиосигналы тайных сетей немецких шпионов в Латинской Америке и странах Карибского бассейна с весны 1941 г. На протяжении последующих восьми месяцев управление слушало, как эта сеть распространяется в шести государствах: три главные станции находились в Бразилии, а четвертая – в Чили, и все они состояли в прямой связи с абвером в Гамбурге. Целями немецкой шпионской сети были английские и американские войска, военные самолеты и корабли и организация сети агентов на всей территории Соединенных Штатов. Немецкие подводные лодки топили английские и американские корабли по всей Атлантике. Британская разведка установила тесную связь с УР и начала обучать американцев немецким кодам и шифрам.
   15 января 1942 г., через пять недель после Пёрл-Харбора, УР послало своих лучших людей в Бразилию, Чили, Мексику, Парагвай и на Мартинику. Они везли с собой мобильные установки размером с чемодан для обнаружения тайных передатчиков, местонахождения которых были определены с точностью до нескольких сотен ярдов специальными подразделениями полиции в Соединенных Штатах. УР также отправило группы людей в Колумбию, Венесуэлу, Эквадор, Перу, Уругвай и Гаити для работы с правительствами этих стран с целью организации сетей слежения.
   11 февраля 1942 г. станции слежения УР в Майами, Питсбурге и Альбукерке перехватили сигналы из Португалии: «Высадка английских и американских войск в Дакаре в течение следующих пятнадцати дней. Почему нет более срочных сообщений». Американцы определили местонахождение передатчика – окрестности Лиссабона. Английские десантники захватили португальскую станцию и ее операторов. В Чили за пять месяцев преследования по пятам радиосыщики «накрыли» немецкую шпионскую группу с передатчиками. За исключением Аргентины, правительство которой было настроено прогермански и связывало американцам руки, такие операции шли почти на всей территории Латинской Америки.
   Расследование в Бразилии увенчало успех.
   Когда УР засекло нацистскую радиосеть в Бразилии, «они с помощью своего оборудования выявили эти тайные радиосигналы, – вспоминал сотрудник ФБР Джон Уолш. – Посредством триангуляции они устанавливали, где они находятся, и могли двигаться по направлению к ним, пока не окажутся совсем близко. Тогда Бюро договаривалось с местными властями об аресте этих людей».
   Похожее дело: наблюдатель УР в Ларедо, штат Техас, перехватил закодированное сообщение из Рио-де-Жанейро, Бразилия. Шифр был простым, и его легко «взломали»: «По сообщениям, «Королева Мария» и пароход «Кампейро» вышли из Ресифи в 18:00 по среднеевропейскому времени». На борту «Королевы Марии» было 10 тысяч американских и канадских солдат, направлявшихся на войну. Немцы в Бразилии следили за ее передвижением для своих хозяев в Гамбурге, которые должны были сообщить о ее местонахождении подводным лодкам, чтобы те попытались потопить ее в Атлантике.
   Преследуя корабль, немецкий флот начал ничем не ограниченную войну в бразильских прибрежных водах. Начальник УР в Бразилии по имени Роберт Линкс уже отметил на карте нацистскую сеть. Он зафиксировал местонахождение шести нацистских радиопередатчиков в Рио, отследив их с помощью переносного направленного поискового устройства, отслеживающего их сеансы связи. Линкс сообщил об этом послу США в Бразилии. За несколько часов до того, как немецкие подводные лодки начали охоту за «Королевой Марией», когда она покинула док в Рио и направилась в порт приписки по новому, измененному маршруту, бразильская полиция «накрыла» шпионскую группу стран оси, арестовав 200 подозреваемых и положив конец усилиям немецкой разведки.

171

172

173

174

175

176

177

178

179

180

181

182

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →