Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1950-х годах, чтобы впускать младенцев студентов в Тринити-Холл, Кембридж, пришлось официально определить их как котов.

Еще   [X]

 0 

Халтурщики (Рэкман Том)

В 1950 году в Риме появляется газета, плод страсти и фантазии одного мультимиллионера. Более полувека она удивляет и развлекает читателей со всех уголков света. Но вот начинается эпоха интернета, тираж газеты стремительно падает, у нее до сих пор нет собственного сайта, будущее выглядит мрачным. Однако сотрудники издания, кажется, этого не замечают. Автор некрологов имитирует страшную занятость, чтобы не работать. Главный редактор обдумывает, не возобновить ли ей роман с давним любовником. Престарелая читательница одержима тем, чтобы прочесть все старые номера газеты, и постепенно становится пленницей прошлого. А издателя, похоже, гораздо больше интересует его пес Шопенгауэр, нежели газетные передряги. «Халтурщики» – рассказ о том, что все кончается: человеческая жизнь, страсть, времена печатной прессы. А также о том, что может возникнуть взамен.

Год издания: 2012

Цена: 139.9 руб.



С книгой «Халтурщики» также читают:

Предпросмотр книги «Халтурщики»

Халтурщики

   В 1950 году в Риме появляется газета, плод страсти и фантазии одного мультимиллионера. Более полувека она удивляет и развлекает читателей со всех уголков света. Но вот начинается эпоха интернета, тираж газеты стремительно падает, у нее до сих пор нет собственного сайта, будущее выглядит мрачным. Однако сотрудники издания, кажется, этого не замечают. Автор некрологов имитирует страшную занятость, чтобы не работать. Главный редактор обдумывает, не возобновить ли ей роман с давним любовником. Престарелая читательница одержима тем, чтобы прочесть все старые номера газеты, и постепенно становится пленницей прошлого. А издателя, похоже, гораздо больше интересует его пес Шопенгауэр, нежели газетные передряги. «Халтурщики» – рассказ о том, что все кончается: человеческая жизнь, страсть, времена печатной прессы. А также о том, что может возникнуть взамен.
   Английский журналист Том Рэкман работал корреспондентом The Associated Press в Риме, где и разворачивается сюжет его дебютного романа. Книга издана в десяти странах.


Том Рэкман Халтурщики

   Посвящается Клэр и Джеку
   Tom Rachman
   The Imperfectionists

   Перевод с английского Юлии Федоровой

   © Tom Rachman, 2010

«Рейтинг Буша упал ниже плинтуса»

   Ллойд Бурко

   Ллойд сбрасывает покрывала и поспешно идет к двери. На нем белые трусы с майкой и черные носки. Нетвердо стоя на ногах, он хватается за ручку и закрывает глаза. Из-под двери несет холодом, и он поджимает пальцы ног. Но в коридоре все тихо. Только этажом выше стучат каблуки. А в доме напротив скрипит ставня. Еще он слышит легкий свист собственного дыхания: вдох, выдох.
   Раздается приглушенный женский голос. Ллойд зажмуривается покрепче, словно это поможет увеличить громкость, но все равно голоса еле слышны: это в квартире напротив мужчина и женщина беседуют за завтраком. Наконец их дверь резко распахивается, женский голос становится громче, в коридоре скрипят половицы – она приближается. Ллойд быстро забегает в комнату, открывает выходящее во двор окно и принимает такую позу, будто разглядывает открывающийся его взгляду уголок Парижа.
   Она стучит в дверь.
   – Открыто, – говорит Ллойд. – Зачем стучать. – И его жена заходит домой – впервые со вчерашнего вечера.
   Он по-прежнему смотрит в окно, не поворачиваясь к Айлин, лишь сильнее прижимается голыми коленями к железным перилам. Она приглаживает седые непослушные волосы у него на макушке. От ее неожиданного прикосновения Ллойд вздрагивает.
   – Это всего лишь я, – успокаивает она.
   Он улыбается, вокруг глаз собираются морщинки. Ллойд уже было приоткрыл рот и набрал воздуха, чтобы что-то ответить. Но сказать ему нечего. Она убирает руку.
   Наконец Ллойд поворачивается и видит, что она сидит у ящика, в котором хранятся их старые фотографии. На плече у Айлин висит полотенце, которым она вытирает руки – Айлин чистила картошку, резала лук, мыла посуду, на пальцах остался запах средства против моли, земля из горшков на окне – Айлин из тех женщин, которым надо до всего дотронуться, попробовать все на вкус, всюду залезть. Она надевает очки.
   – Что ты тут ищешь? – интересуется Ллойд.
   – Свою детскую фотографию из Вермонта. Хочу показать Дидье. – Она встает, забирая с собой фотоальбом, затем останавливается около входной двери. – У тебя же есть планы на ужин?
   – М-м. – Ллойд кивает на фотоальбом. – Постепенно, – произносит он.
   – Ты о чем?
   – Ты перебираешься к нему.
   – Нет.
   – Я не запрещаю.
   Он не против ее дружбы с Дидье, соседом из квартиры напротив. Ей, в отличие от Ллойда, это все еще нужно, в смысле, секс. Жена младше его на восемнадцать лет, в свое время такая разница в возрасте возбуждала его, но теперь, когда ему уже семьдесят, годы разделяют их, словно озеро. Он посылает Айлин воздушный поцелуй и снова поворачивается к окну.
   В коридоре скрипят половицы. Открывается и закрывается дверь Дидье – к нему Айлин входит без стука.
   Ллойд смотрит на телефон. За последние несколько недель он не продал ни одной статьи, и ему нужны деньги. Он звонит в газету в Риме.
   Стажер переключает его на Крейга Мензиса, редактора отдела новостей, лысоватого беспокойного человека, от которого почти целиком и полностью зависит, что пойдет в выпуск. Мензис находится на рабочем месте в любое время суток. Он живет новостями.
   – Статейку подбросить? – спрашивает Ллойд.
   – Вообще-то я тут несколько занят. Можешь прислать по мылу?
   – Нет. У меня с компьютером какая-то проблема. – Проблема Ллойда заключается в том, что компьютера у него нет, он все еще пользуется текстовым процессором модели 1993 года. – Могу распечатать и послать по факсу.
   – Давай по телефону. Но, прошу, разберись с компом, если можно.
   – Хорошо. Записываю: починить компьютер. – Он скребет пальцем блокнот, словно надеясь выудить оттуда что-нибудь поприличнее того, что уже накарябал. – Интересует материал о садовой овсянке? Это такой французский деликатес, птица, кажется, из вьюрковых, продажа которой тут незаконна. Птицу сажают в клетку, выкалывают глаза, чтобы она не могла отличить дня от ночи, а потом откармливают. Когда она разжиреет, ее топят в коньяке и готовят. Это было последнее, что съел Миттеран.
   – Ага, – осмотрительно говорит Мензис. – Прости, но я не пойму, это разве новости?
   – Нет. Просто информационная статья.
   – А еще что-нибудь есть?
   Ллойд снова скребет блокнот.
   – Может, пойдет заказной материал о вине: во Франции розовое вино впервые продается лучше белого.
   – Это правда?
   – Думаю, да. Но надо еще разок проверить.
   – А чего погорячее у тебя нет?
   – Так про овсянку ты не хочешь?
   – Для нее у нас, боюсь, места нет. Сегодня напряженный день – четыре страницы новостей.
   Все остальные издания, с которыми Ллойд раньше сотрудничал, его уже послали. Теперь он начинает подозревать, что и римская газета, его последняя надежда, последний работодатель, тоже хочет от него отделаться.
   – Ллойд, ты же знаешь, у нас с деньгами напряг. Сейчас мы берем у фрилансеров только такие статьи, от которых у читателя челюсть отвисает. Не хочу сказать, что ты плохо пишешь. Но сейчас Кэтлин требует исключительно крутых текстов. Например, о терроризме, ядерной обстановке в Иране, возрождении России. Все остальное мы обычно берем у агентств. Дело не в тебе, а в деньгах.
   Ллойд вешает трубку и возвращается к окну. Он смотрит на жилые дома шестого аррондисмана: на белые стены, запачканные брызгами дождя и потоками воды, льющейся из водосточных труб, на облетающую краску, плотно закрытые ставни, дворы, где лежат, сцепившись рулями и педалями, сваленные в кучу велосипеды жильцов, потом поднимает взгляд на оцинкованные крыши, накрытые колпаками трубы, из которых валит белый дым.
   Он подходит к входной двери, замирает и слушает. Жена может вернуться от Дидье в любой момент. Господи, это же их общий дом.
   Приближается время ужина, и Ллойд начинает шумно собираться, он как можно громче ударяет дверью по вешалке и выходит, изображая приступ кашля, чтобы Айлин в квартире напротив услышала, что он пошел по своим делам, хотя на самом деле никаких дел у него нет. Ллойду просто не хочется, чтобы жена с Дидье опять позвали его есть к себе из жалости.
   Чтобы убить время, Ллойд прогуливается по бульвару Монпарнас, покупает коробку калиссонов для своей дочери Шарлотты и возвращается домой, на этот раз стараясь зайти как можно тише. Он приподнимает входную дверь, чтобы она не так скрипела, и аккуратно закрывает ее. Основной свет Ллойд не включает: Айлин может заметить полоску под дверью; он на ощупь пробирается на кухню и распахивает дверцу холодильника, чтобы было не так темно. Ллойд открывает банку нута и ест прямо оттуда. Он бросает взгляд на свою правую руку, покрытую возрастными пигментными пятнами. Ллойд перекладывает вилку в левую руку, а правую, такую дряхлую, засовывает поглубже в карман брюк и сжимает тонкий кожаный кошелек.
   Уже который раз он оставался без денег. Ллойду всегда хорошо удавалось тратить и плохо – экономить. Он одевался в дорогие рубашки с Джермин-стрит. Ящиками покупал вино Шато Глория 1971 года. Спускал деньги на скаковых лошадей, которые предположительно должны были победить. Мог внезапно сорваться в Бразилию с какой-нибудь случайной попутчицей. Всюду ездил на такси. Он подносит ко рту еще одну вилку с нутом. Соль. Нужна соль. Ллойд бросает щепотку прямо в банку.
   Светает, он лежит под несколькими одеялами и покрывалами: теперь Ллойд включает отопление только в присутствии Айлин. Сегодня он собирается пойти к Шарлотте, но это его особо не греет. Он переворачивается на другой бок, словно чтобы переключить мысли на сына, Жерома. Он милый парень. Ллойд снова переворачивается. И сон не идет, и усталость дикая. Это все лень – он стал страшно ленивым. Как же так получилось?
   Он неохотно сбрасывает одеяла и в одном белье и носках, дрожа, направляется к письменному столу. Ллойд сосредоточенно изучает старые записки с телефонными номерами – сотни бумажек, приклеенных клеем или скотчем или приколотых скрепками. Звонить кому-либо еще рано. Он ухмыляется, читая имена бывших коллег: редактор, который проклял его за то, что он пропустил первые парижские забастовки в 68-м году – Ллойд накануне напился и отмокал в ванне с подружкой. А вот, например, шеф бюро, который в 74-м послал его в Лиссабон делать репортаж о госперевороте, хотя Ллойд ни слова не знал по-португальски. Или репортер, с которым их пробило на хи-хи на прессухе Жискара д’Эстена, за что пресс-секретарь устроил им разнос и выгнал из зала. Интересно, хоть по какому-нибудь из этих древних номеров еще можно дозвониться?
   Постепенно за окном в гостиной светлеет. Ллойд раздвигает занавески. Не видно ни солнца, ни облаков – только здания. Айлин хотя бы не в курсе, как плохо у него с деньгами. Если бы она узнала, то попыталась бы как-то помочь. И что бы тогда ему осталось?
   Ллойд открывает окно, набирает полные легкие воздуха, прижимаясь коленями к перилам. Великолепие Парижа – его высота и ширь, твердость и нежность, идеальная симметрия, человеческая воля, навязанная камню, газонам, непослушным розовым кустам – все это где-то не здесь. Париж Ллойда меньше: он включает в себя его самого, это окно и скрипящие в коридоре половицы.
   В девять утра он шествует на север через Люксембургский сад. Садится отдохнуть у Дворца юстиции. Уже устал? Лентяй. Ллойд заставляет себя идти дальше, через Сену, по улице Монторгей, мимо Больших бульваров.
   Магазин Шарлотты находится на улице Рошешуар – к счастью, не на самой вершине холма. Она еще не пришла, так что он бредет к кафе, но, дойдя до двери, передумывает: такую роскошь он себе позволить не может. Ллойд рассматривает витрину магазина: в нем продаются шляпки – его дочь разрабатывает эскизы, а шьют по ним молоденькие девушки, одетые в льняные фартуки с высокой талией и чепцы, словно служанки из XVIII века.
   Шарлотта приходит позже обычного.
   – Oui? – говорит она, увидев отца – она разговаривает с ним исключительно по-французски.
   – Я рассматривал витрину, – сообщает он. – Очень красиво.
   Дочь открывает магазин и заходит внутрь.
   – Почему ты в галстуке? Куда-то собрался?
   – Сюда – к тебе вот пришел. – Ллойд вручает ей коробку со сладостями. – Принес тебе калиссоны.
   – Я их не ем.
   – Я думал, ты их любишь.
   – Я нет. Брижит любит. – Брижит – это ее мать, вторая из бывших жен Ллойда.
   – Может, отдашь их ей?
   – Ей от тебя ничего не нужно.
   – Шарли, ты чересчур на меня сердита.
   Она направляется в другой конец магазина и с воинственным видом принимается за уборку.
   Появляется посетитель, и Шарлотта начинает улыбаться. Ллойд прячется в угол. Клиент уходит, и она снова яростно принимается стирать пыль.
   – Я что-то сделал не так? – интересуется он.
   – О боже, до чего ты эгоцентричен.
   Ллойд вглядывается в подсобку.
   – Их еще нет, – резко говорит она.
   – Кого?
   – Девушек.
   – Твоих работниц? Зачем ты мне об этом сообщаешь?
   – Ты слишком рано пришел. Ошибся, – Шарлотта намекает на то, что Ллойд ухлестывал за каждой женщиной, с которой она его знакомила, начиная с Натали, ее лучшей подруги из лицея, которая как-то поехала с ними отдыхать в Антиб и в море потеряла лифчик от купальника. Шарлотта заметила, как он на нее смотрел. К счастью, она так никогда и не узнала, что дела между его отцом и Натали зашли куда дальше.
   Но теперь все. С этим покончено. Если оглянуться в прошлое, все это было так бессмысленно, столько сил потрачено впустую. Все это время он был жертвой собственного либидо, которое много лет назад заставило Ллойда отвергнуть комфорт американской жизни и перебраться в грешную Европу ради приключений и завоеваний, четырежды жениться. Оно явилось причиной тысячи других неприятностей, отвлекая его от дел и ведя к деградации, чуть ли не к краху. Теперь, к счастью, с этим покончено, половое влечение в последние годы пошло на спад, и его исчезновение оказалось таким же удивительным, как появление. Впервые лет с двенадцати Ллойд смотрел на мир без этой движущей силы. И ощущал себя крайне потерянным.
   – Ты правда не любишь эти конфеты? – переспрашивает он.
   – Я не просила их покупать.
   – Да, не просила. – Ллойд печально улыбается. – Но могу я хоть что-нибудь для тебя сделать?
   – Зачем?
   – Я хочу помочь.
   – Мне твоя помощь не нужна.
   – Ладно, – говорит Ллойд. – Хорошо. – Он кивает, вздыхает и поворачивается к двери.
   Шарлотта идет за ним. Он протягивает руку, чтобы дотронуться до нее, но она отстраняется. И отдает ему коробку калиссонов.
   – Мне они не нужны.
   Вернувшись домой, Ллойд просматривает имеющиеся у него телефонные номера и в итоге звонит старому приятелю, репортеру Кену Ладзарино, который сейчас работает в одном журнале на Манхэттене. Они обмениваются новостями, несколько минут предаются воспоминаниям, но у этого разговора есть скрытый мотив: они оба знают, что Ллойд хочет попросить об одолжении, но не может отважиться. Наконец он выдавливает:
   – А что, если я предложу вам материальчик?
   – Ллойд, ты же никогда для нас не писал.
   – Я знаю, просто интересуюсь на всякий случай.
   – Я сейчас отвечаю за онлайновую стратегию. То, что берут в номер, от меня больше не зависит.
   – Может, ты мог бы связать меня с нужным человеком?
   Выслушав несколько вариаций на тему слова «нет», Ллойд кладет трубку.
   Он съедает еще банку нута и решает снова попытать счастья с Мензисом – звонит ему в газету.
   – А если я сегодня сделаю сводку по европейскому бизнесу?
   – Этим уже занимается Харди Бенджамин.
   – Я понимаю, ребята, вам неудобно, что у меня электронка не работает. Но я могу все выслать по факсу. Разницы никакой нет.
   – Вообще-то есть. Слушай, я позвоню тебе, если нам понадобится что-нибудь из Парижа. Или сам набери, если будут какие новости.
   Ллойд открывает французский журнал, посвященный текущим событиям, в надежде найти там идейку для статьи. Он нервно перелистывает страницы: половина имен ему не знакома. Что это за чувак на фото? А раньше он был в курсе всего, что творилось в этой стране. На всех пресс-конференциях он сидел в первом ряду, всегда тянул руку и в конце подбегал с дополнительными вопросами. На вечеринках в посольствах он непременно подкатывал к послам с ухмылкой на лице и торчащим из кармана блокнотом. А сейчас он если и появляется на пресс-конференциях, то сидит исключительно на галерке, рисует каракули в блокноте или вообще спит. На его журнальном столике скапливаются приглашения с тиснеными буквами. Сенсации, большие и не очень, проходят мимо него. Но на общие темы писать еще получается: он может это делать, даже когда напьется и, закрыв глаза, еле сидит за текстовым процессором в одном белье.
   Ллойд бросает журнал на стул. Чего ради стараться? Он звонит сыну на мобильный.
   – Я тебя разбудил? – спрашивает он по-французски, с сыном они тоже говорят на этом языке.
   Жером прикрывает трубку рукой и кашляет.
   – Я хотел пригласить тебя попозже на обед, – сообщает Ллойд. – Разве ты в такой час не должен быть в министерстве?
   Оказывается, что у Жерома выходной, и они договариваются встретиться в бистро неподалеку от площади Клиши, сын как раз живет где-то там, хотя точное место его обитания остается для Ллойда такой же загадкой, как и подробности о его работе во французском министерстве иностранных дел. Юноша очень скрытный.
   Ллойд приезжает в бистро пораньше, чтобы заглянуть в меню и узнать, какие там цены. Он открывает кошелек, пересчитывает деньги, а потом садится за столик.
   Когда входит Жером, Ллойд встает и улыбается.
   – Я уже почти забыл, какой ты у меня хороший.
   Жером быстро садится, словно они играют в «музыкальные стулья».
   – Странный ты.
   – Да, это точно.
   Жером резким взмахом разворачивает салфетку и взъерошивает рукой безвольно свисающие волосы. Такая же привычка приводить в беспорядок прическу была и у его матери, Франсуазы, театральной актрисы с желтыми от табака пальцами. Это лишь добавляло ей привлекательности, хотя много лет спустя, когда Франсуаза осталась без работы, она стала казаться просто лохматой. Жерому всего двадцать восемь, а он уже выглядит потрепанно. Одевается он старомодно: на нем вельветовый блейзер с рукавами до середины предплечья и рубашка в тонкую полоску, которая ему мала. Шов на нагрудном кармане распоролся, и сквозь него видна сигаретная бумага.
   В порыве чувств Ллойд предлагает:
   – Давай я куплю тебе рубашку. Тебе необходимо что-нибудь поприличнее. Сходим на Риволи, в «Хильдич энд Ки». Возьмем такси. Идем, – говорит Ллойд не подумав, у него нет денег на эту покупку. Но Жером все равно отказывается.
   Ллойд протягивает руку через стол и хватает сына за большой палец.
   – Господи, мы же сто лет не виделись, хотя живем в одном городе.
   Жером высвобождает палец и принимается изучать меню. Он останавливается на салате с козьим сыром и грецкими орехами.
   – Съешь что-нибудь посерьезнее, – спорит отец, – возьми бифштекс! – Ллойд широко улыбается, пытаясь тем временем разглядеть цены на мясо. Он поджимает пальцы ног.
   – Салата вполне достаточно, – отвечает Жером.
   Ллойд заказывает себе то же самое, потому что дешевле в меню ничего нет. Он предлагает сыну взять еще бутылку вина, но, к его радости, тот снова отказывается. Ллойд жадно съедает весь салат и хлеб из корзинки. Он питается одним нутом и почти не ест мяса. Жером тем временем выбирает козий сыр, оставляя зеленые листья.
   Словно поддразнивая его, Ллойд говорит по-английски:
   – Ешь зелень, малыш!
   Жером кривит лицо: он не понял, и отцу приходится перевести на французский. В свое время Жером знал английский, но Ллойд оставил семью, когда мальчику было шесть, после чего тому редко выпадала возможность поговорить на этом языке. Ллойд с таким удивлением узнает в этом молодом французе черты лица своего отца, уроженца Огайо, которого давно уже нет в живых. Сходство между ними поразительное, за исключением волос – тот же приплюснутый нос и карие с поволокой глаза. У Жерома даже есть дедовская привычка обходиться тремя словами там, где можно сказать двадцать. Только вот говорит он эти слова на другом языке. Ллойда посещает тревожная мысль: когда-нибудь его сын умрет. Это очевидно, но раньше он об этом не задумывался.
   – Ну, – начинает Ллойд, – давай подзовем к нам вон ту симпатичную официанточку. – Он поднимает руку, чтобы привлечь ее внимание. – Хороша ведь, да? Хочешь, раздобуду тебе ее номер? – предлагает он. – Хочешь?
   Жером опускает руку отца.
   – Не нужно, – отвечает он, торопливо скручивая сигарету.
   Последний раз они виделись несколько месяцев назад, и причина вскоре становится очевидна: хоть они и любят друг друга, разговаривать им почти не о чем. Что Ллойду известно о Жероме? Он знает сына лишь по первым пяти годам его жизни: тот был застенчивым мальчиком, постоянно читал комиксы о Счастливчике Люке и сам тоже мечтал рисовать. Ллойд советовал ему стать журналистом. Говорил, что это лучшая профессия на свете.
   – Ну, – интересуется Ллойд, – ты все еще рисуешь?
   – Рисую?
   – Комиксы.
   – Уже много лет как бросил.
   – Нарисуй мне что-нибудь. Прямо сейчас. На салфетке.
   Жером опускает глаза и качает головой.
   Обед скоро закончится. Ллойду необходимо задать вопрос, ради которого он затеял эту встречу. Он хватает счет, отодвигая протянутую руку сына.
   – Ну уж нет. Я угощаю.
   Они выходят из кафе, еще можно спросить. Последняя возможность. Но вместо этого он интересуется:
   – Где ты сейчас живешь?
   – Я скоро переезжаю. Потом скажу адрес.
   – Не хочешь немного прогуляться?
   – Мне в другую сторону.
   Они жмут друг другу руки.
   – Спасибо, – говорит Ллойд, – что согласился со мной встретиться.
   Он клянет себя всю дорогу домой. Он останавливается недалеко от Ле-Аль пересчитать деньги. Навстречу прямо по тротуару едет, неистово сигналя, подросток на мотороллере.
   – Куда я отойду? – кричит Ллойд. – Куда я, по-твоему, отойду?
   Мальчишка, матерясь, замедляет ход и все равно задевает ногу Ллойда.
   – Чертов уродец, – говорит Ллойд. Жерому он свой вопрос так и не задал.
   Когда он возвращается домой, Айлин говорит:
   – Зря ты не привел его сюда. Я бы с удовольствием ему что-нибудь приготовила. Разве не здорово было бы, если бы он заходил к нам время от времени?
   – Он своими делами занят.
   – В министерстве?
   – Ну, наверное. Не знаю. Я его спрашиваю, а он с этими своими неопределенными… – Ллойд открывает ладонь, смотрит на нее, но подходящего слова найти не может. – Не знаю. Спроси у него сама.
   – Спрошу, ты только приведи его сюда для начала. Девушка у него есть?
   – Не знаю.
   – На мне-то не надо срываться.
   – Я не срываюсь. Но откуда же мне знать, Айлин?
   – В министерстве, наверное, интересно работать.
   – Может, он там просто документы ксерит.
   – Уверена, что это не так.
   – Должен сказать, мне все это кажется довольно странным.
   – Что именно?
   Ллойд колеблется.
   – Просто он… он в курсе, кем я работаю, на какие деньги я его вырастил, знает, что я репортер, и при этом он ни разу не слил мне информацию, ни одной сплетней не поделился. Это, конечно, не то чтобы трагедия. Но мог бы и подбросить мне что-нибудь.
   – Может, ему просто нечего тебе рассказать.
   – Да быть такого не может. Его знания могли бы мне пригодиться.
   – Возможно, ему запрещено разговаривать с репортерами.
   – Всем запрещено. Но все разговаривают. Это называется утечкой информации.
   – Я знаю, как это называется.
   – Прости, я не хотел. – Ллойд дотрагивается до ее руки. – Все в порядке, – говорит он. – Я спокоен.
   Но на следующее утро он просыпается раздраженным. Что-то взбесило его во сне, но Ллойд не может вспомнить, что именно. Когда Айлин приходит позавтракать, он велит ей идти есть к Дидье. Она уходит, и он расстраивается, злится, что прошлой ночью она спала не с ним. Он открывает кошелек. Ллойд и так знает, сколько там, но ему все равно хочется пересчитать. Если он ничего в ближайшее время не заработает, он не сможет оставаться в этой квартире. А если ему придется съехать, Айлин с ним не поедет.
   Но куда он отправится без нее? Ллойду позарез нужны деньги, надо добыть тему для статьи.
   – Я тебя уже второй день подряд бужу. Когда ты обычно встаешь? – интересуется он у Жерома по телефону. – Слушай, мне снова надо с тобой встретиться.
   Юноша приходит в кафе, жмет отцу руку. Ллойд тараторит, словно он это отрепетировал:
   – Прости, что снова тебя побеспокоил. Но мне надо узнать кое-что важное по работе.
   – У меня?
   – Мелочь. Я пишу статью о французской международной политике. Это срочно. Дедлайн сегодня. После обеда.
   Жером откидывается на спинку стула.
   – Вряд ли я смогу быть полезен.
   – Ты же еще вопроса моего не слышал.
   – Я просто ничего не знаю.
   – А чем ты там занимаешься? – интересуется Ллойд, но потом берет себя в руки. – Послушай, ты ведь даже не знаешь, о чем я хочу спросить. Ты же там уже года три работаешь. Но ты ни мне зайти не разрешаешь, ни сам ничего не рассказываешь. Ты там что, вахтер, и стесняешься этого? – Он смеется. – У тебя хоть стол есть?
   – Есть.
   – Ладно, буду гадать. Продолжай отвечать по одному слову. Рано или поздно я попаду в точку. Твой стол рядом со столом министра? Или далеко?
   Жером неловко ерзает.
   – Не знаю. На среднем расстоянии.
   – На среднем – это близко.
   – Не так уж и близко.
   – Господи, что же из тебя все клещами вытягивать приходится. Послушай, мне надо написать статью. Позволь мне тебя порасспрашивать.
   – Я думал, у тебя конкретный вопрос.
   – Но тебе что-нибудь известно? Я же тебя вчера обедом накормил. – Ллойд добавляет: – Шучу.
   – Я не могу.
   – Я не буду тебя цитировать. Я же не прошу красть какие-нибудь документы.
   – Что именно тебе надо?
   – Точно не знаю. Может быть, что-то насчет терроризма. Или Ирака. Или Израиля.
   – Я не знаю, – тихо говорит Жером, глядя на свои колени.
   Другие дети Ллойда уже давно бы его послали. Один Жером терпелив. Все три дочери похожи на отца: каждая неизменно преследует собственную цель, везде ищет какую-то выгоду. Но Жером не отталкивает Ллойда. Ему одному хватает терпения. И как бы в доказательство он говорит:
   – Если и есть что интересное, то это по поводу войск в секторе Газа.
   – Каких войск? – Ллойд навострил уши.
   – Всех подробностей я не знаю.
   – Погоди, погоди. В министерстве говорят о войсках в Газе?
   – Я вроде бы слышал об этом.
   – Вроде?
   – Вроде да.
   У Ллойда загораются глаза.
   – Возможно, тут что-то есть. Что-то есть, что-то есть. – Он достает блокнот и записывает. Он подцепил жемчужину и пытается дернуть, вытащить ее. Ллойд прямо дрожит: он в этом профи. Но Жером закрывается, как устрица. Хотя поздно, – отец уже открыл створки. Она выйдет. Выйдет.
   – Не пиши об этом.
   – Не бойся, неприятностей у тебя не будет.
   – Эта информация принадлежит мне, – возражает Жером.
   – Не принадлежит. Это просто информация. Она ничья. Она существует независимо от тебя. Теперь ей обладаю я, и этого уже не изменишь. Ты что, хочешь чтобы я в ноги тебе упал? Я всего лишь попросил немного помочь. Не понимаю, почему это так трудно. Сожалею, – заключает Ллойд, – но ты уже все сказал.
   Он мчится домой, он еще может успеть к дедлайну. Он звонит Мензису. Ха-ха, черт тебя подери, думает Ллойд, пока его переключают.
   – Ну, дружище, – говорит он, – есть у меня для тебя статейка.
   Мензис слушает.
   – Погоди – Франция предлагает ввести в сектор Газа миротворческие войска ООН? Израиль ни за что на это не согласится. Это провальная идея.
   – Ты уверен? В любом случае я напишу, что во Франции ходят такие слухи. А что будет дальше – другое дело.
   – Надо довести статью до ума.
   – Сделаю.
   – У нас осталось четыре часа. Давай, выжми из этого все, что сможешь, и перезвони мне через полтора часа.
   Ллойд кладет трубку. Пробегается взглядом по телефонным номерам. Он понятия не имеет, что в последнее время творится в Газе. Ллойд звонит Жерому на сотовый, но слышит лишь бесконечные гудки. Тогда он находит номер министерства иностранных дел. Может, ему удастся разнюхать подробности, не выдав Жерома. Разумеется, удастся. Он такое уже миллион раз проделывал. Ллойд звонит в пресс-центр министерства, впервые в жизни благодаря безумную Франсуазу за то, что она дала сыну свою фамилию – никто не сможет подумать, что между Ллойдом Бурко и Жеромом есть какая-то связь.
   Ллойд задает секретарю несколько вводных вопросов. Но женщина сама склонна скорее выпытывать, нежели выдавать информацию, так что он сворачивает беседу. Как только он вешает трубку, телефон начинает звонить. Это Мензис.
   – Теперь ты сам мне звонишь, – говорит он с победной ноткой в голосе.
   – Я рассказал твою новость на дневном собрании, и Кэтлин прямо-таки загорелась, – сообщает Мензис о реакции главного редактора газеты. – Ты должен помнить, что когда Кэтлин загорается, это опасно.
   – Так вы возьмете новость?
   – Надо для начала посмотреть текст. Лично мне бы хотелось это напечатать.
   – Сколько слов?
   – Сколько получится. Но все должно быть складно. Я уже сказал, что нам нужно сперва взглянуть на материал. Как думаешь, на первой полосе можно будет поместить?
   Статья с первой страницы переходит и на следующую, значит, она должна быть достаточно длинной. А чем длиннее, тем больше денег.
   – Да, пойдет на первую, – отвечает Ллойд, – однозначно пойдет.
   – Ты там информацию пробил?
   – Я только что говорил с министерством.
   – И?
   – То же самое.
   – Все подтвердилось – потрясающе. Я об этом еще нигде не слышал.
   Повесив трубку, Ллойд принимается расхаживать по квартире, смотрит в окно, скребет по стеклу, пытаясь припомнить какой-нибудь дельный источник информации. Времени нет. Остается только работать с тем, что есть – красиво подать больше никем не подтвержденные сведения, дополнив их общей информацией на тему, и молиться, чтобы прокатило. Ллойд садится за свой текстовый процессор и печатает статью: выдернув лист из машинки, он понимает, что это самая страшная халтура, которую он когда-либо пытался состряпать. Он откладывает листок. Ни цитат, ничего.
   Ллойд заправляет новый листок и начинает заново, он пишет все как подобает: тут тебе и цитаты, и даты, и номера войск, обсуждения в кабинете, трансатлантический антагонизм. Он свое дело знает – все это лишь предположения, потенциальные возможности, пробные шары. Источники всех сфабрикованных цитат или «анонимны», или «работающие в этой сфере должностные лица», или «эксперты по данному вопросу». Никаких имен. Тысяча четыреста слов. Ллойд подсчитывает, сколько это будет стоить. Хватит, чтобы заплатить за квартиру – хоть какое-то облегчение. Еще он сможет купить Жерому приличную рубашку. И сводить Айлин куда-нибудь выпить.
   Ллойд перечитывает текст, красной ручкой вычеркивая куски, которые можно оспорить. От этого статья становится короче, и он добавляет пару повторяющих друг друга цитат от «федеральных чиновников из Вашингтона». Перепечатывает, вносит поправки и отправляет текст по факсу из копировального центра на его улице. Ллойд несется обратно домой, делая передышку на лестничной клетке. Он пытается улыбнуться. «Чертов лентяй», – говорит Ллойд сам себе. Он колотит в дверь Дидье. «Айлин, ты там?» Он входит к себе и находит запылившуюся бутылку Танкерея, наливает рюмку и болтает джин во рту: джин обжигает щеки. Липу он сдал впервые. «Но вроде все нормально, – комментирует Ллойд. – Давно пора! Столько сил сэкономил!» Он наливает еще джина в ожидании неотвратимого звонка.
   И вот он раздается.
   – Нам надо уточнить источники, – говорит Мензис.
   – В смысле уточнить?
   – Распоряжение Кэтлин. Кстати, слать тексты по факсу прямо к дедлайну – это убийственно. Пришлось все по новой набирать. Будь добр, наладь уже электронную почту.
   Хороший знак: Мензис рассчитывает на дальнейшее сотрудничество.
   – Ты прав. Прямо сейчас займусь починкой компьютера.
   – И насчет источников. Надо кое-что прояснить. Например, странно смотрится цитата в третьем абзаце. Что за человек, «знакомый с содержанием доклада», если мы ни о каком докладе не упоминали?
   – Ой, я что, это оставил? Я хотел вырезать этот кусок.
   Они дальше проходятся по статье, что-то правят, и, все разрешив, кладут трубки. Ллойд делает еще глоток джина. Снова звонит телефон. Мензис не до конца доволен.
   – Все же у нас не упоминается ни одного конкретного источника – человека или организации. Можно просто сказать «министерство иностранных дел Франции»?
   – Не понимаю. А что, «должностного лица» недостаточно?
   – По сути, у тебя всего один источник информации, да и тот не назван. Для передовицы слишком размыто.
   – Как это размыто? Вы такое постоянно публикуете.
   – Ты же вроде сказал, что в министерстве все подтвердили.
   – Подтвердили.
   – Мы что, не можем этого прямо сказать?
   – Я не собираюсь сдавать свой источник.
   – Дедлайн уже скоро.
   – Я вообще не хочу, чтобы там было что-то про Францию. Пишите «должностное лицо», этого достаточно.
   – Если ты не согласен на более точные формулировки, мы не сможем это опубликовать. Мне очень жаль, но так сказала Кэтлин. А это значит, что у нас сорвана передовица. Что, как ты понимаешь, серьезно, учитывая, как мало времени осталось до дедлайна. Так что решать надо прямо сейчас. Может, сдашься? – Мензис ждет. – Ллойд?
   – Скажи «из источников в министерстве иностранных дел».
   – Точно?
   – Да.
   – Это меня устраивает.
   Но Кэтлин, как выясняется, нет. Она звонит знакомому в Париже, который открыто смеется над статьей. Мензис перезванивает Ллойду.
   – Кэтлин знакома с какой-то шишкой из пиар-отдела министерства. Твой источник круче?
   – Круче.
   – Насколько?
   – Просто круче. Я не могу вдаваться в подробности.
   – Я поборюсь за статью с Кэтлин. Я в твоих источниках не сомневаюсь. Но мне-то хоть намекни. Не для печати.
   – Не могу.
   – Тогда все. Мне очень жаль.
   Какое-то время Ллойд молчит.
   – Человек из управления по делам Ближнего Востока. Надежный источник, из политиков, не из прессы.
   Мензис передает это Кэтлин, и она включает громкоговоритель.
   – Этому человеку можно доверять? – интересуется она.
   – Конечно.
   – Ты раньше использовал сведения, которые он предоставлял?
   – Нет.
   – Но мы точно можем на него положиться?
   – Да.
   – Вопрос не для печати – кто он?
   Ллойд колеблется.
   – Не понимаю, зачем вам это знать. – На самом деле, он понимает. – Это мой сын.
   В трубке раздается сдавленный смех Мензиса и Кэтлин.
   – Ты серьезно?
   – Он работает в министерстве.
   – Как-то не очень хотелось бы цитировать членов твоей семьи, – признается Кэтлин. – Хотя в нашем положении теперь уж придется ставить либо это, либо купленную в агентстве статью о падении рейтинга Буша, которая, честно говоря, уже на первую полосу не тянет.
   Мензис выступает с предложением:
   – Можно поставить материал о пятой годовщине одиннадцатого сентября, он почти готов.
   – Нет, годовщина будет в понедельник, так что этот текст я хочу приберечь на выходные. – Она делает паузу. – Ладно, давай напечатаем статью Ллойда.
   Когда Айлин возвращается домой, он уже пьян. Она оставила Дидье в джаз-клубе с друзьями и теперь стучится в дверь. Почему она не входит просто так? Ллойд быстро берет еще одну рюмку и наливает ей джина прежде, чем она успевает отказаться.
   – Завтра обязательно купи газету, – говорит он. – Первая страница.
   Айлин похлопывает его по колену.
   – Поздравляю, малыш. Когда такое было в последний раз?
   – При администрации Рузвельта, наверное.
   – Франклина или Тедди?
   – Конечно, Тедди. – Он чуть грубовато притягивает жену к себе и целует ее – всерьез, а не чмокает, как обычно: это настоящее пылкое объятие.
   Айлин отстраняется.
   – Хватит.
   – Точно, вдруг твой муж придет.
   – Не порти мне настроение.
   – Я шучу. Не переживай – я ведь не переживаю. – Он треплет ее за щеку. – Я тебя люблю.
   Айлин молча уходит в квартиру напротив. Пьяный Ллойд валится на кровать, бормоча: «Твою мать, первая полоса!»
   На следующее утро его нежно будит Айлин, она приносит ему в постель газету.
   – Тут адски холодно, – говорит она. – Поставлю кофе.
   Ллойд садится.
   – Малыш, я твоей статьи не видела, – добавляет Айлин. – Она разве не сегодня выходит?
   Ллойд пробегает глазами заголовки: «Через 12 месяцев Блэр уходит в отставку»; «Пентагон запрещает применение силовых методов при допросе подозреваемых в терроризме»; «Америка устала от однополых браков»; «Австралия оплакивает „охотника на крокодилов“»; и, наконец, «Рейтинг Буша упал ниже плинтуса».
   Его статья о секторе Газа на первой странице так и не появилась. Ллойд листает газету. Ее вообще нигде нет. Матерясь, он звонит в Рим. Раннее утро, но Мензис уже на месте.
   – Что случилось с моей статьей? – требовательно вопрошает Ллойд.
   – Прости. Мы не смогли ее дать. Позвонил друг Кэтлин из Франции и сказал, что все это неправда. Пригрозил, что нам крышка, если мы это напечатаем. Они даже собирались официально опровергать информацию.
   – Знакомый пиарщик Кэтлин обосрал мою статью, и вы купились? И вообще, почему Кэтлин кому-то передает мои новости? Я же сказал, у меня в министерстве сын работает.
   – Да, вот и я удивляюсь. Кэтлин упомянула твоего сына в разговоре со своим другом.
   – Она выдала мой источник информации? Да вы что, с ума там посходили?
   – Нет, нет, погоди. Она не говорила, что информация поступила от него.
   – Да нетрудно будет догадаться. О, господи!
   – Ллойд, дай мне закончить. Жером Бурко там вообще не работает.
   – Идиоты. У него фамилия матери.
   – Ой.
   Теперь Ллойду надо предупредить сына, чтобы он успел придумать отговорку. Он звонит Жерому на мобильный, но тот не подходит. Может, он ради разнообразия пошел на работу пораньше. Боже, ну и кошмар. Ллойд звонит в министерство и просит соединить.
   Секретарь отвечает:
   – Я просмотрела весь список работающих в этом здании, такого имени нет.
   Ллойд почти бежит по бульвару Монпарнас, поднимает руку, чтобы поймать такси, но потом опускает. Он стоит на тротуаре, раздумывая, сжав в руке кошелек, который тонок как никогда. Хотя если уж ему суждено обнищать, то именно так и надо потратить последние деньги. Он останавливает такси.
   В здание министерства охранники его не впускают. Ллойд снова и снова повторяет имя сына, говорит, что он ему срочно нужен по неотложным семейным обстоятельствам. Но безрезультатно. Он показывает аккредитацию, но у нее кончился срок действия еще 31 декабря 2005 года. Ллойд ждет снаружи, названивая сыну на сотовый. Иногда кто-нибудь из чиновников выходит покурить. Ллойд пытается найти сына с их помощью, расспрашивая, не работает ли кто из них в управлении по делам Северной Африки и Среднего Востока.
   – Я помню этого парня, – сообщает одна женщина. – Он был тут стажером.
   – Я знаю, а сейчас он в каком отделе?
   – Ни в каком. Мы его не взяли. Кажется, письменные экзамены он сдал, а вот с языками провалился. – Она щурится и улыбается. – Я была уверена, что он соврал, будто отец у него из Америки.
   – В смысле?
   – В английском он безнадежен.
   По просьбе Ллойда она откапывает старый адрес Жерома. Он едет на метро до станции Шато Руж и находит нужный дом: это старая развалина со сломанными воротами. Ллойд изучает список жильцов в каждом подъезде, выискивая имя сына. Но найти его не может. Потом он натыкается на неожиданную фамилию – свою. У кнопки звонка написано «Жером Бурко».
   Ллойд звонит, но никто не открывает. Жильцы приходят и уходят. Ллойд садится в глубине двора и смотрит вверх, на закрытые ставнями окна.
   Через час в воротах появляется Жером, но он не сразу замечает отца. Он открывает почтовый ящик, просматривает рекламные письма, потом плетется по дорожке.
   Ллойд окликает сына по имени, Жером вздрагивает.
   – Что ты тут делаешь?
   – Прости, – говорит Ллойд, тяжело поднимаясь. – Прости, что нагрянул, – он раньше никогда так не разговаривал с сыном, с таким почтением, – пришел ни с того ни с сего, это не страшно?
   – Это связано с твоей статьей?
   – Нет, нет. Никак не связано.
   – С чем же тогда?
   – Пойдем к тебе? Я замерз. Я тут сижу уже какое-то время. – Он смеется. – Ты же знаешь, я старый. Может, я старым не выгляжу, но…
   – Ты не старый.
   – Старый. Я старый. – Ллойд протягивает руку и улыбается. Ближе Жером не подходит. – Я в последнее время думал о семье.
   – Какой семье?
   – Жером, давай поднимемся к тебе. Если ты не против. У меня руки заледенели. – Ллойд потирает ладони, дует на них. – Мне пришла в голову мысль. Я надеюсь, ты не обидишься. Я подумал, что, может, – если ты захочешь, конечно, – я мог бы помочь тебе выучить английский. Если мы будем регулярно разговаривать, ты его освоишь, даю слово.
   Жером краснеет.
   – Ты о чем? Я хорошо говорю по-английски. Ты же меня учил.
   – Но ты ведь нечасто слышишь английскую речь.
   – Я не хочу учиться. Да и где я возьму на это время? Я по горло занят в министерстве.
   Чтобы доказать свою правоту, Ллойд переходит на английский, нарочно говоря очень быстро:
   – Меня так и подмывает рассказать, что я все знаю, сынок. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя паршиво. Но почему ты живешь в такой помойке? Господи, просто невероятно, насколько ты похож на моего отца. Так странно снова видеть его лицо. Я знаю, что ты безработный. Я родил четверых детей, и ты единственный из них, кто еще соглашается со мной разговаривать.
   Жером не понял ни слова. Дрожа от унижения, он отвечает по-французски:
   – Ну и как я тебя пойму? Ты слишком быстро говоришь. Это смешно.
   Ллойд снова переходит на французский.
   – Я хотел тебе кое-что сказать. Кое о чем спросить. Видишь ли, я собрался на пенсию, – говорит он. – Лет с двадцати двух я писал, ну, сколько там, по статье в день, наверное. А теперь я ничего не могу из себя выдавить. Ничего. Я вообще не представляю, что, черт возьми, в мире происходит. Даже в той газете меня больше печатать не хотят. Это была моя последняя – последняя! – кормушка. Ты это знал? Мои тексты больше никто не публикует. Жером, думаю, мне придется съехать с квартиры. Я не в состоянии за нее платить. Мне там не место. Но я не знаю. Ничего еще не решено. Я, возможно, хочу спросить… Сам пытаюсь понять… Что же делать. Что скажешь? Каково твое мнение? – Ллойд собирается с духом и спрашивает: – Что ты мне посоветуешь? Сын?
   Жером открывает дверь, ведущую в дом.
   – Входи, – говорит он. – Останешься у меня.
1953. Кафе «Греко», Рим
   Бетти потрясла свой хайбол и заглянула внутрь, выискивая под кубиками, льда последнюю каплю Кампари. Лео, ее муж, сидел за мраморным столиком кафе, закрывшись от нее итальянской газетой. Она протянула руку и постучала по газете, словно это была дверь его кабинета.
   – Да-а-а, дрогая, – громогласно ответил он. Из-за воздвигнутой перед собой газетной стены он не осознавал, что их окружают люди и что всем слышна их отнюдь не тихая семейная болтовня; после стольких лет жизни в Риме Лео продолжал считать, что никто за границей не понимает английского.
   – Отта так и нет, – сказала она.
   – Верно, верно.
   – Возьмем еще?
   – Да-а-а, дрогая. – Лео поцеловал свою ладонь, потом сложил ее чашечкой и сделал вид, будто бросил гранату, взглядом проследил ее полет по параболической траектории над столом, – поцелуй попал прямо жене на щеку. – В яблочко, – объявил он и снова скрылся за газетными страницами. – Какие же все тупые! – сказал Лео, у которого от всех этих безумных репортажей уже кружилась голова. – Поразительно тупые!
   Бетти подняла руку, подзывая официантку, потом она заметила Отта – он сидел за барной стойкой и наблюдал за ними. Ее кисть повисла в воздухе, затем медленно опустилась на стол. Бетти вскинула голову и одними губами проговорила: «Что ты там делаешь?» – уголки рта у нее подергивались, улыбка то появлялась, то пропадала, то появлялась снова.
   Отт еще секунду понаблюдал за Бетти с Лео, потом встал с барного стула и направился к столикам в глубине зала.
   Последний раз он видел ее двадцать лет назад в Нью-Йорке. Сейчас ей уже чуть за сорок, она вышла замуж, стала носить стрижки покороче, взгляд зеленых глаз смягчился. Но у нее осталась знакомая Отту привычка склонять голову в нерешительной улыбке. Почти угасший образ прошлого ярко вспыхнул перед глазами. Ему захотелось протянуть руку и дотронуться до нее.
   Но вместо этого он пожал руку мужу Бетти и потом даже взял его за плечо – таким образом Лео – оба видели друг друга впервые в жизни – досталась вся теплота, которую Отт не мог себе позволить в отношении его жены.
   Отт сел на бархатную банкетку рядом с Бетти, в знак приветствия похлопал ее по руке и с акробатической грацией скользнул за соседний столик – в пятьдесят четыре года он был все еще довольно ловок. Разглядывая Бетти с Лео, он стиснул сзади свою массивную шею, провел рукой по коротко, «под ноль» стриженным волосам, дотронулся до наморщенного лба. Выражение его светло-голубых глаз постоянно менялось и было то воинственным, то смешливым, то безучастным. Он потрепал Лео по щеке.
   – Я рад, что приехал.
   Так, в нескольких словах, он излил на них весь запас любезности – Бетти уже забыла, каков он.
   Сайрус Отт прибыл из своего главного офиса в Атланте, оставив исключительно ради этой встречи бизнес, жену и маленького сына. Во время путешествия на корабле он ознакомился с их статьями. Лео, римский корреспондент чикагской газеты, был мастером клише, в его материалах описывалась та самая журналистская реальность, в которой потоки беженцев текли через границу, города выдерживали натиски бурь, избиратели ходили исполнять свой гражданский долг. Бетти работала внештатно в американских женских журналах, писала легкие юмористические очерки о жизни за границей и назидательные истории об итальянских подонках, соблазняющих молоденьких американок. Когда-то Бетти была амбициозна. Но добилась она немногого, о чем Отт очень жалел.
   – Итак, – начал Лео, – позволь спросить, зачем же ты хотел нас увидеть?
   – Я хочу поговорить насчет газеты.
   – Какой?
   – Собственной, – ответил Отт. – Я собираюсь издавать газету. Международную, на английском языке. Главный офис я открою в Риме, а продаваться она будет по всему миру.
   – Да-а-а? – откликнулся Лео, подавшись вперед и отпустив коричневый вязаный галстук, который он прижимал к груди, чтобы скрыть, что на рубашке оторвана пуговица. – Интересненько, – добавил он, раскачиваясь, как маятник, и на месте оторванной пуговицы показались нитки. – Может, что и получится, – сказал он. – Вполне может быть. И тебе нужны люди?
   – Вы. Вы вдвоем будете ей управлять.
   Бетти подпрыгнула на банкетке.
   – С чего ты вдруг решил открыть газету?
   – Чем больше я об этом думаю, – перебил Лео, – тем больше мне нравится эта затея. Пока это еще ни у кого не получалось. В смысле, никому на этом еще не удалось как следует заработать.
   Когда они расставались в тот вечер, трезвым был только Отт. Он пожал друзьям руки, похлопал Лео по плечу и пошел вверх по Испанским ступеням к отелю «Хасслер», в котором он остановился. А Бетти с Лео, спотыкаясь, пошли по Виа-дель-Бабуино домой.
   Лео нагнулся к жене и прошептал ей на ухо:
   – Он не шутит?
   – Он всегда был человеком серьезным.
   Лео этого не услышал.
   – Никогда я еще не надирался с таким богачом, – сказал он.
   Они дошли до дому и поднялись на четвертый этаж, держась за перила, как за веревку. У них была довольно большая для бездетной пары квартира, с высокими потолками и деревянными стропилами, но в ней было всего одно окно, что пьяному даже на руку. Бетти сварила кофе.
   Внезапно посерьезнев, она сказала: «Будь со мной ласков». Она дотронулась до его скулы, где он не сбрил щетину – Бетти весь вечер смотрела на эти небрежно оставленные волоски.
   В нескольких кварталах от их дома Отт сидел на кровати в отеле. Возможно, лучше сразу бросить эту затею, думал он. Возможно, следует оставить все как есть. Возможно, не стоит даже начинать с этой газетой.

«В возрасте 126 лет умер самый старый в мире лжец»

   Артур Гопал

   Раньше Артур сидел около кулера с водой, но боссам надоело болтать с ним всякий раз, как захочется попить. Кулер остался на месте, а его пересадили. Теперь стол Артура стоит в дальнем углу, на максимальном расстоянии от центра власти, зато поближе к шкафу с ручками, что утешает.
   Он приходит на работу, плюхается в кресло на колесиках и какое-то время сидит неподвижно, ожидая, когда прекратится внутреннее противостояние между инертностью и чувством долга, и тогда, весь изгибаясь, он снимает пальто, врубает комп и читает свежие новости.
   Никто не умер. То есть на самом деле за последнюю минуту скончалось 107 человек, за прошедший день – 154 000, а за неделю – 1 078 000. Но никого важного. И это замечательно – последний некролог Артур написал девять дней назад и надеется, что период бездействия продлится. Его основная цель в газете – лениться, писать как можно реже, сбегать с работы, когда никто не смотрит. И он превосходно реализует эти свои профессиональные амбиции.
   Артур открывает папку, чтобы на случай, если кто подойдет, можно было начать с раздраженным видом быстро перелистывать бумаги, бормоча: «Готовность – наше все!» Многих это отталкивает. К сожалению, не всех.
   За спиной появляется Клинт Окли, и Артур поворачивается в кресле, будто его душат на гарроте.
   – Клинт. Привет. Я читаю сводки агентств. Ничего такого. По крайней мере, для меня. Пока. – Артуру противно, что приходится так унижаться, оправдываясь перед начальством. Лучше бы заткнуться.
   – Ты что, не видел?
   – Чего не видел?
   – Ты это серьезно? – Клинт – мастер задавать пугающие и непонятные вопросы. – Ты что, мыло не читаешь? Очнись, тормоз. – Он стучит по монитору Артура, как по черепушке. – Есть кто дома? – Клинт Окли – босс Артура, он из Алабамы, с него дождем сыпется перхоть, он помешан на бейсболе, не способен смотреть собеседнику в глаза, у него недотрах и усы похожи на туалетный ершик. А еще он редактор раздела культуры, что, если вдуматься, весьма забавно. – Задница, – говорит он, обращаясь, видимо, к Артуру, и с напыщенным видом уходит к себе в кабинет.
   Если история нас чему и научила, думает Артур, так это тому, что усатые мужчины ни за что не должны находиться у власти. К сожалению, в газете эта азбучная истина игнорировалась, потому как власть Клинта распространялась на все спецразделы, включая «Некрологи». И в последнее время он сваливал на Артура горы рутинных задач, заставляя его помимо вверенных ему некрологов заниматься и такими рубриками, как «Этот день в истории», «Головоломки», «Загадки и шарады», «Смешновости» и «Мировая погода».
   Артур находит письмо, о котором говорил Клинт. От главного редактора, Кэтлин Солсон, которая требует подготовить некролог о Герде Эрцбергер, хотя та пока еще не умерла. Кто это вообще такая? Артур ищет ее имя в интернете. Оказывается, это австралийская интеллектуалка, которую некогда превозносили, а затем порицали феминистки, после чего о ней благополучно забыли. И какое нам дело до того, что эта особа скоро умрет? Дело, оказывается, в том, что Кэтлин читала мемуары Эрцбергер, когда училась в колледже. Артур понимает, что слово «новость» зачастую означает «прихоть редактора».
   Кэтлин приходит обсудить некролог.
   – Я пишу, – говорит Артур, предупреждая ее вопрос.
   – О Герде?
   – О Герде? Вы знакомы лично? – если ответ окажется положительным, ситуация рискует стать еще опаснее.
   – Не очень близко. Я встречалась с ней пару раз на всяких мероприятиях.
   – Значит, вы не были подругами, – с надеждой говорит Артур. – Насколько это срочно? Иными словами, когда она собирается умереть?
   – Непонятно, – отвечает Кэтлин. – Она отказывается от лечения.
   – Это хорошо или плохо?
   – Для ракового больного, как правило, плохо. Я хочу, чтобы у нас в кои-то веки вышел нормальный некролог. У вас будет достаточно времени, чтобы взять у нее интервью, съездить туда, а не просто писать на основе вырезок из газет.
   – Куда надо ехать?
   – Она живет в окрестностях Женевы. Пусть секретарь организует поездку.
   Командировка означает, что придется тратить силы и провести ночь не дома. Отвратно. А хуже интервью для некролога вообще ничего нет. Собеседнику ни за что нельзя давать понять, зачем ты приехал – это расстраивает. Так что обычно Артур говорит, что пишет «краткий биографический очерк». Он расспрашивает умирающего, подтверждая нужные ему факты, а дальше просто делает вид, что записывает, терзаясь чувством вины и периодически восклицая «поразительно!», «правда?», зная, что почти ничего из этого печатать они не собираются – десятилетия человеческой жизни будут сжаты в несколько абзацев, помещенных в конце девятой страницы, между «Загадками и шарадами» и «Мировой погодой».
   Погрузившись в уныние, он украдкой сбегает из офиса и отправляется за дочерью. Восьмилетняя Пикл выходит из школьных ворот, лямка сумки обмотана вокруг шеи, руки свисают плетьми, живот выпячен, ее взгляд сквозь очки ни на чем не сфокусирован, развязанные шнурки болтаются по земле. «В древности?» – спрашивает отец, она берет его за руку и сжимает, что означает «да». Так, держась за руки, они легкой походкой направляются на Виа-деи-Коронари. Артур смотрит вниз на дочку, на ее спутанные черные волосы, крошечные уши, толстые линзы, увеличивающие и искривляющие булыжники мостовой. Она что-то лопочет и фыркает от удовольствия. Пикл – очаровательная «вещь в себе», и отец надеется, что она такой и останется. Ему вовсе не хотелось бы, чтобы она вдруг стала крутой: это все равно, что если бы его ребенок, его плоть и кровь, вырос фиолетовым.
   – Ты своим внешним видом напоминаешь мне шимпанзе, – говорит он.
   Девочка тихонько напевает, не отвечая. Через минуту она говорит:
   – А ты орангутана.
   – Не поспоришь. Да уж, с этим не поспоришь. Кстати, – добавляет Артур, – я кое-что для тебя придумал: Тина Пачутник.
   – Ну-ка повтори?
   – Пачутник. Тина.
   Дочь качает головой.
   – Не выговоришь.
   – Ну, хотя бы Тина тебе нравится?
   – Я рассмотрю это предложение.
   Девочка решила взять себе псевдоним, не потому, что он ей зачем-то необходим, а потому, что ей просто захотелось.
   – А может, Зевс? – спрашивает Пикл.
   – Боюсь, что уже занято. Хотя, его не стало так давно, что путаницы, скорее всего, не будет. Ты хочешь просто «Зевс», или с продолжением?
   Дочь раскрывает свою пухлую ручку, лежащую в его холодной ладони, и Артур выпускает ее. Она идет нетвердой походкой, ноги заплетаются – вроде и рядом с отцом, но в то же время бесконечно далеко. Потом она кидается обратно к папе, снова вкладывает свою ручку в его ладонь, их пальцы переплетаются, и она поднимает на него глаза – от озорного удовольствия у нее раздуваются ноздри.
   – Что?
   – Фрог.
   – Я запрещаю, – говорит Артур. – Фрог – мальчишечье имя.
   Она пожимает плечами – довольно взрослый жест для такой маленькой девочки.
   Они заходят в одну из дорогих лавок с антиквариатом на Виа-деи-Коронари. Продавцы внимательно наблюдают за Артуром и Пикл. Они бывают здесь довольно часто, но никогда ничего не покупают, лишь однажды она повалила каминные часы, и Артуру пришлось за них заплатить.
   Девочка тыкает пальцем в телефон 1920 года.
   – Эту часть прикладываешь к уху, – объясняет Артур, – а сюда говоришь.
   – Но как же звонить?
   Отец сует палец в диск и крутит его.
   – Ты раньше таких телефонов не видела? Боже, а в моем детстве других и не было. Представь себе, какой ужас! Трудные были времена, дорогая моя, трудные.
   Пикл поджимает губки и поворачивается к бюсту Марка Аврелия.
   Когда они возвращаются домой, Артур намазывает ей булку «Нутеллой». Она каждый день съедает по такой булке, сидя на кухонном стуле и болтая ногами. Под носом у нее остаются следы от шоколада.
   Артур отламывает корку и бросает себе в рот.
   – Отцовский налог, – объясняет он. Дочка не возражает.
   Подъезжает машина Византы, и Пикл поспешно глотает последний кусок, а Артур быстро моет липкую тарелку – как будто пришла учительница.
   – Ну, как дела на работе? – интересуется он у жены.
   – Все нормально. А вы тут чем занимаетесь?
   – Да ничем особенным.
   Пикл семенит в комнату с телевизором, Артур рассеянно идет за ней. Там они болтают, смотрят какую-то передачу и смеются.
   Заходит Византа.
   – Что смотрите?
   – Ерунду какую-то, – отвечает муж.
   Пикл отдает ему пульт и уходит к себе в комнату. Артур провожает ее взглядом, пока она идет по коридору, а потом обращается к Византе:
   – Знаешь, что она мне сегодня сказала? Она не помнит двадцатого века. Разве не ужасно?
   – Да не особо. Что мы будем на ужин?
   – Пикл, – кричит Артур, – что ты хочешь на ужин?
   Секретарь заказывает Артуру билеты на поезд: десятичасовая поездка с пересадками в Милане и Бриге. Это сделано ради экономии, ведь покупать билет на самолет в последний момент довольно дорого. Все это доставляет Артуру массу неудобств. Рано утром он садится в поезд на вокзале Термини, покупает в вагоне-ресторане пирожные и, найдя себе местечко среди отребья, едущего вторым классом, принимается за первый том мемуаров Эрцбергер, скромно названных «В начале». На фотографии ей немного за тридцать, она стройна и хороша собой, темные волосы до плеч, изогнутые в ироничной улыбке губы. Фотография сделана в 1965 году, когда вышла книга. Сейчас ей должно быть уже за семьдесят.
   Поезд приезжает в Женеву ранним вечером, Артур поднимает глаза от книги и видит спинку стоящего перед ним кресла. Прочитав аннотации в интернете, он ожидал, что это будет утомительная автобиография, с привязками к важным политическим датам. Оказалось же, что текст пропитан гуманизмом и личным мужеством. Артур снова смотрит на фотографию, и ему кажется, что он позорным образом не готов к этому интервью.
   Он проходит таможню, покупает швейцарские франки, ловит такси, чтобы добраться до ее дома: для этого надо лишь пересечь французскую границу. Водитель высаживает его на мокрой проселочной дороге; красные фары машины исчезают за холмом. Артур весь вспотел, он не уверен в себе, к тому же опоздал. Он не любит опаздывать, но тем не менее все время это делает. Он потирает руки, дышит на них, пальцы окутывает облачко пара. Он приехал куда надо: тот номер дома, и сосны растут, как описано. Вскоре он находит калитку в плетеной изгороди и заходит. Дом построен из крепких деревянных балок, с карнизов свисают сосульки, похожие на заостренные шляпы чародеев. Артур отламывает одну из них – он никогда не мог отказать себе в этом удовольствии – разворачивается и смотрит на сумеречное небо. Облака плотным слоем покрывают Альпы. С сосульки по запястью течет вода.
   У него за спиной открывается дверь.
   – Здравствуйте, простите за опоздание, – говорит он и переходит на немецкий. – Простите, я просто видом любовался.
   – Входите, – говорит хозяйка. – Только сосульку прошу оставить на улице.
   Гостиную озаряют лампы в цветочных горшках, в свете которых видны столбы пыли. На журнальном столике черного дерева, испещренном полумесяцами следов от кружек, стоит переполненная пепельница. Со стен хитро смотрят африканские боевые маски. Книжные полки забиты, как дом, в который уже никого не подселяют. В комнате сильно пахнет табачным дымом и больницей.
   Седые волосы Эрцбергер коротко подстрижены, когда она проходит под лампами, можно разглядеть кожу у нее на голове. Она высокая. На ней свитер ручной вязки: горловина растянута, как резинка у старого носка. В качестве брюк – фланелевые пижамные штаны, на ногах – тапочки из овчины. При виде этой картины Артур снова вспоминает, что холодно, и начинает дрожать.
   – Что вам предложить? Я пью чай.
   – Я тоже с удовольствием выпью чаю.
   – Полагаю, – начинает она, уже поворачиваясь к кухне, – вы пишете мой некролог?
   Вопрос застает Артура врасплох.
   – М-м, – отвечает он, – почему вы так подумали?
   – Ну а что же вы пишете? По телефону вы сказали, что биографический очерк. – Она исчезает на кухне и через минуту возвращается с кружкой, из которой идет пар. Ставит ее на столик, указывает гостю на черное кожаное кресло, а сама садится на диван, который даже не прогибается под ее весом – она сидит на нем, как на большой ладони. Эрцбергер протягивает руку и берет со стола пачку сигарет с зажигалкой.
   – Ну, вообще-то да, – признается Артур, – я ради этого сюда приехал. Я пишу некролог. Наверное, звучит ужасно…
   – Нет, нет. Мне даже нравится. Так я буду знать, что там все будет верно. Ведь после его выхода я вряд ли смогу подать на вас жалобу, не так ли? – Она кашляет, прикрывая рот сигаретной пачкой. Потом закуривает. – Будете?
   Артур отказывается.
   Струйка дыма вырывается у нее изо рта, грудь вздымается, и дым втягивается обратно.
   – Вы прекрасно говорите по-немецки.
   – Когда я был подростком, я шесть лет прожил в Берлине. Мой отец работал там корреспондентом.
   – Да, точно, вы сын Р. П. Гопала, да?
   – Да.
   – И вы пишете некрологи?
   – В основном.
   – Пробились в низы, да?
   Артур вежливо улыбается. Обычно, узнав, что он работает на международную газету в Риме, люди преисполняются к нему уважением – ну, пока не узнают, о чем именно он пишет.
   Эрцбергер продолжает:
   – Мне нравились книги вашего отца. Как там это было, со словом «слон» в названии? – Она бросает взгляд на книжную полку.
   – Да, – говорит Артур, – он был отличным писателем.
   – Вы так же хорошо пишете?
   – Увы, нет. – Он делает маленький глоток чая, потом достает блокнот и диктофон.
   Хозяйка тушит сигарету в пепельнице и дергает за нитки на тапочках.
   – Еще чаю?
   – Нет, мне хватит, спасибо. – Артур включает диктофон и задает вопрос о начале ее карьеры.
   Она с нетерпением отвечает, добавляя:
   – Вам следует спрашивать о другом.
   – Я понимаю, что это избитые вопросы. Но мне надо подтвердить кое-какие факты.
   – Это все есть в моих книгах.
   – Я знаю, просто…
   – Спрашивайте что хотите.
   Артур достает ее мемуары.
   – Кстати, мне понравилось.
   – Правда? – Лицо ее озаряется, и она быстро делает затяжку. – Жаль, что вам пришлось читать эту скучищу.
   – Мне не было скучно.
   – А по мне так это очень скучно. Полагаю, в том-то и проблема, когда пишешь книгу о своей жизни. Закончив, ты уже и слышать об этом ничего не хочешь. Но перестать говорить о собственной жизни сложно – особенно в моем случае! – Она с участием подается вперед. – Мистер Гопал, мне, между прочим, нравятся некрологи. Я не хочу, чтобы вы подумали, что я невысокого мнения о вашей работе. Я надеюсь, вы так не восприняли мои слова?
   – Нет, нет.
   – Хорошо. Мне от этого легче. А когда я смогу прочесть статью?
   – Это, к сожалению, невозможно. Такие у нас правила. Иначе все будут требовать что-нибудь подредактировать. Мне очень жаль.
   – Досадно. Я бы с радостью узнала, какой меня запомнят. Раз в жизни хочется прочесть статью, а тебе не дают! А, ладно. – Она взвешивает пачку сигарет на ладони. – Наверное, люди ужасно расстраиваются при виде вас с вашим блокнотом. Нет? Это ведь как когда приходят из похоронного бюро, чтобы измерить рост почтенной вдовы.
   – Надеюсь, что я все же не такое ужасное впечатление произвожу. Хотя, честно говоря, многие не осознают, за чем именно я пришел. Но я рад, что сегодня мне не надо притворяться, – говорит он. – Так проще жить.
   – А будет ли мне проще умирать?
   Артур пытается засмеяться.
   – Не обращайте на меня внимания, – говорит Эрцбергер. – Я просто играю словами. В любом случае я не боюсь смерти. Совсем не боюсь. Нельзя бояться того, чего не испытал. Мы сталкивались лишь со смертью других людей. Не самое страшное. Хотя, естественно, довольно страшно. Я помню, как впервые умер мой близкий друг. Когда это было, наверное, в 1974-м? Вальтер, про него есть в книге, он всегда ложился спать в жилетке, если помните. Он заболел, я оставила его в Вене, и он умер. Я так боялась болезни. Меня пугало… что? Не то что я заболею и умру. Даже тогда, на каком-то примитивном уровне, я понимала, что в смерти было самым страшным: то, что уходят всегда другие. И это тяжело; именно с этим я не могла примириться, когда умер Вальтер, и впоследствии тоже так и не научилась.
   – Знаете, я считаю, что к смерти относятся неправильно. Собственная жизнь – не самая великая потеря. Это вообще не потеря. Для других, возможно, и да, но не для самого себя. Для человека это просто окончание его жизненного опыта. Он ничего не теряет. Понимаете? Возможно, это тоже всего лишь игра слов, потому что от этого страх не становится меньше, так ведь? – Она отпивает глоток чая. – Чего я боюсь, так это времени. Вот он, дьявол: подгоняет нас, когда мы хотим понежиться, настоящее стремительно проносится мимо, тут же становясь прошлым, его невозможно ухватить, да и это прошлое тоже быстро переходит в разряд вымышленных рассказов. Мое прошлое вообще не кажется мне реальным. Живший там человек – это не я. А настоящее «я» как бы постоянно растворяется. Как говорил Гераклит: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку». И это абсолютно верно. Мы тешим себя иллюзией непрерывности жизни, и мы называем это памятью. Поэтому, наверное, самым большим нашим страхом является не окончание жизни, а окончание этих воспоминаний. – Она вопросительно смотрит на Артура. – Разумно я говорю? Есть в моих словах смысл? Или это полный бред?
   – Я раньше об этом в таком ключе не думал, – отвечает он. – В чем-то вы, наверное, правы.
   Эрцбергер откидывается на спинку дивана.
   – Удивительное дело! – и она снова подается вперед. – Вас это не поражает? Личность постоянно умирает, а ощущение такое, будто «я» – это нечто постоянное, непрерывное. В то же время мы панически боимся смерти, которой никогда не испытывали. Тем не менее этот иррациональный страх мобилизует нас. Мы готовы убивать друг друга и калечить самих себя ради каких-то побед и славы, словно таким образом можно обмануть смерть и продлить жизнь. А по мере приближения смерти мы начинаем мучительно переживать, что так мало достигли. Например, я неразумно распорядилась своей жизнью. О ней не останется почти никаких свидетельств. Разве что в вашей чудной газете. Я не буду спрашивать, почему вы меня выбрали – слава богу, хоть кому-то я оказалась нужна! Это подкрепляет мои иллюзии.
   – Вы слишком скромны.
   – Это никакая не скромность, – возражает она. – Кто читает мои книги? Кто теперь обо мне знает?
   – Ну, я например, – лжет Артур.
   – Милый, послушай меня, – продолжает Эрцбергер. – Я вот говорю, что амбиции – это абсурд, и тем не менее я остаюсь в их власти. Это все равно, что всю жизнь быть рабом, а потом однажды осознать, что хозяина у тебя никогда не было, и, несмотря на это, вернуться к той же работе. Есть ли во вселенной какая-нибудь более мощная сила? В моей – нет. Она владела мной даже в раннем детстве. Я стремилась чего-то достичь, в особенности хотела добиться влияния, воздействовать на людей. Я веровала в это, как в бога – в то, что заслуживаю внимания, что те, кто меня не слушают, неправы, а те, кто со мной спорят, – дураки. Однако, чего бы я ни достигла, земной шар продолжает вертеться – мое существование его ни капли не интересует и считаться со мной он не собирается. Я это понимаю, но в голове все равно не укладывается. Полагаю, поэтому я и согласилась на беседу с вами. Я по-прежнему готова отстаивать любую чушь с пеной у рта, только чтобы вы заткнулись и слушали меня – вы должны были слушать с самого начала! – Она кашляет и тянется за очередной сигаретой. – Вот вам факт: за всю историю цивилизации не нашлось ничего продуктивнее смехотворных амбиций. Сколько бы от них ни было несчастий, по результативности их не переплюнешь. Соборы, сонаты, энциклопедии – за всем этим нет ни любви к богу, ни любви к жизни. Только любовь человека к почестям.
   Эрцбергер без предупреждения выходит из комнаты и заходится в кашле, хотя из-за закрытой двери слышно не так громко. Потом она возвращается.
   – Посмотрите на меня, – говорит она. – У меня нет детей, я никогда не была замужем. И, дожив до такого возраста, мистер Гопал, я пришла к забавному выводу: наше единственное наследие – наш генетический материал. Я всегда презирала тех, кто рожал детей. Я считала, что такова участь посредственных людей – заменять собственную никчемную жизнь новой. А вот теперь я жалею, что не родила. У меня есть лишь племянница, назойливая девица (хотя мне не следует называть ее «девицей» – у нее уже появилась седина), она словно смотрит на меня в перевернутый телескоп. Каждую неделю она приходит и приносит мне суп, литры супа, суп, суп и снова суп и приводит свиту докторов, сестер, мужей и детей – проведать меня в последний раз. Знаете эту дурацкую поговорку: «Человек приходит в этот мир один и уходит из него один» – это глупость. При рождении и при смерти нас окружают люди. Одиноки мы в промежутке между этими двумя событиями.
   Эрцбергер сильно отклонилась от темы разговора, и Артур не знает, как к ней вернуться, чтобы не показаться грубым. Впрочем, кажется, его собеседница, несмотря на дымовую завесу, и сама чувствует, что он пришел не за этим.
   – Можно мне выйти в туалет? – Артур закрывает за собой дверь, разминает плечи, смотрит на часы. Времени прошло намного больше, чем он рассчитывал. А ему еще даже нечего процитировать. Ничего из того, что она сказала, не годится. Но задача кажется невыполнимой. Артур мечтает о другой работе: мазать булки «Нутеллой» и объегоривать Пикл за игрой в «Монополию».
   Он смотрит на телефон – перед началом интервью он отключил звук. Там двадцать шесть пропущенных звонков. Двадцать шесть? Такого не может быть. Ему за неделю-то обычно столько не звонят. Он проверяет – да, двадцать шесть за последний час. Первые три из дому, остальные – с мобильного Византы.
   Он выходит из ванной.
   – Простите, мне надо позвонить. Простите. – Он идет на крыльцо. На улице мороз.
   Эрцбергер сидит на своем кожаном диване и курит, она слышит голос гостя, но не разбирает слов. Потом Артур смолкает, но не возвращается. Она тушит сигарету и закуривает другую. Выглядывает за дверь.
   – Что такое? Вы же уже договорили. Чего вы тут стоите? Мы будем заканчивать интервью или нет?
   – Где моя сумка?
   – Что?
   Он проходит мимо хозяйки в гостиную.
   – Вы помните, куда я положил сумку?
   – Нет. А что? Вы уходите? Что вы делаете? – кричит она ему вслед. Артур даже дверь за собой не закрывает.
   В последующие дни в редакцию Артур не ходит. Вскоре все узнают почему. Кэтлин звонит и выражает соболезнования.
   – Возвращайтесь, когда будете готовы.
   Через несколько недель коллеги начинают брюзжать.
   – Да вообще все равно, тут он или нет, – говорят они.
   – Теперь «Загадками и шарадами» занимаются стажеры.
   – И справляются лучше.
   – Он каждый день рано уходил с работы. Конечно, я сочувствую бедолаге. Но знаете что? Это как-то… уже слишком. Вам так не кажется? Сколько его еще не будет?
   Редактор отдела новостей, Крейг Мензис, оказывается в этот период его самым верным товарищем. Он защищает Артура, говоря, что ему надо дать столько времени, сколько потребуется. Но через два месяца Бухгалтерия ставит Артуру ультиматум: либо он к Новому году возвращается на работу – либо теряет ее.
   Мензис рекомендует Артуру появиться на рождественской вечеринке – это оптимальный способ увидеться со всеми сразу. Там будет море бухла, выпендрежа и флирта, а это означает, что все будут заняты исключительно собой, и никто на него не обратит особого внимания.
   Мензис встречает Артура и Византу внизу, они поднимаются в офис и сразу же натыкаются на кучку коллег.
   – Артур. Привет.
   – Ты вернулся.
   – Артур, чувак, хорошо, что ты пришел.
   Но, по всей видимости, на самом деле ничего хорошего тут нет; они все резко трезвеют.
   Встревает Мензис.
   – А где выпивка? – и он уводит Артура и Византу.
   Время от времени кто-нибудь подходит к Артуру и сообщает, как рад его видеть. Те, кто посмелее, заводят речь о его долгом отсутствии, но Артур пресекает такие разговоры:
   – Я не готов это обсуждать. Прости. А у вас тут как дела? Все как обычно?
   В дальнем углу отдела новостей стоит елка, а вокруг нее лежит куча подарков, завернутых в блестящую красную бумагу и перевязанных вьющимися золотыми ленточками. Дети бегут к елке, хватают коробочки и трясут их – открывать пока нельзя, по традиции в газете подарки детям сотрудников дарят до Рождества. Мензис с Артуром забыли, что на вечеринке будут детишки, но теперь до них доходит этот печальный факт. Мензис встает перед Артуром с Византой и старается говорить погромче, чтобы загородить и перекричать копошащуюся в углу малышню.
   Клинт Окли ходит вокруг Артура, Византы и Мензиса кругами с большим радиусом, бросая на них взгляды, и временами едва притрагивается к пуншу, которого так много, что он вот-вот выльется из бокала. Когда Византа с Мензисом отходят за тарелкой с закусками, Клинт подлетает к Артуру. «Рад тебя видеть, дружище!» – и хлопает его по плечу, проливая при этом пунш на и без того уже грязный ковер. «Ты как, будешь нас теперь радовать своим присутствием ежедневно или после сегодняшнего снова бросишь? Нам тебя не хватает, приятель. Возвращайся. „Загадки и шарады“ без тебя еле дышат. Сколько тебя уже не было?» И он продолжает, настойчиво, словно вколачивая гвозди, не давая Артуру вставить и слова. «Видишь, какие мы добрые, пустили тебя выпить за наш счет. А? Ну молодцы же мы, правда. Мои детишки уже получили рождественские подарки. В этом году барахло стоящее – я заставил их показать мне, что там. Хотел убедиться, что „Отт Групп“ покупает только дешевку. Но нет, вполне себе ничего. Игрушечные пистолеты, Барби, что там еще. Хотя не стоило заглядывать. Надо было дождаться, когда старина Клаус спустится по трубе, да? Но у меня никогда выдержки не хватало. Ну, ты же понимаешь, рождественское утро, пока родители спят и вся эта хрень, ты прокрадываешься к елке и разворачиваешь обертки? Ты же понимаешь, о чем я, мой индийский друг? Ты наверняка так же в детстве делал? Знаю, что делал! Но все, в этом году ты без подарка, приятель. В этом году тебе не положено. Пойду возьму торт». И он уходит с напыщенным видом.
   Когда Мензис возвращается с закусками, Артур спрашивает у него:
   – А Клинт знает?
   – Что?
   – Что произошло.
   – Ты о чем? О Пикл? Уверен, что да. А что?
   – Не важно. Просто хотел убедиться. Ты Византу видел?
   Обратно они с женой едут на такси, и им не о чем поговорить.
   Артур залезает в карман.
   – У меня, кажется, нет мелочи. А у тебя?
   В новом году он возвращается в газету, как и было оговорено. Он идет в кабинет Кэтлин, чтобы обозначить свое появление, но она разговаривает по телефону. Она прикрывает трубку и шепчет: «Я зайду к вам попозже».
   Артур садится за свой стол в дальнем углу и включает компьютер. Пока машина гудит, возвращаясь к жизни, Артур осматривает отдел новостей: кабинеты старших редакторов, корректорский «стол-подкова», стоящий в самом центре, замызганный белый акриловый ковер, пахнущий несвежим кофе и засохшим супом, который разогревали в микроволновке. Края ковра начали загибаться кверху, и их приклеили к полу липкой лентой. Несколько рабочих мест пустуют, людей давно уволили, а новых так и не взяли, и когда открываются окна, оставшиеся от бывших сотрудников записки на липких бумажках начинают трепыхаться на ветру. Под пустующими столами сложили сломанные матричные принтеры и сдохшие электронно-лучевые мониторы, а в углу комнаты образовалось кладбище покалеченных кресел на колесиках, которые опрокидываются, если на них сесть. Тут ничего не выбрасывается, так как никто не знает, в чьи обязанности это входит.
   Артур возвращается к рутинной работе, готовя «Этот день в истории», «Головоломки», «Загадки и шарады», «Смешновости» и «Мировую погоду». Он выслушивает требования Клинта и делает, что сказано. Помимо этого он ни с кем, кроме Мензиса, не разговаривает. И больше не уходит рано; всегда вовремя.
   Наконец к его столу подходит Кэтлин.
   – Мы даже еще кофе не выпили вместе. Простите, встречи одна за другой. Вся моя жизнь превратилась в одну бесконечную встречу. Верите ли, я когда-то тоже была журналисткой.
   Так они продолжают болтать, пока Кэтлин не приходит к заключению, что уделила уже достаточно времени потерявшему дочь подчиненному. Она собирается уйти, предполагая, что в идеале они не будут разговаривать еще несколько месяцев.
   – И еще, – добавляет она. – Не могли бы вы поговорить с племянницей Герды Эрцбергер? Она мне звонила уже раз сто. Ничего важного, она просто выносит мне мозг из-за того, что вы не закончили интервью. Будьте добры, объяснитесь с ней, чтобы она от меня отстала.
   – Вообще-то, – отвечает Артур, – мне хотелось бы еще раз съездить к ней и завершить начатое.
   – Не уверена, что мы сможем выделить из бюджета средства на вторую поездку в Женеву. Вы не можете дописать тут?
   – Дайте мне выходной, а транспортные расходы я оплачу сам.
   – Это что, тактический ход, чтобы сбежать хоть на день от Клинта? Вы вернулись всего неделю назад. Хотя я вас не виню.
   На этот раз Артур летит в Женеву на самолете и, прибыв на место, узнает, что Эрцбергер поместили в хоспис. Волосы у нее выпали, кожа пожелтела. Она снимает кислородную маску.
   – Я скоро начну задыхаться, так что записывайте быстро.
   Артур ставит на тумбочку диктофон.
   Эрцбергер его выключает.
   – Честно говоря, не знаю, хочу ли я с вами вообще разговаривать. В тот раз вы впустую потратили мое время.
   Артур берет диктофон, пальто и встает.
   – Ну а теперь вы куда собрались? – спрашивает она.
   – Вы согласились со мной встретиться. Не хотите разговаривать – мне плевать. Мне все равно.
   – Эй, подождите, – говорит Эрцбергер. – А что случилось-то? Племянница сказала, что вы уехали «по личным причинам». Что это означает? – Она подносит к лицу маску и вдыхает.
   – Этого я не намерен обсуждать.
   – Вы должны дать мне хоть какой-нибудь ответ. Я уже не знаю, хочу ли я с вами откровенничать. Может, вы опять уйдете в туалет и больше не вернетесь.
   – Я не буду это обсуждать.
   – Садитесь.
   Артур садится.
   – Если вы не хотите рассказать ничего о себе, расскажите хотя бы о своем отце. О знаменитом Р. П. Гопале. Он ведь был интересным человеком?
   – Да.
   – И?
   – Что я могу сказать? Все говорят, что он был очень харизматичным.
   – Это я знаю. Но расскажите, что помните вы.
   – Я помню, что его одевала мать – не одежду ему выбирала, а одевала в буквальном смысле. До меня только в подростковом возрасте дошло, что это ненормально. Что еще добавить? Он был хорош собой, но это вы знаете. Когда я был моложе, меня всегда бесило, какое впечатление на девушек, с которыми я встречался, производили наши семейные фотографии. Он всегда выглядел круче, чем я. Что еще? Конечно, его военные очерки из Индии. Еще я помню, как он сочинял стихи: он при этом сидел в моей старой детской кроватке. Он говорил, что она удобная. Остальное все как-то стерлось из памяти. Ну еще он любил выпить. До тех пор пока не допился.
   – А вы пишете только некрологи? Что на этот счет думал ваш отец?
   – Думаю, он не был против. Он помог мне получить мою первую работу, на Флит-стрит. А потом ему, кажется, стало не важно. Но я всегда был равнодушен к журналистике. Мне просто хотелось поудобнее устроиться. Я человек без амбиций.
   – То есть вы в каком-то смысле человек никчемный.
   – Спасибо, очень мило с вашей стороны.
   – Ну, по сравнению с Р. П. Гопалом-то.
   – Да, вы правы. Ему я в подметки не гожусь. Своих мозгов он мне не передал, засранец. – Артур смотрит на Эрцбергер. – Раз уж вы так резки со мной, надеюсь, вас не смутит и моя прямота. Хотя мне, наверное, все равно. Знаете, ваш образ как-то расходится с тем, что написано в ваших книгах. Прочтя перед нашей первой встречей ваши мемуары, я был взволнован. Но при личном знакомстве вы не кажетесь такой уж расчудесной.
   – Мне начинает нравиться наш разговор. Обо всем этом вы напишете в некрологе? – Она болезненно кашляет и, хрипя, прижимает к лицу кислородную маску. Когда она наконец снова начинает говорить, голос у нее осипший. – У меня тихая комната, – говорит она, – мне повезло, что я тут одна. Каждый день меня навещает племянница. Каждый день. Я вам о ней рассказывала?
   – Да, вы на нее жаловались. Говорили, что вам надоел ее горячий суп и прохладные утешения.
   – Нет, нет, нет, – возражает Эрцбергер, – я на нее никогда не жаловалась. Вы перепутали. Я обожаю свою племянницу. Она – милейшая женщина. Герасим, вот как я ее называю. А на самом деле ее зовут Джулией. Она просто ангел. Я ей так предана. Не представляете, насколько она добра со мной в последние месяцы. – Она кашляет. – Мне уже нечего сказать. И я теряю голос. Лучше я замолчу. Хотя я так ничего и не сказала. Ничего толкового. – Она достает блокнот и пишет в нем: «Вот как мне положено общаться». Она сидит и ждет, но Артур больше не задает вопросов.
   Слышны только шум приборов и присвист ее дыхания.
   Потом Артур, наконец, говорит:
   – Вот что. Я вам кое-что скажу. Хотя это никакого значения не имеет, но… насчет того, что случилось. – Он смолкает.
   Эрцбергер кивает и пишет в блокноте: «Я знаю. Несчастный случай. Дочь».
   – Да. Дочь. Несчастный случай.
   Она пишет: «Теперь это все позади».
   – Я не могу об этом говорить. – Артур убирает в карман диктофон и ручки.
   Она снимает маску.
   – Мне очень жаль, – говорит она. – В конце концов оказалось, что мне вам нечего сказать.
   Ожидая посадки на рейс до Рима, Артур записывает все, что может вспомнить об Эрцбергер. В самолете он тоже работает и, вернувшись домой, находит место, где его никто не побеспокоит. Такое место в доме одно, бывшая комната Пикл. Он садится на ее кровать с ноутбуком и печатает до четырех утра, потихоньку потягивая в качестве топлива виски – старый трюк его отца. На следующий день он задерживается на работе: собирает сведения об Эрцбергер. На краю его стола лежит стопка ее книг, всем видно, что он поглощен работой. Мимо проходит Кэтлин и тоже обращает на это внимание.
   По мемуарам Эрцбергер производила впечатление дерзкой женщины, не поддавшейся влиянию своей эпохи, она располагала к себе и даже вдохновляла. При личной встрече всего этого не наблюдалось. Но в своем некрологе Артур пишет о той Эрцбергер, которую он увидел в ее книгах, о вымышленной Герде, а не о той женщине, у которой брал интервью. Именно такой статьи от него ждут. Для придания некрологу веса он вставляет фразу «в ряде интервью, взятых незадолго до ее смерти». Он редактирует статью до тех пор, пока там становится нечего править. Потом Артур читает ее вслух сам себе в бывшей комнате Пикл. На этот раз он как следует постарался. Этот некролог почти так же хорош, как работы его отца. Артур отправляет его непосредственно Кэтлин, минуя Клинта. Раньше он так не делал, и она это отмечает. Уже в ее кабинете Артур объясняет:
   – Мне показалось, что лучше показать текст именно вам. Я не хочу никого задеть. Но будет здорово, если вы сможете на него взглянуть. Если нет или если моя просьба неуместна, ничего страшного.
   Кэтлин все же читает некролог, и он производит на нее сильное впечатление.
   – После смерти Герды, – обещает она, – опубликуем его прямо как есть. Постараемся напечатать целиком. Это как раз то, что нам нужно. Текст с душой. И со смыслом. Он просто потрясающий. Вы идеально передали ее характер. Проследите, чтобы Клинт выделил на ваш некролог достаточно места. Если будет спорить, скажите, что это мое указание.
   Пользуясь случаем, Артур предлагает Кэтлин и другие свои статьи – на этот раз уже не некрологи. Она не возражает, так что он показывает ей материалы по мере написания. После первого случая он шлет написанное сразу ей, но не с просьбой отредактировать, а со словами «если у вас найдется минутка, я бы очень хотел услышать ваше мнение». Она читает все статьи и восхищается ими, после чего Артур отправляет их Клинту с пометкой «редактура Кэтлин», так что он не может изменить ни слова.
   Постепенно Артур устраивает в бывшей комнате Пикл кабинет. То есть это он называет комнату своим кабинетом, хотя Византа против.
   Однажды ночью ему приходится отвлечься от работы.
   – Привет. Что такое?
   – Ты занят? – интересуется она.
   – Ну, так. Что случилось?
   – Я зайду попозже. Не хочу мешать.
   – Да в чем же дело?
   – Ни в чем. Я просто хотела поговорить.
   – О чем? – Артур выключает настольную лампу. И сидит в темноте. В дверном проеме виден силуэт жены. – Об этом я не могу говорить.
   – Я же не сказала о чем.
   – На сегодня я закончил.
   – Время, – продолжает она, – поджимает. Если мы планируем это.
   – Я думаю, я сегодня достаточно сделал.
   – Просто я уже немолодая. Так что…
   – Нет, нет, – говорит он, вставая. – Я пас. Нет. Я не смогу. Я закончил. На сегодня все. – Он подходит к жене и берет ее за плечи. Она подается вперед, ожидая, что Артур ее обнимет. Но вместо этого он отодвигает ее в сторону и выходит из комнаты.
   На следующий день умирает кубинец, уверявший, что ему было 126 лет. Его заявлениям никто не верит, но должна же газета напечатать что-то на девятой странице. Так что Артуру дают задание написать о нем восемьсот слов. Основную информацию он черпает из сводок информационных агентств и украшает некролог несколькими умными вставками от себя. Перечитав статью с десяток раз, он отправляет ее Клинту. «Послал тебе про лживого кубинца», – сообщает он боссу и перед выходом в последний раз проверяет почту. Приходит сообщение от племянницы Эрцбергер: Герда умерла.
   Артур смотрит на часы, чтобы понять, есть ли еще время до дедлайна. Он звонит племяннице Эрцбергер, приносит ей соболезнования и задает пару обязательных вопросов: точное время смерти Герды, официальная причина, на какое число назначены похороны. Внеся поправки в ее некролог, он идет в кабинет к Клинту.
   – Надо кое-что поменять на девятой странице.
   – Уже не можем.
   – Только что умерла австрийская писательница Герда Эрцбергер. У меня готов некролог.
   – Ты с ума сошел? У нас на девятой этот сраный кубинец.
   – Убери его и вставь Эрцбергер.
   – Что значит «убери»? Кэтлин мне ничего не говорила.
   – Кэтлин хотела публиковать некролог Эрцбергер.
   Они оба кидаются именем Кэтлин, словно дротиками.
   – He-а. Кэтлин хотела, чтобы мы опубликовали статью про стодвадцатишестилетнего кубинца. Она сказала это на послеобеденном совещании.
   – А я хочу, чтобы ты напечатал про Эрцбергер. Полностью.
   – Да кто вообще слышал про эту тупую австриячку? Слушай, дружище, я думаю, что этот твой шедевр мы вполне можем отложить до завтра.
   – Кэтлин настаивала, чтобы, когда Эрцбергер умрет, мы сразу поместили об этом материал. Конечно, можно вставить строчку после некролога этого старого брехуна, и, быть может, она останется довольна. Но меня это не устроит. Это моя личная просьба, к Кэтлин это никакого отношения не имеет: к черту кубинца, печатай статью про Герду. И не вздумай ее урезать. Я хочу завтра увидеть свой текст целиком, а не кратенькую приписку о смерти Эрцбергер после некролога о кубинце. Ты меня понял?
   Клинт улыбается.
   – Приятель, я сделаю то, что должен сделать.
   Этой ночью Артур спит плохо: он слишком взволнован. Когда приходит газета, он сразу же открывает девятую страницу. «Да! – восклицает он. – Клинт, дорогой, дорогой Клинт!» Как он и надеялся, Клинт убил статью об Эрцбергер, сжав ее жизнь до сотни слов, которые вставил после некролога старого кубинца. «Прекрасно», – говорит Артур.
   Взяв себя в руки, он звонит из своего кабинета Кэтлин.
   – Простите, что побеспокоил вас в такой ранний час, да еще и дома, но вы видели наши сегодняшние некрологи?
   – Некрологи – во множественном числе? – Он слышит, как Кэтлин перелистывает страницы. Ее голос холодеет. – Почему мы дали всего лишь краткое резюме вашего некролога?
   – Да, я сам не понимаю, почему его нельзя было придержать на день.
   – Вы знали, что он выходит в таком виде?
   – Ни малейшего понятия не имел. Только что сам увидел. Меня беспокоит… хотя меня, наверное, несколько вещей беспокоят. Во-первых, газета понесла такие расходы на мою командировку. Во-вторых, сколько я сам сил потратил, полетев к Герде еще раз. Особенно после всего того, что случилось у меня в семье. – Он закрывает ногой дверь кабинета, чтобы Византа ничего не услышала.
   – Именно, – отвечает Кэтлин.
   – Но самое главное, – продолжает Артур, – это выглядит как предательство по отношению к Герде. По-моему, она выдающаяся писательница двадцатого века, великий мыслитель. Но ей и так уделяется слишком мало внимания. И что же мы делаем? Клинт печатает лишь резюме статьи. Делает маленькую приписку после некролога какого-то кубинского враля. Я, конечно, не хочу, чтобы у кого-нибудь из-за этого были неприятности, но, по-моему, это оскорбительно. И газету это выставило в невыгодном свете. Мы сделали такой обывательский ход, хотя Клинту надо было только придержать статью на денек, а потом напечатать ее в полном размере, я же ему говорил, что именно так и надо сделать. Я сказал, что вы бы так распорядились. Я настаивал: «Не печатай ничего сегодня. Кэтлин наверняка сказала бы, что надо придержать ее до завтра». Но ладно. Простите, что я так разошелся, – говорит Артур. – Я не хотел поливать дерьмом Клинта. Просто…
   – Нет, вы имеете право сердиться. Я сама крайне недовольна.
   – А нельзя сегодня напечатать мою статью целиком? – Хотя он уже знает ответ.
   – Нет, не можем же мы сообщить о ее смерти второй раз, – отказывает Кэтлин.
   – Поразительно, я же специально ссылался на вас, когда обсуждал этот вопрос с Клинтом.
   – Правда?
   – Да, абсолютно точно.
   – Знаете что, – говорит она, сердясь все сильнее. – Вы больше не будете подчиняться Клинту. Это же просто смешно.
   – Но как это можно осуществить? В смысле, я не могу ему не подчиняться. Мои некрологи выходят на девятой странице. А она принадлежит ему.
   – Ничего ему не принадлежит.
   – А как же все эти рубрики – загадки и все такое?
   – Не стоит вам этой ерундой заниматься. С этим справится и стажер.
   – Клинт наверняка будет не в восторге.
   – Меня это не волнует.
   – Я не хотел бы забегать вперед, – говорит Артур, отковыривая скотч, на котором к стене крепится одна из старых журнальных вырезок Пикл, – но я думал с вами кое о чем поговорить.
   Артура назначают новым редактором раздела культуры, и он переезжает в бывший кабинет Клинта. Все согласны, что переводить Клинта за старый стол Артура было бы чересчур, так что его сажают в отделе спортивных новостей, лицом к колонне.
   Отношения между Артуром и Византой становятся напряженными. Она, не скрывая, ищет работу на родине, в США, а вероятность того, что Артур поедет с ней, даже не обсуждается. На самом деле он будет рад ее отъезду: все равно Византа слишком сильно изменилась, да и Артур уже не тот.
   Сейчас он предпочитает допоздна сидеть на работе. Он работает много, ему нравится его новый кабинет. Да, он поменьше, чем у руководителей других отделов. И дальше от шкафа с ручками. Зато кулер с водой стал ближе. Это утешает.
1954. Корсо Витторио, Рим
   Офис газеты расположился на Корсо Витторио Эммануэле II, широкой оживленной улице, на которой стоят и многочисленные церкви с грязно-белыми известковыми стенами, и кроваво-оранжевые дворцы эпохи Ренессанса. Многие здания в центре Рима вообще как будто раскрашены цветными карандашами: красные, как окровавленный кинжал, желтые, как медные трубы, синие, как грозовые тучи. Но строгое здание офиса газеты, построенное в XVII веке, раскрасили простым карандашом: заштриховали серым цветом, на фоне которого ярко выделялась громадная дубовая дверь – в такую могла бы зайти и шхуна, но люди пользовались вырезанной в ней крохотной дверцей.
   Привратник, сидевший в стеклянной будке, мерил посетителей взглядом и указывал на узкий коридор; яркая бордовая дорожка вела прямо к лифту, его металлическая дверь была распахнута, и внутри на бархатном стуле сидел лифтер. «Che piano, signore? На какой вам этаж, сэр?»
   Сайрусу Отту надо было на третий, где раньше располагалась штаб-квартира фашистского киножурнала, разорившегося после падения Муссолини. Отт выкинул пыльную мебель, снес все внутренние стены, в результате чего у него получился большой зал, в котором расположился отдел новостей, а по периметру шли аккуратные офисы, словно ложи в театре, выходящие на сцену. Он поставил там деревянные вращающиеся стулья, лакированные столы, медные настольные лампы, заказал стол в форме подковы для корректоров, блестящие черные телефоны для журналистов, привез из Нью-Йорка тридцать восемь пишущих машинок «Ундервуд», купил массивные хрустальные пепельницы и толстые белые ковры, а в восточной стене устроил потайной бар.
   И через полгода каждый, кто выходил из лифта на третьем этаже, оказывался прямо в отделе новостей, в котором пульсировала жизнь: перед ним возникал стол секретаря, справа и слева стучали на машинках журналисты, с полдюжины корректоров вымарывали гранки, сидя в центре за «столом-подковой». В идущих вдоль стен кабинетах торговали рекламным пространством, стенографистка записывала объявления, бухгалтер заполнял чернильной ручкой гроссбух. Кабинет Отта располагался в северо-западном углу, надпись на матовом стекле двери гласила: ИЗДАТЕЛЬ; в северо-восточном углу находились кабинеты Леопольда Т. Марша, главного редактора, и Бетти Либ, редактора отдела новостей. Потом в порядке убывания значимости сидели сотрудники рангом чуть ниже: редакторы бизнес– и спортивного разделов, ответственные за покупку материалов у информационных агентств и фотографий, верстальщики. Мальчики-рассыльные сновали туда-сюда как пчелы.
   Печаталась газета в подвале, но это было все равно, что на другом материке. На оглушительно грохочущих печатных станках работали итальянцы из профсоюза, но почти никто из них ни разу не видел тех, кто всего несколькими этажами выше писал статьи. По вечерам приезжал грузовик и привозил огромный рулон газетной бумаги, рабочие спускали его по наклонной поверхности с торца дома, и он с грохотом падал на погрузочную платформу, сотрясая здание до третьего этажа. И все бездельничавшие наверху журналисты, которые сидели, перешучиваясь, закинув ноги на стол и набросив на носки ботинок свои шляпы с полями, пока в пепельницах тлели сигареты, подскакивали в паническом ужасе и восклицали: «Бля, что, уже?»
   Но каким-то чудесным образом к дедлайну, то есть к десяти вечера, каждая строчка каждой колонки была на своем месте, хотя в последнюю минуту у всех в редакции бешено колотилось сердце и со всех сторон летели матюки. Редакторы впервые за несколько часов могли встать из-за столов, расправить затекшие плечи и выдохнуть.
   А когда кто-то из них отправлялся вниз за сандвичем, он говорил: «Я в Италию, кому-то что-то нужно?»
   Первый год их работы, 1954-й, был богат на новости: тогда проходили слушания Маккарти, СССР тестировал ядерное оружие, индекс Доу-Джонса достиг рекордно высокого значения в 382 пункта. Вначале возникали подозрения, что газета будет служить лишь международным рупором бизнес-империи Отта, но они не оправдались. Содержание обусловливалось в первую очередь необходимостью: на каждой странице возникали пробелы, которые требовалось заполнять, и такие дыры затыкались любым мало-мальски информативным набором слов, за исключением брани – это приберегалось для общения в конторе.
   Бетти с Лео вместе выполняли редакторские обязанности. Он любил повторять: «Я продумываю концепцию». Но именно Бетти писала – или переписывала – почти все тексты, ей это давалось легко. Отт решал финансовые вопросы и давал советы, когда его об этом просили, что случалось довольно часто. Бетти с Лео спешили в его кабинет, располагавшийся в другом конце отдела новостей, и каждый из них старался протиснуться в дверь первым. Отт с торжественным видом выслушивал их, глядя на ковер. Потом поднимал взгляд, переводя свои светло-голубые глаза с Бетти на Лео, и выносил вердикт.
   Втроем им работалось прекрасно. Неловкость возникала, только когда Отт выходил из кабинета: тогда Бетти с Лео начинали общаться так, будто они только что познакомились, и непрестанно следили за дверью, ожидая, когда издатель вернется.
   Вообще Отт не держал неприбыльного бизнеса. Но газета оказалась исключением: с финансовой точки зрения это был полный провал. Конкуренты из Штатов с подозрением смотрели на его итальянское предприятие. Они считали, что это какая-то махинация.
   Но даже если они не ошибались, то ее назначение оставалось совершенно неочевидным.
   Отт никогда не посвящал Бетти и Лео в свои деловые планы, и еще более скрытным он оказался в вопросах личной жизни. У него были жена, Джин, и маленький сын, Бойд, но он так и не объяснил никому, почему они остались в Атланте. Лео пытался разузнать какие-нибудь подробности, но ему это не удалось: Отт умел ставить точки в разговорах, когда ему того хотелось.

«Как показали исследования, европейцы очень ленивы»

   Харди Бенджамин

   Харди все утро разговаривает по телефону с Лондоном, Парижем и Франкфуртом, вытягивая информацию из раздражительных финансовых аналитиков.
   – Повышение процентных ставок неизбежно? – спрашивает она. – В Брюсселе продлили пошлины на обувь? А что с дефицитом торгового баланса?
   Она всегда предельно вежлива, даже если ее собеседники грубят.
   – Харди, я занят. Чего тебе надо?
   – Могу перезвонить попозже.
   – Я занят сейчас, а потом буду занят еще больше.
   – Прости, что все время надоедаю. Хотела узнать, получил ли ты мое голосовое сообщение.
   – Да, я знаю, ты пишешь очередную статью о Китае.
   – Я быстро, клянусь.
   – Ты же знаешь, что я всегда говорю на этот счет одно и то же: пора учить китайский. Бла-бла-бла. Могу я быть свободен?
   К обеду она написала уже тысячу слов, а это больше, чем число потребленных со вчерашнего дня калорий. Харди на диете – лет с двенадцати. Сейчас ей тридцать шесть и она до сих пор мечтает о песочном печенье.
   Она решает сделать перерыв и отправляется в расположенный внизу эспрессо-бар, где встречается со своей подругой Анникой, у которой сейчас нет работы, а значит, всегда есть время попить кофе. Харди высыпает пакетик сахарозаменителя в чашку капучино.
   – Вся тщетность мук человеческих сосредоточена в аспартаме,[2] – говорит она и делает глоток. – М-м, но как вкусно.
   А Анника, в свою очередь, сыплет в свой макиато неимоверное количество коричневого сахара.
   Вместе подружки смотрятся странно: одна розовощекая, нелепая, низенькая (Харди); вторая грудастая, стильная, высокая (Анника). Розовощекая машет бармену, но тот не замечает; грудастая кивает, и он кидается к ней.
   – Меня раздражает твоя поразительная способность привлекать мужское внимание, – говорит Харди. – Хотя они так пускают при виде тебя слюни, просто унизительно.
   – Меня это не унижает.
   – Зато меня унижает. Я хочу, чтобы официанты и ко мне относились как к человеку, – говорит она. – Кстати, я тебе сказала, мне приснился очередной кошмар про волосы?
   Анника улыбается.
   – Харди, ты больная.
   – Во сне я посмотрела в зеркало, и мне оттуда подмигнуло нечто с оранжевыми кудрями. Просто ужас. – Она бросает взгляд на зеркало за барной стойкой и, увидев свое отражение, отворачивается. – Такой сюр.
   – Мне, между прочим, – говорит Анника, – очень нравятся твои волосы. – Она слегка тянет Харди за кудрявую прядь. – Смотри, какая тугая. И каштановый цвет обожаю.
   – Каштановый? – отвечает подруга, вскинув брови. – Они у меня такие же каштановые, как морковный суп. – У Харди звонит телефон, и она допивает капучино. – Наверняка это Кэтлин с расспросами насчет статьи. – Харди отвечает деловым тоном. Она какое-то время слушает, и голос ее становится тревожным. Она говорит по-итальянски, записывает адрес и кладет трубку.
   – Мою квартиру ограбили, – сообщает она подруге. – Звонили из полиции. Кажется, они схватили парочку нариков, ну этих, панков помоечных, которые выходили из нее с вещами.
   Дома ее ждут раскрытые шкафы и разбросанные по полу продукты. От мини-стереосистемы и крохотного телевизора с плоским экраном остались только провода. Слава богу, ноутбук был в офисе. Она живет на первом этаже, грабители разбили кухонное окно, выходящее на улицу. Полицейские говорят, что воры влезли через него. Видимо, двое подозреваемых сложили все что можно в пакеты и сбежали. Но пакеты, где уже лежало барахло, которое они сперли в другой квартире в Трастевере, не выдержали веса и порвались, так что все награбленное посыпалось прямо на дорогу. Преступники попытались запихнуть все обратно, но эта суета привлекла внимание стражей правопорядка.
   Ее диски, мини-стереосистема, маленький телевизор с плоским экраном, дивиди-плеер, парфюмерия и бижутерия разбросаны на длинном столе в полицейском участке, вперемешку с вещами второго пострадавшего, который пока еще не явился: это синтетический галстук примерно 1961 года, несколько шпионских романов на английском языке, католический Катехизис и, как ни странно, стопка поношенных мужских трусов.
   Для протокола Харди сообщает, что среди конфискованного находятся ее вещи, но ей не разрешают ничего забрать: для этого необходимо присутствие другого потерпевшего, чтобы избежать путаницы, что кому принадлежит, а найти его полицейские не могут.
   Вечером Харди звонит Аннике и уговаривает ее зайти в гости.
   – Мне как-то страшновато с разбитым окном, – объясняет Харди, – может, придешь покараулить меня. А я приготовлю поесть.
   – Я бы с радостью, но я все еще жду, когда мой вернется, – отвечает Анника, она имеет в виду Крейга Мензиса, редактора отдела новостей. – Но ты в любой момент можешь приехать к нам.
   – Это было бы слишком. Справлюсь сама.
   Харди проверяет, закрыта ли дверь на засов, уютно устраивается с ногами на диване и укрывает их одеялом, недалеко от нее лежит разделочный нож. Она встает и снова проверяет замок. Проходя мимо зеркала, она поднимает руку, чтобы не видеть собственного отражения.
   Потом Харди внимательно осматривает кухонное окно: дыру она загородила куском картона, но из-под него все равно поддувает. Она проверяет картонку – держится, но вряд ли это надежно. Она снова залезает под одеяло, открывает книгу. Спустя восемьдесят страниц – читает Харди быстро – она встает и отправляется на кухню в поисках чего-нибудь, что можно съесть на ужин. Она останавливается на рисовых крекерах и банке куриного бульона, обнаруженной на самой высокой полке, до которой ей так просто не достать. Она берет половник и придвигает банку к краю. Банка накреняется, падает, Харди ловит ее другой рукой. «Я просто гений», – хвалит она себя.
   Проходят дни, а полицейские все никак не могут найти второго пострадавшего, а это значит, что Харди пока нельзя забрать свои вещи.
   – Сначала, – жалуется она Аннике, – я думала, что он какой-нибудь милый невинный английский монах – судя по этим его шпионским романам, Катехизису и всему остальному. Но сейчас я уже начинаю его ненавидеть. Теперь я представляю его скорее священником-извращенцем во власянице, у которого изо рта непрестанно текут слюни, сам он из США и прячется в каком-нибудь папском учреждении, дабы избежать обвинений в совершенных на родине преступлениях. К сожалению, я видела его трусы.
   Полицейские находят его почти через две недели. Когда Харди приходит в участок, он уже там – отбирает свои пожитки. Она недовольно обращается к полицейскому.
   – Поверить не могу, что вы меня не дождались, – возмущается она по-итальянски. – Ведь суть как раз заключалась в том, чтобы мы оба пришли и поделили вещи.
   Полицейский исчезает, и к ней радостно поворачивается этот самый второй потерпевший. Он все-таки оказывается не священником, а неряшливым светловолосым юношей с дредами лет за двадцать.
   – Buongiorno! – говорит он, демонстрируя одним этим словом неспособность изъясняться на итальянском языке.
   – Вроде бы вы должны были дождаться меня, – отвечает она по-английски.
   – О, вы американка! – говорит он с ирландским акцентом. – Обожаю Америку!
   – Ну, спасибо, хоть я и не из посольства. Ну, что будем делать? Разберем для начала диски?
   – Начинайте. Эта задача потребует много терпения. А много терпения – это не для Рори.
   – Вас зовут Рори?
   – Да.
   – И вы говорите о себе в третьем лице?
   – Каком лице?
   – Забудьте. Ладно, я выберу, что принадлежит мне. – Она набивает сумку, потом рассматривает оставшиеся вещи. – Погодите, тут не все, что у меня украли. – А на столе, кроме его дисков, галстука и трусов, больше ничего не осталось.
   – Чего не хватает?
   – Кое-каких личных вещей. Черт, – ругается Харди. – Эти безделушки ничего не стоили, они дороги мне как память. Кубик Рубика, если хотите знать. Мне его подарили. Ладно… – она вздыхает. – Вы будете подавать заявление, чтобы получить страховую выплату?
   – Честно говоря, не собирался. – Он высовывается из двери и смотрит, нет ли кого в коридоре. Потом поворачивается к ней и шепчет: – Вообще-то я проживаю в этой квартире незаконно. Строго говоря, это нежилое помещение. Я могу там только работать, но не жить.
   – А кем вы работаете?
   – Преподаю.
   – Что?
   – Кошмар с этими копами из-за того, что я там официально не проживаю, не прописан, как положено. Я уж думал вообще за своим барахлом не приходить. Но без этого я не могу, – он с ухмылкой показывает на кучу трусов.
   – Ясно, но я все равно хочу получить компенсацию по страховке, и ваши проблемы с жильем не имеют ко мне никакого отношения.
   – Но они же могут начать разнюхивать, нет?
   – Простите, Рори, вы не повторите, что именно вы преподаете?
   – Импровизацию, – говорит он. – И жонглирование.
   – Надеюсь, не одновременно.
   – Что?
   – Не важно. А из какой части Ирландии вы родом? Не из графства Корк, случаем? Чуть ли не все ирландцы, с которыми я сталкивалась, именно из Корка. Там, наверное, никого уже не осталось.
   – Нет, нет, там много народу, – простодушно отвечает он. – Вам что, такое говорили? Что там никого не осталось?
   – Я шучу. Ладно, давайте вернемся к делу. Вами моя страховая компания интересоваться не будет, так что я подам заявку. Грабители разбили окно в моей квартире, в Риме ремонт обойдется мне в целое состояние.
   – Разбили окно? И все? Боже, я могу с этим помочь.
   – Вы почините мне окно?
   – Разумеется.
   – Как?
   – Вставлю стекло.
   – Прямо сами?
   – Конечно.
   – Ладно, а когда?
   – Да хоть сейчас, если хотите.
   – Сейчас не могу – мне надо на работу. К тому же разве вам материалы какие-нибудь не потребуются?
   – Какие?
   – Ну, например, стекло.
   – А, – говорит Рори и кивает головой. – Вы правы.
   – Не хочу показаться занудой, но полицейские вас почти две недели не могли найти. Не могу же я за вами из-за окна полжизни бегать.
   – Вы мне не доверяете?
   – Ну, я не говорю о недоверии. Просто я вас не знаю.
   – Вот, возьмите мою визитку. – Он дает ей карточку и снимает часы. – Вот еще в качестве залога, отдадите, когда я починю окно.
   – Электронные часы?
   – Если не хотите часы, выбирайте сами – возьмите что угодно из этого. – На столе валяется его барахло: диски, книги с загнутыми уголками страниц, католический Катехизис, трусы.
   Харди улыбается, смотрит на него. Она сгребает трусы и кладет их в сумку со своими вещами.
   – Пусть это будет залогом!
   – Нет, оставьте! – восклицает он. – Что я буду носить?
   – Что вы носили всю последнюю неделю?
   Харди снова встречается с Анникой в эспрессо-баре и рассказывает о встрече с ирландцем.
   – Вот, и я лишила его трусов.
   – Зачем тебе было брать белье какого-то старого хрыча?
   – Да он вообще-то довольно молодой парнишка. Из Ирландии. Блондин с дредами.
   – Белый чувак с дредами? Жалкое, должно быть, зрелище.
   – В целом да, но он высокий, так что вроде не так ужасно. Или не согласна? Но я такая дура, убежала, не оставила ему ни телефона, ни адреса, ничего.
   – Ну, слушай, у тебя его белье, значит, он появится.
   Но он не появляется. Харди звонит по телефону, указанному на визитке, и оставляет сообщение. Но Рори не перезванивает. Она оставляет еще одно сообщение. Снова нет ответа. Наконец она отправляется по указанному на визитке адресу и приходит к обшитому досками гаражу. Он открывает дверь, моргая от яркого солнечного света.
   – Приветик! – он наклоняется к невысокой гостье и целует ее в щеку. Она удивленно отшатывается. Рори объясняет: – Начисто забыл. Понимаешь – начисто забыл про твое окно, черт меня дери. Просто козел! Прости. Сейчас же займусь.
   – Вообще-то я решила все же подать заявление в страховую компанию.
   Он крутит между пальцами косичку.
   – Наверное, мне пора избавиться от этой фигни. Как думаешь?
   – Не знаю.
   – Хожу такой по традиции. Это одно из моих странствий.
   – Странствий?
   – Ну, типа, фирменных знаков.
   – В смысле «странностей»?
   – Хотя это тупо, да. Идем, отчекрыжишь их. Ага? – И он приглашает ее внутрь.
   – Ты о чем?
   – Дам тебе ножницы. И ты их отрежешь.
   Да уж, это точно не жилое помещение. Окон в нем нет, единственный источник света – галогенная лампа в углу. К стене приставлен уже начавший желтеть матрас, рядом валяются потрепанный рюкзак, куча одежды, мячики и булавы для жонглирования, ящик с инструментами, шпионские романы и Катехизис. К стене крепятся раковина и унитаз, даже никакой перегородки нет. В комнате пахнет несвежей пиццей. Порывшись в ящике с инструментами, он достает хозяйственные ножницы.
   – Ты что, серьезно? – удивляется Харди. – Они как мой торс.
   – В каком смысле «торс»?
   – Я имею в виду, что ножницы очень большие.
   – Все будет нормально, Харди, не волнуйся.
   Он садится на крышку унитаза. Теперь он почти сравнялся с Харди по высоте. Она встает на мыски и режет, потом отдает ему первую ампутированную косичку.
   – Вообще-то довольно забавно, – говорит она и отрезает еще одну. У ног образуется куча отрезанных косичек, словно горка щепок. Оголились уши – они у него слегка загнуты, как у кролика. Он берет зеркало, в котором отражаются они оба: Рори рассматривает свою стриженую голову, Харди смотрит на него. Он ухмыляется, она тоже начинает смеяться, потом замечает собственное отражение в зеркале и с ужасом отшатывается, стряхивая с обуви волосы.
   – Ну, как тебе?
   – Прекрасно. Большое спасибо. Башка такая легкая стала. – И он трясет головой, как вылезшая из воды собака. – Знаешь, я уже начинаю думать, что не так уж плохо, что нас ограбили. В итоге я получил все обратно, плюс меня бесплатно постригли.
   – Тебе, может, и повезло. А ко мне не все вещи вернулись.
   На следующее утро Харди просыпается с мыслями о Рори. Днем она посылает ему эсэмэс. После чего когда у кого-то пищит мобильный, она проверяет свой. Но Рори все не пишет и не пишет. Харди уже кается, что послала ему это жалкое сообщение («Твое белье все еще у меня!») и надеется, что по каким-нибудь причинам он его вообще не получит. Через несколько часов ожидание становится невыносимым, и она набирает его номер. Рори подходит к телефону и обещает «заскочить» попозже.
   Вот уже полночь, а он так и не появился. Харди звонит еще раз, но он не отвечает. Около часа ночи он с широкой улыбкой появляется у нее на пороге. Она с намеком смотрит на часы.
   – Сейчас принесу, – говорит она. – С открытой дверью очень холодно.
   – Так что, мне зайти?
   – Ну, наверное. – Харди находит пакет с его бельем. – Надеюсь, у тебя было что-то на смену.
   – Конечно, – он берет пакет. – Я все гадал, зачем ворам мои трусы. Но теперь я вижу, что они вообще пользуются популярностью.
   – Ну, вот, пожалуй, и все. Или, м-м-м, может, ты хочешь выпить или еще чего?
   – О да, отлично. Будет здорово.
   – Могу и накормить. Если хочешь.
   – Супер, – и он направляется за ней на кухню.
   Харди открывает бутылку вальполичеллы и разогревает лазанью, которую собиралась отнести на работу. (Она много и хорошо готовит, но почти никогда ничего не ест сама: она же видела, сколько туда ушло масла, сахара и жирных сливок, и все это готово отложиться у нее на бедрах. Так что в итоге Харди приносит все свои творения – «Картофельную Пизанскую башню», «Сиэтлские печенья-завитушки», «Лосося в кунжуте под лимонным соусом с эстрагоновым уксусом» – в контору и угощает коллег. Все это великолепие понемногу рассеянно съедают редакторы, частично роняя на ковер, а Харди смотрит на них из-за своего стола, поглощая исключительно их похвалы.)
   Рори жадно поедает лазанью, выпивает почти все вино, продолжая при этом непрестанно болтать. «Класс. Супер». Он рассказывает о своем отце, владельце водопроводной компании, расположенной неподалеку от Дублина, и матери – она работает секретаршей в фирме, торгующей медицинскими товарами. Сам он недолго учился в университете в Ирландии, но бросил, так и не получив диплома, и поехал в Австралию, Таиланд и Непал. Потом он попал в Нью-Йорк, где работал в ирландских пабах. Там он прошел курс по комедийной импровизации и выступал на любительских вечерах в Ист-Виллидж. Потом совершил пешее путешествие по Европе, доплыл от Марселя до Неаполя на корабле, провел несколько месяцев на юге Италии, а затем оказался в Риме.
   Харди подливает ему вина.
   – У меня бы ни за что не хватило смелости что-то преподавать. У меня и образования-то нужного нет. Уж не говоря про то, чтобы взяться за это в чужой стране. Это довольно смело.
   – Или просто глупо.
   – Смело, – настаивает Харди.
   Рори спрашивает о ее работе.
   – Страшно сказать, конечно, – признается он, – но я, наверное, за всю свою жизнь ни одной газеты не прочел. Но там все так мелко.
   – Мелко?
   – Тексты. Надо печатать покрупнее.
   – Ну, – отвечает она, – возможно.
   – Так о чем именно ты пишешь, Харди?
   – О бизнесе, – она отпивает глоток вина. – Прости, тут я за тобой не поспеваю.
   – За мной не угонишься, – добродушно отвечает он.
   – Налить тебе еще? – спрашивает она и подливает. – Вообще меня брали писать о личных финансах и предметах роскоши. Но теперь я, похоже, одна олицетворяю весь бизнес-раздел. Раньше на нас работал еще старикан из Парижа, Ллойд Бурко, и он периодически присылал материалы о бизнесе в Европе. Но теперь пишу практически только я.
   – Прикольно, Харди, – Рори замечает, что у нее поменялось выражение лица. – Что смешного?
   – Ничего, мне просто нравится, как ты говоришь «Харди».
   – Но тебя же так зовут, разве нет?
   – Так. Я имела в виду, как ты это произносишь.
   – В смысле?
   – Скажи еще раз.
   – Харди.
   Она улыбается, а потом продолжает:
   – В принципе, финансовая журналистика – это как сливное отверстие в раковине. Сначала ты плаваешь кругами, а потом, к собственному сожалению, понимаешь, что больше не в состоянии бороться с течением, тебя затягивает в канализацию и выносит в бизнес-раздел.
   – И это ужасно, да?
   – Ну, не особо. Я просто все драматизирую. Печальная правда заключается в том, что втайне мне все это нравится – я даже в отпуске читаю биржевые новости на «Морнингстаре». По мне, любая статья – так или иначе о бизнесе.
   – А, ну ясно, – говорит Рори.
   – В этом плане я странная.
   Он ставит грязную тарелку в раковину. Харди вскакивает.
   – Нет, нет, не надо, – она спотыкается. – Ой, я, кажется, малость напилась. – Кухня маленькая, и они оказываются очень близко друг к другу. – Меня раздражает твой рост. Он меня дискредитирует.
   – Ты не такая уж и низкая.
   – Кто сказал, что я низкая? Я просто минималистка.
   Рори наклоняется и целует ее.
   – Харди, у тебя нос холодный.
   Она дотрагивается до носа. Она уже не старается блеснуть умом.
   – Можешь повторить?
   – Что?
   – То, что только что сделал.
   – Назвать тебя Харди?
   – Нет, то, что ты сделал после этого. Только что.
   – Что именно?
   Она целует его.
   – Вот что. Продолжай, прошу.
   Они перемещаются в спальню.
   Потом они лежат рядом на кровати в темноте.
   – Тебе что-нибудь принести?
   – Нет, Харди, не надо. Все прекрасно.
   – Это точно. Может, допьешь вино?
   – Ну, капля не повредит.
   Она уходит босиком, наливает целый бокал и поспешно возвращается в спальню. Перед дверью она говорит:
   – Мне не было холодно, я просто нервничала, – она подает ему бокал. – Я про нос.
   Рори делает глоток.
   – Вкусно.
   – Ты, похоже, пьян. Но в лучшем смысле этого слова. Это выглядит очаровательно. – Она наклоняется к нему. – Кстати, что у тебя тут за татуировка?
   – Это волк. Мне его набили в Сиднее. Тебе нравится?
   – Волк? Мне показалось, что это морской котик. Воющий на луну. Но красиво. – Она целует его в плечо. – Так приятно быть не одной.
   На следующий день в эспрессо-баре Анника выспрашивает подробности.
   – Ну что, твой ирландец починил окно?
   – Вообще-то мы слегка напились.
   – Да? Продолжай.
   – Да ничего не было.
   – Нет, что-то было.
   – Ну ладно, что-то было.
   – А окно?
   Харди вызывает мастера: она не хочет, чтобы это давило на Рори всякий раз, когда он заходит. Но вот прошла неделя, а он больше не появлялся, не звонил, не отвечал на ее сообщения. Тогда она идет к нему, готовясь к худшему. Но, открыв дверь, он целует ее в губы и спрашивает, где же она была все это время. И в итоге она забирает его к себе, кормит, поит и укладывает спать, как в прошлый раз.
   – Мне нравится у тебя, – говорит он на следующее утро, лежа в ее постели и опершись на руку, пока Харди собирается на работу. – У тебя отличная ванна.
   – Она тебя тоже во мне привлекает? А мой душ ты не заметил?
   – Я предпочитаю ванны.
   – Ты же больше не исчезнешь?
   – В каком смысле?
   – В смысле исчезновения. Отсутствия Рори. Нехватки Рори. Квартиры без Рори.
   – Не глупи. Я тебе звякну.
   – Когда.
   – Может, завтра?
   – Говоря «завтра», ты имеешь в виду через две недели?
   – Я имею в виду завтра. Реальное завтра.
   – То есть через два дня после вчера?
   Он не звонит. Ей хочется кричать. Но таков Рори: он беззаботен, а это значит, что забот полно у всех остальных. Харди уже не удивляется. Она снова забирает его из хибары в Трастевере. Он словно щенок, которого она в очередной раз вытаскивает из пруда. Увидев ее, он виляет хвостом, но все равно опять убегает, стоит ей отойти. Насколько она может судить, пока они не вместе, он читает романы о ЦРУ и пьет дешевое пойло со своими итальянскими друзьями-хиппи. Его уроки импровизации оказываются скорее потенциальной возможностью, нежели реальностью. Но у каждого должно быть какое-то занятие, думает Харди, особенно если они этим не занимаются.
   Деньги Рори получает только от отца, и довольно нерегулярно, так что неделю он богат, а неделю – беден. Распоряжается он деньгами весьма странно: например, купил будильник цвета лайма, хотя ему незачем вставать по утрам, а в доме совершенно нечего съесть. Когда он сидит без гроша, Харди подкладывает деньги в карманы его куртки. Время от времени она пытается уговорить его начать давать уроки импровизации или поискать другую работу – может, преподавателем английского. Но он мечтает стать комиком и убежден, что слава поджидает его за углом. Ей же вообще непонятно, как он добьется чего-либо в Италии. Более того, он хоть и веселый парень, шутки у него не очень. Харди отказывается слушать заготовки его выступлений. Вежливо, но твердо.
   Однажды в обеденный перерыв Анника спрашивает:
   – А что, если я организую Рори выступление?
   – Как это?
   – Тебя, похоже, мое предложение не особо вдохновляет.
   – Нет, нет. Расскажи.
   Аннике попался флаер с рекламой вечера по случаю сбора средств в пользу футбольной команды «Ватиканского радио». Вечер состоится в местном пабе. Музыкантов организаторы уже подобрали и теперь ищут людей, которые смогут выступить с чем-нибудь еще.
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →