Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Пишущие правой рукой люди, как правило, жуют пищу на правой стороне, а те, кто пишет левой жуют на левой.

Еще   [X]

 0 

Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века (Белоногова Юлия)

Настоящая книга посвящена истории русского сельского духовенства в начале ХХ века. Исследование написано на основе многочисленных архивных документов, периодических изданий начала ХХ века и опубликованных источников. Дается описание жизни и быта духовенства, его материального обеспечения, его духовно-нравственного состояния. Показаны взаимоотношения духовенства и крестьян, их восприятие своего положения, священнического служения, отношения к храму и вере.

Для всех интересующихся русской историей.

Год издания: 2010

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века» также читают:

Предпросмотр книги «Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века»

Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века

   Настоящая книга посвящена истории русского сельского духовенства в начале ХХ века. Исследование написано на основе многочисленных архивных документов, периодических изданий начала ХХ века и опубликованных источников. Дается описание жизни и быта духовенства, его материального обеспечения, его духовно-нравственного состояния. Показаны взаимоотношения духовенства и крестьян, их восприятие своего положения, священнического служения, отношения к храму и вере.
   Для всех интересующихся русской историей.


Юлия Игоревна Белоногова Приходское духовенство и крестьянский мир в начале XX века (по материалам Московской епархии)

   Научный редактор и рецензент
   канд. ист. н., доцент свящ. Андрей Постернак

Введение

   Приходское духовенство в России на протяжении столетий было наиболее близким к крестьянству сословием, связанным с ним самим своим происхождением, общностью быта, религиозными традициями. Православие являлось нравственной опорой трона: государство нуждалось в поддержке и помощи духовенства, единственного образованного сословия, связанного с народом и обязанного на приходах являть пример высокой нравственной жизни. Кроме того, священнослужители стремились оказывать крестьянам деятельную помощь: создавали приюты, общества трезвости, просвещения, помощи бедным, преподавали, открывали в деревнях школы. Именно благодаря значительному влиянию белого духовенства практически на все стороны жизни русского народа его судьба является важной частью истории Церкви и государства. Деятельность приходского духовенства, находившегося в самом тесном и живом общении с народом, составляла живой нерв народной жизни, и неудивительно, что многие любимые народом пастыри начала ХХ века были позднее прославлены в лике новомучеников.
   Изучение многовековой истории русского крестьянства свидетельствует о его неразрывной связи с Православием. Однако, по мнению ряда исследователей, именно его позиция – как позиция основной массы населения страны в начале XX в. – стала одним из важнейших факторов победы революции в России. Изучение духовного состояния крестьянства, а также связи его религиозности с социальными факторами может в какой-то мере раскрыть предпосылки трагедии русской деревни и Православной Церкви в 1920-30-е гг., объяснить кажущиеся противоречия в религиозных убеждениях народа.
   Общеизвестно, что на рубеже веков приходское духовенство выполняло помимо собственно религиозных еще и важные государственные функции. В соответствии с законом приходские священники вели метрические книги, записи брачных обысков, регистрировали факты смерти, выдавали метрические свидетельства[1]. Можно сказать, через приходское духовенство верховная власть общалась с подданными: в церквах после праздничных богослужений священнослужители были обязаны оглашать официальные документы, например царские указы и манифесты. На основании близости священнослужителей и прихожан с начала XVIII в. был законодательно установлен порядок предупреждения и пресечения возможных волнений и заговоров при непосредственном участии духовенства. Клирикам предписывалось с помощью увещеваний пресекать волнения крестьян, а в случае их начала прилагать максимум усилий для прекращения беспорядков[2]. Естественно, в таких условиях перед правительством вставал довольно остро вопрос обеспечения духовенства, выполняющего функции государственных чиновников. Государство пыталось его решить в период «великих реформ» 1860-70 гг., однако поиск средств на улучшение материального положения причтов проводился в крайне неблагоприятных условиях. Казна, опустошенная Крымской войной 1853–1856 гг. и экономическим кризисом, не могла обеспечить проведение такого рода реформы[3], и решение вопроса о материальном обеспечении приходского духовенства долгое время – фактически десятилетиями – откладывалось.
   В начале XX в., несмотря на то что отдельные представители русской литературы, философии, искусства обращались к Церкви, основная масса русской интеллигенции оставалась настроенной политически радикально и зачастую антицерковно. Антиклерикализм проникает и в народную среду, – естественно, что политизация народа сопровождалась его расцерковлением. С другой стороны, приходское служение священников и их взаимоотношения с сельским обществом не предоставляли им возможности активно заниматься воспитанием своих прихожан, и, как следствие, крестьяне постепенно начали прислушиваться к выступлениям различных пропагандистов с леворадикальными политическими и антихристианскими идеями. Для противостояния новой тенденции Церкви было необходимо обновить приходскую жизнь и усилить пастырскую работу священнослужителей. Но, по мнению современников, этому препятствовало отсутствие как прав юридического лица у прихода, так и прав собственности; связанность по рукам и ногам бюрократическими ограничениями, которые не позволяли на уровне прихода решать многие вопросы не только церковно-просветительского, но и социального характера. На епархиальном уровне также многое контролировалось не только консисторской, но и светской бюрократией.
   Правительство, сознавая, что при существующем положении материального обеспечения духовенства пастыри плохо справляются со своими обязанностями относительно вверенных им душ пасомых, неоднократно пыталось решать этот вопрос. Можно было перевести духовенство на государственное жалованье, однако материальное положение самого государства не позволяло этого сделать из-за отсутствия необходимых денежных средств. Тем не менее, хотя и с большими сложностями, духовенство постепенно переводилось на государственное обеспечение – к началу ХХ в. доля приходов, получавших государственные дотации, была крайне незначительной, а доля казенных денег в структуре доходов приходских священников составляла лишь малую часть.
   В свою очередь Московская губерния являлась одним из экономически развитых регионов России, поэтому для нее был характерен быстрый рост численности рабочего класса: крестьяне-отходники и рабочие, не порывавшие связи с деревней, оказали большое воздействие на изменение массового сознания сельских жителей, перенося в деревню новые формы поведения и общения, коренным образом отличавшиеся от традиционных крестьянских. Рабочие являлись в глазах крестьян носителями передового сознания, кормильцами своих семейств, поэтому имели большой авторитет, к их словам прислушивались, для деревенской молодежи их поведение было образцом для подражания.
   Изучение вопроса о материальном положении приходского духовенства начинается уже с эпохи «великих реформ», когда в 1860-х гг. стали появляться публикации, посвященные данной проблеме. Классическими трудами этого времени по истории духовного сословия в России являются две монографии профессора Казанской духовной академии П.В. Знаменского – «Приходское духовенство на Руси» и «Приходское духовенство в России со времен реформ Петра»[4]. Данные работы и доселе остаются наиболее солидным, полным, объективным и систематическим обозрением истории приходского духовенства за период XII–XIX вв. Такие проблемы, как материальное обеспечение священства, основные источники его дохода, положение клирика в приходе, назначение на место, взаимоотношения с землевладельцем были важны и в допетровский период. Эти вопросы освещены книге П.С. Стефановича «Приход и приходское духовенство в России в XVI–XVII веках»[5].
   Многие проблемы, волновавшие представителей церковных кругов в начале XX в., активно обсуждались в правление императора Александра II в связи с преобразованиями, затронувшими все области жизни. О церковных реформах 60-х гг. XIX в. повествует богатая фактами монография С.В. Римского «Российская Церковь в эпоху реформ»[6]. Теме реформы прихода в XIX в. был посвящен доклад А.В. Прокофьева, представленный на ежегодной богословской конференции ПСТБИ 1999 г.[7]
   Вопросам церковной истории начала XX в. посвящена работа И.К. Смолича «Предсоборное Присутствие 1906 г. К предыстории Московского Поместного Собора 1917/1918 гг.»[8]. Наиболее фундаментальным трудом по истории всего синодального периода является работа И.К. Смолича «История Русской православной церкви (1700–1917)»[9]. Автор впервые проанализировал всю систему церковного устройства в Синодальный период, однако не имел доступа к российским архивам, поэтому анализ приводимых фактов представляется неполным. Нельзя безоговорочно согласиться с суждением И.К. Смолича о том, что Церковь располагала достаточными финансовыми средствами на проведение всех реформ, но не была способна использовать их рационально. Автор считает, что суммы, потраченные в форме пожертвований на деятельность храмов, были «огромными». Ошибочно его суждение о том, что иерархи Церкви не высказывали «никаких реформаторских устремлений»[10].
   Фундаментальным исследованием по истории Церкви в начале XX в. является работа прот. Владимира Рожкова «Церковные вопросы в Государственной Думе»[11], впервые опубликованная в Риме Понтификальным Восточным институтом в 1975 г. (за нее автор был удостоен степени доктора канонического права). Проблемы, стоявшие перед Церковью в начале XX в., были столь значительны, что активно обсуждались не только на местном уровне, но и в столице. Среди актуальных для духовенства того времени вопросов, рассмотренных прот. В. Рожковым, были обсуждение Думой финансового состояния Церкви и вопрос о реформе церковного прихода. Прот. Владимир на примере обсуждения вопроса материального обеспечения духовенства показывает разногласия в восприятии этой проблемы различными слоями населения. Интересно, что за ограничение финансовой помощи клирикам выступали крестьянские депутаты – само же рассмотрение церковных вопросов в Государственной Думе позволяет увидеть один из аспектов глубоких расхождений между Церковью и обществом уже не на местном, а общегосударственном уровне.
   Если до Поместного Собора 1917–1918 гг. вопрос о приходе был жизненно важным, то в связи с внутриполитическими событиями, обернувшимися трагедией для Русской Церкви, приходская тема закрывается на долгие годы. Исследования советского периода могли касаться темы православного прихода, но только в свете интереса к строю общественному, а не церковному, и рассматривали вопрос о духовенстве и религиозности крестьянства с точки зрения культуры и быта русской деревни. Впрочем, уже в 1990-е гг. рядом авторов (О. Баранова, О. Буховец, Н. Миненко и др.) были опубликованы работы, в которых рассматривалось положение крестьянства различных регионов Российской империи начала века, его экономическое положение, нравственное состояние, культура и быт[12]. В конце ХХ в. историки стремятся переосмыслить исторический опыт России уже почти вековой давности, поэтому часто возвращаются к событиям начала минувшего столетия. Самым глобальным событием церковной истории начала XX в. был готовившийся продолжительное время Поместный Собор. Именно он, по замыслу современников, должен был решить все вопросы, тревожившие Церковь, в том числе вопросы высшего церковного управления, суда, равно как и материального положения духовенства, его образования, статуса в обществе, положения прихода и путей его возрождения.
   В недавнее время, в конце ХХ – начале ХХI в., появились обобщающие исследования по истории Русской Церкви XIX – начала XX в. Прежде всего следует отметить монографию С.Л. Фирсова, в которой освещается период, непосредственно предшествовавший революции 1917 г., и подготовка Поместного Собора 1917–1918 гг.[13]Анализу деятельности Предсоборного присутствия посвящено исследование иерея Георгия Ореханова «На пути к Собору. Церковные реформы и первая русская революция»[14]. Работа Е.В. Беляковой «Церковный суд и проблемы церковной жизни»[15] рассматривает церковно-правовые вопросы на Поместном Соборе 1917–1918 гг. Проблеме отношений между духовенством и мирянами русской деревни посвящена работа А.Н. Розова «Священник в духовной жизни русской деревни»[16]. Основное внимание автор уделяет взаимоотношению духовенства и помещиков, приводит обзор православных обрядов, указывает на специфику их совершения в деревне XIX в., анализирует влияние пастыря на деревенскую культуру.
   В последние годы стали появляться работы по изучению менталитета и мировоззрения русского народа в начале XX в. Например, О.С. Поршнева анализирует перемены, произошедшие в сознании народа в связи с изменениями условий жизни, в частности насколько Первая мировая война повлияла на ценностные и поведенческие установки крестьянства[17].
   Определенный интерес представляют современные исследования по этнической психологии и менталитету русского народа. В них разбираются условия формирования, содержание и специфика различных форм и проявлений традиционного сознания[18]. Сборники «Православная жизнь русских крестьян XIX–XX веков. Итоги этнографических исследований» и «Православная вера и традиции благочестия у русских в XVIII–XX веках. Этнографические исследования и материалы»[19] объединены единой задачей – показать влияние Православия на жизнь и быт крестьянства. В них содержится богатый материал по многим регионам России о крестьянах, их отношении к храму и кругу церковных богослужений и праздников. Авторы стремятся доказать, что Православие освящает все стороны жизни русского человека; анализируют отношение крестьян к духовенству; реконструируют моральный облик человека, жившего в деревне, но не делают различия между верой и обрядом, не стремятся объяснить, почему же народ-«богомолец» так легко отрекся от Бога. Для авторов принципиально важно понять, как вера связана с образом жизни, как она мотивирует повседневное поведение, организует бытовую культуру личности[20].
   Источниковый материал о приходском духовенстве в России в начале XX в. необъятен – это и документы Святейшего Синода, епархиальных Духовных Консисторий, хранящиеся в расположенных по всей России архивах, и материалы столичной и провинциальной периодической печати. Одним из главных источников по данной теме можно назвать материалы официального делопроизводства Московской Духовной Консистории (далее – МДК), хранящиеся в архиве Московской Духовной Консистории, теперь в Центральном историческом архиве Москвы (ЦИАМ. Ф. 203). В советское время, в 1928–1936, 1951, 1953 и 1957 гг., была произведена экспертиза ценности и обработка документов фонда МДК: часть их была выделена в макулатуру и уничтожена. Несмотря на это, консисторский фонд остается крупнейшим документальным комплексом по исследованию всех сторон церковной жизни Москвы XVIII–XX вв. Важнейшей его частью являются дела храмов Московской губернии и делопроизводство духовных правлений, подведомственных Московской консистории и осуществлявших непосредственное административное руководство церковной жизнью в уездах. Эти органы церковного управления и суда существовали в начале XX в. в 13 уездах Московской губернии.
   В фонде МДК содержатся следующие материалы, важные для исследования заявленной проблемы.
   1. Документы Св. Синода: указы Синода и МДК, протоколы и журналы заседаний, отчеты.
   2. Документы епархиального управления: донесения духовных правлений, настоятелей монастырей, благочинных, настоятелей крупных храмов, переписка о состоянии церквей, монастырей и архиерейского дома; пожалования церквам и монастырям дворцовых земель и построек, о разрешении на постройку, надстройку, ремонт, освящение храмов и часовен, выдача разрешений на устройство домовых церквей.
   3. Документы, касающиеся жизни приходского духовенства: о возведении в сан, монашеских постригах, увольнении за штат, переводе на новое место, а также многочисленные прошения клириков о материальной помощи. Большим блоком изученных материалов, впервые вводимых в научный оборот, являются расследования, заводимые на приходских священников по прошениям прихожан: они отражают характер бытовых отношений между клиром и крестьянством, показывают способы решения конфликтов.
   4. Статистические отчеты по отдельным храмам, благочиниям и епархии в целом: отчеты о состоянии Московской епархии, ведомости о церквах, белом духовенстве и лицах православного вероисповедания, клировые ведомости по отдельным храмам и благочиниям Московской епархии. К сожалению, клировые ведомости и послужные списки священнослужителей в архиве отражают жизнь духовенства очень немногих сельских церквей Московской губернии.
   Указы по Ведомству Православного исповедания помещены в хронологическом порядке в «Полном собрании законов Российской Империи». В «Своде законов Российской Империи» законы и указы, касающиеся церковной жизни, помещены в 1-м томе; в 3-м томе рассмотрены вопросы о наградах, окладах и пенсиях духовенству; в 4-м томе приведен «устав о повинностях», отдельные статьи которого относятся к духовенству; в 9-м томе изложены законы о сословных правах духовенства; в 13-м – законы о епархиальных попечительствах о бедных духовного звания; в 16-м – о судопроизводстве по делам о преступлениях против Церкви и по гражданским делам церковных учреждений.
   Для характеристики официальной деятельности Церкви было использовано ежегодное издание – «Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания»[21], в котором собрана епархиальная статистика по рождаемости, смертности, заключенных браках и общей численности православного населения, количеству храмов и часовен, подводятся итоги общественной деятельности Церкви, обрисовывается нравственное состояние страны, формулируются основные проблемы, стоящие перед Церковью, публикуются сведения о деятельности и положении учебных заведений Православной Церкви, приводятся данные о состоявшихся канонизациях новых святых.
   Опубликованными источниками по истории Церкви данного периода являются «Отчеты епархиальных архиереев по вопросу церковной реформы»[22], которые содержат оценки и суждения составителей. Тревога церковных иерархов и священнослужителей, вызванная положением народной религиозности в рассматриваемый период, определяла общий настрой представителей клира.
   В архиерейских отчетах не скрывались негативные тенденции церковной жизни, намечались пути ее преобразования, поскольку русскому епископату, как правило, были известны нужды простых священников. К началу 1905 г. в Русской Православной Церкви было 66 епархиальных епископов, а вместе с викариями – 109. Из них 40 человек (36 %) ранее служили приходскими священниками, впоследствии овдовели и приняли монашеский постриг. Из членов Синода 40 % (11 из 25) были хиротонисаны из вдовых священников. Можно сравнить эти данные с аналогичными за 1897 г.: из 108 архиереев – епархиальных или находившихся на покое – 78 лиц (71 %) состояли ранее в браке, то есть приняли монашество овдовев и были ранее либо приходскими священниками, либо наставниками духовных учебных заведений[23]. Представители высшего духовенства со знанием дела могли писать в «Отзывах» о проблемах Русской Церкви. Эти материалы богаты и интересны глубокими замечаниями именно о епархиальной и приходской жизни. Иерархи пишут о нуждах духовенства, предлагают различные способы улучшения его материального положения, укрепления авторитета пастыря, создания жизнеспособного прихода. Отчеты епархиальных архиереев о настроениях, состоянии религиозности, нравственности народа являются весьма авторитетным источником для анализа восприятия духовенством сложившихся в начале XX в. взаимоотношений прихода и пастырей.
   Немаловажным источником служат стенографические отчеты заседаний III и IV Государственных Дум[24], обсуждавших вопрос утверждения сметы расходов Св. Синода, вопрос увеличения кредитования на церковные нужды, в частности на жалованье для священнослужителей. Стенографические отчеты выявляют глубокое расхождение во взглядах на положение Церкви и духовенства между самим духовенством и прогрессивно-либеральной общественностью.
   Следующую группу источников представляют воспоминания и дневники современников. Дневники архиепископа Новгородского Арсения (Стадницкого) являются одним из ярких источников по характеристике деятельности Предсоборного присутствия. Дневники хранятся в Государственном архиве Российской Федерации (Ф. 550. Оп. 1. Д. 507–520) и представляют собой 14 тетрадей объемом около 2000 печатных страниц, охватывающих период с 1880 по ноябрь 1916 г.[25] В настоящее время часть дневника, за 1800–1901 гг., опубликована Православным Свято-Тихоновским гуманитарным университетом[26]. Владыка рассказывает не только о жизни высшего общества и иерархов Церкви, но и делает заметки о приходской жизни, впечатлениях от посещенных им храмов, воссоздает атмосферу учебных заведений, в которых воспитывалось духовенство.
   К мемуарным источникам относятся воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского) «Из моего прошлого», впервые опубликованные в 1940-х гг. в издательстве YMCA-Press[27]. Митр. Евлогий придерживался правых взглядов, был монархистом, дважды избирался в Государственную Думу, свои воспоминания о данном периоде спустя много лет после описываемых событий надиктовывал уже за границей. В мемуарах он старался быть предельно аккуратным в оценках лиц и событий минувшего, избегал крайних характеристик. Владыка особенно подробно освещает взаимоотношения Государственной Думы и Русской Православной Церкви, дает яркое представление о состоянии духовных учебных заведений, выпускники которых в дальнейшем становились пастырями.
   Ценным источником являются воспоминания митр. Вениамина (Федченкова) «На рубеже двух эпох», впервые изданные лишь в 1994 г.[28], а до этого хранившиеся в Свято-Успенском Псково-Печерском монастыре, где митрополит проживал с 1958 г. Поскольку по своему происхождению владыка был выходцем из крестьян, неудивительно, что он ярко описывает отношение крестьян к духовенству во времена своего детства, их представления об обязанностях и достатке священнослужителей. Митр. Вениамин часть жизни провел за границей, но вернулся в СССР и против советского правительства открыто не выступал: в своем труде он стремится понять и объяснить большевистский переворот, ищет причины революции в ситуации, сложившейся к началу ХХ в. Воспоминания служат материалом для освещения проблемы восприятия клиром взаимоотношений духовенства и крестьянства и по отношению крестьян к священнослужителям в целом, они являют собой психологические зарисовки эпохи, в которых автору удалось рельефно воссоздать атмосферу своего времени. Перу митр. Вениамина принадлежит еще одна книга – «Божьи люди. Мои духовные встречи»[29] – с портретной галереей современных ему подвижников.
   К немаловажным источникам данного периода относятся статьи и очерки современных публицистов и церковных деятелей по церковным вопросам, материальному обеспечению духовенства, деятельности по возрождению прихода. Авторы пытаются найти выход из сложившейся ситуации, анализируют проблемы. В частности, к источникам, характеризующим жизнь сельского духовенства, относится цикл рассказов, опубликованных в «Московских церковных ведомостях» за 1905–1907 гг. под заголовком «Из воспоминаний сельского священника». В каком-то смысле они были призваны сформировать у читателя начала XX в. представление о современном ему священнике, его жизни и быте. В литературной форме в них изложены основные, наиболее характерные события жизни сельского пастыря: приезд архиерея, написание отчетов, крестные ходы, служба в праздники, занятие хозяйством, требоисполнение, повествуется о крестьянском быте, отношении прихожан к храму, священнику; описывается бедность крестьян, то есть ярко изображена картина жизни деревни начала прошлого века[30].
   По изучаемой проблеме важны публикации в «Новом времени» известного религиозного мыслителя В.В. Розанова[31], который в яркой форме рассказывает о процессах нравственного разложения деревни, пьянстве, грубости нравов. Кроме того, все его работы наполнены желчной критикой христианства и исторического православия, что вполне отражало настроения большей части российской интеллигенции начала XX в.
   В период, предшествующий Поместному Собору, количество публикаций, посвященных проблемам прихода и духовенства, значительно возрастает. Каждое епархиальное издание, не говоря о столичной церковной и светской прессе, помещало на своих страницах статьи о возрождении приходской жизни. Многие из церковных периодических изданий имели постоянные рубрики, посвященные приходу, в которых публиковались как официальные документы, так и богословско-исторические работы, касавшиеся приходского вопроса. Гигантского труда потребовало бы одно только составление каталога публикаций о приходе в период с начала XX в. по 1918 г. В этом плане необходимо назвать работы А.А. Папкова (1868–1920) по истории древнерусского прихода и по вопросу о возрождении прихода в современной автору России. Его работы «Древнерусский приход»[32], «Упадок православного прихода»[33] – серьезные опыты оценки приходского вопроса современниками. Автор подробно излагает историю формирования приходской жизни на Руси, называет причины ее упадка, сравнивает современное ему состояние прихода с историческими свидетельствами. Проблеме реформы прихода посвящены работы Папкова «Начало возрождения церковно-приходской жизни в России»[34], «Необходимость обновления православного церковно-приходского строя»[35]. Ссылаясь на Священное Писание, используя исторический и канонический материал, автор предлагает свое видение проблемы возрождения приходской жизни в России. Труды Папкова оказали большое влияние на рассмотрение приходского вопроса, – по сути, они активизировали работу как тех, кто в дальнейшем поддержал его идеи, так и тех, кто не согласился с ним, но представил обществу свое решение приходской проблемы. Стала известной и фактически общепринятой формула А.А. Папкова, определявшая приход как «в составе клира и мирян особую церковную, в зависимости от епископа, общину, с правами юридического лица»[36].
   К сторонникам А.А. Папкова относился профессор церковного права МДА Н.А. Заозерский (1851–1919) – активный участник дискуссии вокруг приходского вопроса. В его работах[37] даны глубокие церковно-канонические комментарии по вопросу о православном приходе. Н.А. Заозерский анализирует деятельность Предсоборного присутствия и, в частности, дискуссию об определении прихода[38]. Другим единомышленником Папкова стал известный церковно-общественный деятель Н.Д. Кузнецов (1863 – ок. 1936) – автор нескольких работ, касавшихся преобразований в Российской Церкви[39]. В своем докладе IV отделу Предсоборного присутствия по вопросу о приходе[40] он дал характеристику церковных преобразований в России и очертил перспективу возрождения самостоятельного прихода[41].
   В свою очередь оппонентом А.А. Папкова выступил профессор канонического права Казанской духовной академии И.С. Бердников (1839–1915)[42], основной целью его деятельности в отношении приходского вопроса явилась критика «обновителей прихода», изложенная в ряде печатных работ[43]. Он считал, что кардинально изменять сущность любого общественного института можно только после того, как данный институт станет неэффективным. Признавая кризис прихода, Бердников считал его невсеобщим и выступал лишь за оживление церковно-общественной жизни исключительно внутриприходскими методами (активизация пастырской деятельности, улучшение работы братств и др.). В частности, он предлагал «начать оживление пастырства… без предварительной ломки внешних порядков церковной жизни»[44] с обновления прихода снизу, путем практических малых дел, считая, что «обобщение деятельности, организация придет после как плод практики»[45]. Сторонником Бердникова был известный религиозный публицист Л.А. Тихомиров (1852–1923). В докладе перед Приходской комиссией Русского монархического собрания, изданном как отдельная брошюра «Современное положение приходского вопроса»[46], автор анализирует деятельность Предсоборного присутствия, «протестантские» тенденции в работе отдела о приходе, членом которого Тихомиров состоял во время второй сессии заседаний Присутствия. Здесь же автор анализирует определения прихода, рассматривавшиеся Присутствием. Л.А. Тихомиров разделяет точку зрения Бердникова и профессора Новороссийского университета, духовного писателя А.И. Алмазова на приход как «церковное установление»[47]. К числу сторонников Бердникова принадлежал и будущий священномученик митр. Серафим (Чичагов) (1856–1937) – автор работы «О возрождении приходской жизни»[48], составленной специально для духовенства Тверской епархии в бытность его тверским архиереем (1914–1917) с целью дать архипастырское руководство в деле восстановления полноценной жизни прихода. Кроме того, владыка составил свой проект приходского устава, также вошедший в названную работу. Следует заметить, что, хотя основной его деятельностью было практическое архипастырское служение, отчет владыки о деятельности приходских советов в Орловской епархии за 1906 г.[49] явился интересным документом по истории приходского вопроса. Интерес представляют письма митр. Серафима, в которых он делится с адресатами трудностями, стоящими на пути приходского возрождения[50].
   Одним из видов источников для работы над темой стали материалы столичных изданий периодической печати, издававшиеся на территории России в начале ХХ в. Оперативность и непосредственный характер реагирования на происходящие события, наличие обратной связи с читателями, публикация информации с мест, материалы по злободневным социальным проблемам, хроника местной жизни делают периодическую печать важнейшим источником изучения общественных настроений, взглядов, массового сознания различных слоев населения. Необходимо учитывать специфику воздействия периодической печати на психологию и общественное настроение людей, поскольку в то время периодическая печать была практически единственным средством массовой информации, формировавшим у читающей публики представления и взгляды на основные общественные проблемы. В частности, газета «Церковные ведомости» (официальный орган Святейшего Синода) являлась еженедельным изданием с «Прибавлениями», издававшимся в 1888–1918 гг. В его основной части публиковались высочайшие повеления, определения Св. Синода, а в «Прибавлениях» – статьи на актуальные церковные темы: о церковно-религиозной жизни в России, проблемах народного досуга, освещалась просветительская деятельность духовенства различных епархий. При Санкт-Петербургской духовной академии печатался «Церковный вестник», бывший до 1888 года официальным органом Святейшего Синода. Редакторами его в 1903–1914 гг. были профессора и доценты духовных академий: проф. А.П. Рождественский, проф. Д.П. Миртов, доц. Б.В. Титлинов. В нем публиковались все постановления и распоряжения Св. Синода, а в дополнениях – рассказы духовного содержания, проповеди, статьи на актуальные церковные темы. «Московские церковные ведомости» – еженедельная газета, издававшаяся с 1871 г. и состоявшая из официальной и неофициальной частей, в которых публиковались списки всех учащихся духовных заведений, распоряжения о назначении и переводе духовенства Московской епархии, отчеты братств и попечительств о бедных, распоряжения Московской Духовной Консистории. В «Прибавлениях» печатались статьи на различные злободневные темы: о социализме, крестьянстве, событиях епархиальной жизни, освещалась работа Государственной Думы по религиозным вопросам и деятельность в ней духовенства. Редакторами официальной части были секретари Московской Духовной Консистории А.И. Проволочин, П.П. Беллавин, И.Н. Барилов. Редакторами неофициальной части были такие знаменитые представители духовенства, как прот. И.И. Восторгов, архимандрит Анастасий (Грибановский), епископ Арсений (Жадановский). В 1906–1910 гг. издавалась газета «Колокол», которая была выразителем мыслей и чувств крайне правой части церковной общественности. Ее издатель чиновник духовного ведомства В.М. Скворцов стремился не противоречить взглядам верхов. На страницах «Колокола» начиная с 1907 г. постоянно публиковались статьи о необходимости созыва Поместного Собора.
   В целом основные группы источников позволяют с разных сторон раскрыть тему исследования: положение приходского духовенства и взаимоотношение с крестьянством в восприятии самого клира Московской епархии и духовных властей, материальное положение духовенства и попытки решения проблемы его недостаточного финансового обеспечения, понять, в чем современники видели причины упадка приходской жизни начала ХХ в.

Глава 1
Приходское духовенство Московской епархии

   Для понимания положения сельского духовенства необходимо обратить внимание на Московскую епархию в целом, численность ее духовного сословия, правовое положение духовенства, уровень его образования. Все это достойно отдельных исследований, но без общей предварительной характеристики того, какое положение священник занимал в государстве и в сельском обществе, невозможно понять взаимоотношений, сложившихся между священнослужителями и крестьянами, причины их конфликтов и взаимонепонимания.

§ 1. Статистические сведения о духовенстве Московской епархии. Юридический статус духовенства


   После секуляризации императрицей Екатериной II церковного имущества в 1764 г. Московская епархия относилась к первому классу из трех учрежденных. Московская митрополия была второй по значимости после Санкт-Петербургской и возглавлялась в начале XX в. митрополитом и викариями.
   С 1898 г. митрополитом Московским и Коломенским был будущий новомученик высокопреосвященный Владимир (Богоявленский), сын священника, выпускник Тамбовской семинарии и Киевской академии. Митр. Владимир прошел традиционный для большинства епископов
   Русской Церкви путь: был преподавателем Тамбовской семинарии, овдовел, постригся в монахи, был настоятелем в монастыре, и уже в 41 год в 1888 г. стал викарным епископом Новгородской епархии, а в 1891 г. – епископом Самарским, в 1892 г. – экзархом Грузии. Будущий митрополит был незаурядной личностью, во всех местах своего служения стяжал любовь своей паствы. В конце своего архипастырского служения митр. Владимир занимал три первых русских кафедры: Московскую, Санкт-Петербургскую и Киевскую. В церковную историю России ХХ в. он вошел как первый в ряду новомучеников, пострадав в Киеве в 1918 г.

   Свт. митрополит Макарий (Невский)

   После перемещения в ноябре 1912 г. митр. Владимира в Санкт-Петербург митрополитом Московским становится Макарий (Невский), бывший епископ Томский и Алтайский, известный своей широкой миссионерской деятельностью. В 1917 г. он был низложен, а в 1920-м назначен Святейшим Патриархом Тихоном митрополитом Алтайским. В 2000 г. был причислен к лику святых.
   Викариями двух московских митрополитов в начале XX в. были епископы Дмитровский (Трифон [Туркестанов], 1901–1916), Можайский (Парфений [Левицкий], 1899–1904; Серафим [Голубятников], 1905–1908; Василий [Преображенский], 1908–1914; Димитрий [Добросердов], 1914–1923), Волоколамский (Арсений [Стадницкий], 1899–1903; Евдоким [Мещерский], 1904–1909; Феодор [Поздеевский], 1909–1923), Серпуховской (Никон [Рождественский], 1904–1906; Анастасий [Грибановский], 1906–1914; Арсений [Жадановский], 1914–1923) и с 1913 г. Верейский (Модест [Никитин], 1913–1917)[51].
   Московская епархия охватывала 13 уездов, каждый из которых делился на благочинные округа: Московский (7 округов), Богородский (5 округов), Бронницкий (6 округов), Верейский (3 округа), Волоколамский (3 округа), Дмитровский (7 округов), Звенигородский (6 округов), Клинский (4 округа), Коломенский (6 округов), Можайский (3 округа), Подольский (5 округов), Рузский (3 округа), Серпуховской (5 округов). Город Москва делился на 17 благочиний. В каждом округе назначался благочинным один из заслуженных священников округа. Всего в Московской епархии было 80 благочиний, при каждом по штату полагалось по 1 благочинному и 1 духовному следователю. Функции благочинных состояли в контроле за поведением духовенства, точным исполнением им своих обязанностей, за благосостоянием церквей, правильностью ведения церковного хозяйства и церковных документов, в наблюдении за взаимными отношениями между причтом и прихожанами и в доставлении отчетов и донесений епархиальному начальству о важных случаях и происшествиях. Через благочинного приводились в исполнение распоряжения епархиального начальства, благочинный имел право разрешать священникам отлучаться из прихода на расстояние не далее 25 верст (около 26,7 км)[52]. Благочинные составляли расписание крестных ходов, собирали сведения для различных отчетов, необходимых Св. Синоду и статистическим комиссиям, контролировали выполнение приказов консистории – в целом деятельность благочинных была обременена множеством делопроизводственных обязанностей. Духовные следователи, как и благочинные, назначались из среды духовенства. В их обязанности входило расследование многочисленных жалоб и доносов прихожан на своих клириков. Следователь выезжал на место, проводил допрос заинтересованных сторон, по его представлению духовная консистория выносила решение. Духовным следователям по долгу службы часто приходилось ездить по благочинию, что отрывало их от исполнения священнического служения.
   На приходах Московской епархии священники, как правило, служили без диаконов: последние в начале ХХ в. для сельского прихода были роскошью, их служение придавало большую торжественность и великолепие церковным службам, поэтому существенным достоинством диакона считался красивый голос (обычно бас; других достоинств от него, как правило, не требовалось). Псаломщик, хотя над ним и не совершалась хиротония, тем не менее являлся церковнослужителем, по закону принадлежал к духовному сословию и состоял членом клира. Псаломщик помогал при совершении церковных служб, пел на клиросе, читал, просматривал порядок предстоявшего богослужения, следил за правильностью его исполнения, готовил богослужебные книги – без такого помощника совершение богослужения было крайне затруднено, поэтому псаломщики обязательно входили в штат. При храме могли помогать вольнонаемные люди, не входившие в клир: причетники, алтарники, трапезники, но такая ситуация имела место, как правило, в богатых городских приходах. В службе они участия не принимали, наблюдали за церковным имуществом, звонили в колокола, убирали храм, во время богослужения зажигали светильники, приносили воду, просфоры, все необходимое для совершения служб[53]. Если таких помощников не было, их обязанности выполнял псаломщик. Богослужебные же обязанности псаломщика фактически сохранились неизменными до нашего времени. Таким образом, даже при наличии диакона и псаломщика вся полнота церковнослужения ложилась на плечи священника: только он мог крестить, исповедовать, причащать, соборовать, миропомазывать, венчать своих прихожан. Все остальные члены клира и вольнонаемные работники в богослужебной жизни целиком зависели от иерея.
   Каждая церковь имела штатное расписание, по которому было определено количество священно– и церковнослужителей. «Церковные причты в приходах, имеющих менее 700 душ мужского пола, состоят из священника и псаломщика, а в приходах, имеющих более 700 душ, – из священника, диакона и псаломщика»[54]. В богатых и многолюдных приходах (обычно городских) позволялось иметь нескольких священников, и, как правило, по их же числу определялось число псаломщиков. Диаконская вакансия даже в богатых приходах, как правило, была одна. Приходы по численности прихожан оказывались очень большими из-за их материальной скудости, приход в 700 душ мужского пола состоял примерно из 1300–1500 человек. В 1913 г. на 1137 церквей Московской епархии без Москвы приходилось по штату 6 протоиереев, 1123 иерея, 379 диаконов, 1190 псаломщиков. В действительности это число колебалось в большую или меньшую сторону. В указанном 1913 г. фактически на службе состояли: 41 протоиерей, 1091 священник, 410 диаконов, 1122 псаломщика. Статистику по каждому уезду благочинный подавал в Московскую консисторию, где она сводилась в таблицы. Вакансии не были тождественны сану, очень часто по недостатку средств на вакансии псаломщика служили диаконы, получавшие соответственно и доходы чтецов. Иногда рукоположенные в священники диаконы оставались на своих прежних диаконских вакансиях и даже иногда псаломщических. Вакансия в данном случае означала лишь материальный статус, данные лица участвовали в богослужении согласно их духовному званию, а не занимаемой вакансии, то есть священник на вакансии псаломщика служил как священник, но получал часть дохода как псаломщик. В архиве Московской Духовной Консистории хранится целый ряд прошений с просьбами о возведении псаломщика в сан диакона при оставлении на прежних доходах из-за бедности храма[55].
   В целом процент лиц духовного звания был очень невелик: на 1129 пресвитеров приходилось 1 312 878 жителей православного вероисповедания обоего пола, то есть в среднем на каждые 1163 человека один священник. В городах священнослужителей было больше, чем в сельской местности. В сельских храмах зачастую на одноклирный причт, состоявший из священника и псаломщика, приходилось по 1500–2500 прихожан обоего пола. Всего лица духовного сословия, считая женщин и малолетних детей, составляли 1,8 % (в 1913 г. – 23 998 человек) от числа всех жителей православного вероисповедания Московской епархии[56]. Уже сама малочисленность духовенства была одной из причин возникавших проблем. Крестьяне часто, если была возможность, посещали храм, но очень редко участвовали в Таинствах: исповедовались и причащались, – в силу того что одному священнику было невозможно регулярно и часто совершать Таинства над таким большим количеством народа. Помимо обязанностей пастырских священник был обременен множеством гражданских дел, не относившихся непосредственно к его сану. Таким образом, в силу традиций и обстоятельств крестьяне выпадали из Таинственной, духовной жизни Церкви.
   Священство представляло особое сословие, имевшее определенные права и привилегии. Положение духовенства складывалось постепенно и на протяжении истории претерпевало изменения: на их глазах и при их непосредственном участии разворачивалась картина народной жизни: «С незапамятного времени оно (духовенство. – Ю.Б.) успело уже сделаться плотью от плоти, кровью от крови народа – и по своему происхождению, и по своему образованию»[57]. С начала XVIII в. в составе, правах, организации и материальном обеспечении белого духовенства произошли такие значительные изменения, которые сделали синодальный период совершенно особой эпохой в его истории: государственная власть оказывала возраставшее влияние на формирование новых условий жизни приходского духовенства, которое становилось все более замкнутым сословием.
   Будущий клирик обычно рождался в семье священно– или церковнослужителя: священника, диакона или псаломщика. Как правило, семьи были многодетными, особенно в деревнях, имели по 5–6, а часто до 10 детей. В Московской губернии, не считая Москвы, в 1913 году числилось 2664 священно– и церковнослужителей, всего на них приходилось 4880 детей, малолетних и учащихся, не считая уже взрослых и устроенных[58]. По закону от 26 мая 1869 г. «дети лиц православного духовенства не принадлежат лично к духовному званию, показываясь только для сведения в послужных списках их отцов». Дети клириков получали особые права, «не принадлежащие к дворянству получили: дети священников и диаконов – права детей личных дворян, а дети дьячков, пономарей и псаломщиков – детей личных почетных граждан»[59]. Официально с этого времени дети духовных лиц могли свободно выбирать род службы, заниматься торговлей или предпринимательством. На практике финансовое положение духовенства при недостатке средств давало только одну-единственную возможность существования его детям – не выходить за пределы духовного сословия. У клириков не было достаточного капитала, земельных владений или средств для предпринимательской деятельности, кроме деятельности на ниве духовной или образовательной. Как следствие, духовенство в начале XX в. оставалось замкнутым в силу своего сословного положения.
   Духовенство с древности было освобождено от всех государственных податей. Но белое священство было тяглым относительно своей непосредственной духовной власти – архиерея, которому священник платил пошлины и повинности со дня своего посвящения до конца жизни. Такой порядок сохранился со времен допетровской Руси[60]. Русское духовенство было долгое время тяглым в том смысле, что, как правило, платило подать за землю, на которой жило. С XVIII в. священники хотя сами и не служили в армии, но платили налог лошадьми; периодически избыточных людей из детей духовенства (причетников) отправляли в солдаты. В XVIII в. священнослужители из податного сословия после рукоположения не исключались из податного оклада. Дети их, рожденные до священства, также оставались приписанными к прежнему сословию своих родителей. Только при Екатерине II манифестом 26 февраля 1764 г. и высочайшим указом 18 апреля 1765 г. духовенство освободилось от своего податного состояния[61].
   Со времен императора Павла I духовенство в лице священников освобождалось от телесных наказаний. Свод законов 1832 г. обеспечивал белому духовенству следующие основные права: в имущественном отношении лица духовного звания пользовались: а) свободой от всех личных податей и той привилегией, что их дома освобождались от квартирной повинности (постоя); б) личной свободой от таких общественных и государственных повинностей, которые действительно оказывались несовместимыми с обязанностями церковного звания, каковой, например, являлась воинская повинность; впоследствии духовные лица православного вероисповедания не вносились в списки присяжных заседателей.
   Кодификация законов при Николае I дала ясный перечень прав и обязанностей духовенства. Свод законов 1832 г., вступивший в силу с января 1835 г., содержал в 9-м томе (Законы о состояниях) во втором его разделе изложение правового положения белого духовенства, епископов и монашества внутри государства. В 10-м томе (Законы гражданские и межевые) были собраны положения о церковной земле, в особенности приходской, и о ее использовании.
   В 13, 14 и 16-й тома вошли законы о компетенции светских судов по отношению к духовенству. Последующие издания Свода законов внесли в эти нормы лишь незначительные изменения. Касавшиеся духовенства дополнительные указы 1857–1917 гг. практически не отступали от Свода законов 1832 г.[62] Устав духовных консисторий 1841 г. окончательно разграничил сферы компетенций духовных и светских судов при различных видах правонарушений[63].
   Свод законов 1832 г. обеспечивал белому духовенству следующие основные права: освобождение от подушного налога; освобождение от воинской службы; освобождение от телесных наказаний; право приобретения земель в городах и деревнях; освобождение от военных постоев. Духовенство в XIX в. получило, в случае принадлежности к дворянскому сословию, право приобретения заселенных земель в городах и деревнях (до 1861 г.)[64]. В области частного права действовали запреты брать на себя судебные обязательства и поручительства при размещении подрядов и по аналогичным торговым делам, выступать ходатаями других лиц по гражданским делам, производить винокурение на собственных землях, вести торговую деятельность в соответствии с отдельными указами и законами. Но вдовым священникам разрешались как торговля, так и промыслы. Псаломщики освобождались от военной службы лишь уставом 1874 г. по предъявлении свидетельства об окончании духовной школы, семинарии или академии. Однако они призывались на военную службу, если оставляли свою должность до истечения шестилетнего срока[65].
   Некоторые изменения в отношениях духовенства с государственной властью, однако не такие радикальные, как в других областях общественной жизни, внесли реформы Александра II. Согласно положению о земских учреждениях 1864 г. на основании своего права распоряжаться церковно-приходскими землями, духовенство получило активное и пассивное избирательное право в отношении этих органов самоуправления в уездах и губерниях. Всеобщая отмена телесных наказаний в 1863 г. избавила церковнослужителей, в частности диаконов и псаломщиков, от этого унижения.
   В 60-е гг. XIX в. замкнутость духовного сословия формально была разрушена. Учрежденное в 1862 г. при Святейшем Синоде «Особое присутствие для изыскания способов к обеспечению быта духовенства» имело своей задачей рассмотрение правового положения последнего. В 1867 г. отменяется наследование духовных должностей[66]. Закон от 26 мая 1869 г. ликвидировал замкнутость духовного сословия: дети лиц православного духовенства, не принадлежавшие лично к духовному званию, теперь считались не относившимися к духовенству, с разными правами они отчислялись в светское звание, хотя закон сохранил для них право на льготное обучение в духовных учебных заведениях. Уставы семинарий и духовных академий от 1867 и 1869 гг., Устав гимназий 1864 г. и Устав военных училищ 1866 г. открывали сыновьям духовенства двери светских учебных заведений и освобождали их от обязательного обучения в духовных. Сыновьям священников могло присваиваться личное дворянство, а сыновьям церковнослужителей – личное почетное гражданство[67]. В 1863 г. всем желающим был открыт доступ в университеты – и началось настоящее бегство детей духовенства в светские учебные заведения: университеты, ветеринарные и историко-филологические институты, юридические лицеи[68]. Однако нехватка кандидатов на церковные должности и беспорядки в университетах привели в 1879 г. к отмене этой практики.
   Положение о земских учреждениях 1864 г. на основании приходского землевладения предоставляло духовенству право участвовать в сословно-куриальных выборах и быть избранным в земские органы самоуправления. По утвержденному императором Александром II мнению Государственного совета от 26 мая 1869 г. и дополнению к нему от 15 марта 1871 г. все не клирики из числа как священно-, так и церковнослужителей вместе с их потомством исключались из духовного сословия, но по-прежнему пользовались правами на воспитание в духовных учебных заведениях, правом на пособие от духовных попечительств и другие способы призрения по духовному ведомству[69]. В то же время закон открывал перед названным кругом лиц добровольный доступ к церковным должностям. 21 марта 1871 г. было дозволено занимать церковные должности лицам всех сословий[70]. Но все эти права остались в большинстве своем только на бумаге, поскольку в 80-90-е гг. XIX в. не произошло изменений в правовом положении приходского духовенства. Многовековая практика, условия жизни и законодательство привели к тому, что в начале XX в., как это будет показано ниже, наследование церковных должностей сохранялось, а духовенство все равно оставалось достаточно замкнутым сословием.
   Манифест 6 августа 1905 г. об учреждении Государственной Думы и законы о выборах предусматривали для духовенства активное и пассивное избирательное право. Избирательные права духовенство получало в качестве: 1) городских жителей, владевших недвижимостью или собственным жилищем; 2) владельцев земельных участков определенного размера; 3) государственных служащих; 4) представителей Церкви с правом распоряжаться землей[71]. III Государственная Дума 1 апреля 1911 г. утвердила законопроект о правоограничениях, связанных с лишением или добровольным снятием сана[72]. Предполагалось исключить из закона ограничения прав бывших священников при поступлении на государственную службу, когда добровольно сложившие с себя сан сохраняли права по происхождению, а также приобретенные путем пожалования, однако император не утвердил законопроект[73].
   К преимуществам, предоставленным клиру, относилась особенная привилегированная подсудность: духовенство признавалось подсудным исключительно церковной власти во всех гражданских и уголовных делах. Только в случае особенно тяжкого преступления, за которое в светских законах определялось уголовное наказание, преступник предварительно лишался духовного сана и затем передавался для совершения над ним уголовного наказания в руки светской власти. К началу XX в., как, впрочем, и ранее, полагалось предавать духовных лиц суду своей иерархии только по проступкам и преступлениям против обязанностей их звания, определяемых церковными, а не государственными законами. Почетное положение духовенства в обществе выражалось в том, что оно в различных церковных собраниях занимало перед мирянами первое место и имело право первого голоса. В обыкновенной же жизни обычай предписывал мирянам оказывать своим духовным пастырям особые внешние знаки почтения, состоявшие в принятии от них благословения и в целовании благословляющей руки.
   Государственные законы предоставляли духовным лицам различные преимущества чести в сфере государственного права. В России представители духовной иерархии по статусу приравнивались к высшим государственным чиновникам. Духовным лицам всех степеней в России со времен императора Павла I жаловались государственные ордена. В том случае, когда орден предполагал получение личного или потомственного дворянства, эта норма распространялась и на духовенство. В 1872 г. вышло распоряжение, по которому за 12 лет безупречной службы священникам полагался орден Святой Анны III степени. Диаконы получали этот орден за 25 лет служения, но после десятилетней службы они, так же, как и псаломщики, могли награждаться медалью с изображением императора на Александровской ленте[74].
   Особенным правам и преимуществам церковно-иерархического служения соответствовали и особые обязанности клира. Духовные лица должны были носить особого покроя и темного цвета длинную одежду, издревле им усвоенную. В этом отношении Духовный регламент предписывал иереям наблюдать, чтобы подчиненные им церковнослужители имели одеяние верхнее, хотя и убогое, но чистое, и одного темного цвета, и не ходили бы простоволосые, то есть с непокрытой головой. Церковные правила запрещали клирикам не только пьянство и азартные игры, но и участие во всех шумных общественных удовольствиях: танцах, спектаклях, публичных играх и так далее. Охота, особенно соединенная с пролитием крови животных, тоже признавалась делом, не совместимым со священным саном. По тем же соображениям церковнослужителям запрещалась врачебная практика, в особенности совершение хирургических операций. Духовное лицо, причинившее своим неумелым лечением смерть пациенту, подлежало извержению из сана как виновное в невольном убийстве[75].
   Это были не просто предписания – ставленник перед рукоположением подписывал допрос, в котором обязывался: «Одежду буду носить только присвоенную духовному званию, волос и бороды не стричь, соблюдать установленные Православной Церковью посты, никаких зазорных поступков – нетрезвости, картежных игр, табакокурения, посещения театров, вымогательства и тому подобных – допускать не буду»[76]. Запрещались духовным лицам занятия и промыслы, несовместные с их прямыми служебными обязанностями или ронявшие достоинство их сана. К ним относились: все государственные и общественные должности, и особенно военная служба; поручительство за кого-нибудь в делах гражданских и уголовных; опека, за исключением членов своего семейства и ближайших родственников или же по поручению епископа над сиротами и вдовами; ходатайство по чужим делам в судах, наконец, ростовщичество и торговля, особенно винная.
   Вдовым или неженатым клирикам запрещалось иметь в своем доме женщин, за исключением матери, родной сестры или тетки. Даже сожитие с законными женами, обличенными в прелюбодеянии, священнослужителям воспрещалось: они были обязаны или развестись с ними, или оставить священническое служение, если не желали развода, так как порок жены сообщался и мужу, который составляет с ней «плоть едину». Овдовевшим священникам и диаконам воспрещался второй брак, а неженатым не дозволялся и первый – духовный сан сам по себе уже служил абсолютным препятствием к браку. Целибат хотя и имел место, однако не был распространен в Русской Православной Церкви, поэтому кандидат в священнослужители, как правило, должен был быть женатым.
   Относительно ответственности духовных лиц, виновных в нанесении кому-либо личного оскорбления словом или действием, следует отметить, что виновный в этом клирик по церковным правилам подлежал наказанию, хотя бы он примирился с обиженным или потерпел от него равную и даже большую обиду[77]. Духовный сан должен был быть неразрывно связан с лицом, которое им облечено. Церковное право допускало сложение духовного сана по прошению и лишение его по суду за такие преступления, которые оскорбляли его святость и достоинство. То и другое обращало клирика в простого мирянина и делало его светским лицом. До XIX в. за сложение сана и второбрачие священства государственные и церковные законы не предусматривали жестких санкций: священнослужителям, оставившим духовный сан, предоставлялась свобода определяться в светские или военные чины, сложение сана не ставилось в пожизненную вину. Но поскольку священство для православных людей являлось не профессией, а Таинством, то оно на всю жизнь было неотделимо связано с личностью человека, носившего сан[78]. В XIX – начале XX в. на основании закона, утвержденного императором Николаем I в 1839 г., клирики, добровольно сложившие с себя сан, не имели права поступать на гражданскую службу: священники – ранее 10 лет, диаконы – ранее 6, монашествующие – никогда. Светские чины, полученные ими до посвящения, не возвращались, и служба их в духовных должностях на выслугу пенсии в расчет не принималась. Лишившиеся сана по суду не имели права поступать на гражданскую службу: священники – 20 лет, диаконы – 12[79]. Святейший Синод в 1858 г. признал за сложившими с себя сан права, присвоенные их ученым степеням. Согласно определению от 25 февраля 1861 г. о лишении при сложении сана орденов и других отличий, приобретенных во время священнослужения, выход из духовного звания был стеснен тем, что духовенство лишалось своих привилегий и должно было переходить в податное сословие[80].
   Помимо своих прямых обязанностей по службе православное духовенство выполняло большое число поручений гражданской власти. Оно, наряду с органами полицейского сыска, должно было заниматься духовным надзором и благочинием: наблюдать за раскольниками, бродячими монахами и священнослужителями, за распространителями суеверий. Помимо этого, на духовенство возлагались функции органов государственной власти совершенно для них посторонние: провозглашение и разъяснение царских указов, успокоение народного недовольства. Духовенство составляло метрические записи о рожденных, венчавшихся, умерших, подавало сведения о количестве православных в своей местности, было ответственным за составление обширной отчетности для духовной консистории. Кроме того, к пастырю обращались с требованиями и запросами всевозможные ведомства и учреждения: ученые и учебные, военные, земские, санитарные, статистические, сельскохозяйственные и др. За невыполнение обязанностей или ошибки в подаваемых сведениях и отчетах, связанных с государственной деятельностью, духовенство привлекалось к суду, подвергалось штрафу и наказанию, священник мог быть лишен прихода или отправлен на покаяние в монастырь[81]. Эта деятельность обременяла пастырей, отвлекая их от непосредственных обязанностей. В своих воспоминаниях товарищ обер-прокурора князь Н.Д. Жевахов приводит слова одного из священников: «Нас со всех сторон заваливают предписаниями и отношениями, и не только благочинный, но и губерния, и земство, и полиция… И нас рвут на все части; и бывает, что не только не хватает времени для исполнения треб, иногда срочных, но, прости Господи, иной раз в праздничные дни обедни не отслужишь из-за того, что сразу не поспеешь во все стороны. А ведь нам приходится не только службою заниматься, но часто и хозяйством. И скотину нужно напоить, и лошадке дать корму, да, и что греха таить, и землю иной раз вспахать, за плугом походить.»[82] Несмотря на множество обязанностей, русское духовенство XIX в. приняло деятельное участие в работе научных обществ: Вольного экономического, Русского географического, Этнографического бюро князя В.Н. Тенишева[83].
   В начале XX в. духовное сословие оставалось достаточно замкнутой структурой не только в силу материального положения, но и самого законодательства, затруднявшего в течение ряда веков вхождение в данное сословие и выход, который был ограничен, так как оставлявший духовный сан и духовное ведомство терял все привилегии, приобретенные во время службы. Переход в духовное сословие из дворянского считался унизительным, поскольку прежние привилегии также не сохранялись. Еще в допетровской Руси переход из податного сословия не избавлял от различных повинностей. И, несмотря на многочисленные последующие законы, их упразднявшие, священнослужители по-прежнему платили налоги как владельцы земли, равно как и их дети, не переходившие в духовное сословие. Доля духовенства была завидна только для еще более приниженного и зависимого, чем духовенство, сословия крестьянства. На протяжении синодального периода законодательство, предоставляя определенные привилегии духовенству, способствовало укреплению его сословной замкнутости, отчуждало еще более от остального общества.
   К.П. Победоносцев в конце XIX в. писал о духовно-религиозных началах русского народа и его верованиях: «Знаменательное явление нашего времени – борьба церковных начал с государственными»[84]. Эти слова можно отнести и к проблеме отношений духовенства и народа, а также к вопросу о том, какое положение должен занимать священник в обществе и каким должен быть церковный приход, чтобы духовенство имело подлинно нравственное и духовное влияние на народ. Современники же всерьез были обеспокоены той ситуацией, которую могли наблюдать. В частности, как отмечали «Московские церковные ведомости»: «Чем больше вдумываешься в вопрос об оживлении и обновлении церковной жизни, тем сильнее чувствуешь почти полную безысходность из того печального положения, в котором находится русская Церковь… Русская Церковь в параличе… нужно разбудить пастырей и народ»[85].

§ 2. Образование духовенства

   С XVIII в. от ставленников, готовившихся к священству, требовались специальные образование и подготовка. «Закон положительно определял не возводить на священнослужительские степени неученых, помимо ученых»[86]. При определении кандидата было правилом учитывать его успехи в образовании. Указом 1808 г. предписывалось зачислять в духовное ведомство всех детей духовенства с 7 лет, и уже через 20 лет учащихся было гораздо больше, чем возможных вакансий на священнослужительские места[87]. Избыток детей духовенства послужил одной из причин замкнутости сословия: с одной стороны, кандидатов из самого священства было очень много, с другой – получить образование в семинарии лицам не духовного сословия в данных условиях было непросто. Все духовные лица были обязаны отдавать своих детей в духовные школы и не могли уготовить им другую участь. Беспрепятственный выход из духовного звания не возбранялся лишь безграмотным, недоучившимся или плохо учившимся детям: если они не попадали на место пономаря, они зачислялись в податное сословие и подлежали воинской повинности[88]. Молодому отпрыску оставался лишь единственный путь – получать образование и идти по стопам родителя-священнослужителя, учительствовать или стать синодальным или консисторским чиновником. По указу 1869 г. определение на службу в церковный клир предусматривалось только для лиц с полным богословским образованием, а в начале XX в. выход из сословия был возможен, но для коммерческих занятий, как уже было сказано выше, у детей духовенства не было соответствующих средств. Единственным верным путем проложить себе дорогу в жизни было получение образования. Характеризуя это время, митрополит Вениамин (Федченков) пишет: «В семинарию шли совсем не для того, чтобы потом служить в Церкви, а потому, что это был более дешевый способ обучения детей духовенства. Школы стали сословными. Но ученики их по окончании семинарии в огромном большинстве уходили по разным мирским дорогам: в университеты, в разные институты, в учителя, в чиновники и только 10–15 процентов шли в пастыри»[89]. Епископ Тамбовский Иннокентий (Молчанов) в своем отзыве также писал о том, что дети духовенства, как правило, поступали в пастырские школы ради общего образования, а лучшие из них выбирали затем светскую карьеру[90]. Из данной ситуации, по словам епископа Енисейского Евфимия (Счастнева), следовало, что «в священники идут не по призванию, не по внутреннему влечению и чувству, а просто потому, что так складываются обстоятельства, просто потому, что иначе некуда деться»[91]. По словам товарища обер-прокурора Св. Синода князя Н.Д. Жевахова, «за последние 25–30 лет перед революцией служение Церкви в России сделалось как бы привилегией для детей церковных причетчиков, зажиточных крестьян и мещан, потому что даже дети бедного духовенства, в особенности городского, получали обыкновенно образование в светских учебных заведениях и не шли по стопам отцов, а устраивали свою будущность на разных поприщах государственной и общественной деятельности»[92]. Уже к середине XIX в. больше всего чиновников-разночинцев приходилось на выходцев из духовного сословия, которые в московской администрации составляли 22 %[93]. В Москве был относительно высок образовательный уровень представителей бюрократии: 60 % чиновников и 64 % канцелярских служащих имели образование выше начального[94].
   В Московской епархии существовало семь духовных училищ: Волоколамское, Дмитровское, Донское, Заиконоспасское, Звенигородское, Коломенское, Перервинское, – по окончании которых выпускники могли поступать в Свято-Троицкую Московскую или Вифанскую духовную семинарии. Для девочек в Московской епархии предусматривались шестиклассное с дополнительным классом Филаретовское училище, в котором обучалось около 600 воспитанниц (в 1904 г. было всего 634 воспитанницы, 598 духовного сословия и 36 иносословных; в 1910 г. – 622, 601 из духовного сословия, 21 иносословных) и в два раза меньшее по численности Мариинское шестиклассное епархиальное женское училище (по епархиальному отчету 1910 г. 290 воспитанниц: 277 духовного звания, 13 иносословных). Годичная оплата в 1904 г. за обучение и пансион для девушек составляла 150 руб., в 1910 г. была незначительно повышена до 156 руб., для духовенства других епархий – 200 руб., светских – 275 и 300 руб. соответственно. В Филаретовском училище К воспитанниц находились на епархиальном обеспечении, некоторые содержались на средства благотворителей[95]. Выпускницы названных училищ получали звание домашних учительниц.
   Подавая прошения о переводе на более доходное место или о рукоположении, священнослужители как аргумент в свою пользу часто приводят необходимость дать образование детям. Например, диакон Михаил Зверев в прошении о замещении священнической вакансии при Покровской церкви села Покровского-Засекина Звенигородского уезда мотивирует свою просьбу следующим образом: «В семействе у меня 10 человек детей девочек… Старшие три девочки учатся в Филаретовском епархиальном училище, одна на средства благотворителя, другие две всецело на моем содержании; желательно и в нынешнем году отдать и 4-ю девочку в Филаретовское училище. Весь доход, получаемый мной, уходит почти что на содержание дочерей-учениц, сами же живем впроголодь. В храм Божий моя жена и некоторые дети не имеют возможности ходить, так как не имеют хотя бы сколько-нибудь приличной одежды – весь скудный доход уходит на образование дочерей»[96]. Такое же бедственное положение описывает диакон Никольской церкви села Черленкова Волоколамского уезда Иоанн Яковлевский, прося о месте священника. «Обремененный семейством, которое состоит из жены, двух дочерей и сирот свояченицы и племянницы, и имея бедный приход, я терплю крайнюю нужду. Одной из дочерей 11 лет, нужно образование как средство в будущем иметь кусок хлеба, но я не могу заплатить за ее обучение, получая в год от прихода около 400 рублей»[97]. Диакон объясняет причину необходимости образования: дочери духовенства, если не выходили замуж, должны были зарабатывать своим трудом, получившие образование могли преподавать, иным приходилось работать просфорницами или жить у родственников. Судьба дочерей духовенства, не получивших образования, оборачивалась перспективой замужества за мастеровым либо крестьянином или службы в качестве домашней прислуги[98]. Вдова священника София Парусникова пишет: «Будущее моей дочери безотрадно: по недостатку средств она не получила образования и не может занять какую-либо должность»[99]. Сама Парусникова работала учительницей церковно-приходской школы.
   Образование детей было одной из главных статей расхода в семье клирика, оно являлось залогом будущего как детей, так и самих клириков. Священник Христорождественской церкви села Вишнякова Бронницкого уезда Алексей Беляев писал в прошении о переводе на другое место, что из 630 руб. казенного жалования только на обучение детей он тратит 330 руб.[100] Священник Николай Беляев Преображенской церкви села Верзилова Серпуховского уезда просил о переводе на новое место в церковь при фабрике Чернышевых, так как за обучение троих из шести своих детей ему приходилось платить 408 руб., а доход его, кроме обуви и одежды, составлял всего 624 руб. 99 коп.[101] Сходным образом обосновывал просьбу о переводе священник Сергей Успенский села Никольского Московского уезда: «Получаемое мною содержание (около 436 руб. – Ю.Б.) почти все расходуется на образование детей. Одного взноса приходится платить 228 руб., кроме того, дочь, обучающуюся в Мариинском училище, должен обуть, одеть и снабжать книгами, а сыновьям, обучающимся в семинарии, покупать чай с сахаром»[102]. Священник погоста Бобровок Серпуховского уезда Иоанн Смирнов так мотивировал свою просьбу о переводе: «Во-первых, многосемейность (9-ть человек детей), из коих пятеро уже учатся, почти на всем моем содержании»[103]. Священник села Петровского Звенигородского уезда Леонид Голубев просил о переводе, мотивируя также свою просьбу необходимостью обучать шестерых детей: две дочери учатся в Филаретовском училище, два сына в Звенигородской духовной семинарии – все на полном содержании родителей[104]. Точно такая же просьба имелась и у отца Михаила Малинина, священника села Никулина Подольского уезда, – шесть детей, пятеро обучаются, а денег на их содержание у него нет[105]. Диакон села Кудинова Богородского уезда Григорий Никольский ходатайствовал о назначении на священническое место по причине крайней бедности. Ему пришлось воспитывать семерых детей, четверо из которых обучались на собственный счет[106]. Интересны размышления свящ. Евлампия Честнова. Он просил о переводе на более доходное место, мотивируя ходатайство недостатком средств, а особенно отсутствием сбережений на черный день: «Будь дети сыновья, о будущем, конечно, не было бы нужды особенно беспокоиться: дал им образование – и делу конец»[107].
   На основании представленного материала можно сказать, что сельское духовенство тратило на обучение детей больше половины своего дохода. Безусловно, в архивах оседали прошения, сконцентрировавшие в себе исключительно негативные черты материального обеспечения приходского духовенства. Например, духовенство городское было более обеспечено, и прошений из его среды не встречается. Но для настоящего исследования важны сам факт наличия подобных ходатайств и то, что ссылки на необходимость образования детей встречаются в большинстве прошений, подтверждавших материальную несостоятельность церковнослужителей. Вышесказанное свидетельствует о важности образования для них и церковного начальства. Духовенство считало себя сельской интеллигенцией, а в своем быте и образе жизни тянулось к чиновничьей среде, к которой было близко и по своему материальному положению, и по осознанию обязательности образования. Для сельского священника учеба детей была очень обременительной, но жизненно важной: примечательно, что наиболее благовидным и распространенным обоснованием для перевода на новое место оказывалась необходимость дать детям возможность учиться. Приход в такой ситуации рассматривался многими священнослужителями как средство обеспечения, и тем, кто оказывался в материальной нужде, приходилось отказываться от своей паствы и просить о переводе на более доходное место, что ставило священников в двусмысленное положение по отношению к прихожанам. Большинство крестьян не имели и начального образования, тем более не понимали стремления священнослужителей дать образование детям.
   Большинство клириков Московской епархии имело духовное образование, лишь единицы были выпускниками светских высших учебных заведений. Если попович оканчивал только духовное училище или один-два класса семинарии, он, как правило, мог претендовать только на место псаломщика или диакона. Среди всех кандидатов на священнические места предпочтение отдавалось людям, закончившим семинарию или отчисленным из 4-5-го классов.
   Во всех отчетах, сведениях о священниках и претендентах на рукоположение образование указывалось всегда. Например, в консисторских отчетах хранится статистика по уровню образования священнослужителей Московской епархии: «О лицах, рукоположенных в сан священника в 1913, 1914, 1915 гг.»[108]:


   Данная таблица наглядно показывает, что церковные власти уделяли важное значение образованию своих клириков, 80 % от числа рукополагавшихся были выпускниками семинарий и академий, единицы имели светское образование.
   При рукоположении из нескольких кандидатов предпочтение отдавалось лицам, имевшим образование не ниже семинарского, что было одной из причин желания духовенства дать своим детям не только начальное образование, так как это открывало для них большие перспективы. По ведомостям о храмах и духовенстве Московской епархии (без Москвы) можно привести следующую статистику[109]:


   На 1913 г. в Московской епархии семинарское образование имели 100 % протоиереев и 87 % иереев. Среди диаконов и псаломщиков, имевших образование, были люди, которые занимали эту должность и ожидали священнического места. Таким образом, с уверенностью можно сказать, что наиважнейшей задачей для духовенства было образование своих сыновей и дочерей. Только оно давало возможность иметь в дальнейшем какие-нибудь перспективы на духовном и светском поприще. На образование клирики тратили большую часть своих доходов, с ним связывали надежды на более или менее устроенную старость и будущее своих детей. Часто, устраиваясь на место, священнослужитель должен был содержать не только свою семью и родителей, но и неустроенных братьев и сестер, других родственников… Например, об этом пишет диакон Виктор Никольский в прошении о назначении на священническую вакансию при Троицкой церкви села Мушкина Звенигородского уезда[110]. Псаломщик Е. Никольский просит о рукоположении на основании того, что на его попечении находятся семеро братьев и племянников[111]. Содержать своих сестер и братьев приходилось учителю А. Базилевскому[112]. Одновременно обучение в семинарии было связано с определенными обязательствами перед Церковью. По словам митр. Вениамина, многие «учились не для священства, а чтобы получить места преподавателей, иногда – чиновников, и лишь 10 процентов шли в пастырство»[113].
   Такое явление было характерно не только для начала XX в. Император Александр I в начале своего царствования в 1801 г. отменил запрет Павла I о выходе из духовного звания, но уже в 1803 г. от этого закона пришлось отказаться: воспитанники семинарий стали покидать духовное звание в таком множестве, что способных людей не хватало даже на важнейшие епархиальные места[114]. Получение духовного образования даже за свой счет было дешевле обучения в светских учебных заведениях. Власти пытались удержать учащихся в духовном ведомстве, предоставляя им льготы и связывая определенными обязательствами: по окончании духовной семинарии выпускник «в случае непоступления на службу по духовному ведомству или на учебную службу в начальных народных школах, согласно § 169 Устава духовных семинарий, обязан возвратить сумму, употребленную на его содержание в семинарии»[115]. Таким образом, духовное образование было практически единственным доступным образованием для духовенства, хотя оно еще крепче привязывало его к духовному сословию, делая практически невозможным выход из него.
   Духовенство, живя в деревне и полностью материально завися от крестьянства, было значительно образованнее последнего и имело более высокие социальные требования с соответствующим уровнем расходов. По своему образованию и жизненным потребностям духовенство могло приравниваться к земскому чиновничеству – само оно причисляло себя к интеллигенции.

§ 3. Назначение на место

   Согласно церковным канонам, рукополагаться в диаконы мог мужчина, достигший 25 лет, в священники – 30[116], но на практике это правило не соблюдалось. По окончании семинарии молодой человек мог стать священником в возрасте 23–25 лет, иногда – в 21 год, то есть канонически допустимый возраст не имел существенного значения в вопросе о рукоположении – главную роль в начале ХХ в. играли соображения материального порядка, поскольку будущему клирику было необходимо кормить семью, а зачастую и ближайших родственников: родителей, братьев, сестер. Например, в 21 год стал священником в церкви Космы и Дамиана в селе Меткино Подольского уезда будущий священномученик Петр Розанов. Подобная практика была не только в Московской епархии. В 21 год был рукоположен во иереи свщмч. Михаил Розов в селе Архангельское Ярославской губернии[117]. В 25 лет стал священником свщмч. Владимир Хираско в Минской губернии[118]. В 21 год священнический путь начал свщмч. Виктор Европейцев в селе Хлыстовка Пензенской губернии. Во Владимирской губернии в селе Романово свщмч. Павел Успенский в 23 года стал священником. Просителями на священническую вакансию выступали лица и преклонного возраста – 6068 лет, в основном долгое время прослужившие в церкви пожилые псаломщики.
   До рукоположения в ожидании или подыскании места будущие священнослужители работали учителями в сельских школах. Например, так начинал свой путь священномученик Александр Соколов, который в 1904 г. закончил Вифанскую духовную семинарию, трудился в качестве учителя, в 1905 г. был рукоположен в диаконы, а в 1907 г. – во священники[119]. В течение пяти лет учительствовал священномученик Василий Архангельский до поступления на диаконское место в село Синьково Дмитровского уезда[120].
   Нередко над ставленником на протяжении нескольких дней сразу совершались диаконская и священническая хиротонии. Например, при назначении в Троицкую церковь села Колобеева Бронницкого уезда на место священника был отправлен учитель церковно-приходской школы Стефан Мошков, сын псаломщика, 27 лет, окончивший курс Московской духовной семинарии по второму разряду. Он был рукоположен в диаконы 15 июня 1911 г., а через два дня, 17 июня, – во священники[121]. Об определении на священническое место при Воскресенской села Родинок церкви Богородского уезда просит в 1911 г. 26-летний учитель Александр Цветков: «Я желал бы помочь своему отцу, бедному сельскому псаломщику, обремененному многочисленным семейством, состоящим из 9 человек одних детей… Как учитель имею жалование 300 руб. в год. Содержание на долю священника приходится не более 800 руб.». Александр Цветков, сын псаломщика, окончил курс Перервинского духовного училища, поступил в 1899 г. в Московскую духовную семинарию, окончил ее в мае 1905 г., был причислен к первому разряду воспитанников. Просьба Цветкова была удовлетворена. Он получил разрешение на вступление в брак, который был заключен 9 января 1911 г., 16 января 1911 г. был рукоположен во диакона, а 22 января 1911 г. – в сан священника[122]. Таким же образом был рукоположен в священный сан новомученик Сергий Кедров, который закончил Московскую духовную семинарию в 1901 г. и семь лет проработал учителем в церковно-приходской школе. 5 октября 1908 г. в Троицком храме села Фаустово Сергей Кедров обвенчался с Людмилой Александровной, дочерью настоятеля храма Александра Зверева. 17 октября 1908 г. он был рукоположен во диакона, а через день, 19 октября, хиротонисан во священника к Троицкой церкви села Фаустово Бронницкого уезда Московской губернии[123].

   Священник Сергий Кедров с детьми

   Государство снисходительно относилось к наследственности церковного служения, так как данная система принципиально не уменьшала числа налогоплательщиков. Церковная власть тоже поощряла наследование служения: попович, наученный грамоте, с детства привычный к церковным службам и порядкам, в старину, даже не имея систематического богословского образования, был лучшим кандидатом в священники. В XVII в. представление о наследовании священнических должностей уже прочно закрепилось в сознании самого духовенства и прихожан[124]. При Петре I система наследования приходов утвердилась официально – даже жениться претендовавший на место в церкви должен был только на девице духовного звания, что стало одной из предпосылок формирования кастовости духовенства, практически не пополнявшегося представителями других сословий. Почти весь XVIII в. действовал закон, фактически запрещавший дворянам переходить в духовный ранг; лицам же податных сословий и в XIX в. это разрешалось лишь при нехватке на вакантные должности лиц духовного звания. С другой стороны, и желавших стать священнослужителями было немного, поскольку духовенство с XVIII в. как сословие теряло свой авторитет: права духовенства охранялись недостаточно, светская власть постоянно вмешивалась в дела духовного ведомства, а священноначалие не могло оградить своих подчиненных от посягательств государственных чиновников[125]. В образованном обществе ругать «попа» стало даже признаком хорошего тона; дворяне, ставшие клириками, лишались части своих привилегий, а телесные наказания были отменены для священнослужителей лишь в 1799 г. императором Павлом I. Естественно, что переход в духовное звание мог быть желанным только в крестьянской среде.
   По сложившейся традиции в священники не рукополагали лиц, не состоявших в браке. Например, хиротония в 1860 г. неженатого А.В. Горского вызвала активное обсуждение не только в церковных кругах, но и в светских салонах. А совершение Таинства стало возможным благодаря желанию и огромному авторитету святителя Филарета (Дроздова)[126]. Очевидно, что наследование приходов – как по мужской линии, так и по женской – и замкнутость духовенства помогали хоть отчасти решить вопрос материального обеспечения. Такая ситуация просуществовала официально до 60-х гг. XIX в., а негласно, в силу экономических причин, – до 1917 г. Кроме того, после выхода за штат священники фактически оставались без средств к существованию – их положение изменилось после 3 июня 1902 г., когда был принят новый пенсионный устав, согласно которому пенсия устанавливалась в размере 300 руб. для священников, 200 – для диаконов и 100 – для псаломщиков. Она выплачивалась лицам, безупречно отслужившим не менее 33 лет, не дослужившим до 33 лет полагалось ⅔ оклада, прослужившим 20–28 лет —⅓ пенсии; вдовы и неустроенные дочери получали половину пенсии. Сельские клирики почти всегда жили в церковных домах, поэтому по увольнении за штат лишались не только дохода, но и жилища; пенсионный возраст для них не имел верхних границ: хотя срок службы и высчитывался, но священники старались служить, пока у них были силы, иногда до 80–90 лет, и уходили за штат только в случае тяжелой болезни.
   «Московские церковные ведомости» называли вопрос материального обеспечения «насущным в жизни приходского духовенства». Ведь семья, потерявшая отца-священника, часто шла по миру: «У крестьянина хоть есть дом, земля, община – у священника ничего нет»[127]. Поэтому клирики и стремились передать свое место сыновьям. Наряду с потомственным наследованием места служения существовала практика преемства священнического места в форме закрепления прихода за одной из дочерей умершего настоятеля: либо приход переходил к мужу-священнику одной из дочерей, либо последняя выходила замуж за выпускника духовной семинарии, который впоследствии занимал должность покойного тестя. Так, священник Вознесенской церкви Николотешиловского погоста Клинского уезда обращался к митрополиту Московскому: «На настоящем месте я состою с 1868 г…Ныне меня постигла тяжелая болезнь… Посему покорнейше прошу Ваше Высокопреосвященство уволить меня за штат. При сем осмеливаюсь почтительнейше просить Ваше Высокопреосвященство, как милость, предоставить мое место сыну моему Сергею Мазурову, в текущем 1910 году окончившему курс Московской духовной семинарии. Место это по справедливости можно считать родным для нашей фамилии, так как более ста лет оно преемственно переходило от одного к другому члену нашего же рода и такой долгий период времени делает его как бы колыбелью нашего рода»[128]. Просьба священника Иоанна Мазурова была удовлетворена, его 21-летний сын получил разрешение на вступление в брак, 12 ноября 1910 г. был повенчан, а 21 и 24 ноября уже был рукоположен в сан диакона, а затем – иерея[129]. С подобной же просьбой обратился в 1911 г. священник церкви села Покровского Клинского уезда Павел Строков: «Прошу уволить меня за штат, а место мое предоставить сыну моему, который обязуется содержать меня, жену и двух учащихся сыновей»[130]. Сын его Николай Строков вступил в брак 2 февраля, 12 февраля рукоположен во диаконы, а 13-го – во священники на место своего отца[131].
   Иногда, если представлялась возможность, место наследникам готовили заранее. Псаломщик Илья Погожев Крестовоздвиженской церкви села Воздвиженского Дмитровского уезда просил митрополита «переменяться местами с псаломщиком Дмитровского уезда Спасской села Торбеева церкви Матвеем Уваровым, цель перемены места – чтобы впоследствии мне сдать место внучке, дочери сына моего диакона Сергея Погожева, состоящего при Крестовоздвиженской церкви и имеющего шесть дочерей, ни одной не устроенной»[132]. Как видно из прошений, если у клирика не было наследника сына, он передавал свое место в приданое дочери. При материальной скудости духовенства такой способ передачи места был очень удобным средством выдать дочь замуж. Диакон Велико-Васильевской церкви села Васильевского Дмитровского уезда Вениамин Никатов прослужил 38 лет, заболел и обратился в консисторию с просьбой, что «желал бы передать свое место изъявившему желание взять в замужество племянницу мою Анну Богоявленскую… псаломщику… Всеволоду Извекову и, сверх того, готового и меня с женою призрети»[133]. После смерти священника погоста Зеленцина Клинского уезда И. Крутицкого его родным было разрешено приискать его дочери жениха для определения его на вакантное место. Кандидат в скором времени был найден, повенчан и назначен на данное место[134].
   Прошение 38-летнего псаломщика московской церкви Святых отцов семи Вселенских соборов Ивана Преображенского показывает основные мотивы наследственности мест. «Милостиво данный Вашим Высокопреосвященством нашей семье после смерти отца нашего – свящ. Погоста Рудни Богородского уезда Матфея Преображенского – месячный срок для приискания достойного быть священником жениха к сестре моей Анне Преображенской истекает 29 января. Отсутствие у нашей семьи денежных средств, отсутствие у невесты образования, которое отец мой по бедности прихода и по своей многосемейности (2 сына и 4 дочери) не мог дать ей, возраст невесты (30 лет), – все это лишило сироту-сестру возможности в нашем родном доме пристроиться на место отца (т. е., женившись, остаться в доме, где жил их отец священник. – Ю.Б.). Чтобы утереть слезы своей больной матери, желающей после сорокапятилетней совместной жизни лечь в могилу рядом с мужем… я осмеливаюсь… просить… определить меня на место моего отца»[135]. Иван Преображенский в 1892 г. окончил МДС со званием студента, работал законоучителем, в 1896 г. был назначен псаломщиком, которым и оставался до 1911 г. Просьба о назначении на место отца была удовлетворена, 12 февраля 1911 г. он был рукоположен во диакона, а 13 февраля – во священника[136].
   Как на законный способ своего обеспечения смотрит на вакансию мужа Елена Воскресенская – вдова диакона на псаломщической должности села Казанского Богородского уезда. Она обращается к митрополиту со следующим прошением: «Муж мой диакон Иван Воскресенский служил при вышеназванном храме 22 года, после его смерти, последовавшей 3-го октября 1902 года, осталось семь человек детей. Вашим Высокопреосвященством на место моего мужа был определен со взятием в замужество дочери моей Клавдии учитель Михаил Гусев. В настоящее время он, Гусев, переведен в Московский Никитский женский монастырь, и я с дочерьми Анной 42 лет, не способной к труду, Любовью 26 лет и сыном Иваном 23 лет, находящимся в отпуске по болезни с военной службы, и внучкой Антониной остались без угла и без средств. Посему покорнейше прошу. пожалеть сирот, предоставив освободившееся место после зятя Гусева тому лицу, которое будет согласно взять в замужество дочь мою Любовь»[137]. Наследование прихода оставалось единственным способом для этой и многих других семей не нищенствовать, сохранить свой дом и хозяйство. Священник села Карпова Коломенского уезда Василий Марков подал прошение об увольнении за штат, так как из ценного имущества у него был только новый дом. Отец Василий просил за свою «долголетнюю службу» удостоить его архипастырской милости назначением на освободившуюся вакансию учителя Михаила Успенского, согласного взять в замужество его дочь. Просьба священника была удовлетворена[138].
   К наследованию приходов положительно относились и сами прихожане, которые рассматривали данную практику как помощь семьям священнослужителей. София Васильевна Парусникова, учительница Храбровской церковно-приходской школы Дмитровского уезда, обратилась в Московскую Духовную Консисторию с просьбой устроить свою дочь при Скорбященской церкви села Ивановского, найдя ей жениха, кандидата в священники на это место. С.В. Парусникова пишет о желании прихожан помочь ей по любви к ее мужу – диакону этой церкви, и ее родственнику-священнику[139]. Прихожане села Якшина Подольского уезда обратились к митрополиту Московскому Владимиру со следующим прошением: «После покойного (настоятеля. – Ю.Б.) осталась семья, состоящая из девяти человек неустроенных, по большей части малолетних детей без всяких средств к жизни». Прихожане просили приискать жениха для старшей дочери священника при дальнейшем его назначении на данное место. Просьба прихожан была удовлетворена с определением месячного срока для поиска жениха, а на этот короткий срок к церкви села Якшина был назначен новый священник – учитель Петр Косминский. Прихожане и староста обратились с новой просьбой, ссылаясь на распоряжение митрополита и их просьбу, и Косминскому был предложен другой приход, а священником в селе Якшине стал Сергей Гедеонов, женившийся на дочери своего предшественника[140]. Таким образом, идея наследования приходов в сознании духовенства была сильно укоренена и связана с его материальным обеспечением, являясь практически неотъемлемой частью его жизни и даже причиной перемены места служения. Приход рассматривался как своеобразная вотчина, законное средство содержания семейств клириков.
   Получение псаломщического или священнического места было, пожалуй, единственным выходом из сложного материального положения, поэтому кандидаты в священный сан мотивировали свои прошения трудностями материального плана. Псаломщик Евгений Любимов просил о назначении себя священником при Успенской церкви села Обухова Клинского уезда, «лишившись жизни отца в июле месяце и жизни тестя в декабре месяце прошлого года, не оставивших после себя никаких средств, приютив у себя семь человек сирот, начиная с трехмесячного возраста, нигде не устроенных, не имея возможности содержать их на 500 рублей»[141]. С подобным же ходатайством обратился в консисторию учитель Александр Базилевский, претендовавший на замещение вакансии священника Покровской церкви погоста Юрьевец Коломенского уезда: кроме жены и сына ему, учителю церковно-приходской школы, было необходимо содержать неустроенную 41-летнюю сестру и душевнобольного брата[142]. В описываемом контексте одной из причин наследования места служили дома духовных лиц: новый клирик, не всегда обладавший достаточными средствами, обязывался покупать их, тогда как семья предшественника оставалась без крова. Например, учитель Петр Косминский был назначен в село Крюково Верейского уезда, но не смог принять это предложение, так как дом священника для него оказался неожиданно дорогим – 3000 руб.[143]
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

   СПб., 1994; Буховец О.Г. Социальные конфликты и крестьянская ментальность в Российской империи начала XX века: Новые материалы, методы, результаты. М., 1996; Менталитет и аграрное развитие России (XIX–XX вв.): Материалы международной конференции. М., 1996; Миненко Н.А. Русское население Урала и Западной Сибири и Православная Церковь (XVni-XIX) // Религия и церковь в Сибири: Сборник научных статей и документальных материалов. Тюмень, 1995; МиненкоН.А., Рабцевич В.В. Любовь и семья у крестьян в старину: Урал и Сибирь в XVni-XIX веках. Челябинск, 1997.

13

14

15

16

17

18

   Лурье С.В. Метаморфозы традиционного сознания. СПб., 1994.; Она же. Россия: Община и государственность / / Цивилизация и культура. Россия и Восток: Цивилизационные отношения. М., 1995. Вып. 2. С. 138–155; Касьянова К. О русском национальном характере. М., 1994; Яковенко И.Г. Прошлое и настоящее России: Имперский идеал и национальный интерес // Политические исследования. 1997. № 4. С. 88–96; Он же. Россия. Интеллигенция. Революция // Свободная мысль. 1992. № 11. С. 31–42.

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

   2003.

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

   См.: Ивановский В. Учебник государственного права. 4-е изд. Казань, 1913. С. 310–313; Пассивное и активное избирательное право приходского духовенства основывалось на законе о выборах от 20 февраля 1906 и 3 июня 1907 г. (Свод законов. 1. Учреждение Государственной Думы. Ст. 4, 25, 31; Положение о выборах. Ст. 28, 32, 33). Положением об учреждении Государственного совета от 1906 г. (Свод законов. 1. Ст. 13) духовенство получало право на 6 представителей в Государственном совете, которые назначались Синодом по 3 от епископата и от белого духовенства. Этими законами белое духовенство и епископы действительно привлекались к участию в государственных и внутриполитических делах.

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →