Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Среднее имя нападающего английской сборной команды по футболу на чемпионатах мира 2002 и 2010 годов Эмила Хески (р. 1978) – Айвенго.

Еще   [X]

 0 

История российского конституционализма IX–XX веков (Пуздрач Юрий)

Книга посвящена одной из наименее изученных проблем отечественной истории – становлению конституционализма в России. Читатель не только проследит историю Российского государства через призму анализа усиления самодержавия и попыток его ограничения, но, может быть, и согласится с автором в том, что общество так и не сумело позитивно для себя изменить порядок и режимы взаимоотношений с государством. А это значит, что Россия, к сожалению, до сих пор не может выйти из монархического периода своей истории, несмотря на то, что формально самодержавие в нашей стране не существует уже много лет.

Для преподавателей, аспирантов и студентов, а также всех интересующихся правовыми и историческими аспектами развития отечественной государственности.

The book is devoted to one of the least studied problems of history of our country – the formation of constitutionalism in Russia. The reader will not only retrace the history of the Russian State in the light of the analysis of strengthening the autocracy and attempts to restrict it, but, may agree with the author that society failed to change the order and regimes of relations with the State positively for itself. It means that, unfortunately, so far Russia has been unable to leave the monarchist period of its history despite the fact that formally the autocracy does not exist in our country for many years.

The book is addressed to professors, post-graduates, and students as well as to everybody who is interested in legal and historical aspects of the development of statehood of our country.

Год издания: 2004

Цена: 299 руб.



С книгой «История российского конституционализма IX–XX веков» также читают:

Предпросмотр книги «История российского конституционализма IX–XX веков»

История российского конституционализма IX–XX веков

   Книга посвящена одной из наименее изученных проблем отечественной истории – становлению конституционализма в России. Читатель не только проследит историю Российского государства через призму анализа усиления самодержавия и попыток его ограничения, но, может быть, и согласится с автором в том, что общество так и не сумело позитивно для себя изменить порядок и режимы взаимоотношений с государством. А это значит, что Россия, к сожалению, до сих пор не может выйти из монархического периода своей истории, несмотря на то, что формально самодержавие в нашей стране не существует уже много лет.
   Для преподавателей, аспирантов и студентов, а также всех интересующихся правовыми и историческими аспектами развития отечественной государственности.

   The book is devoted to one of the least studied problems of history of our country – the formation of constitutionalism in Russia. The reader will not only retrace the history of the Russian State in the light of the analysis of strengthening the autocracy and attempts to restrict it, but, may agree with the author that society failed to change the order and regimes of relations with the State positively for itself. It means that, unfortunately, so far Russia has been unable to leave the monarchist period of its history despite the fact that formally the autocracy does not exist in our country for many years.
   The book is addressed to professors, post-graduates, and students as well as to everybody who is interested in legal and historical aspects of the development of statehood of our country.


Юрий Владимирович Пуздрач История российского конституционализма IX–XX веков

   © Ю. В. Пуздрач, 2004
   © Изд-во «Юридический центр Пресс», 2004

   Yu. V. Puzdrach
   History of Russian Constitutionalism IX–XX centuries
   © Yu. V. Puzdrach, 2004
   © Yuridichesky Center Press, 2004

Введение

   Еще несколько лет тому назад в научном, а тем более в обыденном обиходе этот термин «конституционализм» практически не использовался. В советское время понятие «конституционализм» ассоциировалось с некой политической системой, которая базируется на конституции и соответствующие ей форму и методы правления. Не отрицая этой трактовки, уточним, что сегодня конституционализм как общественно-политическое и правовое явление, понимается несколько иначе.
   О нем часто говорят как о научной концепции или конституционно-правовой идеологии. Например, венгерский автор А. Шайо, воспринимая конституционализм концептуально, пишет, что это не что иное, как ограничение государственной власти в интересах общественного спокойствия[1]. Обратив внимание на ключевое словосочетание данного определения – «ограничение государственной власти» и опираясь на нормы действующей в России Конституции, попробуем уточнить формулировку. Конституционализм – это такая система правления, при которой власть государственных органов ограничена, зависима и подконтрольна источнику этой власти – народу.
   Конституционализм понимается также как практика общественного и государственного развития и высшая реальность конкретного общества и государства. Так, профессор Института государства и права И. М. Степанов утверждает, что конституционализм – это «история и практика конституционного строительства в той иной стране, группе стран…»[2]
   Такое понимание термина требует некоторого комментария и уточнения. Конституционализм как целостное понятие появилось относительно недавно, однако если воспринимать его как систему механизмов, ограничивающих государственную власть, то попытки ее ограничения начались очень давно, более того они сопровождают человечество на протяжении всей истории. Античность и европейское Средневековье, не говоря уже о новом и новейшем времени, изобилуют примерами противоборства государства и общества. Государство во все времена стремится к полноте власти и отсутствию какого-либо контроля при ее осуществлении, и во все времена общество сопротивляется этому, формулируя идеи демократии, права, гуманизма, плюрализма и т. д. Общество всегда хотело видеть государство справедливым, а позже еще и демократическим, правовым, уважающим и защищающим человека, его права и свободы.
   Современное понимание конституционализма неразрывно связано с перечисленными выше древнейшими политико-юридическими ценностями и, что самое главное с исторической практикой их материализации. Таким образом, история современного государства есть не только история событий, войн, династий и т. д., но и история тысячелетней борьбы против монополизма государственной власти, история постепенного изменения качества власти и перехода от государства угнетающего к государству, которое когда-нибудь мы назовем конституционным.
   Понятно, что история этой борьбы у каждого народа своя, и Россия здесь не исключение.
   Говоря о начале эпохи конституционализма в России, одни авторы вольно или невольно обращают свой взор на 1917 г. – период Февральской и Октябрьской революций, и на 1918 г. – время принятия первой в России кодифицированной конституции. Другие, и их меньшинство, называют 1905–1906 гг., когда впервые было законодательно ограничено самодержавие и приняты акты, имевшие конституционное значение. Рассуждения и тех и других имеют свою положительную аргументацию; с формальной точки зрения эти ученые правы, так как указанные вехи истории России есть не что иное, как вынужденное, а поэтому формальное и во многом фиктивное утверждение конституционализма.
   Вынужденное – потому что наличествует уступка власти вследствие революции. Впрочем, как и все реформы в России, нормативный конституционализм утверждался сверху, а значит, с позиций административных, бюрократических, идеологических и других интересов власти. При этом совсем не важно, как эта власть себя называет – монархической, республиканской или рабоче-крестьянской, поскольку основным ее проводником и носителем была и остается бюрократия.[3]
   Формальное, т. е. верхушечное, не рожденное внизу, в толще народной массы, не пробившее себе дорогу в борьбе с государством, не затронувшее интересов народа и души каждого человека, введение конституционных идей, приводит к тому, что «конституция – великая ложь…»[4]
   Наконец, фиктивное, так как российская государственная власть, как и любая другая, выстраивая свою конституционность, предоставляя те или иные права населению, строила свою политику под нажимом либо обстоятельств, либо революционной уверенности (в силу цинизма и умысла или неведения и незнания России)[5] в правильности собственных установлений. Иначе чем объяснить, что многие акты российского государства – при Временном правительстве или при советской власти – с точки зрения прав человека можно рассматривать как акты, опередившие свое время? Это значит, что на всем протяжении XX в. основной проблемой было не отсутствие той или иной конституционной нормы, а ее реализация.
   И уж совсем немногие ученые ищут «следы» конституционализма в XVIII–XIX вв.
   По мнению автора, чтобы разобраться в истории конституционализма в России, недостаточно ограничиться исследованием событий XVIII–XIX вв., связанных с конкретными планами и попытками ограничения самодержавия как главного условия перехода к конституционной эволюции. Необходимо представить себе исходную концептуальную схему развития России, выявить ее основные элементы и, используя их как критерии анализа, проследить тысячелетний путь развития российской государственности, не гнушаясь при этом, по образному выражению академика Е. В. Тарле, «рефлексии, самоанализа и самоосуждения».[6]
   В предлагаемом вниманию читателей издании автор попытается не столько описать состояние государственного строительства и общества в определенную эпоху, сколько представить динамику исторического развития, учитывая преемственность непрерывно развивающихся событий, которые происходят хотя и в разное время, но на основе одних и тех же базовых ценностных установок общественного правосознания и управленческих механизмов. Только через аналитическое обозрение исторического развития могут открыться причины сегодняшних событий. Понимание их придет только тогда, когда исследователь сумеет убедительно доказать, на какой национальной, теоретической, идеологической и практической почве возникла государственно-правовая конструкция российского самодержавия, покажет, как понимали ее значение в те или иные времена, какие цели перед ней ставили и каких результатов от нее ожидали. Наконец, важно увидеть силы, противостоявшие этой конструкции, идеи и организационные модели, лежавшие в основе ее трансформирования. Важно понять логику субъектов этой борьбы, уяснить их цели, а также оценить стоимость каждой победы или поражения. Только проанализировав почти постоянное усиление самодержавия при периодически возникавших попытках его ограничения, увидев российское общество «после многочисленных мужественных опытов не достигшим цели, но и не падшим», мы можем понять, куда движемся сегодня.
   Представляется, что опыт такого взгляда на русскую историю чрезвычайно актуален, потому что он свидетельствует о некоторой предопределенности общественно-политического развития. В связи с этим позволим себе высказать предположение, что политическая история циклична: люди, на разных этапах развития цивилизации решая, в сущности, одинаковые политические проблемы, движутся по одному и тому же кругу регулирования отношений между государством, обществом и человеком.
   Действительно, если обратиться к истории западной цивилизации и рассмотреть различные этапы эволюции человеческого общества с точки зрения развития государственно-правовых отношений, то выяснится, что все они повторяют ставшую классической античную эволюционную модель, которая представляла собой завершившийся период развития человечества. Античность включает в себя и юность, и зрелость, и гибель общественной организации. В этой модели есть все: демократия; олигархия и тирании; свобода и рабство; общество и государство; различные виды регуляции поведения человека, включая манипуляцию общественным сознанием; теоретическое осмысление мира; политика, политики и политические партии; уважение и попрание закона. Античный мир имел множество фундаментальных идей, лежавших в основе его жизни; мы видим их зарождение, изящное (или не очень) осуществление в тех или иных формах и, наконец, разложение этих форм. Именно там возник такой режим отношений, который можно в определенном смысле назвать конституционным. Античная жизнь представляла собой некий завершенный этап развития, цикл, где есть начало и конец, зарождение и гибель, успехи, разочарования, поиски и потери.
   История западного общества дает нам возможность проанализировать не только античную модель, но и критически рассмотреть феодальную, буржуазную и современную модели конституционализма, на Западе же рожденные, причем извлечь из этой интеллектуальной деятельности практическую пользу. В связи с этим, думаю, остаются актуальными слова Т. Н. Грановского, произнесенные еще в 1848 г.: «Нам, русским, открывается великое и прекрасное поле: устраненные от движения, которое захватило все народы, бросив их на пути, тогда как конец далеко не виден, мы стоим на пороге наблюдателями движения, и притом не праздными: движения европейской жизни находят отголоски и у нас, мы стараемся понять их и из них извлечь поучительный пример, в чем и состоит собственно русское воззрение на историю. Это, впрочем, не значит, что мы должны смотреть на историю Запада, так сказать, с мелконациональной точки зрения; нет, мы должны наблюдать. Западный человек не может быть наблюдателем той драмы, в которой сам принимает участие; он ищет в прошедшем оправдания своей мысли, и на настоящие моменты ему некогда обратить внимание. Итак, нетрудно понять, до какой степени выгоднее наше положение».[7]
   Со времени, когда были сказаны эти слова, практически ничего не изменилось: как и раньше, общество имеет возможность анализировать и обобщать западный, так и (что гораздо важнее) отечественный опыт государственного строительства. Отличие состоит лишь в том, что западное общество существенно изменило свои взаимоотношения с государством, а Россия, к сожалению, до сих пор не может вырваться из самодержавного периода своей истории, несмотря на то, что формально самодержавия в нашей стране нет уже много лет. Позиции самодержавия сильны в общественном правосознании, методы и приемы самодержавного правления до сих пор на вооружении у государства, а общество только в самом начале длительного пути к осознанию своей гражданственности.[8]
   Причина такого состояния достаточно очевидна: в истории России не было устойчивого и длительного опыта равноправных отношений между государством и обществом, – государство всегда превалировало над обществом и над отдельным человеком. До последнего времени считалось, что государство необходимо только для того, чтобы собирать налоги, поддерживать порядок и охранять безопасность. При этом не подразумевалось, что государство должно нести ответственность за все общество и каждого своего гражданина в отдельности. Кроме того, история практического конституционализма, начиная с 1905 г., свидетельствует больше о форме, нежели о содержании, в то время как идеал конституционного государства есть чрезвычайно сложная комбинация внешней свободы человека и его внутренней преданности государству. Впрочем, идея эта сформулирована достаточно давно: государство – это не казармы и канцелярии, а мы сами и наши мысли, чувства и отношения.[9]
   Таким образом, конституционализм, как и любая другая идея, в соответствии с которой строится государство, может ощущаться смутно, расплывчато и очень ограниченным числом граждан, что всегда было характерно для российского общества. Конституционализм может навязываться силой государственной машины (что и наблюдалось в новейший период отечественной истории), а может стать вполне осознанной необходимостью большинства людей, если конституционная норма соответствует уровню общественного правосознания. Конституционная государственность – это не искусственно созданный механизм, а медленно развивающаяся потребность народа, его убежденность в том, что свобода за ночь не придет, что все новое произрастает только от корней и что истинный прогресс – явление исключительно консервативное,[10] эволюционное, а отнюдь не спонтанное или революционное.
   Поэтому представляется, что одной из актуальных проблем отечественной государственно-правовой науки является анализ истории российского государства посредством теоретического и практического восприятия и становления конституционализма, чему, собственно, и посвящена настоящая книга.

Глава 1
Основания, особенности и закономерности формирования Российского государства

§ 1. Становление основ российской государственности

   Прежде чем говорить о каких-либо чужеродных заимствованиях в государственном строительстве и рассуждать о том, какие приемы управления принесли на русскую землю варяги, византийцы и татары, видимо, следует сформулировать исходное общественно-политическое состояние Древней Руси до варягов, до принятия христианства и до татар. Это необходимо сделать для того, чтобы определить, что в российской государственности, структурах управления, механизмах и приемах осуществления власти свое, исконное, а что чужеродное, навязанное, что предано забвению, а что культивируется до сих пор, что соответствует нашей культуре, а что – нет.
   В Древней Руси сформировалось понятие земли[11], которое включало в себя ту или иную русскую народность и пространство, где она (народность) размещалась.[12]
   С древности славяне жили дворами, которые множились и, соединенные между собой, составляли села и «веси». Потребность во взаимной защите и взаимопомощи вынуждала их силами нескольких, близко расположенных между собой поселений строить укрепления, которые и назывались городами.[13] При набегах жители бросали свои жилища и укрывались в городах, постепенно становившихся местом защиты людей и имущества, а также сходов, совещаний и управления. Поскольку степень безопасности жизни определялась быстротой, с которой люди могли попасть под защиту городской ограды, то естественным их желанием было селиться ближе к городу-убежищу. Посад становился многолюдным и постепенно приобретал место обмена и торговли.
   Городом управлял руководитель, признаваемый жителями таковым,[14] здесь располагалась ратная сила, способная защитить, а также обеспечить порядок и задачи управления.
   Все это в совокупности, т. е. город, пространство вокруг него, посады, селения, жители и, пожалуй, отношения, сложившиеся между ними, и называлось землей. Таким образом, понятия «земля» и «город» сначала сближались, а потом и вовсе стали равнозначными, да и название земли, имевшее прежде связь с племенем, теперь происходило от главного города.
   Земля как политическое понятие выражалось признанием первенства крупного города-защитника, тяготением к нему пригородов, к которым, в свою очередь, тяготели волости, состоящие из «весей» и сел, и все они вместе составляли землю как политическую единицу.
   Понятийно земля включала в себя как княжение (а иногда и несколько княжений), так и самовластие народа, как вече – собрание земли, так и начальников над ней – князей.
   История правления от Рюрика до Владимира свидетельствует об отсутствии государственного начала: власть князя имеет «наезднический» характер, когда пришлая сила не меняет древних народных обычаев и быта, не приносит с собой ничего нового. Земли сохраняли самоуправление, а князья-наездники довольствовались грабежом.[15]
   Начало государственности Руси следует связывать с киевским периодом. Только в X в. правление Ольги привносит некоторые признаки государственности[16] (реформы 947 г.), среди которых:
   – установление дани и уроков (раньше брали столько, сколько хотели) и замена разбойничьего наезда подобием закона;
   – деление подвластных территорий на мелкие административные единицы, так называемые верви (общины) и погосты (центры сельской общины), представляющие собой разновидности сельского податного округа, члены которого связаны между собой круговой ответственностью (порукой) по уплате податей.[17]
   По всей вероятности, замена разбойничьего наезда[18] на какое-то подобие закона была произведена Ольгой под влиянием знакомства с практикой Византии и после крещения.

   Погосты, как правило, были отделены от Киева значительным расстоянием (1–2 месяца пути) и представляли собой некий элемент княжеской власти, внедренный главным городом – Киевом, в гущу крестьянских сел и общин. Количество становищ и погостов в IX–XI вв. точно не установлено; предполагается, что становищ было не менее 50, а число погостов только в северной половине русских земель предположительно колебалось от 500 до 2000.[19]
   Погосты, с одной стороны, являлись форпостами Киева, выражающими сначала притязание прогосударства (а затем и государства) на эту отдаленную от главного города землю, а затем и принадлежность к нему. С другой стороны, погост представлял собой элемент княжеского домена и воспринимался как земельное владение князя, жители которого в той или иной степени связаны с княжеским доменом и подчиняются князю, защищаются его дружиной,[20] т. е. находятся в определенной зависимости от воли князя.
   В исторических источниках понятие «погост» находится в определенной связи с понятиями «село» и «смерды». Смерды составляли не все сельское население, именуемое людьми, а только ту его часть, которая была тесно связана с князем, находилась под его защитой и платила ему дань. В данном случае село олицетворяло собой поселение владельческого характера. Другая часть сельского населения, обыкновенные крестьяне-общинники, жила в деревнях – «весях», и хотя также платила дань и имела ряд повинностей, но была более свободной от воли князя. Крестьяне занимали более низкое общественное положение по сравнению со смердами, которые имели почетную обязанность служить в коннице князя.
   Погосты как податные центры и центры связи центра и окраины включали в себя не только сельские поселения и общины, но и боярские вотчины, как бы уравнивая в правах перед князем всех тех, кто имел имущественные интересы на территории погоста.[21]
   Таким образом, в Киевский период русской истории территориальная структура государства имела следующий вид:
   – главный город;
   – его посад;
   – малые города, их посады и волости, тяготеющие к посаду главного города;
   – волости, включающие в себя сельские общины, тяготеющие к посадам малых городов;
   – погосты, в которые входят сельские общины, боярские вотчины и другие поселения.
   Постепенно помимо собирания дани с подвластных территорий и защиты земли от внешних врагов власть князя приобретает еще и некую нравственную обязанность развивать торговлю, поскольку погосты исторически сложились именно как центры торговли и в этом плане были наиболее интересны и для князя-разбойника, и для князя-властителя. Наконец, после принятия христианства под воздействием церкви князь из разряда грабителя – собирателя дани переходит в положение правителя, судьи, защитника земли и главы государства и охранителя народа.[22] С христианством укрепилось влияние Византии на государственное строительство Руси, сложились приемы и методы, используемых князем в управлении обществом. Это важно подчеркнуть, ибо княжение и самоуправление землей и общиной, хотя и имели одну основу, представляли собой реализацию различных интересов и форм власти: с одной стороны, власть в силу военной или экономической зависимости, принуждала к подчинению, с другой – предоставлялась по «праву», т. е. в порядке делегирования от земли. Более того, земля воспринималась князем как данность; ее определенная автономия, традиции самоуправления и выборов руководителя продолжали существовать, не вытесняемые христианством и экспансией властных намерений князя.
   Там, где появлялся город, появлялась земля как совокупность населения, как община, имеющая центр и «голову» в городе, а «тело» в волостях. При этом волость постепенно расширяет свое значение – от совокупности территорий сел и весей, тяготеющих к городу, к совокупности территорий, состоящих под единой властью города или князя. Волость становится территорией, принадлежащей земле или князю, частью земли.
   Чем крупнее, сильнее был город, тем сильнее была и земля, а ее отношения с князем строже и основательнее, поскольку в основе их был договор между собранием земли и князем.
   Волость же, хотя и знала такую форму самоуправления жителей, как сходы, однако подобного земле, в правовом смысле термина, веча не имела, так как собрания волостных жителей носили скорее хозяйственный, чем политический характер. Вече было политическим выражением автономии земли, волость же такой автономией не обладала.
   Одной из важнейших сторон жизни Древней Руси была особая организация отношений между пригородами и городами, малыми вечами и вечем большим, собираемым в главном городе.
   По утверждению С. М. Соловьева и В. О. Ключевского, история России – это история колонизации и переселений.[23] В XII в. на Руси возникло 119 новых городов, а к середине XIII в. их насчитывалось уже около 350. Земля как собрание людей постепенно расширялась, захватывались новые пространства. Из старых поселений, в том числе и из города, делались выселки, основывались новые поселения, зачастую по решению веча всей земли, поэтому вновь образованные поселения чаще всего сохраняли зависимость от старшего города и назывались младшими.
   Зависимости пригородов от городов была существенной именно потому, что старейший город олицетворял всю Землю, а его вече было собранием не горожан, а земляков, членов земли, частью которой и являлся пригород. При этом необходимо особо подчеркнуть тот факт, что уже в XII в. в источниках упоминается присутствие представителей пригородов на вече всей земли.
   Отношения пригородов между собой и городами складывались по-разному, и зависело это от множества обстоятельств. Некоторые пригороды развивались быстрее других, возвышались над ними и претендовали на равенство со старейшими городами, однако даже в этом случае свои традиционные связи с городом чаще всего старались сохранить.
   Были случаи, когда образованные таким образом города не желали оставаться пригородами старейшего города и боролись за свою независимость. Такие взаимоотношения сложились, например, между Новгородом и Вяткой. Иные же пригороды возвышались настолько, что становились главными городами земли, например Новгород; Тверь стала центром новой самобытной земли; Псков получил независимость из рук метрополии – Новгорода.
   Пригороды могли быть основаны также и князьями, в этом случае их заселяли разного рода переселенцами. По этой схеме возникли Владимир и, по-видимому, Москва.
   В организации местных дел пригороды пользовались известной автономией, однако она распространялась только на те решения, которые согласовывались с интересами старейшего города. Если же пригороды создавали вече и пытались с помощью его авторитета самостоятельно решить свою судьбу, это вече представляло собой всего лишь различную степень автономии, в то время как верховная власть по внутреннему смыслу принадлежала не вечу, а земле.[24] Такое понятие о самоуправлении земли уходит своими корнями в глубокую древность и сохраняется, несмотря на многие противные ему обстоятельства. Господство вечевого начала[25] существует во всех землях Древней Руси и после принятия христианства, и в удельный период русской истории.[26]
   Множество источников дотатарского периода указывают на своеобразное распределение власти в Древней Руси.[27] Верховная власть над собой принадлежит земле, и это ее право; она должна иметь князя, без этого ее существование было немыслимо. Где земля, там вече, а где вече, там непременно будет и князь: вече обязательно изберет его. Земля была властью над собою, вече – выражением власти, а князь – ее органом. Князь был призван держать власть, править, защищать, но земля не была его вотчинной, он не был ее государем, он был господином. Идеал князя – стать миротворцем, третейским судьей в междоусобных ссорах, возникающих на земле, и защитником земли от внешних врагов.
   Выборное начало было столь прочно, что те князья, которые насилием или хитростью получали княжение, вынуждены были ладить с жителями и заслуживать их расположения, ожидая признания землей своего положения, в противном случае их рано или поздно прогоняли и призывали другого. Повсеместно власть князю давалась землей и зависела от нее, и неизвестно, как сложились бы взаимоотношения княжеской власти и земского начала при независимом развитии событий, если бы земское право не уступило праву силы.
   Характеризуя правительство и управление Киевской Руси, Г. Вернадский указывал на три главные составляющие политической жизни того времени: монархический элемент власти олицетворял князь, аристократический элемент – Боярская дума, и, наконец, демократическим элементом было вече.[28] Очень важно подчеркнуть, что эти три элемента политической власти были определенным образом уравновешены относительно друг друга.[29] В то же время в ряде русских земель, например в Суздале, доминировал монархический компонент власти, в других землях главенствовало аристократическое начало, т. е. боярство, которое сумело подчинить своему влиянию народные собрания и свести положение князя до главы исполнительной ветви власти, что никак не ассоциировалось со статусом самодержца.
   Итак, в дотатарский период не выработалось достаточных условий для появления единодержавия,[30] более того, развитие институтов автономии, самоуправления и княжения в рамках исторических народных традиций могло привести как к федерации, так и к единому унитарному государству, как к республике,[31] так и к монархии, ограниченной или абсолютной.[32]
   С татарским завоеванием альтернативы развития исчезли, и в Восточной части Руси произошел быстрый и крутой поворот к единовластию.
   Поскольку монголы оказали влияние на развитие русской государственности, необходимо подробней остановиться на том, что же представляли собой эти завоеватели. Вслед за скифами, сарматами, гуннами, печенегами и половцами монголы были последней волной восточной экспансии на Европу. Помимо колоссальных потрясений и разорения, они совершали определенный культурный обмен между Китаем, Ближним Востоком и Европой.[33] Многие черты их организации в будущем будут восприняты и развиты в России. Прогрессивное устройство общества и государства способствовало военному успеху и могуществу монголов. Перечислим некоторые составляющие их государственной организации:
   1. Осознание монголами своей общности, которая отсутствовала у других народов Европы. Это, так сказать, социокультурная характеристика; если же говорить о государственной организации соперников монголов, то характерным для Европы и Руси того времени было отсутствие единства.[34]
   2. Жесткая дисциплина и централизация управления; отсутствие какой-либо видимой разницы между военной и гражданской организацией. Армия, хоть и не имела постоянного состава,[35] была хребтом администрации: именно через армейских начальников народ узнавал о приказах и указаниях императора. Более того, провинциальные и районные администрации создавались вокруг центров военных округов, на которые делилась империя, а лагерь каждого из армейских командиров становился центром местной администрации со всеми необходимыми полномочиями. Таким образом, военный командир был одновременно и гражданским наместником. Контроль над армией осуществлялся через императорскую гвардию, старшие офицеры которой были в постоянном контакте с императором и в готовности к консультациям с ним. Можно предположить, что они составляли некоторое подобие постоянного совета при императоре. На заседании ханского совета при Угэдэе, например, присутствовали братья и старшие родичи Великого хана, а также командиры всех армейских соединений. Руководители каждого подразделения имели особые нагрудные знаки отличия, по которым можно было определить его ранг. Это были так называемые пластины власти из золота и серебра. Например, при Чингисхане знаком чиновника первого ранга была золотая пластина с головой тигра и надписью: «Священный Декрет Тъен-це („Данного небом“), императора Чингиса. Пусть дела вершатся по воле его». Знаком второго ранга была простая золотая пластина с той же формулой, к которой добавлялось слово «срочно». Серебряная пластина с той же надписью предназначалась для чиновников третьего ранга и т. д.[36]
   3. Веротерпимость к другим вероисповеданиям.[37] Известно, что Чингисхан не принадлежал ни к одной из утвердившихся тогда церквей, во всяком случае, и мусульмане, и христиане называли его язычником. Однако он считал, что связан с «Вечно Голубым Небом» лично, без каких-либо посредников, и не допускал шаманов к государственным делам. Можно сказать, что Чингисхан был вдохновлен религиозным чувством, связанным с идеалом универсального государства. Его религия не может быть, однако, названа государственной, поскольку в своей связи с Богом он не использовал какую-либо традиционную церковь.[38] Вот как характеризует Э. Гиббон религиозность Чингисхана: «… нашего удивления и наших похвал всего более заслуживает религия Чингиса. Между тем как в Европе католические инквизиторы прибегали к самым жестким мерам, чтобы защитить бессмыслицу, их мог бы пристыдить пример варвара, который предупредил поучение философии,[39] установив своими законами систему чистого деизма и полной веротерпимости. Его главным и единственным догматом веры было существование Бога. Разные религиозные системы преподавались и применялись на практике внутри одного и того же лагеря, не подвергаясь никаким стеснениям и не вызывая никаких раздоров; и бонзы, и имамы, и раввины, и несториане, и латинские священники пользовались одинаковым освобождением от службы и от податей;[40] возгордившийся победитель мог попирать в Бухарской мечети Коран ногами своего коня, однако в минуты душевного спокойствия законодатель уважал пророков и первосвященников самых враждебных сект».[41]
   4. Положение Великого хана в организации власти у монголов было таково, что его можно было назвать абсолютным монархом, который «обладает удивительной властью над всеми своими подданными».[42] В соответствии со свидетельством Рашида ад-Дина, Чингисхан был Богом Созвездия Планет, монархом земли и Времени и все монгольские роды и племена стали его рабами и слугами.[43] Он был Богом Пяти цветов, которые по древнекитайской символике обозначали пять сторон света. Все подданные Великого хана – монголы или вновь завоеванные народы – должны были служить государству и подчиняться воле хана. При этом они находились на разных ступенях политической иерархии. Монголы были правящей нацией, и подданные Великого хана также были избранным народом, сюзереном которого он являлся.
   Их родовые вожди избрали Чингисхана на трон.[44] Им принадлежали плоды завоевания, и из них избирались армейские командиры и чиновники администрации. Тюрки Центральной Азии и Южной Руси, равно как и аланы, принимались в братство наций степей под монгольским покровительством. Оседлое население, завоеванное монголами, находилось внизу этой пирамиды. Главным был род Чингисхана; именно из мужчин этого рода выбирались будущие монгольские императоры и ханы. Вначале император избирался всей монгольской нацией посредством родовых вождей, затем, в более поздний период, это право стало прерогативой собрания родственников правящей династии – курултая. После выборов члены императорской семьи должны поддерживать политику великого хана всем своим достоянием и влиянием. Церемония выборов предполагала также и присягу новому хану. Кроме того, курултай регулярно собирался, чтобы обсудить вместе с ханом важные вопросы внешней и внутренней политики.[45]
   В борьбе с монголами Русь показала себя крайне упорным соперником, и, согласно тогдашним традициям татаро-монгольских завоевателей истреблять всех, кто сопротивляется,[46]была опустошена до крайней степени. По некоторым оценкам, исключая Новгород, Смоленск и Белорусские княжения, куда не дошли татаро-монголы, на Руси осталась всего лишь десятая часть населения.[47]
   Поколения, сменяющие друг друга, постепенно утрачивали былые вечевые традиции, они не смогли сохранить прежних понятий об обществе и основах общественного строя. К сожалению, изменился и сам характер народа. Веча умолкали повсеместно; строй этот, хотя и сохранялся в непорабощенных землях, где время от времени еще звучал голос вечевых колоколов, однако уже не развивался, как прежде, и не давал новых форм; это уже была агония.
   Власть над землей и право княжить давала уже не сама земля, как было прежде, а монгольский хан. Князь, дарами и лояльностью покупавший у хана свои права на княжение в Орде[48], переносил порядки завоевателей на свои земли. Так, боярское владение имениями обеспечивалось не иначе как милостью князя за счет тех же даров и той же лояльности.
   Татарскому влиянию Русь обязана также и централизацией государственного управления, и аккумуляцией власти у одного лица. Взамен традиционного для княжеской среды статуса старейшего князя, который по положению был равным среди равных[49], монголами был введен институт великого князя. Ханы возвысили это звание, дали великому князю власть и силу; за это звание князья стали бороться как за цель высшего проявления честолюбия, однако получить его можно было только одним путем – лестью, поклонами, дарами и угодничеством. В первой половине XIV в. с легкой руки хана Узбека звание великого князя утвердилось за московскими князьями,[50] переходя от отца к сыну с ханским утверждением. Так было до тех пор, пока не пала и не разложилась Орда и власть московских князей не усилилась, заменив собой ханскую. Князья стали такими же владыками и собственниками русских земель, которыми по праву завоевания, при азиатском укладе понятий, были и считали себя ханы.[51]
   В 1305 г. в Нижнем Новгороде произошло событие, немыслимое с точки зрения старины. После того как в Костроме и Нижнем Новгороде народ, собравшийся на вече, по традициям вечевой старины судил бояр за произвол и побил их, нижегородский князь вернулся с татарами и перебил «вечников». Таким образом, с татарами приходит новое понятие о власти, которая господствует без всякого соглашения с народом.[52]
   Везде, кроме Новгорода и Пскова, умолк вечевой колокол – символ высшего народного законодательства, часто мятежный, но «любимый потомству славянороссов».[53] Слово «вече» потеряло прежде священное значение – собрание свободной земли; оно стало синонимом заговора, бунта, а слово «вечник» значило теперь то же, что и бунтовщик. Законного способа сопротивляться деятельности князя и боярства не стало. Позже даже Великий Новгород был вынужден поддаться силе[54] – историческая потребность в вечевом укладе, способном хоть в какой-то степени обуздать носителей власти, исчезла. Так рождалось единодержавие.
   Наконец, с ликвидацией вечевого порядка ушло и чувство индивидуальной значимости, осознание человеком личного достоинства и свободы. Раболепство перед высшими, унижение низших стали нормой жизни общества и, к сожалению, качествами русского человека. Н. М. Карамзин писал, что одним из следствий татаро-монгольского ига явилось нравственное уничтожение людей: «Забыв гордость народную, мы научились низким хитростям рабства, заменяющим силу в слабых; обманывая татар, более обманывали друг друга; откупались деньгами от насилия варваров, стали корыстолюбивее и бесчувственнее к обидам, к стыду, подверженные наглостям иноплеменных тиранов».[55]
   Надо сказать, что такая характеристика стала уместной даже для свободных и некогда независимых людей. В борьбе с татарами выживали не те, кто открыто, с оружием в руках выступал против захватчиков, а позже против сборщиков дани, а те, кто хитрил, приспосабливался, проявлял безжалостность и беспринципность к собственному народу.
   Сразу после завоевания Руси монголы фактически устранили традиционные формы управления территорией. На юго-западной Руси (Украине) монголы полностью убрали княжескую администрацию, заменив ее своим прямым управлением.[56] В Восточной Руси, а также в Галицкой, Волынской, Смоленской и Чернигово-Северской землях, монголы установили собственное правление наряду с княжеской администрацией. Даже в тех русских землях где князья остались у власти в качестве вассалов хана, монголы оставляли за собой право лично контролировать определенные местности и группы населения.
   При этом административные возможности князей-вассалов были ограничены, так как ханы назначали собственных чиновников, которые, предварительно проведя перепись населения, самостоятельно осуществляли вербовку воинов и сбор налогов.[57] То, что монголы практически изменили бытовавшие ранее на Руси основные принципы управления, косвенно подтверждает и тот факт, что иго «тяготело особенно только в продолжение первых 25 лет… уже в 1266 г. летописец извещает о его ослаблении… уже в конце XIII в исчезают баскаки и князья сами распоряжаются относительно выхода» (дани).[58]
   Таким образом, сначала ослабив иго, а затем и передоверив князьям сбор дани и уйдя из Руси, монголы были уверены, что введенные ими порядки изменили организацию власти и управления настолько, что возврата к старому нет и их владычеству ничто не угрожает. Завоеватели рассматривали русскую землю как свою собственность, свой улус.[59] Иными словами, русские князья восприняли монгольские методы управления и законодательство[60]как наиболее соответствующие их настоящим и будущим интересам.
   Постепенно число экономически независимых и свободных людей сокращалось, для тех же, кто считался вольным, ограничивалась свобода передвижения.[61] Даже бояре не обладали больше былой независимостью от князя, который всегда имел возможность лишить любого из них вотчины, свободы и даже жизни.[62]Поземельное владение находилось в области княжения и зависело только от князя; лишь он определял, кому дать землю во владение и пользование, предоставить льготы, какие и на кого возложить дани и поборы. Поскольку бояре и слуги, как правило, были землевладельцами и увеличение числа собственных владений, получение льгот и выгод для своего хозяйства и торговой деятельности находились в полной зависимости от оценки качества их службы, усердия, личной лояльности и преданности.
   На тех землях, которые не составляли вотчин и не были розданы во владение, князь держал черных, или тяглых,[63] волостных людей – потомков тех, кто составлял раньше свободные сельские общины.
   Именно тяглые несли основные тяготы уплаты дани, кроме которой имели еще массу обязательных работ, повинностей и поборов.
   Несколько иное положение было у другой части крестьян – так называемых сирот, которые могли в определенное время уходить от одного владельца к другому. Сирота был, конечно, свободнее тяглого человека, но лучшим доказательством печального состояния сирот служит то, что они повсеместно закладывались в неволю, шли в законное рабство и свободой своей не дорожили. Впрочем, лучше им жилось, когда они селились не на тяглых землях, а на княжеских – в селах, не входивших в разряд тяглых волостей.
   Кроме того, князья, особенно московские, расширяли свое княжество путем приобретения вотчин других собственников. Такие имения, в отличие от тяглых, именуемых волостями, назывались селами и слободами; именно они послужили началом появления имений, впоследствии называвшихся подклетными, дворцовыми, а в более позднее время – удельными. Приобретая имения, князья созывали на эти земли сирот, предоставляя им довольно существенные временные льготы, отчего население этих княжеских поселений жило несколько лучше, отличаясь от других не крестьянским бытом, а количеством поборов и более умеренными формами управления.
   Городское же население в своих правах не поднималось выше крестьян, так как городов как объединений иных, нежели крестьянское, сословий, обладавших особыми правами, в татарской Руси не существовало.[64] Посады причислялись к тяглым волостям, а человек, занятый ремеслом или торговлей, отличался от крестьянина только тем, что тягло его измерялось не землей, а промыслом.
   Итак, говоря о каком-либо влиянии на устройство российского государства, следует иметь в виду, по крайней мере, три важнейших фактора.
   Во-первых, Русь – изначально многонациональное государство, объединяющее разнообразные славянские племена, а затем множество племен и народов, которые были либо колонизированы, либо по доброй воле вошли в состав России. Отсюда достаточно естественно происходило слияние культур, традиций и обычаев. Поэтому, если рассуждать о неких чертах русской цивилизации, надо представлять ее как лоскутное одеяло, составленное из немыслимого набора своеобразных оттенков культур различных народов[65], каждый из которых, «по словам нашего старого летописца, отличался „своим нравом и обычаем“».[66]
   В рамках этого фактора можно выделить изначально федералистский характер союза славянских племен. Развитие российской государственности шло по пути образования политических сообществ, которые, сохраняя свою самобытность, не теряли между собой связи и единства, выраженного их совокупностью.[67]
   Вечевой – относительно демократический образ организации власти. При этом самобытность и оригинальность этой славянской традиции[68] практически ни у кого не вызывает серьезных возражении.[69]
   Республиканская форма правления развилась в таких русских городах, как Новгород и Псков. Несмотря на их тесные связи с городами ганзейского союза, новгородский строй не имел подобия с устройством немецких городских общественных порядков.[70]Поскольку Новгород и Псков были более защищены лесами и болотами от татаро-монгольских захватчиков, то на примере их общественного устройства мы имеем представление о политическом строе Киевской, Галицкой, Суздальской и других славянских земель.[71]
   Во-вторых, существенным является влияние христианства и византийской традиции государственной организации, которое выражается в следующем.
   Церковь, пришедшая из Византии, привнесла с собой основы государства и греческие понятия о законе божественном и светском. Вводя церковные законы, православие развивало в народе юридические понятия и распространяло воззрение о святости права.[72] Появление на Руси в XIII в. Кормчей книги способствовало зарождению идеи законодательного единства и общности права.[73] Кроме того, книга значительно расширила круг понятий и внесла в общественное сознание совершенно новые взгляды, приучила людей сопоставлять факты действительности, свои и чужие действия с юридическими понятиями.[74] Воспринимая Византию как пример государственности, церковь, с одной стороны, требовала покорности от народа, так как власть дана Богом,[75] а с другой – указывала князю на идеал главы государства как правителя, судьи, защитника и охранителя.[76]
   Помимо единства веры с христианством постепенно приходило единство государственности как совокупность территорий (земель), однообразие приемов и методов управления.
   С христианством пришла также идея единства церкви и государства.[77] Византийская традиция свидетельствовала, что «церковь и государство имеют между собой тесное единение и общение и невозможно отделить одно от другого».[78] Основополагающим фактором такого единства являлось то, что в Византии главой церкви был император, а церковь была неотъемлемой частью государственной организации. При этом в Кодексах императора Феодосия II, а затем и Юстиниана, церковные каноны, как и гражданские законы, почитались обязательными к исполнению.[79] Таким образом, проблемы соотнесения светской и духовной власти для Византийской империи просто не существовало.[80]
   В-третьих, влияние монголов на развитие государственного устройства, политических и общественных нравов.
   Существует несколько мнений о монгольском влиянии на развитие российской государственности: от жесткого указания С. М. Соловьева на то, что у нас (кроме разрушительного аспекта) нет причин признавать факт какого-либо значительного влияния монголов на русскую внутреннюю администрацию[81] до прямой противоположности суждений, у истоков которой стояли Н. М. Карамзин[82] и Н. И. Костомаров.[83] Последние не только тщательно проанализировали в своих работах влияние татаро-монгольского ига на Русь, но и обратили особое внимание на причины возникновения института единовластия, пресечения политических свобод, изменения характера русского народа. Наиболее жестко по этому поводу высказался Н. Трубецкой, который прямо указал на ошибочность суждения о том, что основа русского государства была заложена в Киевской Руси.[84] Он сделал вывод, что основы российской государственности невозможно понять без осознания политических и нравственных начал, на которых была построена империя Чингисхана.
   Действительно, после освобождения от татаро-монгольского ига русские земли, в отличие от первоначального периода русской истории, когда в организации политической власти присутствовали все три перечисленные выше элемента, представляли собой доминирование либо монархического элемента власти – Русь Московская (Восточная),[85] либо аристократического – Русь Западная (Малороссия и Белоруссия).[86]
   Третий, демократический, элемент дотатарской Руси (вече), в старинном, традиционном, значении повсеместно исчез с территории как Восточной, так и Западной Руси, однако был не только возрожден на их южных окраинах, но и принял несколько иную форму – военных братств казачьих поселений.
   Не будет преувеличением утверждение, что древнерусские города домонгольского периода и на севере, и на юге были не княжествами-монархиями, а республиками.[87] Вместе с тем организация власти в них существенно отличалась от западноевропейской традиции.[88]
   Русские города как центры политико-административной власти постепенно подчиняли себе округу, волостное крестьянство повиновалось властной корпорации во главе с князем. Однако уже в монгольский период право на княжение, полученное не на вече, а в орде, совершенно перестало соответствовать народным интересам и отечественной традиции, наоборот, оно стало отвечать интересам завоевателя[89] и приближенным к нему князьям.[90]Таким образом, представление о земле как источнике власти постепенно утратило свое значение и исчезло из общественного сознания – обязанности князя перед обществом, налагаемые вечевыми выборами, были заменены обязанностями перед ханами.[91]Освободившись от них, российская власть как историческая категория (князья, а с ними и их окружение – служилые люди) так и не выработала осознание собственной политической ответственности перед обществом и все больше и больше изолировалась от народа.
   Этот режим изоляции народа от власти был совершенно естественным и полностью соответствовал системе отношений между ордой и завоеванными территориями. Суть этих отношений точно выразил ордынский летописец Рашид ад-Дин (1247–1318): «В общем, если произвести относительное сравнение, то окажется, что только одна десятая часть владений находится в цветущем состоянии, а все остальное пребывает в запустении. Чтобы привести в цветущий вид базар, или застроить и заселить город, или провести оросительный канал, множество областей разорялось еще больше, затрачивались несметные средства, многие подданные сгонялись из других областей на трудовую повинность».[92]Доминантой этих государственных отношений было четкое разделение положения центра и провинции: центр должен процветать, провинция – обеспечивать это процветание ценой собственного благополучия.
   Таким образом, мы видим, что Русь до и после татар, по сути, разные государства, во всяком случае, организация политической власти строилась на совершенно разных принципах.
   В результате мы получили страну, которая, по наблюдению Н. М. Карамзина, «возвысила свою главу между азиатскими и европейскими царствами», которая «представляла в своем гражданском образе черты сих обеих частей мира: смесь древних восточных нравов, принесенных славянами в Европу и подновленных, так сказать, нашею долговременною связью с монголами, – византийских, заимствованных россиянами вместе с христианскою верою, и некоторых германских, сообщенных им варягами». При этом необходимо помнить, что «такая смесь в нравах, произведенная случаями, обстоятельствами, казалась нам природною, и россияне любили оную как свою народную собственность».[93]
   Такая избирательная компиляция чуждых приемов и методов управления привела к сложной мутации власти в России, инструмент которой, государство, постепенно подмяло под себя все, что в других политических культурах традиционно являлось прерогативой общества.
   Наконец, гибель Золотой Орды и Византии привела высшее московское общество к пониманию того факта, что единственной наследницей этих величайших мировых империй является Россия, воспринявшая целые пласты их культур, опыт и традиции организации власти и государственного управления и многое другое.
   Из всего этого следует, что первые русские цари соединили в себе черты как татарских ханов,[94] так и византийских императоров,[95] а Древняя Русь явилась только прелюдией современной российской истории, которая началась, по существу, с Ивана III, утвердившего за собой единодержавие.

§ 2. Особенности и закономерности разрешения внутренних противоречий процесса становления Российского государства

   События русской истории, предшествовавшие X в., свидетельствуют о том, что на Руси не просматриваются признаки национального самоопределения.[96] Об этом говорит отсутствие внутреннего единства, национальной памяти и, как следствие, приглашение иноземного правителя.
   Однако сразу после крещения Руси Иларион уже характеризует князя Владимира как великого государя-единодержца всей земли, получившего власть от Бога. Символично, что при крещении князь получает имя Василий, т. е. «царственный».[97]
   Прежде чем продолжить наше исследование, необходимо сделать некоторое отступление и попытаться кратко описать развитие титулов, олицетворявших собой представление о власти на Руси.
   В Древней Руси существовали следующие преемственные титулы: князь, великий князь, князь-государь, государь-царь и великий князь всея Руси. Таким образом, на Руси IX, X, XI вв., в соответствии с тогдашним пониманием власти, князем назывался носитель верховной власти.
   Титул великого князя, который носил князь киевский, появился в середине XI в. Великий значит старший; этим званием князь киевский отличался от своих младших братьев – областных князей.
   Титулом князь-государь стали называть государя в удельные XIII и XIV в. Этот титул выражал сущность государственной власти, соответствовал, как и территориальный термин, слову «удел». Слово «государь» заимствовано из частной жизни, оно близко по значению слову «господарь», имевшему параллельную форму в слове «господин», которое происходит от владычества или хозяйственного владения. Однако слово «государь» подразумевало высшую власть, а «господарь» – лишь властитель с правом управления, но не собственник с правом распоряжения, отчуждения и уничтожения. Таким образом, государь – это хозяин, собственник удела, его территории – на вотчинном праве.
   Государь-царь и великий князь всея Руси – титулы, которые постепенно были освоены московскими государями приблизительно с середины XV в. Под «царем» разумелась власть более высокая, чем власть местных племенных или национальных государей. В российской ментальности царями были независимые, самостоятельные государи, никому не платящие дани и никому ни в чем не отдающие отчета, не зависящие от чужой власти, как, например, Византийский император и татарский хан. Термин «царь» московскими государями был соединен с термином «самодержец», который, собственно, означал то же, что и царь (независимость от чужой внешней власти, отсутствие отчетной и данной обязанности). Но в то время под термином «самодержец» не разумели полноты политической власти, государственных полномочий, не допускающих разделения власти государем с какими-либо другими внутренними политическими силами. Поэтому понятие «самодержец» противополагали слову «государь» (который мог быть зависимым от других государей), а не государю, ограниченному в своих внутренних политических отношениях, т. е. конституционному.[98]
   Итак, вернемся к нашему исследованию.
   Андрей Боголюбский был, пожалуй, первым из русских князей, задумавшимся о единодержавии. Он мечтал о собственном, подчиненном духовенстве, об особой Владимирской митрополии; но духовенство, охотно принимавшее его милости, вовсе не желало находиться у него в подчинении. Православная церковь на Руси все еще чувствовала себя независимым институтом, фактически свободным от института княжеской власти, власти Рюриковичей. Подчинение церкви было лишь этапом самодержавной программы Андрея Боголюбского, который хотел создать совсем новое государство, новую Русь; в сущности, его политика закладывала основы создания и развития того русского народа, той русской национальности, которую мы имеем и ныне. Новое государство с новым, наследственно передаваемым Великим столом, должно было обретаться под особым божественным покровительством.[99]
   Стремление Андрея к абсолютной власти не могло нравиться, оно даже отмечается современниками как нечто не вполне обычное. Поэтому в данном случае говорить о подлинном, зрелом стремлении к абсолютизму еще рано, «феодальная демократия» Рюриковичей еще достаточно крепка.[100]
   В 1174 г., после убийства Андрея Боголюбского, собрался съезд дружинников, чтобы решить, кого именно пригласить на княжение. Когда же князья не захотели согласиться с принятым решением и договорились между собой по-своему, дружина категорически пресекла попытку посягнуть на сие право выбора.[101]Этот факт указывает на влияние дружинных обычаев равенства,[102]силу и относительную зависимость князя от дружинников.
   Итак, на пути к самодержавию достаточно ясно обозначились три противостоящие стремлению отдельных князей силы: многочисленные конкурирующие между собой Рюриковичи, церковь и дружинники, ставшие затем боярами.
   Михаил Юрьевич, брат Андрея Боголюбского, князь Киевский, Торческий и Переяславский, путем столкновения интересов города и пригородов пытался освободиться от влияния городского веча, привыкшего решать дела помимо князя и, видимо, имел в этом некоторый успех.[103]
   «Тотчас по смерти Михайловой владимирцы вышли перед Золотые ворота и, помня старую присягу свою Юрию Долгорукому, целовали крест Всеволоду Юрьевичу и детям его… значит, не боятся переходить по наследству от отца к сыновьям, не думают о праве выбирать князя».[104] Кроме того, Всеволод, вслед за Мономахом, назван летописцем также великим князем, при этом звание это писалось вслед имени, как бы подчеркивая его отличие пока еще только от другого Всеволода, князя Рязанского.[105] Налицо усердие летописца, понявшего желание князя возвыситься над другими.[106]
   Таким образом, Андрей, Михаил и Всеволод пытались создать сильный политический центр, претендующий на руководящую роль во всей системе русских земель-княжений.[107]
   Следующую попытку, после детей Юрия Долгорукого, предпринял внук его Ярослав II Всеволодович, который попытался соединить отчинный раздел земель с сохранением единства в форме старейшинства, связанного с одним столом.[108] Кроме того, именно он в 1243 г., первым из русских князей, отправился в Орду и лично объявил о покорности хану Батыю. Батый принял Ярослава с уважением и назвал Главой всех князей российских: «Будь ты старший между князьями в русском народе».[109]
   И, наконец, добился возвышения над остальными князьями Дмитрий Донской, который, кажется, первым почувствовал, что при общении с Богом более не нуждается в посредниках. Это было связано с тем, что Киевская митрополия перестала быть единой, чем и воспользовался князь, который стал постепенно отстранять церковь от реальной власти. В дальнейшем это приведет к тому, что религия, претендовавшая на статус всемирной, станет просто государственной. Дмитрий же в конце жизни оставил духовное завещание, в котором впервые без разрешения татар передал Великое княжение Василию I, своему старшему сыну, как свою вотчину.
   Именно с именем Дмитрия Донского[110] связано создание православного самодержавия как нового вида политической власти на Руси.
   Василий I, в свою очередь, обратил взор на боярство; Дума при нем отличалась относительной «молодостью», из ее состава великий князь вывел старых бояр и советовался с молодыми: видимо, с молодыми было легче договориться, они острее чувствовали авторитет царя.
   Кроме того, Василий I так жестко обошелся с удельными князьями, что ни один из них не смог вмешаться в борьбу за великое княжение.[111]
   Однако настоящий прорыв на пути к единодержавию делает Иван III. В послании на Угру ростовского епископа Вассиана титулы Ивана III и Ахмета уравниваются. Обращаясь к великому князю, Вассиан величает его «царем», «благоверным», «христолюбивым» и, что особенно интересно, Богом «венчанным» и Богом «утвержденным», в то время как Ахмет не сразу назван «царем».[112] Вассиан сомневался в законной силе царского сана правителя Золотой Орды: может ли «богоборец» быть «царем»?[113]
   Думаю, что первоначально русское общество соотносило слово «царь» не с константинопольским цесарем, а с ханом Золотой Орды. Дело в том, что в современном русском языке слово «цесарь» употребляется крайне редко, а если и употребляется, то в значении «царь». Однако в древнерусском языке встречаются оба слова. А. Курбский в «Истории о великом князе Московском», по-видимому, вполне сознательно называет главу священной Римской империи цесарем христианским, татарского хана – царем татарским, а московского великого князя – царем. Поэтому можно предположить, что цесарь и царь – не синонимы. Представляется, что А. Курбский не просто ставил положение цесаря выше, но и четко определял истоки происхождения русского царства.
   В 1493 г. Иоанн III Васильевич, великий князь московский, принимает титул государя всея Руси[114], известный с времен Ивана Калиты,[115] время от времени называет себя царем[116] и принимает в качестве своего герба двуглавый императорский орел последнего византийского императора.
   С XV в. к перечисленным титулам прибавляется формула «Божиею милостию», которая указывает на теократический источник власти.[117] Тем самым официально предавалась забвению старинная практика вечевого избрания, укреплялись династические порядки передачи власти и косвенно подчеркивалось, что воля подданных не имеет никакого отношения к верховной власти. Однако требовалось более мощное ее обоснование, и в политической жизни Русского государства XVI в важное место стала занимать проблема разработки новой государственной идеологии, подчеркивающей особое значение и величие Московского государства. Совершенно естественно, что теоретической основой этой идеологии было религиозно-идеологическое творчество римских и византийских авторов, воспринимавшихся на Руси как истинные авторитеты, главным из которых являлся константинопольский патриарх, почитание его было незыблемо. После того как император направился к римскому папе и содействовал подписанию в 1439 г. церковной унии, по которой православная церковь должна подчиниться папе и принять латинское вероучение; после того, как в 1453 г. пал Константинополь и многие православные государства были завоеваны турками или стали вассалами султана, естественные препятствия для восприятия власти в ее византийской чистоте исчезли. Именно тогда стал возможным как разрыв с патриархом, так и формулирование самостоятельной идеологической позиции в вопросе истинного положения Москвы на политической карте Европы. В связи с этим митрополит Зосима, выдвигая идею «Москва – новый град Константина»,[118] говорит словами новозаветного пророчества: «Первые будут последними, а последние первыми».
   Следовательно, назвав себя царем, Иван III определил иное, чем ранее, место России в ряду других государств. Тем самым он подчеркнул ее независимость и самоценность.[119] В 1489 г., отказавшись от предложенного императором Фридрихом III королевского титула, Иван III заявил: «Мы, божьей милостью, государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, и постановление имеем от Бога, и как прежде его ни от кого не хотели, так и не хотим и теперь».[120]
   Религиозное освящение власти впервые совершил тот же Иван III, венчая на царство[121] своего внука Дмитрия в 1498 г.[122] При коронации Дмитрия была впервые использована шапка Мономаха, которую якобы прислал император Константин IX Мономах своему зятю, сыну киевского князя Всеволоду.[123]В этой истории нашла свое вещественное выражение идея исторической преемственности между Москвой и Византией. Материализация идеи произошла с цесаревной Софьей,[124] которая, будучи наследницей павшего византийского дома, перенесла его державные права в Москву, как в новый Царьград, где и разделила их со своим супругом.[125] Надо сказать, что браки русских князей с греческими царевнами случались и ранее, однако свадьба Ивана III и Софьи Палеолог имеет совершенно иное значение. Освобождение Руси от татар совпало с падением Византии, отсюда совершенно естественно возникала мысль о правопреемстве. Вместе с религией и культурой новая суверенная власть Руси получала от Византии и внешние знаки ее величия – государственную обрядность и герб.[126]
   Таким образом, объединив вокруг Москвы русские земли, став наследником византийских императоров, введя ритуал венчания на царство, провозгласив себя царем и самодержцем,[127]Иван III заменил статус удельного князя государем московским, а с царским титулом приходит признание московского государя единственным властителем.
   Кроме того, в правительственной практике Ивана III невозможно не увидеть влияния византийских образцов организации юридического обеспечения правления. Так, только из высокообразованных кругов юристов могла выйти идея о том, что каждое царствование должно иметь свой судебник. Однако «Судебник» 1497 г. создается не только с целью единообразия судопроизводства в Московском государстве, но и для того, чтобы подчеркнуть мысль, что верховная судебная власть в государстве принадлежит великому князю, наместники же вершат суд и управление по его указанию.
   Иван III, безусловно, имеет особые заслуги в уточнении множества черт русской государственности: и формы правления, которые мы можем наблюдать в Москве XVI в, и устройство высших совещательных органов, приказы, раздача поместий, и определение порядка службы, система налогов, судопроизводство, теория власти, обряд венчания, – все восходит к Ивану III. Он родоначальник, устроитель, изобретатель учреждений, церемониала и всей атрибутики власти.[128]
   Могущественную поддержку Москве в создании самодержавного государства оказывает духовенство. Уверенность приемов, упорство, неизвестно откуда возникшая теория власти, титулы, осознание государственного достоинства, внешние притязания, подкрепленные историческими и богословскими ссылками, – все говорит о помощи православного духовенства молодой монархии.
   Именно из церковной школы выходили дьяки и подьячие, вполне соответствовавшие западноевропейским клирикам, ученикам университетов, заполнившим королевские канцелярии.
   Кроме того, именно духовенство изобрело теорию божественного происхождения власти и потом постоянно совершенствовало ее.[129]
   Русский патриотизм, подобострастие церковных иерархов перед царями, привело к появлению множества легенд об истинном и кровном происхождении русской династии от самих древнеримских кесарей. Можно назвать послание бывшего тверского иерарха Спиридона-Саввы,[130] писанное еще при Василии III, о том, что русские князья ведут свой род от мифического Пруса – брата римского императора Августа. То же указание есть в Степенной книге:[131] наше самодержавие «начася от Рюрика, иже б от племени Прусова, по его же имени Прусская земля именуется; Прус же брат бысть единоначальствующего на земли кесаря Августа».[132]
   Наконец, Иосиф Волоцкий сформулировал идею, что власть царя, как и власть Бога, абсолютна, всестороння и не ограниченна. Осуществляя свою миссию, царь подчиняет своему руководству и церковь. Понятно, что появившийся в Москве самодержец – это двойник византийского императора, который был еще и главой церкви, и поэтому власть его распространялась как на государство, так и на церковь.[133]
   Иными словами, при такой постановке вопроса места каким-либо договорным, а значит, взаимозависимым отношениям между русским царем и его подданными не оставалось.
   В связи с этим достаточно характерна история конфликта Ивана III с Новгородской республикой, послы которой назвали великого князя не господином, поскольку господином в их понимании был Великий Новгород, а государем, правителем государства Московского. Иван обиделся и потребовал для себя в Новгороде такого же государства, как в Москве. После переговоров новгородцы выдвинули некоторые условия, однако Иван отвечал им, что не понимает, какое может быть государство после их указании.[134]
   После этого инцидента понятие «государь» прочно входит в государственную терминологию, одновременно бояре и князья начинают называть себя холопами государевыми. Так гражданско-правовое понятие о владении переносится на уровень государственно-правовых и персонифицируется с великим князем как владельцем всех и вся на земле русской. За этим последовало кардинальное изменение отношений между правителем и его подданными: обсуждать или не обсуждать со своими холопами какие-либо дела – право великого князя.[135]
   С. Герберштейн, сравнивавший монархические институты власти Европы и России времен Василия III (ум. в 1533 г.),[136] «был поражен беспредельностью княжеской власти».[137] Он писал:
   «князь имеет власть как над светскими, так и над духовными особами и свободно, по своему произволу распоряжается жизнью и имуществом всех»,
   «противоречить ему или быть другого мнения никто не может»,
   «воля князя есть воля Бога, и то, что князь делает, то делает по воле Божией»,
   «неизвестно, такая ли загрубелость народа требует тирана государя или от тирании государя или от тирании князя этот народ сделался таким грубым и жестоким»,
   «все признают себя холопами, т. е. рабами князя»[138]
   Эти характеристики княжеской власти говорят о единстве государства,[139] при этом, по образному выражению В. И. Сергеевича, слагается одна общая власть для всех князей, которой все они обязаны подчиняться. Изменяются традиционные условия княжения, противоречащие народным интересам. В силу завоевания возникает понятие о едином владыке Русской земли, которое впервые ассоциируется с татарским ханом, а потом мало-помалу применяется и к московским царям, которые с устранением татар становятся на их место.[140]
   Такая организация власти требовала особого режима управления, и в России начинает выстраиваться соответствующий аппарат управления, который обеспечивает имперские амбиции московских князей. Система управления государством представляла собой пирамиду. Наверху, на первом ее уровне, находился царь, единственный свободный человек государства; второй уровень составляла Боярская дума – совещательный орган при царе; третьим уровнем пирамиды были приказы – центральные органы государственного управления; наконец, на четвертом стояли воеводы, осуществлявшие управление на местах. Данная приказная система работала в достаточно стабильном общественном организме, для которого было характерным закрепощение всех слоев русского общества, включая боярство и духовенство, формально считавшихся, однако, всегда свободными.
   Мысль о том, что все население России было рабами и холопами своего государя, высказывали многие историки, и подтверждается она хотя бы тем, что «Судебник» 1497 г. делит все население на «служивых» и «неслуживых людей». Одни – солдаты, включая бояр и князей, другие – работники. И никаких исключений для аристократии. Как писал С. Ф. Платонов, «вся московская жизнь стала строиться на идее государственной „крепости“: одних она прикрепляла к государственной службе, других к тяглу».[141]
   Следовательно, жесткое, как на западе, деление на классы в России времен Ивана III отсутствует, феодализма в западном понимании термина нет, а церковь имеет власть только номинальную и поэтому на равных бороться с государством не может.
   Что касается феодальных отношений, то здесь любопытно обратить внимание на наблюдение Г. В. Плеханова о том, что Курбский, хотя и кажется человеком, радеющим за свободу и пытающимся доказать свое право на нее перед царем, находится в обороне, постоянно оправдываясь за свое предательство.[142] Его борьба имеет совершенно иной характер, нежели борьба аристократов за свои права в западных странах, где она носила явно политический характер, имела определенную традицию, велась в течение многих столетий и основывалась на частной собственности.[143]
   Из всего этого следует, что отношения класса русских феодалов с царем можно обозначить формулой «государь – холоп» и дать им определение княжеско-подданнических.
   Именно княжеско-подданнические отношения больше всего и удивляли в России иностранцев. Они были воспитаны в иной феодальной системе, допускавшей для различных слоев общества определенные права и привилегии, которые в совокупности ограничивали произвол монарха.[144]
   Такого рода отношения начали складываться в период, очерченный окончанием правления Карла Великого (742–814), короля франков, основателя западно-римской империи. Именно тогда на западе сложилась ситуация, при которой политическая власть юридически принадлежала богопомазанному властителю – королю, а фактически была в руках крупных феодалов, земельных собственников (включая церковь), которые, не оспаривая королевскую власть, успешно пользовались своим экономическим положением и, отталкиваясь от него, конкурировали с венценосцами в вопросах ее практической реализации власти. При этом общественно-государственные связи между королем и феодалами строились на основе персональных, договорных, взаимных и срочных отношений вассалитета, оформленных еще и актом коммендации. Предметом договора вассалитета было: со стороны короля – предоставление содержания, защиты и хлопоты по поводу выкупа; со стороны вассала – обещание верности и службы. Очень важно подчеркнуть, что обязательственной части договора придавалось очень важное значение: обе стороны (сильная – вассал, и слабая – сеньор) несли обязанности по отношению к друг другу. Особым условием договора было положение, в соответствии с которым нарушение сторонами какого-либо пункта соглашения влекло за собой аннулирование договора.[145]
   Развитие отношений договорного вассалитета привело к учреждению судов, которые вначале были средством разрешения тяжб между правителем и вассалом, а впоследствии стали постоянным элементом общественной жизни. В дальнейшем западный феодализм создал целый ряд учреждений (парламент, Генеральные штаты), которые не были под полной властью монарха и тем самым создавали в обществе уверенность в возможности ограничения королевской власти.[146] Следствием всего этого стало появление первых конституций, которые являлись не чем иным, как обобщенной формой феодального договора вассалитета.[147]
   Западный вассалитет создавал такую правовую систему, при которой господствующий класс получал юридические гарантии своих прав и привилегий,[148] распространившиеся, впрочем, и на нарождавшееся «третье сословие».[149]
   Таким образом, исторически взращивались представления о юридически оформленных обязанностях власти по отношению к подданным.
   Эти черты западноевропейского феодализма в России отсутствовали, и подобные отношения между князем и дружинником имели совершенно иную экономическую основу, о чем, собственно, написано выше. Причиной того, что эти отношения не развились до подобия западных аналогов, является то, что до появления Московского княжества, с его централизацией и единственным правителем, на Руси было относительно много конкурирующих между собой князей с правами-амбициями правителя[150] (в то время как на западе все произошло в обратном порядке: сначала распалась централизованная империя Карла, появились самостоятельные государства, а затем возник институт феодального вассалитета между королями и собственниками).
   Как видно, единое Российское государство было образовано несколько иными, чем на Западе, способами. Отсутствие общего для русских земель суверена, иной принцип образования аристократического элемента власти, представители которого не участвовали в качестве первых лиц в процессе раздробления Руси; наконец, конкуренция исключительно между многочисленными Рюриковичами (в отличие от Запада, где феодалы, узурпировав власть на местах, имели возможность конкурировать с суверенами). Следовательно, западный путь образования унитарной государственности, для которого характерным было утверждение суверена, борьба с феодалами за полноту светской власти, наконец, соперничество с церковью или, скажем, урегулирование отношений с духовной властью, в истории России в рамках западной модели не проявился. Получив власть из рук татарских ханов, русские цари не имели соперников, с которыми конкурировали западные монархи в лице феодалов. Что касается отношений с церковью, то они выстраивались в режиме симфонии, которая, если и предполагала борьбу, то относительно скрытую, эпизодическую и персонифицированную.
   Итак, чтобы сделать из Московского государства свою вотчину, князь должен был не только подчинить себе людей, но и максимально закрепить их за определенным сословием, местом службы или землей.
   Москва первоначально, да и позже, время от времени старалась привлечь на свою службу людей из соседних княжеств и государств. Затем начались ограничения права передвижения свободных. Известно, что традиционно служба бояр основывалась на договоре, при этом, что очень важно, Москва настаивала на включении в договор пункта о праве бояр свободно выбирать хозяина. Чтобы как-то противодействовать Москве, Новгород в 1368 г. запретил своим гражданам покидать его территорию. Уличенный в нарушении запрета лишался права собственности на оставленное имущество. После принятия Литвой католичества (а территория возможной службы включала Литовское княжество) тех, кто самостоятельно покидал службу, стали обвинять в измене не только государству, но и вере.[151] Теперь конфискации подлежала собственность беглеца, его семьи и всего рода.
   Понятно, что такая политика Москвы была необходима ей для притока новых управленческих сил и не могла продолжаться долго. Москва последовала примеру Новгорода, и уже при Иване III[152] перестала выполнять условия о свободе боярского выбора,[153] более того, начали сажать в тюрьму тех царских «слуг», которые были, по мнению власти, неблагонадежны. От людей требовалось обязательство (целование креста в присутствии духовного лица)[154], поручительство (круговая порука служилых людей на верность царю)[155] и залоги. Наконец, боярам при обоюдном согласии на уход от князя перестали выдавать соответствующие документы, свидетельствующие об их ранге и службе.
   Положение же людей, находящихся на службе у литовских князей, было совершенно другим. Король Сигизмунд I на основании земских привилегий предшественников, Казимира и Александра, дал обещание оберегать панов от всякого понижения, земель и должностей не раздавать чужеземцам, по заочному обвинению должностей не отнимать, старых прав шляхты и мещан не нарушать, простых людей над шляхтою не повышать. Кроме того, княжата, паны, шляхта и бояре могли выезжать из Великого княжества на службу в другие государства, в случае если от такого отъезда не страдала служба королевская. И, может быть, самое главное – по смерти отцов сыновья и дочери имуществ отцовских и дедовских не лишались.[156]
   В Московском же государстве постепенно вводился принцип обязательности государственной службы для всех владельцев земли мужского пола.[157] Отказ от службы означал потерю права на землю.[158] Таким образом, если в соседних Польше и Литве шляхта постепенно добилась закрепления за собой собственности (и отсюда ее независимость), то в Москве установился порядок условного владения за государеву службу. Он ставил имущественное положение в постоянную зависимость от успехов и неудач службы, делал человека несвободным.[159]
   Кроме того, так же, как в Византии и при татарах в Московском царстве, описывается все имущество: недвижимость, инвентарь и ценности, – производится измерение государства. Это еще одно подтверждение тому, что Россия является вотчиной государя, что земля не должна уходить от службы.
   Доведение этого правила до повсеместного выполнения означало такую победу русского самодержавия, которую не сумел одержать, пожалуй, ни один монарх Европы.
   При Иване IV завершается начатое Иваном III превращение всех землевладельцев, вотчинников наравне с помещиками в подвижное, пожизненно служащее воинство.[160]
   Право отъезда было окончательно уничтожено; бояре и слуги стали холопами государя и вынуждены были служить ему в течение всей своей жизни.[161] После отъезда Курбского, воспринятого как предательство, видные бояре должны были дать клятвенное обещание не выезжать за границу.
   Границы государства захлопнулись, выезд по частным делам становился все более непонятным для власти; чтобы получить на него разрешение, необходимо было обратиться с челобитной к царю.
   Князь Курбский указывал на то, что Грозный воспринял постыдный обычай чужих земель[162] и «затворил царство Русское, свободное естество человеческое, словно в адовой твердыне», и добавлял: «Если кто из твоей земли поехал, следуя пророку, в чужие земли, ты такого называешь изменником, а если схватят его на границе, то казнишь страшной смертью».[163]
   Постепенно стало лимитироваться и внутригосударственное передвижение служилых. На отъезд в свою деревню аристократ должен был испросить разрешение у царя, чтобы оправдать время своего отсутствия на службе, да и вернуться необходимо было к оговоренному сроку.
   Еще со времен Ивана III укрепилась практика финансирования боярами и дьяками собственных служебных переездов. Жалобы на недостаток денег часто заканчивались печально.[164]
   Для владельцев вотчин и поместий служба начиналась с 15 лет и была пожизненной. Введение обязательной службы для землевладельцев существенно повлияло на всю историю России.
   Родовая аристократия превращалась в аристократию служивую, которая регулярно получала денежное содержание и пищу с царского стола. Кроме того, каждый знатный человек должен был содержать двор в Москве, так как большую часть времени он проводил около государя, а не в своих владениях, передоверяя другим управление ими. Таким образом, с интересами государственной власти были тесно связаны интересы служилых аристократов, в результате чего воспринимавшихся в провинции чужими, представителями центра, от которых ждать чего-либо хорошего не приходилось.
   Иным было положение провинциального дворянства, интересы которого часто расходились с властью и были сконцентрированы на своей земле. Однако сравнивать служилую и провинциальную часть общества сложно, так как по силе, мощи и влиянию первая была вне конкуренции. Принципиальным же моментом является то, что на западе развивалась как раз провинциальная часть дворян. Их было больше, они были богаче и независимее, однако гарантии своей вольности они имели только от монарха, но не друг от друга.
   В начале XVII в., когда в ходе смуты появилась возможность развития России по польскому пути, находившийся в то время в Москве польский шляхтич Самуил Маскевич записал такие высказывания своего русского собеседника: «Ваша вольность вам хороша, наша неволя – нам, ведь ваша вольность… это своеволие, разве мы не знаем того… что у вас сильнейший угнетает худого, свободно ему взять у более худого владение и самого убить, а по праву вашему искать справедливости придется много лет, прежде чем дело завершится, а то и не завершится никогда. У нас самый богатый боярин самому бедному ничего сделать не может, так как после первой жалобы царь меня от него освободит».[165]
   Что касается людей низших сословий, то с XVI в. крестьянам запрещалось покидать свои земельные участки,[166] при этом они не были прикреплены ни к земле, ни к конкретному лицу; они были, если можно так выразиться, прикреплены к государству: крестьянин при посредстве помещика на в был сделан государственным работником.[167] Одновременно купцам запрещалось менять место жительства, а священникам слагать с себя сан и покидать приход.
   Наконец, еще одна деталь – простолюдинам запрещалось переходить в ряды служилых людей, тем самым достигалось не только жесткое сословное определение населения, но и расписание сословных обязанностей перед государством, которое олицетворяли служилые люди.[168] Таким образом, каждое сословие приобретало вид закрытого сообщества, в котором формировались собственная мораль, культура и традиции. Изменить свое сословное состояние было достаточно сложно, во всяком случае, попытки многих царей, в частности Ивана Грозного или Петра I, привлечь советников из низших слоев общества встречали мощное сопротивление высших сословий. И поскольку, как уже говорилось, государственная служба напрямую связана с владением землей и по-настоящему свободных людей просто не было, то выходило, что в России выстроилась система рабства, требовавшая безусловного подчинения по вертикали: с одной стороны, хозяину-владельцу, а с другой – представителю государства, которые, как правило, совпадали в одном лице.
   Таким образом, сопротивление владельцу-хозяину воспринималось как сопротивление власти, установленной Богом. Кроме того, иерархия управления предполагала, что владение, собственность и даже жизнь всех нижестоящих управленцев находились в прямой зависимости от вышестоящих начальников, благополучие которых, в свою очередь, зависело от царя. Здесь и кроется пояснение формулы С. Герберштейна о том, что все признают себя холопами, т. е. рабами своего Государя.[169]
   В результате в основании московского государственного порядка изначально были заложены два внутренних противоречия, которые все больше давали о себе знать. Первое можно назвать политическим и определить словами В. О. Ключевского: «Московский государь, которого ход истории вел к демократическому полновластию, должен был действовать посредством очень аристократической администрации». Это, собственно, и привело к открытому столкновению царя и боярства. Другое противоречие состояло в том, что интересы низших классов, труд которых был основой народного хозяйства, приносился в жертву интересам служилого сословия.[170]
   Здесь можно говорить еще об одной корректировке характера русского народа и согласиться с мнением Л. Н. Гумилева, писавшего, что русские люди эпохи Киевской Руси и Московского царства – два разных народа, и причина тому татарское наследие.[171] «В татарской школе, на московской службе выковался особый тип русского человека – московский тип, исторически самый крепкий и устойчивый из всех сменяющихся образов русского национального лица. Этот тип психологически представляет сплав северного великоросса с кочевым степняком, отлитый в формы осифлянского православия».[172]
   Однако вернемся к теме укрепления самодержавия. Долго умирающий[173] Василий III, которого называли «свершителем божественной воли» и «держателем ключей Божьих», сумел хорошо подготовить процедуру передачи власти. Мысль его свелась к тому, чтобы создать Ивану IV своеобразное регентство – боярский совет из доверенных лиц.[174] Согласно официальной летописи, Василий III, умирая, «приказывал» великой княгине Елене «државствовати скипетр великиа Русиа до взмужания сына своего». По Псковской летописи, Василий III нарек Ивана IV «великим князем и приказа его беречи до 15 лет своим бояром немногим».[175]
   В 1546 г. молодой Иван IV удивил бояр тем, что задумал жениться, но прежде хотел по традиции родителей своих «на царство садиться».[176] Таким образом, первым помыслом шестнадцатилетнего Ивана было уйти от боярской опеки, принять титул царя и венчаться на царство торжественным церковным обрядом. Вспоминая это событие, Иван IV писал: «Нам же пятагонадесят лет возраста преходяще, и тако сами яхомся строити свое царство, и по Божией милости и благо было началося строити».[177] Пожалуй, он был первым из московских царей, который внутренне почувствовал себя царем в библейском смысле этого слова – помазанником Божиим.
   16 января 1547 г. Иван IV венчается царским венцом и становится «первым на Москве нареченным царем». Через месяц, 2 февраля, отпраздновали его свадьбу с Анастасией Романовной Захарьиной (из старинного московского боярского рода), что явилось внешним показателем официально провозглашенной самостоятельности молодого государя. Как совершенно справедливо пишет С. О. Шмидт, столь торжественное утверждение единодержавия на всей территории Российского государства подрывало почву для притязаний бояр на соучастие в управлении государством и для притязаний отдельных областей государства на политическую обособленность.
   Кроме того, венчание на царство приравнивало московского государя к европейским монархам и лишало их почвы для установления в какой бы то ни было степени зависимости Российского государства.[178]
   После 1547 г. Москва сделалась царствующим градом.[179]Страну стали официально называть царством.[180] В представлении современников понятия «государство» и «царство» становятся тождественными. При этом одновременно пользовались наименованиями «Московское царство» и «Московское государство», «Российское царство» (даже «Русское царство») и «Российское государство».[181]
   О короновании Ивана IV иностранные государства были извещены не сразу. Узнав об этом, польские послы потребовали письменных доказательств, однако хитроумные бояре отказались, боясь, что поляки, получив письменный ответ, смогут обдумать возражения и тогда спорить с ними будет сложно.[182]
   Однако после взятия Казани и Астрахани появляется новый довод для оправдания царского титула и частично изменяется теория: теперь сначала говорят о царском звании Владимира Святого, который на иконах писан царем, затем ссылаются на титул и права Мономаха, и, наконец, после указания на взятие царства Казанского, констатируют, что и сам Иван IV стал царем.[183] Дело в том, что в греческом православии и славянстве бытовало представление об обретении царственной мощи через овладение центром, средоточием ее. Новый Рим, Константинополь, основывался не на развалинах старого. По идеальной последовательности событий, отраженной в житийной легенде, Константин Великий сам взял Рим, овладел им, вошел в него с победой, затем перешел из старого Рима в Византию и перевез в новую столицу столпы и статуи – символы имперской мощи. Славяне, назвав новый Рим Царьградом, мифологизировали его как символ царской власти. Ущербность воцарения Ивана IV[184] заключалась в том, что он не ходил победоносным походом на Царьград за царскими знаками, ибо Царьград к тому времени пал. Поэтому-то в сознании его оппонентов остро вставал вопрос о неправильности русского порядка событий.[185]
   Отвечая своим оппонентам, Грозный пытается доказать[186] истинность своего понимания власти, построенной на иных принципах, не свойственных дружинной традиции. По существу, послания Курбскому не что иное, как теоретическое обоснование правильности неограниченного самодержавия. При этом Грозный показал себя как политический деятель, который, осуществляя власть, владеет не только приемами приказа, но и убеждения.
   Грозный искренне верит, что самодержавие – единственно правильная форма суверенного правления.[187] Однако его понимание самодержавия буквально: он вникает во все мелочи управления, самостоятельно участвует в теологических диспутах,[188] ведет переговоры и общается с послами иностранных государств, при этом демонстрируя многие знания, недюжинный ум и красноречие. В своих письменных произведениях Иван IV приводит множество ссылок на древние русские летописи, цитирует наизусть библейские тексты, места из хронографов, русских летописей. Он был одним из самых начитанных людей своего времени, недаром современники звали его «словесной мудрости ротором».[189]
   Здесь уместно сказать, что многие авторы, в частности М. Ф. Владимирский-Буданов, считали, что термин «самодержавие», означающий единоличность и неограниченность полноты власти, коренится в древнем стремлении русского народа к «одиначеству»[190] с верховной властью, что предполагало тождество верховной воли и интересов населения.[191] Однако постепенно усилиями московских князей и при участии различных разработчиков политических учений, среди которых особо выделяется Иосиф Волоцкий, понятие о самодержавии русских царей изменилось совершенно.[192] Иосиф Волоцкий, основатель и игумен Иосифо-Волоколамского монастыря, создал основы идеологии самодержавия. Согласно его доктрине, Государь «естеством подобен всем человекам, властию же – Богу», его «власть имеет постановление от Бога» и «на божеском престоле», т. е. на всей русской земле, она простирается в отношении всех подданных, включая и удельных князей. Таким образом, являясь наместником Бога на земле, царь становится главой не только государства, но и церкви.[193]
   Иван Грозный писал, что «русские самодержцы изначала сами владеют своим государством, а не их бояре и вельможи»: «Бог дает власть, кому хочет… по Божьему изъявлению и по благословению прародителей и родителей своих… с рождения был я предназначен к царству: и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос».[194] Его же перу принадлежит еще более жесткая формула: «… помимо Божией милости, милости Богородицы и всех святых, не нуждаемся ни в каких наставлениях от людей…»[195]
   Грозный в переписке с вновь избранным польским королем Стефаном Баторием относительно источника власти указывает: «Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси по Божию изволению, а не по многомятежному человеческому хотению». Разговаривая с послами, он заявляет, что «в том ваша воля: мятежом человеческим хотя и кого бы хуже родом выбрали – то вам государь; а нам с кем пригоже быть в братстве, тот нам и брат, а с кем непригоже, тот нам и не брат».[196]
   Сравнивая формы правления в других странах, Грозный пишет, что о «безбожных (не православных. – Ю. П.) народах нечего говорить! Там ведь у них цари своими царствами не владеют, а как им укажут их подданные, так и управляют», т. е. превратились как бы в президентов коллегии вельможных сановников.[197] Он чрезвычайно трепетно относился к своему царскому титулу, все контакты с зарубежными государями осуществлялись с позиции равенства по положению московскому государю.[198] По тогдашним понятиям настоящий правитель должен происходить из древнего рода, получить власть по наследству и быть независимым[199] от какой-либо внутренней или внешней власти.[200] Очень строго определялось, кого из них русский царь может назвать братом, а кого – нет. В середине XVI в. государями-братьями считались турецкий султан, цесарь германский, король польский и крымский хан.
   Грозный с полным презрением обращается к шведскому королю: «А то правда истинная, а не ложь, что ты мужичий род, а не государьской». Он не хотел быть «старостой в волости», коими ему представлялись иные королевские особы.[201]
   Таким образом, шведский король Густав Ваза, избранный сословиями в 1523 г., равным не признавался по причине его зависимости от сената и по рождению: начало династии Ваза положило регентство. Грозный даже позволяет себе поучать Сигизмунда, который назвал шведского короля «братом»: разве не известно польскому государю, что дом Ваза происходит от водовоза? Этой же участи были подвергнуты дети Вазы, Эрих XIV и Юхан III, польский король Сигизмунд II и великий князь литовский.
   Уловив ограниченный характер английской монархии[202] и узнав об отказе английской короны от брачного союза, Иван IV утратил чувство меры и бесцеремонно упрекал Елизавету в том, что английская королева так неуважительно отнеслась к потомку римских кесарей. Он думал, что она госпожа себе и свободна в своих действиях, но теперь видит, что ею управляют другие, и кто же? Простые мужики! Однако наиболее интересна та часть письма, где он удивляется, что в Англии, помимо королевы, еще кто-то, даже простой человек, может владеть собственностью.[203] «Мимо тебя люди владеют… мужики торговые о государственных головах не смотрят… ищут своих торговых прибытков».[204] Не особенно церемонясь, Грозный называет Елизавету «пошлой девицей», «засидевшейся в девках».[205]
   Теория власти, по Грозному, включает в себя положение о разделении духовной и светской власти. Вывод о том, что священство не должно вмешиваться в светские дела, подтверждается множеством исторических примеров и ссылок на распад римской империи и падение Византии, ослабевшей под влиянием церкви. В литературе, предоставленной ему посредством греческих и итальянских подданных Софьи Палеолог, да и собственными учителями и наставниками,[206] Иван нашел полемику против теократии и доказательства в пользу самодержавия, мощной и передовой светской власти.
   Отрицая теократическую форму государственного правления, Иван IV говорит, что нет «красоты там, где государство находится в руках попа-невежды, а царь им повинуется», ибо когда «поп и лукавые рабы правят, царь только по имени и по чести царь, а властью нисколько не лучше раба». Таким образом, Грозный не воспринимает «ни многоначалия, ни многовластия», считая, что страны, в которых «цари были послушны епархам и вельможам», в конечном итоге погибли.[207] При этом он жестко разделяет обязанности и функции духовной и светской власти, говоря, что «одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, одно – священническая власть, иное – царская власть. Отшельничество подобно ягнцу беззлобному или птице, которая не сеет, не жнет и не собирает в житницы; монахи же хотя и отреклись от мира, но имеют уже заботы, подчиняются уставам и заповедям, если они не будут всего этого соблюдать, то совместное житие их расстроится; священническая же власть требует строгих запретов за вину и зло; допускает славу, и почести, и украшения, и подчинение одного другому, чего инокам не подобает; царской же власти дозволено действовать страхом и запрещением и обузданием и строжайше обуздать безумие злейших и коварных людей… Только священникам подобает смирение, царь же не может допустить над собой бесчестие». «Я, – пишет Грозный, – не захотел быть под властью своих рабов…»[208]
   Грозный выстраивает свою иерархическую систему государственно-церковного управления: «Во всех существах воздается от высших к низшим… те, которые поставлены от Бога начальствовать над другими, воздают низшим и подчиненным по их достоинству… Итак, сам управляй, как должно, своими желаниями, яростью и разумом, а тобою церковнослужители, а ими – священники, а священниками – священно-начальники, а священно-начальниками – апостолы и преемники апостолов. И если кто согрешит, нарушив свои обязанности, то исправлять должны святые того же чина, и чин с чином не смешивается. Пусть каждый останется в своем чине и в своем служении».[209]
   Грозный всем своим поведением доказывал, что церковь не может ни судить его поступки, ни покушаться на государственную власть, что он выше церкви и от его произвола зависит ее собственность, достоинство и жизнь ее сановников.[210]
   Таким образом, власть царя распространялась не только на светских, но и на духовных людей: царь свободно распоряжался жизнью и имуществом всех.[211]
   В то время как в Европе, с XIII в. начинает постепенно утверждаться различие между собственностью монарха[212], государства[213] и собственностью частной,[214] в понятие власти московского государя входит очень существенное и характерное для России обстоятельство – явная патримониальная окраска власти, которая происходила из порядков, традиций и культуры удельной старины. Однако при Мономахе «отеческая опека» уступила место «простой политической гегемонии» старшего, сильного над младшим, зависимым.[215] Вся полнота владельческих прав князя на наследственный удел была усвоена московскими государями и распространена на все государство.[216]
   Эта мысль явно просматривается в написанном Сильвестром «Домострое», рисующем образ строгого, но справедливого отца, грозу семейства, ответственного за своих домочадцев и слуг, которые должны бояться своего отца, мужа и хозяина, как он сам должен бояться царя и служить ему верой и правдой. Таким образом, по «Домострою» выходило, что русское государство – та же семья и законы управления государством и семьей одни и те же. Кроме того, русский царь хоть и крут, грозен и страшен, но все же справедлив. Почитать его надо как отца родного, ибо он один отвечает за жизнь, имущество и поступки своих детей – подданных.[217]
   Так, на основе одного из основных принципов православия – неограниченности патриархальной власти, выстраивается пирамида централизованного управления обществом, главными элементами которого являются государство и семья.
   Поэтому-то Грозный и считал себя собственником своей земли (государства),[218] людей, которые жили на этой земле, и их собственности. Очень точно эту мысль сформулировал Иван Тимофеев, сравнив русское государство с «домом сильножителя». Собственно, об этом же говорят московские бояре во время переговоров с литовскими послами: «… Русская земля вся – вотчина государя нашего;… наши государи самодержцы, никем не посажены на своих государствах; а ваши государи – посаженные государи; так который крепче – вотчинный ли государь, или посаженный – сами рассудите».[219]
   Именно такое понимание верховной власти как собственности лежит в основе русского самодержавия. Действительно, кто из западных монархов мог казнить высших сановников государства, приговаривая, что «жаловать своих холопов мы всегда были вольны, вольны были и казнить», и утверждать, что «русские властители ни перед кем не отчитывались и не судились с подданными своими ни перед кем»?[220] Кто из них мог назвать вассала своим холопом? Суть этого явления – не в формальном признании: «Аз холоп твой», а в безудержном произволе, когда любого высшего сановника без суда и следствия можно затравить псами, поджарить на медленном огне, посадить на кол, казнить. Для Грозного не важны ни вина, ни добродетель подданного; их определяет сама царская воля, которую ведет только одно – желание монарха. В формуле «аз холоп твой» отражена история становления деспотического самодержавия, власти, не имеющей границ.[221]
   Надо сказать, что почву для появления и расцвета отношений подданства подготовило все то же монгольское нашествие. Новая знать возникла при княжеском дворе.[222] Дворяне, как слуги князя, становятся собственниками земли, а большей частью ее пользователями.[223] Они составляют верхушку служилых людей – аристократов, которые поставляют ко двору военачальников и администраторов.
   Эта дворянская прослойка в массе своей была бедна, экономически неустойчива, жадна до земли и крестьян, но вполне определенна в своих политических симпатиях и антипатиях. С самого возникновения дворянство было поставлено в положение соперника боярства, однако соперника слабого, неуверенного в завтрашнем дне, жившего одними княжескими милостями; поэтому в глазах дворянина сначала князь (ХII–ХIII в.), а затем царь был и умным кормчим, и сильным крепостью, и могучим дубом, и противостоящим бурям и ветрам, а боярство – жадным, напористым обидчиком. «Лучше мне в лаптях жить при княжеском дворе, чем в сафьяновых сапогах при боярском», – говорил один из княжеских слуг, Даниил Заточник.[224]
   Идейными наставниками Ивана IV были Иосиф Волоцкий (советник отца и деда Грозного) и Вассиан Топорков. Благодаря их рассуждениям Иван воспринял идею божественности собственной власти, которая не может быть ни разделена, ни ограничена, ни подчинена какому-либо контролю.
   Интересны, например, рекомендации, данные царю Вассианом Топорковым, одним из старых и верных советников покойного Василия III, в Николо-Песношском монастыре, где Иван IV остановился на пути в Кириллов. На вопрос царя о том, как ему успешно царствовать и держать вельмож своих в послушании, Топорков ответил: «Если хочешь быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если так будешь поступать, то тверд будешь на царстве и все будешь иметь в руках своих. Если же будешь иметь при себе людей умнее себя, то по необходимости будешь послушен им». По мнению А. Курбского, после этой встречи царь полностью изменился, перестал слушать советов и правил самостоятельно.[225]
   Ссылки Волоцкого и Топоркова на Библию укрепляли уверенность Грозного в богоизбранности собственной власти: «Всякая душа да повинуется владыке, власть имеющему; нет власти, кроме как от Бога: тот, кто противится власти, противится Божьему повелению» (1-е посл, к римлянам, 1–2; 5); «Надобно повиноваться не только из страха, но и по совести» (там же: 5); «Берегитесь, чтобы вам не увлечься заблуждениями беззаконников и не отпасть от своего утверждения…» (2-е посл. св. ап. Петра, 17); «Рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом, в простоте сердца вашего, как Христу, не с видимою только услужливостью, как чревоугодники, но как рабы Христовы, выполняя волю Божию от души, служа с усердием, как Господу, а не как человекам… И вы, господа, поступайте с ними так же, умеряя строгость, зная, что и над вами самими и над ними есть на небесах Господь, у которого нет лицеприятия» (Посл, к ефесянам, 5–9); «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым» (1-е посл. св. ап. Петра, 18).
   Веря в свою богоизбранность, он считал себя орудием высших начал и не допускал мысли о каком-либо посягательстве на свою волю, тем более в виде непрошеного совета. Поэтому-то слушал он только тех, кого хотел слушать, награждал того, кого хотел награждать, и наказывал тех, кого считал нужным наказывать. Совершенно естественно, что при такой системе власти место боярского совета явно второстепенно, а влияние на политику государства ничтожно.[226]
   В полемике с Курбским, говоря о власти самодержца и посягательстве на нее со стороны подданных, Грозный пишет, что пользуется ею не из гордости и хвастовства: «Нечем мне гордиться, ибо я исполняю свой царский долг и не делаю того, что выше моих сил. Скорее это вы надуваетесь от гордости, ибо, будучи рабами, присваиваете себе святительский и царский сан и учите, запрещая и повелевая».[227] Он обвиняет Адашева и Сильвестра в стремлении утвердить в Русском государстве систему ограниченной монархии, где царь «почтен» лишь «председанием», обладает лишь номинальной властью, в то время как власть реальная находится в руках его советников.
   Обосновывая единовластие, Грозный приводит библейскую истину: «Горе мужу, которым управляет жена, горе городу, которым управляют многие!» (Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова, 25:24). При этом он ссылается на недавнюю русскую историю, вспоминая о разорении, которое было на Руси, когда в каждом городе существовали свои начальники и правители, и делает вывод: «Если не будет единовластия, то даже если и будут люди крепки, и храбры, и разумны, но все равно уподобятся неразумным женщинам, если не подчинятся единой власти», так как «при правлении многих – один хочет одного, другой другого».[228]Царство, раздираемое междоусобной распрей и смутой, нежизнеспособно, так как «царство разделенное не может устоять» (Мрк, 3:24).
   В этом вопросе он соглашается с Пересветовым,[229] утверждавшим, что причиной гибели многих библейских государств, да и самой Византии, было подчинение царей вельможам, ибо представительное или коллективное правление не может привести к благу государства, так как власть не дается подданными, она от Бога, наследственная, всеобъемлющая и никому не подконтрольная.[230]
   Пересветов призывал Ивана держать в узде вельмож и богачей, положить конец произволу бояр и проявлять к ним суровость. Пересветов ненавидит аристократию, хочет полного уравнения всех служилых людей, возможности развития талантов из среды простых шляхтичей, для достижения чего необходимо отодвинуть боярство от влияния на царя и создать сильную монархическую власть, опирающуюся на армию. Опора делается на средние слои населения, что непременно ведет к усилению демократической тенденции.
   Государство, считал Пересветов, должно быть построено по военному образцу: правление должно быть грозным, юстиция – краткой, суд – суровым. Эталон – государство и войско Магомета II (1451–1481), покорителя Константинополя,[231] и Солимана П.[232] Дальнейший ход событий, в частности понятие о самодержавии, учреждение опричнины и «грозное правление», говорят о том, что идеи Пересветова оказали серьезное воздействие на Ивана IV.
   Итак, после осознания своего великого предназначения Иван IV решил освободиться от тех, кто мешал реализации этого предназначения.
   Учреждение опричнины и террор опричников были вызваны стремлением упрочить самодержавную власть, окончательно освободиться от опеки боярства, способного ограничить власть царя.[233] Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов детские обиды Ивана на бояр, его многочисленные жалобы на казнокрадство.[234]Именно с этими обстоятельствами было связано уложение в 1550 г. нового «Судебника», который был гораздо лучше систематизирован, чем предшествующий, и учитывал судебную практику, исходя из которой были отредактированы многие его статьи. В частности, впервые устанавливались наказания для взяточников – от подьячих до бояр.[235]
   Если же обратиться к экономическим результатам опричнины, то можно заметить, что она не изменила структуру феодального землевладения в России. Крупные землевладельцы благополучно пережили опричнину, изменился их персональный, но не социальный состав.[236]
   Говоря о социальных результатах опричнины, невозможно не обратить внимания на то, что она совершенно уничтожила остатки человеческой свободы, которая была противна Ивану и своеобразно им понималась.[237] Опричнина так повлияла на формы российского крепостничества, что юридически с течением времени оно все больше напоминало рабовладение: крестьянин был прикреплен в большей степени к личности феодала, чем к земле, никакие государственные нормы не регламентировали отношения барина и крепостных.[238] При Иване IV не только прекращен крестьянский переход, но и положение крестьян было доведено до крайности. Об этом свидетельствуют и работы Пересветова и Матфея Башкина, и публицистика представителей ортодоксально-церковного направления. Ермолай Еразм, Максим Грек, Вассиан Патрикеев и даже Иосиф Волоцкий обращали внимание царя на тяжелое положение крестьян и предлагали различные меры для его изменения.[239] Об угнетении народа[240]пишет и Курбский. Перечисляя бедствия всех чинов государства, он указывает, что «купеческий чин и земледелец… стражут, безмерными данями продаваеми».[241] Любопытна явная демагогия Грозного по поводу того, что он сам готов пострадать ради христиан в борьбе с врагами не только до крови, но и до смерти. Он верит в то, что ему, как рабу, предстоит Божий суд не только за свои грехи, вольные и невольные, но и за грехи подданных, совершенные из-за его (царя) неосмотрительности.[242]
   Наконец, самое главное «завоевание» опричнины – с ее помощью был установлен такой деспотический режим, при котором возникло своеобразное равенство всех сословий: и бояре, и дворяне, и купцы – все стали рабами царя.
   Характерной чертой правления Ивана IV, и не только его, было то, что власть организует все силы общества для войны, собирает промышленную деятельность для военных финансов; правительство хочет, чтобы таланты и капиталы всех служили ему одному. Оно берет на себя слишком много руководительства, ничего не оставляя самодеятельности общества. В этом заключался как источник великой силы и могущества Московского государства, так и главная опасность, так как общество молчало и правительство не могло знать о перенапряжении его сил.[243]
   Подобная жесткая централизация приводит к тому, что общество перестает думать, а человек – самостоятельно принимать решения; зависимость от государства ведет к пассивности людей и преувеличению ими возможностей государства, представители которого также склонны преувеличивать свои силы и полномочия. Да и откуда может взяться самостоятельность, если право частной собственности и элементарные свободы отсутствуют?
   Любые начинания государства, требующие массового участия и местной самостоятельности, чаще всего были сопряжены с колоссальными трудностями. Например, реформы местного управления проводились в жизнь чрезвычайно тяжело. Пожилые и не очень здоровые люди, ставшие губными старостами (было предписано избирать на эту должность лишь тех дворян, кто уже не способен к военной службе), не горели желанием бросать свои имения и бесплатно выполнять многотрудные административные обязанности. Многие отказывались целовать крест,[244] без чего нельзя было вступить в должность, некоторые уезжали из своих уездов в Москву. Новоявленных администраторов приходилось ловить, сажать в тюрьму или насильно отправлять в свои уезды.[245]
   Однако очень скоро, после образования Московского государства, центральные органы управления стали строить свою работу не только по функциональному, но и по территориальному принципу, что явилось немаловажным фактором, обеспечивающим единовластие, поскольку подобное учреждение органов местного управления не предполагало развития политического самосознания. Вот что пишет по этому поводу П. Н. Милюков: «При самом начале развития наших учреждений мы наталкиваемся на огромную разницу с западом. Там каждая область была плотным замкнутым целым, связанным особыми правами… Наша история не выработала никаких прочных местных связей, никакой местной организации… Присоединенные к Москве области распадались на атомы, из которых правительство могло лепить какие угодно тела. Но на первый раз оно ограничилось тем, что каждый такой атом разъединило от соседних и привязало административными нитями к центру».[246]
   Завершая разговор о времени и условиях становления самодержавия в России, по-видимому, следует солидаризироваться с мнением Г. В. Плеханова, который, отвечая на вопрос о том, что нового внес Иван IV в теорию и практику Московского государства, писал, что введенная им новизна означала полное уничтожение всего того, что так или иначе задерживало окончательное превращение жителей Московского государства в рабов перед лицом государя, совершенно бесправных как в личном, так и в имущественном отношении. Идеология русского самодержавия, возникшая во времена Грозного, есть идеология абсолютной монархии в «восточном смысле слова».[247] Думаю, однако, что Грозный, обладавший глубокими знаниями, черпал свою государственную инициативу не только из татарского прошлого Руси и византийского опыта, но и из Рима, поскольку последние имели общие корни.
   И здесь необходимо обратить внимание на то, что Рим, создав мощнейшую политическую традицию, практически не был озабочен ее идеологической подпоркой, а жречество не оказывало значительного влияния на жизнь общества, в то время как Византия, напротив, обладала высочайшей духовностью, но ее внутренняя политика не принесла каких-либо серьезных инновационных элементов. России, прямой наследнице Византии и косвенной – Рима, удалось не только сохранить византийскую духовность (идеологию), но и воспользоваться некоторым политическим опытом Рима.[248]
   Разговор о римском опыте вполне уместен, и примеров заимствования достаточно много. Скажем, не использовал ли Иван IV (Петр I, большевики и другие реформаторы) уроки проведения и результаты реформ Сервия Туллия (538–535 гг. до н. э.), предпоследнего римского императора? Уравняв по территориальному принципу патрициев и плебеев и разделив их по экономическому принципу, Сервий Туллий подорвал могущество старой родовой знати и вывел на политическое поле силы, ранее и не помышлявшие об участии во власти, что было, по-видимому, первым шагом к равенству всех перед государством; а заменив родовое войско единой военной обязанностью для всего населения, ввел новый принцип комплектования армии – народное ополчение; он положил начало образованию двух классов общества – имеющих и не имеющих политические права,[249] каждый из которых обладал разными правами и обязанностями по отношению к государству[250].
   Аналогии здесь вполне уместны: Грозный брал на вооружение только то, что вписывалось в его понимание власти. Если же говорить о последнем тезисе и политических правах, основанных на собственности, то надо сказать, что российский вариант такого общественного деления выглядел более экстравагантно, чем римский.[251] Все будущие реформаторы России, за исключением, пожалуй, только П. Столыпина, рассуждая о вопросах прав человека, думали прежде всего о политических правах и никогда о правах экономических. Видимо, это еще одно подтверждение известного тезиса о том, что политическая составляющая общественного развития не может развиваться без экономической базы. Политическое сознание возникает только на основе собственности, которая, в свою очередь, дает некоторую, безусловно относительную, независимость от государства.
   В результате в России сложилось два уклада, при этом принесенные ими принципы организации так глубоко внедрились в массовое сознание, что любое развитие общественной, и тем более государственной, жизни виделось и во многом продолжает видеться как некая относительно устойчивая комбинация характеристик, свойственных удельному и единодержавному укладу.[252]
   Необходимо сказать, что политический спор между Грозным и его оппонентами при его жизни закончен не был, и Иван, впрочем как и многие из его критиков, так и не узнал о том, сбылись ли те или иные его пророчества. Думаю, будет справедливо сказать, что основные принципы государственной власти, достроенной Иваном Грозным, остались незыблемыми и после его смерти. Об этом писал Д. Флетчер в своей книге «О государстве Российском».[253] Приведем его отдельные наблюдения:
   – «правление у них чисто тираническое»;
   – «дворянству дана несправедливая и неограниченная свобода повелевать простым, или низшим, классом народа и угнетать его во всем государстве, куда бы лица этого сословия ни пришли, но особенно там, где они имеют свои поместья или определены царем для управления»;
   – «и дворяне и простолюдины в отношении к своему имуществу не что иное, как хранители царских доходов, потому что нажитое ими рано или поздно переходит в царские сундуки»;
   – «жизнь человека считается нипочем»;
   – «о состоянии низшего класса и простого народа… о свободе их можно судить по тому, что они не причислены ни к какому разряду и не имеют ни голоса, ни места на соборе или высшем земском собрании. Они сами себя признают холопами, т. е. крепостными людьми или рабами, так точно, как, в свою очередь, дворяне признают себя холопами царя»;
   – «что касается до земель, движимого имущества и другой собственности простого народа, то все это принадлежит ему только по названию и на самом деле нисколько ни ограждено от хищничества и грабежа как высших властей, так даже и простых дворян, чиновников и солдат»;
   – «дворяне и духовенство… довольствуются тем, чтобы все бремя лежало на простолюдинах и что могут облегчить сами себя, сваливая все на них»;
   – «закон, обязывающий каждого оставаться в том состоянии и звании, в котором жили его предки, весьма хорошо продуман для того, чтобы поддержать подданных в рабстве… сын мужика, ремесленника или земледельца остается навсегда мужиком, ремесленником и проч. и не может идти далее, кроме того чтобы, выучившись читать и писать, достигает до повышения в священники или дьячки».[254]
   Наконец, Д. Флетчер писал, что политика Ивана Грозного «так потрясла все государство и до того возбудила всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что это должно окончиться не иначе как гражданским пожаром».
   Так, собственно, и случилось: после смерти Ивана IV началась смута, и развитие государственности на Руси вполне могло пойти по польско-литовскому сценарию, где отсутствовало единство государства и шляхта каждой области создавала маленькое, вполне самостоятельное общество со своим парламентом, который направлял в общегосударственный сейм своих депутатов, наделяя их полномочиями, связанными с интересами местной корпорации. Однако этого не произошло.[255]

Глава 2
Зарождение и попытки ограничения самодержавия в XVI–XVII вв.

§ 1. Субъекты и изначальные попытки ограничения самодержавия

   Предположительно с тех времен, когда в России стала выкристаллизовываться идея единовластия, возникли, развивались и сохранялись, в той или иной степени организованные[256] и влиятельные, общественные группы, которые в разное время и с различным успехом создавали известный противовес княжеской, а затем и царской власти. Как уже говорилось, это православная церковь в лице своих высших иерархов, боярство и служивое сословие.
   Попробуем проанализировать поведение духовенства и боярства в борьбе за участие во власти и ответить на вопрос, почему они так и не сумели ограничить российское самодержавие.
   Церковь. Христианизация Руси (а россияне, как известно, были обращены в христианство последними в Европе) принесла с собой мощное культурное влияние Византии. Появляется новый общественный класс – духовенство, возникает новое, церковное общество, у которого свои правила и законы, иерархия, свой круг лиц и подведомственных учреждений. Все это положило начало постепенному развитию нового взгляда на общественные отношения.
   Выбор Русью православия был вполне естественным, если принять во внимание тогдашнее богатство и могущество Византии, а также особое значение для Древней Руси торговых отношений с ней. Однако то, что Россия восприняла христианство у Византии, а не у Рима, имело далеко идущие последствия для ее дальнейшего исторического развития. Она стала единственным государством Европы, унаследовавшим византийскую схему построения государственно-общественных отношений. Видимо, это стало одним из наиболее судьбоносных факторов российской истории.
   После принятия православия Русью Византия пришла в упадок. И уже к XVI в. Московское государство было единственным крупным царством в мире, проповедовавшим восточный вариант христианства. Подвергаясь постоянным нападкам со стороны католичества и ислама, православие, а с ним и Московское государство, все более замыкалось в себе и делалось все нетерпимее к иным взглядам как на религиозные вопросы, так и на проблемы государственного строительства. Таким образом, принятие христианства, вместо того чтобы сблизить Россию с христианским миром, привело ее к изоляции от соседей.[257]
   Кроме того, православная церковь по своей природе децентрализована, состоит из самостоятельных национальных единиц, построенных по принципу автокефальности. Важнейшие церковные вопросы решаются соборами в традициях раннего христианства. Все это не создавало возможности для единства в борьбе за интересы церкви от покушений светской власти.
   Рассматривая положение церкви в организации государственно-правовых отношений,[258] следует обратить внимание на то, что в дохристианский период истории очень часто глава государства был облечен священным саном высшего жреца.[259] Александр Македонский заставлял греков признавать себя богом.[260] С появлением христианского учения должна была измениться и эта мировоззренческая установка, поскольку дело церкви как общества верующих – спасение людей. Подобная цель чужда государству, для которого приоритетами деятельности являются земное обогащение и приобретение мирской славы. Это и предполагает наличие двух порядков жизни – духовного и светского, которые должны совместно жить и развиваться.[261]
   Сначала этот паритет отношений, по-видимому, поддерживался: христианские императоры не вмешивались в дела церкви (Константин, Валентиниан Маркиан, Феодисий I, Феодисий II и др.), а церковь в ответ формулировала обязанности верующих по отношению к государству: «надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести» (Посл. ап. Павла к Римлянам, 13:6). Наконец, Августин (354–430), почувствовав, наверное, появляющиеся амбиции светской власти, говорит о том, что если власть приказывает что-то противное божественной воле, то можно ее не слушать: сказано, несть власти, нежели от Бога; все исходящее от Бога хорошо устроено; так дайте нам власть, хорошо устроенную, и мы не будем сопротивляться. Надо сказать, что пастыри открыто порицали нечестивых правителей, установки которых нарушали тот порядок, который ввел Константин Великий.[262] Так выстраивалась симфония властей, т. е. система взаимоотношений между церковью и государством.[263]
   На Халкидонском соборе (451 г.) восточная церковь была включена в ритуал избрания и освящения императорской власти. В 451 г. впервые в истории император Маркиан был венчан на царство константинопольским патриархом.
   Этим актом формально подтверждалась истинность идеи о превосходстве духовной власти.[264] Кроме того, на том же Соборе, не без усилий императора, константинопольский патриарх получил первенство над другими православными иерархами, а восточная церковь тем самым завершила совершенствование своей организации. Таким образом, интерес государства и церкви, будучи взаимным, завершился союзом. В частности, указами императора Маркиана в 452 г. началось государственное преследование религиозного инакомыслия: сочинения еретиков уничтожались, собрания запрещались, участие в них влекло за собой телесные наказания, штрафы, конфискацию имущества, ссылку, изгнание с государственной службы людей, проповедовавших другие формы религии.[265]
   Постепенно влияние императора на церковные дела усилилось; дальнейший же ход истории показал, что духовная власть стала лишь прикрытием власти политической. В результате система государственной власти получила еще один элемент – церковь и ее собственность. Право государства на церковное имущество признавалось неоспоримым.
   Указание на божественное происхождение императорской власти в Византии разумелось в словах «во Христе верный» и предполагало право императора быть не только защитником и покровителем церкви, но и блюстителем чистоты веры (ортодоксии).[266]
   Византийский император, ставший главой церкви, имел возможность и право вмешиваться в ее важнейшие дела, но и церковь была под покровительством государства, использовавшего власть для поддержки решений церкви на всей своей территории. Именно о такой царской обязанности напоминал Патриарх Константинопольский Василий I в 1993 г.: «Царство и Церковь имеют между собой тесное единение и общение, и невозможно отделить одно от другого».[267]
   Юстиниан первым из императоров Византии осознал вселенское значение и величие императорской власти; в годы его правления была сформулирована идея объединить мир под началом империи и христианства. Он ощущал себя верховным правителем своих подданных, вне зависимости от их происхождения, богатства и прошлых заслуг.
   Во времена Юстиниана (527–565) власть императора над церковью стала абсолютной. Он увлекался теологией и считался признанным теоретиком религии, автором законодательной регламентации религиозной деятельности. Император созывал соборы, утверждал их решения и возводил их до уровня закона, диктовал церкви догматы, дисциплину, право, обязанности – словом, сделал ее органом своей высшей, святейшей власти. Его законодательство наполнено актами о церковном устройстве, детальной регламентацией всей религиозной жизни. Защита и насаждение истинного вероучения в его сознании ассоциировались с главной обязанностью императора перед Богом и людьми. Он стремился к сосредоточению всех христиан в «одно стадо» и считал вполне справедливым лишать земных благ того, кто неправильно поклоняется Богу. Беспощадно борясь с язычниками, Юстиниан стремился к православному единению христианства. С этой целью он запретил распространение старых доктрин посредством преподавания и закрыл афинскую школу. В единой империи должны быть единый закон и единая вера, единая духовная власть – его вера и воля. После упорядочения законодательства и принятия «Кодекса Юстиниана» он запретил толковать и комментировать законы, поскольку это было прерогативой императора. Любопытно, что в конце жизни он все меньше и меньше обращался к делам государства и предпочитал проводить время в спорах с иерархами церкви и монахами.[268]
   Наконец, византийский император Никифор I (802–812) окончательно обосновал идею первенства государства над церковью.[269]Тем не менее официально признаваемым и внешне подчеркиваемым режимом взаимоотношений была так называемая симфония,[270] в рамках которой императоры чаще всего демонстрировали формальное равенство и уважение к церкви.[271]
   Будучи наследницей византийских традиций, русская православная церковь время от времени претендовала на более существенную роль при распределении государственной власти. Об этом свидетельствует хронология развития государственно-церковных отношений в России, которые, кстати сказать, развивались практически по тому же сценарию, что и в Византии.
   Начиная с XIV в. церковь и государство находятся в некотором равновесии. Кроме того, к приходу монголов византийское христианство уже модифицировалось как неотъемлемая часть русской культуры. Однако завоеватели фактически устранили Рюриковичей от решения проблемы примата светской (княжеской) власти перед властью церковной, церковь получала небывалые имущественные, землевладельческие права и льготы. Язычники никак не намеревались вмешиваться в проблемы религии, и уж тем более не интересовали их вопросы догматики. Монголы дали русской церкви возможность небывалого возвышения, и она эту возможность использовала в полной мере: духовенство сделалось реальной политической силой. Если Рюриковичи были для монголов просто вассалами, покорными или непокорными, то духовенство – жрецами чужих богов, которых следовало задобрить, чтобы они не причиняли зла.[272]
   Усилившись экономически, став крупнейшим землепользователем, церковь начала претендовать на принятие самостоятельных и независимых решений. Светская власть, в силу своей слабости, напротив, вынуждена была строить свои отношения с церковью на основе компромиссов. Отсюда можно сделать вывод, что в это время церковь не была послушной и беспрекословно следовавшей политике государства.
   В период феодальной раздробленности Руси церковь достаточно спокойно переживает притязание княжеской власти и, помня византийскую традицию, усиленно участвует в процессе образования государства,[273] помогает развитию основных государственных институтов.[274]
   Пришедшая на Русь православная церковь имела свои канонические законы, во многом не согласовывавшиеся с обычаями русских. Кроме того, из Византии прибыло множество образованных и влиятельных духовных и светских людей, которые привыкли к своему праву и не желали подчиниться ни в личных, ни в имущественных вопросах праву русскому. Тем более что обычное русское право во многом противоречило учению христианской морали и канонам церковного права (многоженство, способы и условия совершения брака, отпущение жены, наложничество и др.). Итак, христианство потребовало настоящего переворота во всех сферах правовой жизни Древней Руси.
   Действительно, с самого начала русской государственности каноническое право стало основой права светского. Известно, например, что «Русская Правда» вышла из-под пера церковного законоведа; ее составитель, не заимствуя дословно тексты памятников церковного и византийского права, все же руководствовался этими документами. О том, что она родилась в сфере церковной юрисдикции, свидетельствует то, что «Русская Правда» как светский нормативный акт имела в качестве источников древнюю русскую Кормчую,[275] извлечение из законов Моисеевых, эклогу (свод, составленный при иконоборческих императорах-соправителях первой половины VIII в., содержащий преимущественно постановления семейного и гражданского права), закон Судный людем – «Судебник» царя Константина, содержащий статьи о наказаниях[276] и церковные уставы первых христианских князей Владимира и Ярослава.[277]
   То же можно сказать и о постановлениях Стоглавого церковно-государственного собора (1551), которые имеют двоякое значение. В частности, в них содержится много определений, прямо касающихся светской юрисдикции: семейного, гражданского, уголовного и, наконец, государственного права.[278]
   Действия церковной власти были проникнуты духом соборности.[279] Соборы малые и большие происходили часто, на них обсуждались вопросы церковной жизни и важнейшие дела церкви, начиная с выборов высших иерархов (да и государства, поскольку часто было очень трудно прочертить границу между ними). При этом значение соборов как церковной власти было очень существенным, что видно из происходящих время от времени столкновений иерархии и государства.[280] Таким образом, Соборы представляли вполне реально высшую церковную власть, и государственная власть, признавая это, сама обращалась к ним в случае различных недоразумений. Наконец, именно духовные Соборы дали форму и имя будущим Земским соборам.
   С принятием христианства духовенство в той или иной форме участвует в работе органов власти и управления Российского государства. Более того, успехи российской государственности находились в тесной связи с успехами христианства.
   Начнем с того, что в работе веча наравне со всеми участвовали и духовные лица; часто, как, например, на киевском вече 1147 г., работой этого органа руководил митрополит или другое духовное лицо.[281] Более того, в Новгороде существовала традиция вечевого избрания владыки. В выборах, помимо народа, принимали участие князь, духовенство и мирские чиновники, состоящие на службе при особе владыки.[282]
   Важным обстоятельством участия в государственной деятельности было утверждение и религиозное освящение княжеской, а позже и царской власти. Религиозные обряды совершались при вступлении нового князя на престол уже с древних времен. В начале XIV в. в обряде посажения на стол участвует митрополит; в 1319 г. «прииде благоверный князь Михайло (Ярославич Тверской) в Русь (из Орды) и посажен бысть на столе великого княжения в Володимери… митрополитом Киевским и всея Руси Максимом»; посажение совершалось тогда в церкви (сначала во Владимире, потом в Москве, в Успенском соборе).[283]
   Достаточно часто высшее духовенство призывалось в Боярскую думу.[284] Боярская дума в чрезвычайных, но, впрочем, очень частых случаях усиливалась новыми членами и превращалась в Земский собор. Соборы возникли в форме усиленного состава Думы уже во времена объединения Руси, но особенно торжественную и правильную форму выражения мнения всей земли им придал Иоанн Грозный.
   Наконец, согласно традиции, в случаях междуцарствия царская власть представляется на Земском соборе лицом, заменяющим государя (патриархом[285] или Думой). Поэтому патриархи или лица, их замещающие, имели право созывать Земский собор[286] и вести его заседания.
   Видимо, уместно говорить также и о косвенном участии церкви в решении государственных дел. Речь, конечно, идет о советах, личном влиянии пастыря, например духовника, исповедях, демонстрации солидарности и единства и т. п.[287]
   С середины XV и в начале XVI в. государство постепенно берет перевес над церковью. Это связано с тем, что границы влияния русской православной церкви (со времени отделения Киевской митрополии) совпадали с границами государства, и поэтому все высшие чины церкви стали подданными великого князя и царя.[288] Связь церкви и государства усилилась и стала еще тесней со времени, когда русские митрополиты посвящались уже не в Царьграде, а в Москве.
   В Древней Руси с введением христианства постепенно утверждается мнение о верховенстве духовной власти. Византийские патриархи в настольных грамотах новопоставленных митрополитов писали, что великие князья, равно как и другие русские князья и сановники, должны воздавать им честь, показывать духовную любовь и послушание с благоговением.[289] Позиция эта укрепилась с введением в 1589 г. патриаршества, когда значение церкви начало уравновешиваться со значением государства.[290]Важно подчеркнуть, что отношения царя с митрополитами и патриархами были непосредственными, и взаимовлияние часто зависело от личных качеств, амбиций и целей сторон. Голос церкви и ее иерархии, по образному выражению Л. Тихомирова, был слышен как во дворце, так и во время царского совещания с боярами и Земскими соборами.[291] Во всяком случае, высшее духовенство принимало непосредственное участие в обсуждении и решении наиболее острых политических вопросов государства.[292]
   Некоторые патриархи, стремясь к независимости, считают себя даже равными во власти с царями и титулуются «Великими государями» (Филарет при Михаиле Федоровиче, Никон при Алексее Михайловиче)[293]; в таких случаях обнаруживается обратное влияние церкви на государственные дела.
   Попытка утверждения идеи о главенстве церкви над государством была предпринята Никоном на церковном Соборе 1666 г.[294]Успеха она не имела, Собор подтвердил, что царь имеет право управлять всеми своими подданными, включая духовенство, которые, вплоть до патриарха, должны подчиняться ему во всех вопросах, включая догматические.[295] С падением Никона равновесие восстанавливается.
   Многие иерархи считали, что основой верховенства церкви, кроме морального авторитета, является еще и ее хозяйственно-общественная организация. Православная церковь постепенно становится крупнейшей хозяйственной организацией. У духовенства большая часть времени и помыслов уходила на заботу, поддержание и охрану своего имущества. По некоторым оценкам, в XVI в. в собственности церкви находилось до трети всей земли. Правда, о собственности в строго юридическом смысле говорить не приходится. Государство (князья и цари), по существу, передавали ее по праву условного владения, которое нужно было постоянно подтверждать. Таким образом, церковная земля была специализированным видом казенной собственности.[296] Именно поэтому церковь не имела особого желания ссориться с государством и царями.[297]
   В конце XV в. на почве хозяйственной деятельности в глубине самой церкви появилось новое движение нестяжателей, деятельность которых разбила церковь на две партии, различно смотревшие на политическую функцию церкви в обществе. Одни говорили, что русское духовенство настолько поглощено мирским богатством, что, забыв о духовном росте, ласкается всячески к властям и угождает им, чтобы сохранить свое и приобрести еще большее; только нищая церковь, не погрязшая в суете мирской, способна не склонить головы перед государством, а послужить совестью народной. Консервативная же партия любостяжателей, которую возглавлял настоятель Волоколамского монастыря Иосиф, стояла за тесное сотрудничество с монархией, мотивируя свою позицию стремлением сохранить в государстве истинно христианский дух. Философия этой партии приводила церковь к роли сотрудницы государства.
   Особое место в этом споре заняло боярство. Интересы стяжателей разошлись с интересами боярства, которое воспринимало церковь как конкурента в борьбе за землю. Поэтому боярство было против любого ее усиления, противником монастырского землевладения и автокефальности русской церкви, так как ее независимость открывала возможность вмешательства русского государя в церковные дела. Боярство возражало против подчинения церкви государству и поддерживало нестяжателей.
   Однако победительницей в споре нестяжателей и любостяжателей стала монархия,[298] которая, используя и поддерживая обе стороны, сумела сначала избавиться от влияния любостяжателей, а затем приступила к секвестированию церковной земли.[299]
   Чрезмерная занятость церкви своим хозяйством и обогащением, упущения в области духовности и образования привели к дальнейшему усилению государства в противоборстве с церковью и расколу, который стал мощным ударом по престижу церкви.
   Всему этому предшествовал драматический период относительно короткого по времени усиления церкви времен первых Романовых. Это усиление связано с именами патриарха Филарета, отца Михаила Романова и особенно патриарха Никона.
   Никон был шестым патриархом Московским и всея Руси. Он считал, что чрезмерная власть государства над церковью, существовавшая в то время (надзор государственной власти за церковью, смещение и назначение патриархов, созыв и направление деятельности духовных соборов, вплоть до изменения их решений, издание царем церковных законов и т. д.), недопустима. Никон пытался остановить вмешательство светской власти в дела церкви и построить церковную организацию по аналогии с государственной – с полновластным патриархом (вселенским) во главе. В итоге честолюбивый Никон добился многого: царь во время своих отлучек из Москвы оставлял Никона своим заместителем, и, наконец, в официальных документах патриарх стал именовать себя великим государем. Тем самым дружба царя и Никона способствовала восстановлению на какое-то время равновесия между церковью и государством.
   Никон, однако, будучи человеком весьма своевластным, бестактным и подчас очень жестоким, в своем безудержном реформаторском пылу восстановил против себя широкие массы духовенства, а затем вызвал злобу виднейших царедворцев, которых раздражали его повелительные манеры и, по существу, присвоение части державной власти. Как в церковной среде, так и при дворе против Никона плелись многочисленные интриги, целью которых было обострение отношений между патриархом и царем. Наконец, Алексея Михайловича убедили, что патриарх и в самом деле переступил границы своих полномочий, и царь заметно охладел к Никону.
   В 1666 г. царь созвал церковный Собор, на который были приглашены авторитетные церковные деятели из Греции; они должны были разрешить разногласия между царем и патриархом и высказать свое мнение о реформах Никона. Защищаясь от выдвинутых против себя обвинений, Никон, впервые для православия, высказал идею о главенстве церкви над государством: «Священство царства преболе есть: священство от Бога есть, от священство же царство помазание».[300]
   Церковный Собор признает вину Никона и лишает его сана патриарха. Главным обвинителем на суде выступал сам царь, который перечислил все «вины» бывшего патриарха. Никону не удалось убедить Собор, который подтвердил приверженность византийской традиции: царь управляет всеми своими подданными, включая духовенство во главе с патриархом, которым следует подчиняться ему во всех вопросах, исключая догматические.[301]
   Другим важным решением Собора было согласие с реформами Никона, которые приводили русскую церковную жизнь в большее соответствие с греческой традицией.
   Духовенство решениям Собора повиновалось, несмотря на то, что от церкви начали отпадать целые приходы. Для того чтобы предотвратить массовый отток из своих рядов, церковь нуждалась в мощной государственной поддержке, а получив ее, попала в еще более жесткую зависимость от государства.
   Это решение Собора было отвергнуто значительной частью верующих, которые отказывались принять требуемые изменения и предпочитали жить по-старому. Таким образом, реформы патриарха Никона отвратили от правящей церкви многих ее ревностных сторонников, толкнув их в движения религиозного иноверчества.
   Деление православной церкви на старообрядческую и господствующую (никонианскую) привело к интенсификации религиозной жизни и, как следствие, к расколу русского общества, каждый член которого должен был сделать выбор между официальной церковью и раскольниками.[302] Раскол оказал непреходящее влияние на политическое положение церкви. Он стал настоящим бедствием для русского православия, так как, лишенная единства, церковь совершенно утрачивала возможность сопротивления амбициям монархии и отдавала себя на милость государства.
   Видимо, процесс этот был естественным в силу того, что, фактически создавая мощную неограниченную монархию, церковь традиционно «воспитывала» приемлемого для себя хозяина, который должен был олицетворять сильную царскую власть, способную поддерживать священнослужителей в искоренении ересей и защищать православных, находящихся под иноверным владычеством. Она поставила весь свой авторитет на развитие имперских амбиций, уходящих корнями к императору Августу, божественному происхождению царской власти и т. д.[303]
   К XVI в. церковь практически добровольно поставила себя под опеку государства. Дело в том, что православие говорит о духовной и светской властях как о постоянной и необходимой константе единства, установленного Богом. Эту истину одинаково понимали как цари, так и духовенство, отсюда борьба за верховенство носила не сущностный, не принципиальный, не длительный, а субъективно-личностный, амбициозный и поэтому временный характер.[304] Цари стали назначать высших иерархов церкви,[305] вмешиваться в церковное законодательство[306] и судопроизводство, постепенно лишая церковь прав и автономии.[307]
   До Петра I, который, как известно, недолюбливал русское духовенство и тяготел к протестантизму, церковь все же сохраняла некоторую автономию и имела хотя бы внешние черты отдельного от государства института, тем более что принцип симфонии властей, утвержденный на Соборе 1666 г., по-прежнему оставался в силе. Она официально стояла отдельно от государства, имела своего руководителя – патриарха, собственные органы управления (административные, судебные, налоговые), владения, приносившие доход.
   Церковная реформа Петра I разрушила видимую конструкцию симфонии светской и духовной властей, покончила с самостоятельностью церкви и несколько двусмысленным ее статусом. Думаю, не будет большим преувеличением утверждение, что церковь стала жертвой собственного отношения к государству.[308]Петр I упразднил патриаршество,[309] отдельную церковную администрацию[310], конфисковал доходы и таким образом поставил церковь на государственное содержание. Он передал управление церковным имуществом Монастырскому приказу, поручив ему управление церковными вотчинами и их налогообложение. И хотя имущество церкви секуляризовано не было, его до такой степени вписали в общую административную структуру государства, что, когда полвека спустя произошла настоящая секуляризация, она выглядела уже простой формальностью.
   Кульминационной точкой церковной политики Петра I явился «Духовный регламент»;[311] в нем прямо говорилось, что не может быть единоличного церковного управления в государстве «монаршеском».[312] Этот документ, в котором до мельчайших подробностей была расписана вся деятельность духовенства, стал бюрократической конструкцией русской православной церкви. Патриаршество было отменено[313] и заменено министерством по делам религии – Священным синодом,[314] глава которого, как правило, был военным, именовался обер-прокурором и назначался на должность непосредственно царем.[315]
   Духовенство, по существу, становилось государственным чиновничеством, и ему полагалось, как и военным, давать присягу на верность царю в послушании и преданности, «рабом и подданным быть».[316] Теперь священники обязаны были сообщать властям особые, даже полученные на исповеди сведения, направленные против интересов императора. С этого времени началось сотрудничество церкви с полицией, а доносы священников на своих прихожан стали должностной обязанностью.[317]
   Увы, получив от Петра унизительные для нее обязанности, церковь роптала, но не протестовала, а это говорит о том, что духовная жизнь церкви кафедральных соборов была просто ширмой, за которой скрывались вполне земные желания – достаток и жизнь. Она покинула столицу, центры губерний и ушла в лоно деревенской церкви и монастырей. Сломав и подчинив себе церковь, власть еще более отдалила себя от народа.
   Петровским регламентом устанавливался принцип, в соответствии с которым император становился главным судьей во всяких духовных делах русской церкви.[318] Следовательно, в церковном управлении высшая власть принадлежала исключительно императору,[319] а Синод был лишь его аппаратом, таким же, как сенат и другие органы управления монархией.[320] Таким образом, на церковь был распространен общий дух бюрократизма, присущий всем государственным учреждениям России.[321]
   Так русская православная церковь перестает существовать как самостоятельный институт общества и центр власти, официально сливается с государственным аппаратом, а духовные ведомства превращаются в филиалы органов светской администрации.
   Последующая эволюция церковного управления отчасти немного исправляла ситуацию, отчасти же, напротив, еще более ухудшала положение дел, однако уровень бюрократизации органов церковного управления не отставал от бюрократизации светских органов государства.
   Притеснение православной церкви, начатое при Петре I и продолженное при Анне Иоанновне, в царствование Елизаветы начинает понемногу ослабевать, укрепляется экономическое положение церкви, духовенство мало-помалу освобождается от прежних тяжестей и возвышается в своих правах. Елизавета всюду демонстрировала свое уважение к вере отцов, при ней некоторые из остзейских дворянских фамилий даже приняли православие.
   Однако именно во времена царствования Елизаветы началось влияние западноевропейского либерализма на русское общество.[322] Все это создавало необходимые условия для развития антицерковных настроений в высших слоях общества.
   Унаследовавшего после Елизаветы Петровны российский трон Петра III только условно можно было назвать православным человеком. Это, собственно, снимало с него какие-либо ограничения во взаимоотношениях с церковью. Экспроприация церковного имущества, проведенная им в 1762 г., привела к тому, что примерно миллион сидевших на церковных землях крестьян перешли в руки государства, а приходское и монастырское духовенство было переведено на казенное жалованье. Те же священники, кому не досталось приходов, должны были призываться в армию.[323] Тем самым реформа предполагала еще и физическое сокращение духовного сословия. Наконец, многие монастыри, не приносящие государству дохода, закрывались.
   Императрица Екатерина II, как известно, не отличалась набожностью, религиозные обряды и требования наружного благочестия она исполняла лишь в силу тактических соображений и была далека от какой-либо духовности. Более того, она была деисткой и поклонницей Вольтера.[324] Екатерине, которая смотрела на религию с чисто утилитарной точки зрения, церковь представлялась исключительно как дополнительный механизм управления государством.
   Вскоре после вступления на престол Екатерина издала указ об отобрании в казну монастырских имений и введении монастырских штатов, что вызвало резкий протест высшего духовенства. Митрополит Ростовский Арсений пишет в Синод об ограблении монастырских имений и вмешательстве светских лиц в духовные дела. Было назначено расследование. На допросе во дворце в присутствии императрицы Арсений говорил столь резко, что Екатерина зажала себе уши, а ему «заклепали рот». На заседании Синода состоялся суд, который лишил митрополита архиерейского сана и предал, после расстрижения, суду светскому, которому надлежало осудить Арсения на смертную казнь за оскорбление императрицы. Такое поведение священника было неожиданностью для власти: обычно церковь молча сносила унижение. Видимо, поэтому дело закончилось изданием царского указа, по которому Арсений был освобожден от светского суда, ему был оставлен монашеский чин и объявлена ссылка в один из дальних монастырей.[325]
   Следуя политике Петра I, Екатерина стремилась к закрытию монастырей и сокращению численности монахов,[326] считая такого рода деятельность «мелочным, бесполезным делом, из которого ничего не происходит», «формой человеческого дурачества», «детской игрой», бесполезной для человечества.[327] В результате к последней трети XVIII в. было уничтожено четыре пятых русских монастырей.[328]
   Воспитанная литературой Просвещения, Екатерина придерживалась начал терпимости и относилась снисходительно к раскольникам, которым были возвращены некоторые гражданские права, не применялось насилие. Кроме того, по настоянию императрицы предпринимались определенные шаги для того, чтобы побудить раскольников, бежавших в Польшу (а их было до 300 тыс. человек), вернуться в Россию.
   И, наконец, Екатерина II сделала еще один шаг к полному включению духовенства в число государственной бюрократии. В 1790-х гг. она проводит в жизнь задуманную еще Петром III реформу и совмещает границы епархий с границами губерний. Тем самым церковные иерархи дополнительно подпадают под контроль губернаторов.
   Павел I, продолжая политику веротерпимости, что, надо сказать, еще более понизило значение церкви, подписывает Указ о свободе культов.[329] В 1798 г. он издает манифест о принятии под свое покровительство Мальтийского ордена и становится его гроссмейстером. Через год с согласия папы берет на себя руководство делами ордена и утверждает себя его Великим магистром. Кроме того, Павел I покровительствовал иезуитам, даже папе, униженному французской революцией, предлагал переселиться в Россию. Религиозный либерализм императора приводит к тому, что в обществе распространяются слухи об обращении Павла в католичество. Конечно, это только слухи, однако фактом является интерес Павла к проблеме объединения церквей.
   В результате всей этой политики церковь как корпорация была изолирована, а церковная власть стала отвлеченным понятием. Русская православная церковь теперь зависела от российской бюрократии, которая влияла на назначение и освобождение членов Синода и вообще проведение какой-либо политики по отношению к церкви. Кроме того, все вопросы церковного управления, предложения по поводу его изменения, осуществление контроля над управлением епархиями, предложения по поводу кадровых вопросов (назначение, перемещение и посвящение епископов, избрание кандидатов на чиновные должности по духовному ведомству, распоряжения о назначении пенсий и наград и т. д.) готовил чиновничий аппарат.
   Члены Синода, по существу, превращались в консультантов, которые, в силу своей полной зависимости, просто соглашались с мерами, выработанными чиновниками. Любое проявление нелояльности заканчивалось изменением состава Синода: одних его членов обычно отпускали на службу в епархию, других, более подходящих и сговорчивых, вызывали для присутствия.
   Таким образом, архиереи Синода, в силу своей зависимости и в определенном смысле случайности своего членства в Синоде, не могли ни консолидироваться в своих усилиях по поводу усиления позиций церкви, ни ставить перед собой каких-либо больших политических целей, ни доводить их до реализации.
   Что же говорить в таком случае о местном епархиальном управлении? Епископы на местах были лишены самостоятельности и были обязаны повиноваться Синоду, которому принадлежал надзор за всем, что происходило в епархиях, представлять ему всевозможные и разнообразные отчеты и испрашивать у него разрешения на совершение тех или иных действий. Они не могли, например, назначить или уволить того или иного чиновника епархиального управления, учредить новые приходы[330] и монастыри, построить церкви, их права были ограничены и в таких вопросах, как заведование учебными заведениями и епархиальным хозяйством. Наконец, для ведения дел епархиального управления при епископах находились консистории, секретари которых непосредственно подчинялись обер-прокурору Синода. Таким образом, контроль за деятельностью епископов, формально принадлежащий Синоду, находился в руках обер-прокурора и секретарей консисторий. Более того, в системе бюрократического управления церковью установилась практика беспрерывного перемещения епископов с одного места на другое.[331] В результате влияние постоянно работающего чиновника на местные приходы и священнослужителей превышало возможности церковной иерархии и епископов: власть бюрократии глубоко проникает во все сферы церковного управления, и высшего, и епархиального, что не способствует единению верующих и их пастырей.[332]
   Священник, как и чиновник, назначается на приход и смещается светской властью; в случаях самого неудачного назначения прихожане не могут получить нового пастыря или, несмотря на единогласные просьбы, оставить в приходе отнимаемого у них пастыря. Вопреки закону, самостоятельное участие мирян в управлении приходом и заведовании церковным имуществом упразднено. Отсюда появление множества сект и уход сотен тысяч православных в сектантство.
   Своего высшего развития российская бюрократия достигла к XX в. Управление церковью, совершенно подчиненное светской власти, было построено исключительно на канцелярских началах, с их бесконечной отчетностью и бумажным делопроизводством. Духу, вдохновению, голосу совести здесь было оставлено меньшее место, нежели в управлениях, например, министерства внутренних дел.[333]
   К сожалению, русская православная церковь не смогла отстоять принцип сосуществования светской и духовной властей, выдвинутый в Евангелии от Матфея: «Кесарево кесарю, а Божие – Богу» (Мтф., 22:16–22), и, не добившись верховной власти над духовным миром страны, отдала государству и царю контроль не только за телом православного человека, но и за его умом и душой.[334] В соответствии с византийской традицией, по которой православие не мыслилось без поддержки и покровительства государства, русская церковь всегда следовала государству и не выработала самостоятельной позиции, присущей институту власти. С каждым годом она становилась все более послушной и, наконец, перестала быть самостоятельным учреждением, из равноправного партнера государства превратившись в его обыкновенный государственно-бюрократический отросток, из союзника – в служанку.[335]
   Таким образом, восприняв христианство из рук Византии, где, как и в Риме, каждый религиозный догмат оттачивался десятилетиями, русская церковь получила цельное вероучение. После гибели Византии она, вместо того чтобы развивать православие, замкнулась в его старом, византийском варианте, употребив всю свою силу и власть, чтобы охранить его от посягательств, чего не скажешь о власти светской: опираясь на византийскую модель, монархия развивалась. Всецело подчиненная светской власти, русская православная церковь оказалась неспособной до конца исполнить свою миссию. Отторгнутый от общей семьи европейских народов, русский народ стал христианским лишь по религиозной форме, он не смог вкусить всех плодов христианства, которое, собственно, выковало ум, характер и менталитет западного человека, породило богатство культуры, заложило крепкие основы гражданственности.
   Боярская дума. Второй политической и общественной силой, в определенной степени противостоящей самодержавной власти, было российское служилое сословие, донесшее идею ограничения монархии до начала XX в. Начнем с боярства,[336] высшие представители которого, объединенные в Боярские думы,[337] часто делили власть с царями.
   Боярская дума – высший совет при князе, а с 1547 г. – при царе. Она состояла из представителей высшей феодальной аристократии, ближайших советников и сотрудников князя (царя), деятельность носила законосовещательный характер, а ее члены участвовали в обсуждении вопросов законодательства, внешней политики, внутреннего государственного устройства и др. В Киевской Руси Дума представляла собой совещание князей с дружинниками, княжими мужами и старцами градскими, земскими боярами, потомками местной родоплеменной знати. Как уже говорилось, в особых случаях на ее собраниях присутствовали и представители духовенства, владыка и даже священники. Необходимо сказать, что Боярские думы так и не выработали постоянного состава и регламента деятельности, их состав, вопросы для обсуждения – все было прерогативой князя, однако уже в XI–XIII вв. Дума стала учреждением постоянным и действовала ежедневно.[338] В то же время определенного ответа на вопрос, было ли для князя обязательным ее решение, история, к сожалению, не дает.
   В период раздробленности Руси Боярская дума стала феодальной курией, обладающей определенной политической силой. По существу она была боярским правительственным советом при князе удельного времени. Однако Даниил Заточник, хотя и упоминает необходимость иметь «думцев» и опираться на их совет, все же уповает на то, что князю надо уметь их выбирать, поскольку они могут быть добрыми, а могут быть и лихими, от первых – польза, от вторых – зло.[339]
   В это время Дума, как и раньше, не имела постоянного состава, решение часто принималось князем в присутствии двух-трех бояр. Объяснялось это тем, что процедура осуществления власти и система управления до конца не сложились, и поэтому в большинстве случаев решения Думы имели частный характер прецедента.
   В Северо-Восточной Руси XIV–XV вв. Дума составлялась обыкновенно из аристократического сословия – боярства, представители которого возглавляли основные отрасли (пути) управления.[340] С начала XV в. членами Боярских дум становятся представители высшего слоя бояр, постоянные советники князя, исполнители его наиболее важный поручений. В то же время в их состав вводятся вторые по значению думные чины – окольничие, отвечающие за поездки князя, приемы и переговоры с иностранными послами,[341] а также думные дворяне (третий по «чести» думный чин), управляющие приказами, выполняющие различные придворные и военные обязанности, например воевод городов, и, наконец, думные дьяки – низшие думные чины. Они ведали делопроизводством, составляли опору царской власти в борьбе с аристократией в Думе, пользовались равным с другими членами Думы правом голоса,[342] однако думные дьяки в момент заседаний сидеть не имели права: так подчеркивалась их «беспородность».[343]В конце XV в. Дума окончательно превратилась в постоянно действующий совещательный орган при верховной власти или, как утверждает В. О. Ключевский, стала дворцовым советом по недворцовым делам.[344]
   Однако аристократическая Боярская дума была не только помехой в осуществлении самодержавных замыслов государей, но зачастую тяготила их своей громоздкостью и явно не всегда располагала к откровенности. Поэтому, по крайней мере начиная с Василия III, закрепился порядок совещаний государя с избранной им небольшой Ближней думой. Состав и численность ее всецело зависели от усмотрения государя. Обычно он избирал немногих наиболее приближенных членов Боярской думы, некоторых духовных лиц и дворцовых чинов, например постельничего. Таких людей называли ближними думцами.[345] В Ближней думе[346] нередко обсуждались многие дела до их поступления в Боярскую думу; именно такое образование называют Избранной радой.
   Постепенно складываются символы и процедура осуществления централизованной власти, ее органы, правительственный аппарат с его должностями, распределением полномочий и титулами, вырабатываются принципы управления страной. В Москве начинает формироваться правительственная аристократия, которая постепенно формулирует определенные политические притязания на власть.[347] Высшие представители этого класса, прежде всего бывшие удельные князья,[348] сидели в Боярской думе и двигали всю государственную машину. Так Дума стала местом, где сначала начали складываться политические претензии служилого сословия на власть, а затем разрабатываться программы и осуществляться конкретные планы ограничения самодержца, который некогда был таким же князем, как и предки думцев, но потом собрал землю и потомков бывших ее правителей призвал управлять ею.[349] И, несмотря на то, что включение того или иного боярина в состав Думы, а значит и в политическую жизнь государства, полностью зависело от царя,[350] с боярством, как высшим сословием государства, царям, особенно в драматические моменты истории, приходилось не только считаться, но и часто зависеть от их решения. А это значит, что в определенные периоды (во второй половине XVI–XVII вв.) Боярская дума в известной степени разделяла власть с царем.
   Казалось, в этих условиях думное боярство, замкнувшись и обособившись в границах своего класса, должно было всячески препятствовать появлению в Думе «худородных» элементов из других слоев служилого класса и взять в свои руки наиболее важные направления деятельности государства, прежде всего законодательство.
   Однако этого не произошло; уже в XVI в. в составе Думы появляются многочисленные представители, проигрывающие потомкам Рюриковичей в знатности, но выигрывающие в активности, целеустремленности и в желании достичь более высокого положения в иерархии власти.[351] Таким образом, если раньше критерием приглашения в Думу была родословная, то теперь – заслуги, личные и деловые качества. Особенно заметной в делопроизводственной деятельности Боярской думы была роль думных дьяков, некоторые из которых становились ближними думцами.[352] Такая стратегия царя превращала Боярскую думу в орган, укрепляющий монархию, что, собственно, и произошло после введения в ее состав думного дворянства и усиления роли думных дьяков.[353] Таким образом, Дума только по названию оставалась боярской. Особенно поразительно было повышение роли дьяков, т. е. «писарей». Однако, опираясь на верхушку дьячества, царь мог чувствовать себя относительно независимым во взаимоотношениях с различными группировками аристократии,[354] тем более что старое родовитое боярство так и не смогло облечь свои притязания в политические формы.[355] Подобный вывод можно делать после прочтения работ видных представителей строго боярства: Василия Патрикеева (Косого), в иночестве Вассиана, и Андрея Курбского.
   Таким образом, московский государственный порядок хоть и строился боярами, но без учета их интересов. Боярство XVI в. было аристократией, по образному выражению В. О. Ключевского, без вкуса к власти, без умения или охоты влиять на общество, знатью, которую больше занимали взаимные счеты и ссоры между собой, чем отношения к государю и народу. Ее литературным представителям лучше удавались политические пророчества, чем политические планы.[356] Здесь, видимо, необходимо сделать небольшое отступление и рассказать о том, что те или иные поползновения на единодержавную власть имели определенную опору в обществе.
   Действительно, на рубеже XV–XVI вв. в городских кругах и в среде сельского духовенства возникает и развивается идея самоценности человека. Именно такую постановку вопроса мы можем увидеть в «Лаодикийском послании» Федора Курицына, руководителя кружка московских еретиков, в число которых входила даже сноха Ивана III.[357] В этом произведении упоминается о «самовластии ума», т. е. «умного вольное разумение и разлучение добродетели от злобы».[358]
   Таким образом, приведенная формула говорит о том, что человек сам, без навязанной извне позиции, может определить, что есть добро и зло и каким путем ему идти.[359]
   Понятно, что представления о ценности и самостоятельности человеческой личности не могли не привести к всесторонней и широкой разработке проблемы социальной справедливости.[360] Во всяком случае, в первой половине XVI в., во время правления Василия III и в начале правления Ивана IV, некоторые русские мыслители обращаются к этой теме. Среди них Федор Карпов, считавшийся знатоком Священного писания и, судя по всему, хорошо знавший наследие Цицерона и Аристотеля, идеи которых, безусловно, оказали серьезное влияние на его мировоззрение.
   Любопытно, что Карпов употребляет такое понятие, как «дело народное», что означает в его понимании и классификации государственные формы республики. При этом симпатии автора явно на стороне коллегиального, а не единодержавного принципа управления. Его идеал – справедливая, т. е. основанная на законе форма реализации власти; он не допускает воздействия религиозных норм на государственные дела. Однако характерным для его рассуждений является и то, что он, говоря о законах и государстве, тесно связывает их с деятельностью людей. Более того, тяжелые условия жизни подданных не способствуют пользе государства, ибо человек, поставленный в нечеловеческие условия, не может быть участником «общего дела».[361]
   Таким образом, Ф. Карпов сформулировал идею гражданского (социального) государства. Безусловно, такого рода монархия для того времени не более чем утопия, однако позже эта идея была трансформирована в идею народного монарха, а сегодня – в идею социального государства. Карпов первым из русских мыслителей рассматривает организацию государства и общества с позиций правовой государственности, выводя законы из разума и опыта, а не из богословия.
   Середина XVI в. была отмечена оживлением русской общественной жизни. Проводились светские и церковные реформы, встретившие доброжелательное отношение царя; самые разные люди предлагали свои варианты разрешения стоящих перед государством проблем. Среди них книжник Ермолай Еразм, литовский шляхтич Иван Пересветов, который говорил, что именно служилый класс является настоящим виновником всех бед государства. Он предлагал радикальные меры: отменить систему кормлений, вернуть государству розданные служилым людям земли и платить им годовое жалование. Таким образом, царь получит послушных исполнителей своей воли, земля вернется к законным владельцам, а народ освободится от невыносимой тирании.[362]
   В это время в России появляются сторонники протестантизма и реформации. Характерным для публицистики первой половины XVI в. было то, что многие авторы, представители высших слоев государственной и религиозной власти, были убеждены в необходимости общественных преобразований, в то время как беглый холоп Феодосии Косой, думал о большем: он помышлял об изменении самих принципов устройства жизни, отмене нещадной эксплуатации человека, ликвидации любого, и прежде всего духовного, угнетения.[363]
   Надо сказать, что Ивана IV в первые годы его правления окружали яркие и самобытные придворные, которым казалось, что путем влияния на молодого царя его можно сделать самым современным и передовым государем своего времени.[364] Кроме того, нам известна начитанность Ивана IV и его интерес к историческим и теологическим произведениям. В то же время нельзя не согласиться с автором книги «Иван Грозный» Борисом Флорей, утверждавшим, что «очень узок круг материалов, которые позволяли хотя бы сложным обходным путем составить представление о том круге идей и представлений о власти, которые воздействовали в конце 40-х–50-е гг. XVI в. на сознание молодого правителя».[365] И тем не менее в начале царствования Ивана IV намечается социальное и, можно сказать, определенно демократическое направление, свидетельствующее о внимании царя к нуждам и заботам народа. Во всяком случае, в 40–50-е гг. население имело право выбирать судебную и финансовую администрацию, да и простые обращения царя к народу изобилуют примерами уважительного отношения ко всем сословиям, просьбами жить мирно, предложениями созывать общие собрания местных сообществ и не сомневаться в возможности совместных действий. Власть поощряла общественные заявления, прислушивалась и приспосабливалась к ним.
   Известен проект реформы под названием «Слово к благохотящим царем», автор которого был явным народником, рисующим в констатации проекта тяжелую жизнь крестьянства. Он требует от царя равного отношения ко всем подданным, снятия налогов с крестьян. Далее рисуется картина нового бюрократического устройства страны, где крестьянам отводится роль самостоятельных производителей, ограниченных только доставлением средств существования помещикам, живущим в городе и поэтому имеющим больше возможностей для службы.[366] Позволяя такие рассуждения, власть способствовала их распространению.
   Идея «самовластия» получила относительно законченное оформление в сочинениях священника Ермолая-Еразма. Он писал о равенстве людей, об одинаковой для всех естественно-греховной природе человека, о самоутверждении как источнике социального и иного неравенства. Для него самоутвердившийся человек и есть лихоимец и захватчик плодов чужого труда, носитель всех негативных социальных и моральных начал.
   Однако реализовать свою самостоятельность в выборе пути развития можно только на основе учености. Отсюда грамотность представлялась многим как путь не только к саморазвитию, но и к крамоле и ереси. В связи с этим неизвестный автор «Написания о грамоте» открывает перед людьми три жизненных пути:
   Самый достойный путь – духовный, любовный, благодатный, крепостный (стойкий и строгий), преподобный.
   Достойный – душевный, дружеский, законный, воздержательный, подобный (пристойный, подобающий).
   Плотский – ненавистный, беззаконный, неподобный.[367]
   Наконец, «Валаамская беседа»[368] не просто содержала идею самовластия человека, но и противопоставляла ее государственной власти.[369]
   Такого рода противопоставление формулирует в своем «Новом учении» и Феодосии Косой, который рисует картину господства духовных и светских властей над самовластием человека. Называя себя и своих единомышленников чадами, а не рабами, как было принято,[370] он пишет: «Никому так не раскрылась истина, яко же нам открыся: не подобает же повиноватися властем и попом… один наш наставник Христос…»
   Вопрос о «самовластии» вызывал интерес и у представителей светских властей. Известно, что во время знаменитого диспута Ивана IV с Яном Ракитой эта тема была центральной. Понятно, что понимание «самовластия» Иваном Грозным имеет совершенно иной оттенок, что же касается «самовластия» человека, то это выражение не просто не соответствует заповедям Христа, а прямо указывает на дьявола.[371] Впрочем, Курбский в том же ключе говорит о самовластии, обвиняя Грозного в злоупотреблении тем, что даровано человеку Богом. Кстати сказать, взгляды Курбского полностью совпадают с общими тенденциями европейского развития, когда польские, немецкие или французские феодалы либо заставляли монархию подчиниться своему влиянию, либо объявляли себя свободными и вольными государями.
   Следовательно, протест и стремление покончить с несвободой в разных слоях общества ассоциировались с различным пониманием свободы. Крестьянам, например, мыслилось равенство одинаковости, свобода общинная, основой которой была отнюдь не индивидуальная независимость, не право проявлять себя как личность. Удельные князья воспринимали свободу как невмешательство кого-либо в вопросы реализации собственной власти. Таким образом, между верхами общества и народом понимание свободы не было одинаковым, однако сходились они в различных протестных проявлениях, что и сказалось в Смутное время. И это понятно, так как «в системе средневекового феодального мировоззрения не было места для личности человека самого по себе. Человек был по преимуществу частью иерархического устройства общества и мира. Ценность человеческой личности осознавалась слабо. В какой-то степени она, конечно, осознавалась, но тогда на задний план отступала сама система».[372] Отсюда обращение к теме человека, его самобытности, правам, чувствам было в определенном смысле революционным, так как не просто изменяло существовавшую традицию, а логически приводило к противопоставлению человека и власти.
   Думаю, что власть почувствовала, что, позволяя вольнодумство, она максимально приблизилась к опасной черте, за которой наблюдалась явная угроза единодержавию и росту влияния государственной власти.[373] Именно поэтому Возрождения, аналогичного западному, в России не было.[374] Во второй половине в никакой публицистической активности мы не наблюдаем, все прерывается с опричниной, террором Грозного и установлением крепостничества. В результате в середине XVI в. начался застой,[375] который сопровождался жестоким подавлением свободомыслия и еретичества, опалой многих представителей публицистики, в частности расправой с обвиненными в еретичестве Феодосием Косым, Матвеем Башкиным и их последователями.
   Однако прогрессивные тенденции в развитии общественной мысли не были окончательно ликвидированы, и прежде всего потому, что движение это не носило закрытого характера сект, а было открытым. Поэтому не удивительно, что идеи духовной свободы человека, равенства народов[376] и вероисповеданий не могли не проникнуть, пусть неглубоко, в различные слои общества. Во всяком случае, идея «самовластия», осознаваемая как воля к свободе, уже в начале XIV в. стала предметом гласности и идейной борьбы как в религиозной среде среди демократически настроенных элементов городского и сельского духовенства, так и в городской (речь идет о торговцах, ремесленниках и дьячестве). Именно развитие идеи «самовластия», правда уже в XVII–XVIII вв., превратило религиозную ересь в ересь светскую.
   Так, в начале царствования Михаила Романова дьяк Иван Тимофеев далеко не в соответствии с существовавшими традициями составил свой знаменитый «Временник».[377] В нем автор рассматривает проблемы происхождения, сущности, особенности организации и реализации различных форм власти. При этом одно из центральных мест в работе занимает описание облика монарха, методов его правления.
   Цель этого сочинения – извлечь уроки из событий Смутного времени. Тимофеев пишет о политических правах подданных, в том числе о праве на сопротивление неправедно установившейся власти. По его мнению, законным происхождением верховной власти может быть волеизъявление всего народа. Правители, получившие власть не по наследству или помимо соизволения людей, должны считаться захватчиками и не могут называться царями. К захватчикам он относит всех русских царей, начиная с Бориса Годунова и до Михаила Романова. Характерно для его рассуждений, что все цари совершенно не годились для отведенной им роли. Годунова, например, он называет «рабоцарем». Тимофеев перечисляет требования, которым, как он считает, должны отвечать русские государи:
   – править необходимо справедливо, ибо самовластие царей рождает самовластие подданных;
   – власть всенародно избранного царя нужно ограничить более или менее постоянно действующим органом (при этом термины, которые использует автор – народ, народное голосование, всенародное множество, вселюдный собор, – свидетельствуют о том, что он мыслит категориями сословного представительства и парламентаризма);
   – ближнее окружение царя должно иметь специальную подготовку в делах политики и управления;
   – в смуте, помимо всех прочих, повинен народ, который молчал и, не находя мужества прекратить злодейство, не выполнял свой гражданский долг;
   – царь только по своему достоинству близок к Богу, по природе же и делам своим остается человеком, следовательно, царский сан не пострадает, если порочный царь будет не только ограничен в своей власти, но и убит;[378]
   – правильно установленная власть не может во внесудебном порядке покушаться на личность человека, его, в том числе имущественную безопасность (часто упоминаемая формула о «естественных законах», по-видимому, говорит о незыблемости и первичности законов, естественных по отношению к законам положительным, к которым он относит все действующее законодательство);
   – нарушение закона не безопасно для государства, так как приводит к катастрофическим последствиям, поэтому царь в своих действиях должен быть ограничен божескими, естественными и положительными законами.
   По существу, труд И. Тимофеева является вершиной теории сословной монархии, ограниченной правом и представительным учреждением. Тот факт, что Тимофеев занимал достаточно высокий пост, говорит о том, что поднятые им проблемы, по всей вероятности, широко обсуждались в высших слоях русского общества.
   Налицо общность взглядов русских и западноевропейских реформаторов начала XVII в.; однако нельзя не обратить внимание на самобытность отечественных мыслителей, тесную связь их идей с конкретной исторической и политической ситуацией в России. Дело в том, что носители верховной власти в России не любили спрашивать себя, на что они имеют право и на что не имеют. Они считали себя призванными действовать там, где переставали действовать другие, делать то, чего не могли сделать подчиненные им орудия управления. Но эти «орудия» руководствовались в своей деятельности заведенным порядком, должны были делать только то, на что указывали им прямой закон или признанный обычай. Где кончались этот закон и этот обычай, там начиналась деятельность высшего правительства. Этим общим правилом древнерусского управления определялась и сфера деятельности Боярской думы. Она указывала исполнительным органам, как надобно делать то, чего они не могли сделать без указаний сверху, т. е. на что не давали им указаний действующий закон и признанный обычай.[379]
   Говоря о роли Боярской думы в Российском государстве, следует сказать, что она постепенно стала высшим государственным учреждением России, «маховым колесом, приводившим в движение весь правительственный механизм»: она законодательствовала,[380] регулировала все отношения, давая ответы на вопросы, обращенные к правительству.[381] Ей же принадлежала и высшая исполнительная и судебная власть.[382] Кроме того, Боярская дума руководила деятельностью областной администрации и контролировала эту деятельность.[383] Таким образом, Боярская дума участвовала в обсуждении и разрешении всех вопросов государственного управления и была высшим законодательным органом. В то же время, как видно из состава думских комиссий и содержания рассматривавшихся дел, даже в XVI в. четкого разделения функций думных людей, даже думных дьяков, в то время не было.[384]
   В. О. Ключевский указывает на своеобразие законодательной функции Думы. Действительно, ее судебные и административные решения были актами по тем делам, разрешить которые не могли другие органы «по недостатку полномочий, по отсутствию или несовершенству закона, по неумению или нежеланию применить его. В таких случаях Дума проверяла и исправляла действия подчиненных властей, пополняла или поясняла закон, заменяла или отменяла его и давала новый закон – словом, указывала и приказывала, регулировала отношения, разрешала всякое новое дело, чтобы показать, как надобно впредь решать подобные дела: ее судебный или административный приговор становился прецедентом, получал силу закона».[385]
   Следовательно, она законодательствовала именно тогда, когда судила или администрировала, и была поэтому исключительным законодательным учреждением.[386]
   Однако сам факт законодательства еще не говорит о том, что она каким-либо образом ограничивала власть царя, который в любой момент мог вмешаться в дела Думы и изменить ее решения.[387]
   Итак, Боярская дума в XVII в. постепенно приняла характер постоянно действующего высшего государственного учреждения России. В то же время она не имела самостоятельной, независимой от государя компетенции, ибо ее функции были неотделимы от функций государя. Это отразилось в формулах решений Боярской думы: «Приговор царя с бояры», «По государеву указу и боярскому приговору».[388] Однако если ранее Дума обычно действовала в присутствии царя, то с конца XVII в. она стала работать без государя.[389] При выборе формулы, от чьего имени (государя или Боярской думы) принимать решение, прежде всего учитывалось, видимо, впечатление, которое мог произвести тот или иной приговор. По этому поводу Поссевино писал, что ни дьяки, ни подьячие, «ни сам канцлер, который стоит над ними, не могут ничего самостоятельно написать или ответить посланцам чужеземных государей. Сам великий князь диктует им все, повторяя очень пространно без особой надобности титулы и пересказывая обсуждающиеся факты. Затем продиктованное думные бояре докладывают по написанному нунциям или послам».[390]
   К концу XVII в. значение Думы уменьшается. Сокращается и число ее членов: так, если в начале 1690 гг. в составе Думы было 182 человека, то в конце в уже 112, а на 1 января 1702 г. – 86.[391]Дума вымирала естественным путем,[392] взамен выбывших царь Петр I новых членов не назначал. Окончательно Боярская дума была упразднена в 1711 г. после образования Сената.
   Обладала ли Дума политической властью и была ли органом, самостоятельно принимающим законодательные решения? У Боярских дум не было ряда особенностей, которые бы делали их органами политической власти, поскольку состав их был непостоянен и зависел от воли князя, а в дальнейшем царя; число думцев точно определено не было,[393] протоколов заседаний не велось, и единственными источниками думской работы были резолюции на рассматриваемых документах;[394] наконец, за всю историю существования дум так и не было выработано единого поля деятельности. Исходя из сказанного, Думу можно назвать прообразом кабинета, но никак не парламента. И поэтому на поставленный выше вопрос можно ответить скорее отрицательно. Историки прошлого также не дают однозначного ответа на вопрос, в какой степени и в пользу кого проходило деление власти между царем и Думой. В. О. Ключевский считал, что Боярская дума ограничивала власть царя, другой же видный историк, В. И. Сергеевич, придерживался противоположного мнения.[395]
   Говоря об ограничении верховной власти, невозможно не упомянуть о том, что в России она изначально ограничена традицией («обычаем византийским»), в рамках которой можно указывать на княжеский, а затем царский обычай выбирать постоянных высших советников и тем самым в определенной мере разделять власть между монархом и наследственной аристократией, между монархом и сословно-представительным органом, которым и была Боярская дума.[396] Наконец, можно согласиться с В. О. Ключевским, который писал: «… политическая и административная история Боярской думы темна и бедна событиями, лишена драматического движения. Закрытая от общества государем сверху и дьяком снизу, она является конституционным учреждением с обширным политическим влиянием, но без конституционной хартии…»[397] Такая зависимость органа от обычая и исторической традиции сводила ее роль, а значит и роль боярства и высшего уровня управления страной, до полной покорности сильному, волевому и амбициозному монарху, и, наоборот, положение Думы существенно менялось во времена, когда царь был малолетним или не способным к ведению государственных дел. И тогда она играла более существенную роль в жизни государства и своими решениями не просто ограничивала власть царя, а, по существу, заменяла его собой. Эти времена отмечены историей как времена бесконтрольного воровства, борьбы различных боярских группировок, заговоров, восстаний, смут и ослабления государства.
   Таким образом, положение Боярской думы в государстве и ее ограничительная роль зависели больше от обстоятельств или исторической ситуации, нежели от воли ее членов, и уж совсем не от закона.

§ 2. Земские Соборы и их роль в механизме ограничения единовластия

   В средневековой России существовали государственные институты, которые имели некоторые черты представительных органов.[398] Речь, конечно, идет о Земских соборах, по большей части состоявших из служилого сословия. Как и Боярскую думу, их можно считать государственными структурами, имеющими не только возможности ограничения царской власти, но и перспективу преобразования в учреждения парламентского типа.
   М. Ф. Владимирский-Буданов пишет, что отличительной чертой московского государственного права является торжество в нем неограниченной, или самодержавной, монархической власти; именно этим оно отличается от права предыдущего периода истории России.[399] При этом московская Боярская дума восприняла традиции думы Княжеской, чего не скажешь о вече, которое было преобразовано в Земские соборы.[400] Таким образом, вече можно рассматривать как типовую, изначальную форму привлечения населения к решению задач управления,[401] а Земские соборы – как развитие этой формы. Для нас, по совершенно справедливому утверждению А. М. Величко, важно подчеркнуть не спонтанность появления этих форм, а закономерное следствие реализации государственных начал, лежащих в основе московского правосознания и московской правовой культуры.[402]
   Истории Земских соборов, а ее можно изучать только в теснейшей связи с конкретно-историческими обстоятельствами,[403]посвящена, особенно в дореволюционное время, довольно значительная литература. «Ни один институт, ни один вопрос русской истории, можно сказать безошибочно, не вызывал такого глубоко жизненного интереса как среди специалистов историков и юристов, так и среди широкой публики, как московские Земские соборы… Нигде также не сказывались с такой силой и выпуклостью политические и общественные идеалы, философское мировоззрение, как при разработке истории Земских соборов».[404] Этот интерес понятен, так как в России начала XX в. шли поиски идеала государственного устройства и конституционного развития государства.
   Скудость источников о Земских соборах позволяет полагать, что в XVI в. им не придавали серьезного государственного и политического значения, как это было позже, в XVII в.[405]
   История Земских соборов – это история внутреннего развития этого учреждения. Прототипом Земских соборов,[406] по всей вероятности, были соборы (собрания)[407] русской церкви.[408] Они состояли главным образом из иерархов церкви и назывались поместными соборами.[409]
   Заседания Боярской думы, как уже говорилось, могли происходить при участии высшего духовенства. Эти совместные заседания бояр и высшего духовенства называли в XVI в. «соборными» или «освященными собором»,[410] даже в том случае, если присутствовал только один митрополит.[411] Впрочем, некоторые источники говорят о том, что в собраниях чисто церковных соборов принимали участие представители боярства и государственного аппарата.[412] В смутные времена состав Боярской думы увеличивался за счет числа служилых людей, духовенства и земских представителей. И тогда заседания Думы носили характер Собора.[413] Таким образом, под Собором подразумевалось всякое собрание вообще, в том числе и совещание бояр – Собор боярский, и собрание только какой-то группы духовенства (например, всех архиереев государства, городского духовенства, монахов одного из монастырей и т. д.), и собрание, созванное государем для обсуждения каких-либо вопросов, и т. д.[414] Некоторые авторы называют такие собрания совещаниями соборной формы.[415] Однако в любом случае думный Собор составлял основу соборов, остальные же участники этих не упорядоченных по своему составу и не определенных по своим полномочиям совещаний собирались от случая к случаю.[416] Этим-то, вероятно, и можно объяснить, почему идеолог боярства Курбский ратовал за то, чтобы царь «искал… совета… и у всенародных человек».[417]
   Следовательно, деятельность Боярской думы дополнялась Земскими соборами, более того, они находились в тесном соотношении с последней в ее распространенном составе.[418] По-видимому, современники рассматривали соборы как расширенные заседания Думы, которую им напоминали порядок проведения и делопроизводство соборов.
   Слово «земский» могло означать и «общегосударственный», т. е. «всей земли»,[419] и «государственный» (в официальных летописях середины XVI в. «государьские дела» противопоставляются «земским делам» и «государьскому», т. е. лично касающемуся государя), и «общегражданский», «народный» (в этом значении употреблялись понятия «земский обычай», «земские люди»), и «светский» (в противоположность церковному), и «штатский» (в противоположность ратному). В связи с этим установить четкие различия между Земскими соборами и более или менее широкими совещаниями соборной формы, т. е. совещаниями «думных людей» или думного Собора (Боярской думы и освященного Собора) с представителями отдельных господствующих классов или даже посадского населения, не всегда возможно.
   Обычно появление Земских соборов как центральных сословно-представительных учреждений России связывают с объединением русских земель и созданием единого централизованного русского государства; с попыткой политического и экономического ослабления положения боярства; возрастанием политического значения зависимого и лично преданного царю дворянства как менее знатной части общества, которое должно было служить противовесом в борьбе царя с боярством, кичившимся своей близостью с правящей династией. Кроме того, более широкое представительство подчеркивало всероссийский характер царской власти. Невозможно исключать еще и давление общественного мнения на власть, поскольку 40-е гг. XVI в. были временем «народных восстаний и возрождением вечевых собраний»,[420] что само по себе заставляло монархию консолидировать свои силы. Нельзя забывать и о том, что в это время особое влияние приобрела церковь во главе с митрополитом Макарием.[421] Его стремление вершить государственные дела и подменять собой в отдельных случаях государя – кульминационный пункт политической истории русской церкви XVI в.[422]
   Все это так.[423] Однако история начала самостоятельного царствования Ивана Грозного и проведение первого Земского собора говорят о том, что, помимо вышеперечисленных, были еще и другие причины. Налицо противоборство традиционалистов и реформаторов,[424] в центре которого сохранение, развитие или изменение режима отношений между царем и его окружением. Вопрос стоял либо о возрождении персонифицированной власти, либо о сохранении установившегося за время малолетства Ивана IV боярского правления, либо о развитии отношений власти по западному образцу, т. е. в рамках разграничения верховной власти между царем и аристократами. При этом многие идеализировали уходящую старину, были недовольны новыми обычаями и опасались возможных перспектив развития. «Дотоле земля наша Русская жила в тишине и миру», если же «земля переставливает обычаи свои, то та земля недолго стоит». В то же время Ивану, воспитанному на порядках, установленных Софьей Палеолог, настроения сохранения старых традиций казались опасными.[425]
   Около 1550 г. (по другим источникам – около 1548 г.) по указанию Ивана IV, который повелел «собрати от городов добрых людей по человеку», был созван первый в России Земский собор, в котором участвовали представители всех сословий и областей.[426] Речь, возможно, шла о представителях посада.[427] Конечно, это были не представители простонародья, а, скорее всего, менее знатная часть привилегированного класса. Однако со временем представительство расширяется, и советниками государя на соборах становятся не только члены Боярской думы – «думные люди» и близкие придворные, но и люди «государева двора», из которых формировались все руководящие кадры для военной, придворной и административной службы. Это верхушка уездного дворянства, постепенно входившая в состав правящих слоев Российского государства. Уже в середине XVI в. лица эти воспринимались как представители «земель».[428]
   Посоветовавшись с митрополитом, Иван, «видя государство в великой туге и печали от насилия сильных, умыслил всех привести в любовь». На Соборе, заседание которого царь провел на Красной площади, он обратился к народу с обличением бояр и, перечислив их злодеяния, обещал положить им конец и царствовать справедливо и полюбовно.
   Кроме того, Иван IV обещал народу, что отмежуется от старого боярства и станет искать опору в новом, молодом дворянстве; царь брал в свидетели своих намерений простой народ и, унижаясь перед толпящимися «людьми Божими» и призывая их к взаимному прощению, примирению, клялся, что сам чист от прежних дел боярских, что осознал невозможность вернуть былое, обещал всем быть судьею, неправды разорять и похищенное возвращать.[429] Тем самым царь сумел успокоить народ, усмирить волнения, которые имели место накануне.
   Таким образом, ни о какой демократизации власти[430] речь не идет, мысль эта навеяна явлениями из истории западных представительных собраний.[431] Думаю, что все объясняется гораздо проще. Власть монарха за время малолетства Ивана пошатнулась, а он еще не мог крепко держать в своих руках бразды правления, как его отец и дед. Поэтому, исключительно в целях возвращения былой власти, царь начал созывать Земские соборы (это был первый столь масштабный случай привлечения «избранных от народа» к решению государственных задач). Сделать это было сложно, ибо реальная власть в государстве от царя перешла к московским боярским группировкам, которые контролировали те или иные территории государства. В этой ситуации народ стал противовесом Земскому собору, Собор – боярству, а организованная позже опричнина – Земскому собору.
   Так заканчивалась юность Ивана и боярское правление.[432]
   Еще раз царь апеллирует к народу несколько лет спустя, во время своего ухода в Александровскую слободу. Этот переезд, длительное пребывание вне Кремлевского дворца, трона и власти произвели громадное впечатление на современников, как русских, так и иноземных; у многих такое поведение Ивана IV вызвало недоумение.
   В конце 1564 г. распространился слух, что царь собирается ехать неизвестно куда. Говорили, что ему стало известно, что многие его не терпят, не желают власти его и наследников, поэтому он отказывается от престола и передает правление всей земле. С этими словами Иван якобы сложил с себя корону, жезл и царскую одежду. Вскоре слух подтвердился, и по приказу Ивана в Москве были собраны дворяне с женами и детьми, дети боярские и приказные люди.
   В течение нескольких дней в Кремле собирали царский обоз: драгоценности, иконы, кресты, одежды, книги. Одновременно с этим царь прощался с Москвой, со всех церквей и монастырей ему везли образа, к которым он прикладывался и брал у священников благословение, после чего лично объехал церкви. Наконец, в Успенском соборе Афанасий, сменивший Макария, отслужил обедню, царь принял благословение митрополита, дал целовать руку боярам и прочим присутствующим и 5 декабря покинул Москву. С ним отбыли царица, два сына и немногочисленные любимцы.[433]
   Целый месяц Иван не подавал о себе известий, что привело в полное замешательство митрополита, боярство и московских жителей. Для того чтобы представить весь ужас произошедшего, необходимо понять, что царь в системе ценностей общественного сознания являлся величиной постоянной и незаменимой. Своим поступком Иван поставил все сословия перед неразрешимым вопросом: что делать в такой ситуации? Действительно, если царь умирал, призывались наследники, если их не было, царя можно было избрать. Но государь был жив, здоров, и постигнуть то, что он обиделся и не хочет больше царствовать, никто не мог. Наконец, что значит «передает правление всей земле»? (Напомню, что по старинной русской традиции земля без князя существовать не могла.)
   И только 3 января 1565 г. Иван IV направил из Александровской слободы две грамоты в Москву. В первой, адресованной митрополиту Афанасию, он сообщал, что положил свой гнев на всех епископов и настоятелей монастырей, а опалу – на всех служилых людей, от бояр до рядовых дворян, так как все служилые люди истощают его казну, плохо служат, изменяют, а церковные иерархи их покрывают. Потому он, «от великие жалости сердца, не могши их изменных дел терпеть», оставил свое государство и поехал поселиться, где его Бог наставит. Во второй грамоте царь заверял купцов и простой московский люд, чтобы они «себе никоторого сомнения не держали, гневу на них и опалы никакой нет».[434] Тем самым он разделил народ на тех, кому объявлял свой гнев (меньшинство) и тех, к кому обращался с милостью (большинство). И самое главное – царь не с боярами и попами, он с народом, более того – против служилых. Народ, конечно, был на стороне Ивана: «Пусть государь не оставляет государства, не отдает на расхищение волкам, пусть избавит нас из рук сильных людей. Пусть казнит своих лиходеев… укажет своих изменников и лиходеев, мы сами их истребим».[435]
   Зимой 1564–1565 гг. укрепилась верхушка московского посада, в пользу которой еще в предшествовавшие годы были проведены значительные преобразования в области городского управления, финансов и суда. Без участия посадских верхов или хотя бы без устранения возможности их противодействия трудно было пытаться осуществлять задуманные мероприятия. Обращение Ивана IV к посаду – это свидетельство потребности царя найти еще одну официальную опору для укрепления собственного положения в государстве, в борьбе с реальными и мнимыми врагами и свидетельство стремления найти оправдание нового политического курса в поддержке относительно широкой общественности.[436]
   Первое посольство из Москвы в Александровскую слободу возглавили святители, митрополит остался в городе, так как там начинались беспорядки. В состав делегации входили также и бояре: И. Д. Вельский, И. Ф. Мстиславский и др. Царь принимал их как врагов. Послы же согласились с «мудрыми законами и уставами царя», с его волей казнить и миловать. Однако царь не торопился давать ответ. Спустя некоторое время он призвал их опять и только тогда дал им надежду, что вернется, но окружит себя избранными людьми – опричниками, с помощью которых будет управлять и выводить измену из государства.
   Здесь следует обратить внимание на одно обстоятельство. Слух о том, что государь покидает «царство», разговором и остается. Иван покинул не «царство», а царствующий град Москву, и «чины» московские просили его «царства не покидати», т. е. возвратиться в Москву, что он и обещал сделать.[437] Именно третье сословие (посадские люди), определили результаты столкновений с боярской оппозицией,[438] что способствовало признанию за царем прав неограниченного монарха.[439] 2 февраля 1565 г. Иван IV прибыл в Москву и объявил, что он, по желанию и челобитью московских людей и наипаче духовенства, принимает власть снова, чтобы ему на своих изменников и непослушников вольно было класть опалы, казнить смертью и отбирать на себя их имущество и чтоб духовные впредь не надоедали ему челобитьем о помиловании опальных. По свидетельству современников, был мрачен и свиреп – стал грозным.[440]
   В Москву царь вернулся лишь тогда, когда убедился в возможности практического осуществления выдвинутых им условий: права казнить без суда «думных людей», отказа церкви от права печалования за опальных и создания особых территорий с особой системой управления и особым составом служилых людей. Следовательно, как и в 1549 г., так и в 1564–1565 гг. Иван IV счел полезным обратиться «ко всему православному христианству» и сделать так, чтобы максимально широкий круг людей знал о тяжелых переживаниях царя и о его потребности заботиться о народном благе. Однако существенным в этом повторении управленческого приема было то, что если в 1549 г. Иван обращался к подданным с торжественным манифестом, в котором объявил о своем примирении с боярами, то в 1565 г. он, «в сущности, заявлял о прекращении мира и о начале гонения на бояр».[441] Это был блестящий политический маневр талантливого демагога.[442] Но все эти демарши не могут свидетельствовать об искреннем желании Ивана IV созвать для совета именно народных представителей.
   Факты апелляции царя к народу ничего, кроме удивления, в обществе не вызывали. Это была определенная политическая новация, поражавшая иностранцев. Непосредственные обращения царя к простолюдинам – «ко всему христианству», «ко всему Российскому царству», – в которых, пусть демагогически, но все же провозглашались в качестве главной задачи государя заботы о «всем христианстве», казались непостижимыми.[443] Мало кто догадывался, что за всем этим стоял точный расчет.
   Позже славянофилы, например К. С. Аксаков, М. Ф. Владимирский-Буданов и др., обратили внимание на определенную связь между вечевой формой управления и соборами,[444] увидели в этом развитие вечевого порядка, проявление соборности и единения царя и народа.[445] Такую точку зрения разделяют и некоторые современные авторы.[446] По их мнению, на это единение указывают многочисленные факты непосредственного общения царя и народа,[447] а также существовавшая длительное время соборная практика рассмотрения челобитных, подаваемых представителями населения на заседания Собора, чем, собственно, и обеспечивалась информационно-обратная связь между центром и окраинами и сближение царской власти и народа. Здесь необходимо сказать об уникальном русском правовом феномене – праве соборных петиций, которое в Московском государстве принадлежало как отдельным лицам, так и отдельным классам. Только соборные петиции могли иметь значение непререкаемого голоса всей земли. В дальнейшем оно (право) трансформировалось в право законодательной инициативы с предоставлением проекта закона и правом осуществления контроля над деятельностью правительственных органов.[448]
   Однако Земские соборы не согласовывались с системой власти, выстраиваемой Иваном Грозным. Собор нужен был ему как средство борьбы за единоличную власть, как определенный противовес аристократической вольнице. В результате подобной политики Земские соборы стали продуктом административного творчества, укрепившего положение высшей бюрократии, думных дворян и особенно думных дьяков,[449] а не плодом продолжительной политической борьбы. Соборы середины XVI в. положили начало большой творческой деятельности в области государственных преобразований, стали важным фактором организации власти централизованного государства: теперь совет государя, состоявший преимущественно из наследственных советников, из князей и бояр, а также высшего духовенства, расширялся за счет представителей всех групп правящего класса из разных земель Российского государства. Однако эти соборы можно рассматривать лишь как зачаточную форму Земских соборов.[450] Действительно, в это время Земский собор как государственное учреждение не имел еще ни четкой структуры, ни четкой компетенции.[451] Практика созыва и порядок заседаний, тем более состав, не были строго регламентированы и изменялись; постепенно формировалась и, так сказать, соборная терминология;[452] жестко установленной процедуры выборов, каких-либо квот выработано так и не было. По общему требованию представлялась вся земля, на деле обеспечивалось представительство отдельных групп населения, к строго территориальному представительству никто не стремился. По-видимому, первым настоящим Земским собором было собрание 1566 г. Все предыдущие были советами либо различных воинских начальников, либо высшей духовной иерархии. В период малолетства Ивана IV соединение духовенства, Боярской думы и воинства представлял собой Стоглавый собор 1551 г., хотя и получивший значение государственного совещательного органа, в действительности, видимо, бывший церковно-земским.[453] Он состоял из митрополита, архиепископов новгородского и ростовского, большого числа епископов, архимандритов и игуменов. Р. Ю. Виппер, сравнивая деятельность Стоглавого собора с деятельностью проходившего в то же время в Западной Европе Тридентского собора, говорит о схожести их задач: «Укрепить расшатавшееся здание церкви строгой дисциплиной духовенства и установлением незыблемых обрядов, повлиять возвышением нравов духовенства на быт мирян, охватить церковным воспитанием все общество – вот цели кружка, группировавшегося около Макария и по задачам близкого с западной католической реформации».[454]
   На упомянутом Стоглавом соборе, где светские люди были представлены высшими придворными чинами и Боярской думой в полном составе, ставились и обсуждались вопросы правления, в частности, царю рекомендовалось править не только по собственному разуму, но с участием разумных советников. Высказывалась мысль даже более радикальная – держать при царе широкий совет «всяких людей», «от всех градов своих», т. е. имелась в виду необходимость созыва земских представителей «всея земли».[455]
   Собор 1566 г., который был созван Иваном Грозным по поводу войны, имел состав более широкий: в него входили секретари Боярской думы, приказное дьячество; среди служилых людей упоминаются мелкие дворяне, боярские дети и западные помещики; кроме того, впервые присутствовали гости и торговые люди,[456] что, собственно, отвечало формально-демократическому настрою власти.
   Привлекая посадских людей к деятельности соборов, Иван Грозный не ограничивал свою власть; противопоставляя посад аристократии, он рассчитывал на его поддержку.[457] Надо сказать, что политическая активность посада наблюдалась и раньше,[458] однако применительно к XVI в. следует с большой осторожностью говорить о политическом участии «третьего сословия» в правительственной деятельности. Иван Грозный и его предшественники просто использовали посад в своих целях.[459] Поэтому Собор 1566 г., несмотря на всю его представительность, был совещательным[460] и не столько законодательным советом власти с народом, сколько административно-распорядительным уговором правительства со своими органами, уговором, главной целью которого было обеспечить правительству точное и повсеместное исполнение принятого решения. Такой характер соответствовал его происхождению: он родился не из политической борьбы, а из административной нужды.[461] В силу традиции выборщики ручались за того, кого выбирали для участия в Соборе, а тот, в свою очередь, своей подписью под соборным приговором ручался за себя и за представляемое им общество в том, что все они готовы понести тяготы, какие падут на них в силу этого приговора. Иными словами, мир ручался за своего представителя, а представитель ручался за мир.[462] Таким образом, общественная круговая порука служила тем же приводным ремнем,[463] каким сегодня служат выборы, посредством которых избиратели заранее обязуются подчиняться закону, принятому выбранными ими депутатами.
   Следовательно, соборное представительство являлось формой государственной ответственности, которая возлагалась не только на представителей служилых классов, но и на всех остальных.[464]Тем самым правительство обеспечивало себе дружное и усиленное содействие всех местных обществ. Речь шла о государственной ответственности, скрепленной порукой.[465] Более того, многие исследователи считают, что формула того времени «выбор из городов» говорит не о выборах, а об отборе служилых людей. Дело в том, что в средневековой России существовала дробная социальная стратификация. Каждый слой общества отличался от другого имеющимися у него юридическими правами и привилегиями. Именно так выстраивалась иерархия общества, которой придавалось существенное значение. При этом участие в Соборе или в совещании с государем представителя какой-то общественной группы, по-видимому, рассматривалось как обращение к широким слоям населения, так или иначе с ним связанного. Следовательно, царь или правительство, видимо, заранее определяли состав основных участников Собора и могли исключать из него даже некоторых членов Боярской думы или представителей высшего духовенства.[466] Даже Собор, избравший в 1598 г. царем Бориса Годунова, по своему составу напоминал Собор 1566 г., где были представлены двор, приказные люди и немногие высокопоставленные купцы.[467] Более того, для Собора 1598 г. было характерно деление на чины в зависимости от служебного положения и связанного с ним генеалогического достоинства.[468]
   Таким образом, Соборы XVI в. – это не представительные учреждения в обычном понимании термина, а скорее бюрократические – «парламент чиновников».[469]
   Надо сказать, что материальное бремя «представительной службы» население почти полностью несло на себе. И все-таки бывали случаи, когда выборные люди были представлены даже в большем числе. Участие в Соборах было, несомненно, тяжелой обязанностью: и долгий переезд до Москвы, и расходы на дорогу, и собственное содержание в течение «сессии» создавали непривычные трудности. Бывало и так, что предписания о высылке выборных в Москву к указанному сроку получались на местах уже по истечении этого срока.[470] Поэтому случаи неучастия выборных в заседаниях соборов следует рассматривать не как нежелание или инертность, а как издержки работы государственного аппарата. Наконец, выборные не рассматривали свое участие в соборе как субъективное право, что позволяет сомневаться в выводах отдельных авторов относительно того, что в периоды междуцарствия соборы олицетворяли собой реализованную идею народоправства.[471] Существенным и неизменным условием представительства на Земских соборах был не корпоративный выбор того или иного лица определенной социальной группы, а известное административное положение, соединенное с властью и ответственностью начальника. Представитель являлся на Собор не столько ходатаем известного общества, уполномоченным действовать по наказу доверителей, сколько правительственным органом, обязанным говорить за своих подчиненных. Его призывали на Собор не для того, чтобы выслушивать требования, нужды и желания его избирателей, а для того, чтобы услышать то, что хотело знать правительство, и обязать его выполнять решение, принятое Собором.[472]
   Даже представители других групп населения занимали то же административное положение в своем сословии, что и дворяне или военные. Например, представительство торгово-промышленного класса на Соборе 1566 г. было устроено совершенно одинаково с представительством служилого класса. Таким образом, ряды столичного купечества постоянно пополнялись из других городов. Но, вводимые часто поневоле в состав высшего столичного купечества, «лучшие люди из городов» не порывали связей с местными городскими общинами, к которым прежде принадлежали, напротив, становились во главе их.[473]
   Слабость представительного начала на Земских соборах была обусловлена историческими особенностями, так как личная свобода исчезла с возникновением Московского государства, а политическая свобода не может развиться в отсутствие личной. Следовательно, и сословия не могли иметь сколько-нибудь существенного политического значения. Именно поэтому в основу представительства на Земских соборах была положена более или менее случайная группировка по «чинам».
   Нередко Земские соборы собирались не со «всей земли», а только из представителей Московских служилых и посадских людей. Здесь необходимо напомнить, что практика созыва не всех чинов разом, а только тех, которые были сведущи в той или иной сфере деятельности и которых непосредственно касалось решение рассматриваемого вопроса, постепенно установилась начиная со Стоглава. Естественно, что выбор представительства зависел как от экстренности созыва, так и от характера вопросов, выносимых на заседание. Учитывалась и реальная расстановка политических сил. Бывали случаи созыва заранее не объявленных, «импровизированных Земских соборов».[474] Видимо, необходимость их была в определенном смысле неожиданной для власти.
   Вероятно, назвать Земскими соборами, с полным статусом, четко определенными «чинами», челобитьями, подписанными до соборных заседаний, с системой выбора участников, можно лишь немногие собрания второго-четвертого десятилетий XVII в.[475]
   Однако Соборы середины и второй половины XVII в. созывались уже не регулярно, при исключительных обстоятельствах, и состав их участников зависел в значительной мере от причин созыва Собора и содержания его деятельности. Это могли быть землевладельцы (светские и духовные) из западных районов государства, а также купцы, связанные с западной внешней торговлей, если на соборе обсуждалось продолжение военных действий на Западе (Собор 1566 года.).
   С упрочением абсолютной царской власти деятельность Земских соборов с середины XVII в. замирает. При Алексее Михайловиче постепенно прекращаются созывы Земских соборов. Очевидно, что после 1653 г. Земские соборы как учреждения государства находились в определенном упадке, во всяком случае, собор по поводу включения Украины в состав России был исключительно формальным: дело было решено еще до его собрания.[476] В дальнейшем созывались лишь совещания отдельных сословных групп (служилых, торговых людей и т. д.) Таким образом, во второй половине XVII в. значимость Земских соборов определяется деятельностью Боярской думы и приказов, по сути, они перестают быть «советами всей земли».
   Соборы, созывавшиеся при Федоре Алексеевиче и сразу после его смерти, по мнению многих авторов, вообще не имели ни былого ранга, ни величия. Например, последнее участие народа в выборе царя произошло следующим образом. После смерти Федора Алексеевича патриарх с духовенством, боярами и прочими думными людьми вышел к народу, собранному на площади, с вопросом: «Кому быть на престоле?» Большинство указало на Петра, что и явилось формальным основанием объявления его царем. Таким образом, народ (если считать таковым московских жителей) был призван для освящения кулуарно-партийного решения.[477]
   Практика деятельности Земских соборов не была строго регламентирована и постоянно совершенствовалась, поэтому никаких четко установленных правил созыва собора, юридической силы его решений, видимо, не было. История все же оставила нам некоторые свидетельства о процедурах работы Земских соборов. Как уже говорилось, русское духовенство активно вмешивалось в дела правительства: на церковных соборах решались вопросы «земского устроения», разрабатывались церемонии[478] и порядок проведения Земских соборов.[479] Такое участие церкви в деятельности сугубо светских учреждений оправдано: во-первых, посредством своего участия церковь получала дополнительную возможность для контроля над монархией; во-вторых, возрождалась византийская идея симфонии; в-третьих, сами Соборы в глазах народа освящались участием духовенства. Все это придавало Соборам дополнительный авторитет и подчеркивало законность их созыва.
   Заседания обычно начинались торжественным открытием, речью царя или выступлением от его имени, объясняющими причины созыва Собора. Обычно суть Соборного совещания сводилась к тому, что от имени царя на Собор подавали вопросы или предложения, а он, в свою очередь, давал ответы и решения (приговоры).
   После открытия Собор разделялся для обсуждения вопросов по «чинам» или сословным группам. Обсуждение вопросов (во всяком случае, вопросов общегосударственных преобразований) происходило раздельно:[480] на думном Соборе и на Соборе с более широким числом участников. Более того, некоторые исследователи говорят о раздельных собраниях[481] «воевод, княжат, детей боярских и дворян больших» в феврале 1549 г., как о чем-то «вроде второй палаты Земского собора».[482] Каждая часть Собора (Боярская дума, Собор высшего духовенства, собрание стольников, московских дворян и т. д.) решала вопрос отдельно и составляла письменный документ. Решения объединялись на втором общем собрании. Таким образом, несмотря на то, что устойчивых сословных палат не было, а участники Земских соборов не пользовались равными правами, деление на группы отдаленно напоминало палатную систему. Неодинаковость прав земцев характерна, например, для Собора 1566 г., когда архиереи привесили к решениям Собора свои печати и поставили подписи, бояре, окольничие, приказные люди и дьяки, архимандриты, игумены и старцы только поставили подписи, а княжата, дети боярские и дворяне, как и купцы, ограничились лишь крестоцелованием.[483]
   Необходимо сказать, что приговоры Соборов (кроме избирательных) не были обязательными для выполнения царем и его правительством.[484] В то же время они принимались, как правило, единогласно, причем это единомыслие являлось не результатом давления, а поиском такого решения, которое признавалось бы правильным всеми участниками. Вопрос обсуждался до тех пор, пока не приходили к какому-либо соглашению, которое затем передавали на усмотрение государя.[485] Такой подход к процессу принятия решения, думается, гораздо более конструктивен, чем античный и современный методы голосования «за» и «против». При невозможности договориться бросали жребий, т. е. отдавали прерогативу принятия решения воле Бога или вообще отказывались от своего мнения, однако не в виде протеста, а заранее соглашаясь с мнением и выбором царя.[486] Тем не менее в дальнейшем процедура проведения Собора на этапе обсуждения и вынесения приговора какой-либо группой земцев стала предусматривать возможность подачи особого мнения отдельными земцами.[487]
   Как уже говорилось, на Соборах решались наиболее важные вопросы: «государевы великие дела» или «всей земли», – а для участия в них широко привлекались заинтересованные или осведомленные лица. Какие же вопросы можно считать наиболее важными? К ним можно отнести выборы монархов,[488] заключения мирных договоров,[489] урегулирование внешних отношений,[490]проблемы внутренней политики и т. д. Часто из одной темы вытекала другая: например, решение Собора о вступлении в войну приводило к обсуждению вопроса о введении нового или увеличении старого налога.[491] Вообще говоря, едва ли не постоянным предметом обсуждения было налогообложение (наложения новых податей) и законодательство.[492] Именно утверждение новых налогов и финансовое положение государства явилось поводом для несогласия земцев с мнением царя о необходимости начать войну.[493] Наконец, были случаи, когда изменялась повестка дня Земских соборов. Так, в 1566 г. был поставлен незапланированный вопрос об отмене опричнины.
   Однако основными поводами для сбора Земских соборов были следующие:
   – утверждение или избрание царей:[494] 1584, 1598, 1606, 1613, 1645, 1676, 1682 гг.;
   – реформы Ивана IV Грозного: 1549, 1565 гг.;
   – составление и утверждение Соборного уложения (Свода законов Российского государства): 1649 г.;
   – вопросы внешней политики: 1566, 1580, 1613, 1618, 1632, 1637, 1642, 1651, 1653, 1654, 1686 гг.
   Здесь надо подчеркнуть, что с помощью Соборов правительство снимало с себя ответственность за те или иные мероприятия, так как решения Соборов не только одобрялись достаточно широким кругом советников, но и освящались церковью.
   Историки до сих пор спорят о количестве Земских соборов. Основой для этого спора является выработка критериев, в соответствии с которыми можно считать таковыми те или иные Соборные собрания. По В. Н. Сергеевичу, например, при Иване Грозном было два Собора; при Василии Шуйском – один; при Михаиле Федоровиче – десять (по Чичерину – двенадцать[495]); при Алексее Михайловиче – четыре; при Федоре Алексеевиче – два.[496] По мнению Л. В. Черепнина, в XVI–XVII вв. в России было проведено более 50 Cоборов.[497]
   Думаю, что для нашего исследования уточнение количества Соборов не так важно, важнее ответить на вопрос: ограничивали ли Соборы власть царя и можно ли их назвать по-настоящему представительными учреждениями? Такая постановка вопроса вполне уместна, так как именно с Земскими соборами связана история конкретных событий, касающихся попыток ограничить царскую власть.
   После смерти Ивана Грозного, 4 мая 1584 г., собрался Земский собор, состоявший из духовных, бояр, дворян, детей боярских и служивых, составляющий в государстве как бы высший класс народа. Он признал царем Федора Ивановича.[498] Однако царь, как известно, вскоре умер.[499] Началась Смута, за 15 лет которой было предпринято несколько попыток ограничить власть русских монархов. С пресечением династии открылось широкое поле самодеятельности русского общества. Законного наследника престола не было, и необходимо было призвать землю к выбору государя. В результате не только политическое право, но и сама государственная власть оказались в руках народа. Однако ему не приходило на мысль считать себя верховной властью. Даже представляемая тем самым возможность ограничить царскую власть и обеспечить права граждан была чужда огромному большинству тогдашнего общества. Народ больше беспокоил вопрос правильного, честного, с точки зрения традиции, или несправедливого выбора.[500]
   Так, в 1598 г. патриарх Иов собрал Земский собор для выбора нового государя – Бориса Годунова. У Иова и приближенных к Годунову бояр было намерение не созывать Собор «всея земли», а ограничиться сбором московских жителей и тех приезжих, которые в то время в Москве находились. Однако этому предложению воспротивился сам Годунов, который отказался от престола после просьбы патриарха, духовенства, бояр и московских граждан благословить его на царство и заявил, что примет венец только от людей, выбранных всей землей Русской, т. е. из рук Собора.[501]
   «Всех лиц, участвовавших в Соборе, было 457 человек: 83 клирика, среди которых Патриарх Иов (он был председателем Собора), 4 митрополита, 6 архиепископов, 3 епископа, 22 архимандрита, 24 игумена, 23 монастырских старца».[502] Кроме того, бояр, дворян и дьяков – 277, выборных от городов – 33, стрелецких начальников – 7, гостей – 22, старост гостинных сотен – 5, сотников черных сотен – 16. И все-таки Собор был не полным. Вот что пишет по этому поводу Н. И. Костомаров: «При созыве Соборов была одна руководящая мысль – говорить с землей, с народом. Но если мы видим, что призывались одни служивые, а неслуживых не было, или последних было мало, то это только показывает, что такой неполный состав признавался достаточным, чтобы говорить власти с землей и слышать голос народный».[503] Следовательно, власть, принимая решение о том или ином варианте представительства, была обеспокоена не нормой закона, а конкретной ситуацией, степенью возбужденности народа, положением значимых политических сил и их отношением к предполагаемому решению. Отсюда недооценка правительством, с точки зрения общественного сознания, наиболее значимых сил могла привести к печальным последствиям. Речь идет о воцарении Федора Борисовича, Лжедмитрия, или, скажем, избрании Василия Шуйского. В первом случае патриарх Иов, объявив Федора царем, издал грамоту, в которой воцарение Бориса изображал как дело народного избрания и извещал всех русских людей, что «всенародное множество народа российского» молило Федора принять власть после отца. Из грамоты выходило, что были выборные, был Собор и процедура признания царем наследника была соблюдена. Так же, с помощью грамоты, Дмитрий извещал народ о том, что его признали и пригласили на престол все сословия государства. Однако в обоих случаях земля, в лице своего собрания, в решении вопроса престолонаследия не участвовала. Собора не было, Дмитрий же получил власть из рук бояр и думных людей, которые в Туле вручили ему челобитную от имени всего Русского государства. После того как он въехал в Москву, москвичи, да и приезжие, вполне искренне приветствовали его, но собора снова не было.[504] Наконец, воцарение Василия Шуйского было делом немногочисленной группы бояр. Царская карьера Шуйского, который был избран так называемым малым Собором, без должного представительства, закончилась отречением именно на Соборе, поскольку выборы сразу получили в народе статус «неправильных», а царь был назван «боярским».
   Для нас интересно, что В. Шуйский взял на себя запись[505] и целовал крест на том, что ему всякого человека, не осудя истинным судом со своими боярами, не предать смерти и не отбирать имений у братьев, жен и детей, не повинных в преступлении.[506]То же обещание повторяется относительно гостей и торговых людей. Царь также обязался не слушать ложных доводов, а сыскивать всякими сысками накрепко и ставить с очей на очи, чтобы православное христианство безвинно не гибло, а кто на кого солжет, того казнить по вине.[507] Такое поведение Шуйского говорит о попытках ограничения царской власти, исходивших из малочисленных боярских кругов. Бояре, помня свои вольности во время малолетства Ивана IV и ужасы его царствования, хотели оградить монархическую власть определенными условиями и гарантировать тем самым свое положение от произвола.[508]
   И все-таки воцарения новых династий – Бориса Годунова[509]и Василия Шуйского, написавшего, правда, односторонний, но все же проект конституционной хартии,[510] закончились полным провалом. Не получили продолжения и авантюрные интриги с многочисленными Лжедмитриями, появление которых, и прежде всего Лжедмитрия I, связано с желанием определенных боярских группировок воспитать и посадить на трон послушного их воле царя.
   Наконец, с интервенцией была отвергнута боярская идея приглашения на русский престол иностранных принцев: польского Владислава и шведского Карла-Филиппа. Идея эта, помимо всего прочего, имела несколько целей. Во-первых, она была продиктована желанием перенести в Россию государственную практику Польши и Швеции, где роль и положение монарха были в большой степени условны. Тамошние монархи были очень стеснены в своей политике и не самостоятельны в вопросах принятия государственных решений. Во-вторых, по мнению авторов идеи, приглашение иностранцев должно было прекратить боярскую распрю за власть, бесконечный спор о правах и родословных тех или иных боярских фамилий. В-третьих, иностранный царь не имел бы опоры в боярской среде, не смог бы опираться на старые родовые связи и поэтому сделал бы бояр навеки равными друг другу и завершил бы создание класса, не имеющего более претензий на трон.
   Проект договора с польской стороной об условиях воцарения Владислава был составлен в среде тушинцев при ближайшем участии Филарета (Романова). Представлял его польскому королю М. Г. Салтыков, который на первом этапе переговоров добился согласия поляков. Договор предусматривал полную автономию русского государства, неприкосновенность православия, сохранения земельных владений и т. д. Однако самым главным его пунктом было обязательство, что царь не будет принимать решения без совета с патриархом, боярами, Думой и Земским собором. Он содержал весьма значительные ограничения царской власти, важнейшие его условия касались законодательства, суда и податей. Владислав обязывался творить суд по «Судебнику», а если понадобится что-либо дополнить, то делать это с Думой бояр и всей земли, чтобы все было праведно. Относительно суда было постановлено, чтобы, не сыскавши вины и не осудивши судом всеми боярами, никого не казнить, не посылать в заточение и не отнимать ни у кого чести и собственности. Владислав также обязывался не вводить новых налогов, не поговорив с боярами.[511] Таким образом, если суд и установление новых налогов становились компетенцией Боярской думы, то к вопросам законодательства призывалась вся земля. Более того, Боярская дума и собор, как учреждения государства, были теснейшим образом связаны друг с другом, следовательно, у земли появлялись возможности влияния на решения бояр в Думе. Таким образом, эти кондикции определяли политическое устройство России как сословно-представительную монархию.
   Несмотря на то, что подобная идея постепенно становилась все более популярной и не угасла даже после свержения Василия Шуйского и установления власти боярской верхушки – «Семибоярщины», патриарх Гермоген воспротивился этому плану, заявив о том, что надобно поискать царя среди «русских великих родов». Он же первым указал на кандидатуру Михаила Романова.
   А в это время переговоры с поляками о русском престоле продолжались, однако по требованию Гермогена позиция русской стороны усилилась новыми требованиями: Владислав должен был перейти в православие, прекратить отношения с римским папой, взять в жены русскую княжну. Он также был обязан резко ограничить свое польское окружение только теми, кто имеет земли в приграничных с Польшей районах. В дальнейшем переговоры расстроились: Владислав отказался принимать православие, кроме того, выяснилось, что Сигизмунд намерен силой захватить престол и присоединить Русь к Польше. Послы, в число которых входил Филарет, были пленены и отправлены в Польшу, где провели более 9 лет.
   В июле 1611 г., после захвата Новгорода шведами, завоеватели стали настойчиво предлагать на русский престол своего принца Карла-Филиппа, который был согласен принять православие. В марте 1612 г., когда в Ярославле был сформирован «Совет всей земли» во главе с Д. М. Пожарским и К. Мининым, начались переговоры с новгородским посольством об условиях избрания Карла-Филиппа и помощи шведов в борьбе с поляками. Встреча новгородцев и ополченцев закончилась утверждением мнения об ущербности самой идеи выборов иностранных претендентов и невозможности брать на себя какие-либо обязательства перед шведами.[512] Никто не хотел чужеродного царя,[513] и верховная власть снова оказалась в руках народа, который опять не ощутил себя ее носителем и передал в полном объеме на Соборе 1613 г. в руки Михаилу Федоровичу Романову.[514] Однако известно, что бояре привели молодого царя к присяге и взяли с него обязательство никого из них не казнить, а в случае вины посылать в заточение.[515]
   В то же время необходимо сказать, что Михаил интуитивно понял, что морально и материально разоренной Смутой стране необходимы покой и доброта, и поэтому старался не обострять противоречий в боярской среде, а напротив, примирить всех, объединить русский народ. Он стремился к стабильности как в политике, так и в жизни. Во времена Михаила значение Соборов усиливается,[516] в первой половине XVII в Соборная деятельность является постоянной.[517]
   После Смуты серьезной задачей стало укрепление государственного аппарата, в связи с чем произошло увеличение количества приказов, возросло число дьяков и их значение. Кроме того, Смута смела аристократические пережитки и выдвинула вперед простого дворянина и «лучшего» посадского человека. Они стали реальной силой в обществе и успешно конкурировали с боярством. Словом, постепенно происходила смена господствующего класса, исчезали остатки старого социального режима.[518]
   Н. И. Костомаров, ссылаясь на мнение Беляева, пишет, что Собор, избравший Михаила Романова, оставался при царе до конца 1615 г. или даже до начала 1616 г. Это утверждение основано на том, что, во-первых, известна практика перерывов в работе Земских соборов, и, во-вторых, царские грамоты этого периода издавались от имени Земского собора.[519] Действительно, Земский собор нужен был царю как фактор сдерживания боярского влияния.[520] Костомаров также указывает на Псковскую летопись, где зафиксировано, что бояре, пользуясь молодостью Михаила, взяли у него под присягой грамоту, в которой царь обязывался никого из людей знатного происхождения не казнить смертью, а в случае преступлений ссылать виновных в заточение. В ней предусматривалась процедура и сроки ходатайства за сановных преступников.[521] Летописец также пишет, что бояре высокомерно обращались с молодым царем, не слушались, не покорялись ему и не боялись его.[522]
   В подтверждение особой роли Земского собора в период начала царствования Михаила Романова есть достаточное количество источников. Во всяком случае, до нас дошли известия о том, что после избрания Михаила Земский собор направил во все города-государства грамоты о том, чтобы все принесли присягу новому царю об отказе Владиславу в московском престоле. Грамоты эти были соответствующим образом оформлены, что свидетельствовало о том, что данное собрание земцев считало себя правильным государственным учреждением. Кроме того, в 1613–1614 гг. акты по таким серьезным государственным делам, как налоги и сборы денег, издавались не только от имени царя, но и от имени и «по приговору духовных и мирских всяких чинов людей».[523]
   Во время царствования Михаила Федоровича (1613–1645) деятельность Земских соборов была наиболее интенсивной за всю их историю. Созывались Земские соборы, в которых или преобладали выборные люди с мест («дети боярские всех городов», «из городов всякие выборные люди», «торговые люди всех городов» и т. д.), или предпочтение было отдано исключительно представителям находившихся в Москве служилых людей (дворянам-воинам) и московским посадским верхам.[524] В это время Соборы, по крайней мере по многим внешним признакам, продолжали традиции народных собраний, возобновившихся в годы Смуты и польской интервенции. Действительно, в общественном сознании постепенно сложилось представление о Земских соборах как о государственных органах, деятельность которых основана на соучастии в управлении дворянства и верхов посадского населения. И некая доля справедливости в этом суждении есть, особенно когда речь идет о правлении Михаила Романова, при котором правительством использовалась популярная в народе форма правления, сочетающая в себе как элементы царского абсолютизма, так и определенный демократизм Собора. Этот демократизм основывался на традициях, неизвестных в XVI в.: подаче коллективных челобитных, что воспринималось в обществе как инициатива созыва Собора; постепенно складывающейся практике выборов на местах представителей для участия в работе Земских соборов; расширении представительства и обязательности участия в работе Соборов третьего сословия и т. д. О силе и значении института Земского собора во времена Михаила Романова говорит и тот факт, что по восшествии на престол Алексея Михайловича, законного наследника Михаила Федоровича, созывался Земский собор, который и избрал на царство сына умершего государя.[525]
   Рассуждая о Земских соборах, все время находишь определенные аналогии с западноевропейскими представительными учреждениями. Известно, что в XVI в. в западноевропейских странах развитие парламентаризма сопутствовало развитию абсолютистских начал в государственном правлении и что путь этот был неровным, с зигзагами и отступлениями. Это же наблюдается и в России, где в середине XVI в. первые сословные учреждения и в центре, и в провинции оформляются тогда же, когда становятся заметными первые признаки российского абсолютизма.[526]
   В своей борьбе с боярством московские государи опирались на содействие земли.[527] Инструментом этой опоры были Соборы. Отсюда обширные избирательные права местных общин, и возложение на них определенных финансовых и полицейских обязанностей.[528] И в дальнейшем, уже в XVII в., правительство укрепляло абсолютизм посредством Земских соборов.[529]
   История Соборов говорит о том, что они развивались как инструмент царской власти: слаба она, не уверена в своих силах – Соборы признавались нужными и полезными институтами, у них появлялось влияние; крепчает власть, сама может справиться с внутренними врагами и соперниками и взять на себя ответственность за последствия тех или иных решений – Соборы представлялись неким пережитком старины. Во всяком случае, последние Соборы (например, Азовский или Собор кануна царствования Михаила Федоровича) показательны с точки зрения упадка соборного устройства. Своей совещательной формой, разрозненностью податных мнений, они напоминают времена, предшествующие междуцарствию, отсутствием политической мысли, наивно высказанными эгоистическими стремлениями сословий не делают чести тогдашнему обществу.[530] Или, скажем, Собор по поводу присоединения Малороссии показал, что явление соборности вымерло, осталась одна форма, которую сочли нужным исполнить из уважения к обычаю предшествующего царствования.[531]
   Появление пренебрежения к Соборам и степень усиления абсолютизма можно проследить на примере обряда освящения власти, совершенствование которого свидетельствовало об изменении самого принципа взаимоотношений власти и народа. Если раньше в процедуре акта получения власти принимал участие народ, который вместе с вновь избранным князем приносил присягу (целовал крест), то теперь присягать стали только подданные. При этом формулировка присяги была различной для случаев законного преемства (наследия) и избрания. Поскольку сам факт избрания еще не давал полноты власти, представлявшейся ненадежной и шаткой, в тексте присяги подробно перечислялись возможные действия подданных, коих мог опасаться вновь избранный государь.[532]
   Таким образом, В. О. Ключевский совершенно прав, когда говорит, что различие между российской и западноевропейской формами сословных представительств состоит в том, что сословные собрания в Западной Европе возникали в результате политической борьбы, в то время как в России они явились следствием чисто административных нужд центральной власти. Действительно, на Западе государство постоянно сталкивалось с организованными «самородными» силами, подчиняя их себе, оно вынуждено было входить с ними в сделки, позволять участие в общих делах. Общество в России не играло в управлении государством столь важной роли, как это было, скажем, в Англии или других странах Западной Европы. Российское общество, его жизнь и развитие было полностью обусловлено настроем государства. Более того, в России все общественное здание должно было воздвигаться рукою власти; недостаток самодеятельности в народе восполнялся избытком деятельности правительства.[533]
   В Московском государстве никакой борьбы не существовало; власть царя объединяла вся и все. Все сословия были прикреплены к государству службой или тяглом. Человек свободной профессии был явлением немыслимым в Москве (если не считать разбойников). Все посадские люди были обязаны государству натуральными повинностями, жили в принудительной организации, перебрасываемые с места на место в зависимости от государственных нужд.[534] Таким образом, за государством неуклонно и беспрекословно шло население страны, отдельные слои которого борьбы между собой не вели: не за что было бороться в западно-европейском понимании этого слова.[535]
   Можно ли усмотреть в подобной ситуации какое-либо соответствие Соборов и сословно-представительных учреждений запада? Наверно, нет.[536] В связи с этим любопытную точку зрения высказывает А. Н. Филиппов. Он сравнивает Соборы и их западноевропейские аналоги не столько по формальным признакам, сколько с точки зрения причин, способствующих их появлению, учитывая при этом состояние государственности на Западе и в России и анализируя идейную готовность общества воспринять новации государственного управления, использовать вытекающие из них возможности и извлечь для себя пользу. Так, А. Н. Филиппов пишет, что Земские соборы не были враждебны монархическому принципу, как, например, французские генеральные штаты XIV–XV вв., стремившиеся расширить свою власть за счет королевской власти, как и не было ничего похожего на западную борьбу за политические гарантии. Российские Соборы никогда не были политической силой, с которой должны были юридически считаться представители власти.[537] Более того, в России сословное представительство не могло выработаться жизнью – оно возникло по призыву правительства.[538]
   В то же время историки по-разному относятся к деятельности и опыту Земских соборов. В частности, они до сих пор спорят по поводу того, являлись ли Соборы представительными учреждениями? Во всяком случае, существует очень устойчивое мнение, что Земские соборы в Московском государстве указывают на древний характер русского государственного права, который обозначается термином «одиначества» всех форм власти.[539] По мнению М. Ф. Владимирского-Буданова – безусловно, ибо «Земский собор есть не только представительное собрание… Земский собор не есть элемент власти, противоположной власти царской и Боярской думе; он есть орган власти общеземский, включающий в себя и царя, и Думу. Эти три части Собора – существенные и органические, отсутствие одной из них делает Собор и неполным, и невозможным».[540] И, развивая эту мысль, уже освещенную в данной работе, отдельные авторы пишут, что история Земских соборов Московской Руси открывает удивительные формы государственного строительства, покоящиеся на политических, правовых и духовных началах, неведомых западному миру; редкое и органичное сочетание национальных элементов с идеей мессианства, столь свойственной православию, в частности русскому. Их правовой анализ позволяет со всей очевидностью удостовериться в истинности суждения о том, что в специфике Земских соборов наглядно проявляются и основные правовые цели, свойственные нашему государству этого времени, и их своеобразие.[541] Думаю, что такое мнение не совсем верно. По-видимому, ни идеализировать Земские соборы, как это делали славянофилы, ни приписывать им широкого представительства, наконец, противопоставлять их деятельность власти абсолютного монарха не следует, так как все это, по мнению С. О. Шмидта, очень похоже на дань историографической легенде.[542]
   По всей вероятности, прав Б. Н. Чичерин, который с большой долей осторожности говорил о Соборах как о представительных учреждениях. Если в западном случае сословные права считались «главной пружиной развития представительных учреждений», где начала свободы хотя и уступили единодержавию, все же не заглохли совершенно,[543] то на Земских соборах, за исключением случаев выборов новых государей, «нет и помину о политических правах… Характер Земских соборов остается именно совещательным… Они созываются правительством, когда оно нуждается в советах по известному делу. Мы не видим в них ни инструкций, данных представителю от избирателей,[544] ни того обширного изложения общественных нужд, ни законодательной деятельности, которой отличались даже французские генеральные штаты. Мы не встречаем следов общих прений; часто нет даже никакого постановления, а подаются только отдельные мнения по заданным правительством вопросам».[545] И вообще, царь совещался с подданными как помещик со своими крепостными.[546]
   Вместе с тем Земские соборы заняли свое место в государстве с автократической системой правления, которая представляла собой нечто среднее между азиатской деспотией и западноевропейским абсолютизмом.
   При российском варианте организации царской власти, при полном подавлении личной свободы не могла развиваться свобода политическая. Россия знала личную свободу при отсутствии государства, а узнав государственный порядок, потеряла свободу. Это состояние несвободы земцев чрезвычайно интересно проиллюстрировано приговором Собора 1566 г. По этому поводу И. А. Худяков пишет: «Желание Иоанна воевать было известно, и вот все сословия дали вполне единодушное мнение, до такой степени сходное в подробностях, что нельзя не видеть, что они считали себя не вправе „сметь свое суждение иметь“».[547] Это высказывание заставляет сомневаться в утверждении, что Собор, представляющий собой некую массу несвободных людей, может осознанно ограничивать царскую власть. Когда же это все-таки происходило, и решения Соборов вынуждали царя изменить свою точку зрения, или земцы отказывали в просьбе царя «дать денег»,[548]то приговоры соборов или отдельных групп земцев скорее выглядели как извинения перед царем, чем реальные требования тех или иных слоев общества.[549]
   Кроме того, в русском человеке прочно укрепилась вера в то, что царская власть непогрешима, что воля государя есть воля Божия и он только исполнитель воли Провидения. Любое непонимание царского решения или несогласие с ним связывалось не с возможностью его неправильности или некомпетентности, а с простым незнанием всей информации,[550] ибо «знает то Бог, да великий князь (царь)».[551] Поэтому приговоры той или иной группы земцев зачастую заканчивались следующими словами: «Как государь укажет».[552] Цена несогласия с властью была очень велика – жизнь и право пользования землей или другими преимуществами, получаемыми от самого факта приближения к власти и управлению.
   Реализуя решения Соборов на местах, земцы не считались ни с чем и только потому, что олицетворяли собой власть, не могли рассчитывать на уважение, которым в свое время пользовались вечники. Наконец, несправедливость решений центра в народе не связывалась с именем царя, а воспринималась как факт злоупотреблений управленческого аппарата. Так воля и сила государства Российского покоились на жертвенности собственного народа, у которого постепенно изымали то, что могло когда-нибудь привести его к политической самостоятельности и экономической независимости, – собственность и свободу.[553] Именно поэтому в России в течение многих веков кристаллизовалось четкое осознание того, что политика – удел узкого круга людей, в искренность и бескорыстие поступков которых верить нельзя. Как тут не вспомнить В. О. Ключевского, который писал, что Земские советы, собрания были только сделками, а не учреждениями, минутными сборищами на всякий случай. Не нужно сделок, нужен прямой договор.[554]
   Все это не могло создать условий для появления нового класса – профессиональных политиков, парламентариев.[555] Наверное, можно смело согласиться с мнением В. И. Сергеевича, писавшего, что «вопрос о такой организации представительства, при которой оно служило бы верным отражением всего государства, и до сих пор еще не нашел удовлетворительного разрешения в науке государственного права. Ввиду этого мы не будем удивляться, что при первом своем возникновении он разрешился весьма несовершенно не только у нас, но и в других европейских государствах».[556]
   Наконец, весь ход развития высших учреждений России, краткий анализ их полномочий и властных возможностей говорят о том, что все эти органы были приспособлены лишь к обеспечению самодержавной власти, не могли претендовать на роль представительных учреждений и какого-либо ограничительного значения для осуществления абсолютной монархии не имели.
   Как известно, развитие русского самодержавия хронологически принято подразделять на два периода. Первый датируется XVI–XVII вв., когда монарх пользовался своими правами, в той или иной мере прислушиваясь к мнениям и настроениям боярской и вообще служилой аристократии. Второй же период – эра абсолютной монархии, относящейся к XVIII–XX вв., периоду зарождения капиталистических отношений. Были ли в России во втором периоде развития российского самодержавия государственные органы, реально ограничивающие власть монарха? Ответ на этот вопрос напрашивается явно отрицательный.
   Сенат.[557] Указом от 22 февраля 1711 г. в Российском государстве был учрежден Правительствующий Сенат – высший орган управления, который в XIX в. был преобразован в высший орган суда и надзора. По мысли Петра I, он должен был заменить Боярскую думу. Сама формулировка именного указа – «Определили мы быть для отлучек наших Правительствующий Сенат для управления…»[558] – говорит о многом: Сенат как коллегиальный орган нужен не для осуществления власти, а для управления страной в отсутствие царя.[559] Создавая Сенат, Петр, видимо, предполагал временный характер его деятельности; во всяком случае, четких указаний о его постоянных правах, обязанностях и месте в правительственном механизме разработано не было.[560]Логика последующих указов царя говорит о том, что этот орган создавался на случай отсутствия царя, и поэтому потребность в нем была сиюминутная, а полномочия носили преимущественно частный, разовый характер.[561] Он состоял из назначенных царем девяти членов из числа высших военных и гражданских чиновников. Комплектуя первый состав сенаторов, Петр I использовал относительно новый для России принцип организации государственного органа.[562] Во-первых, число сенаторов было более чем в десять раз меньшим, чем число членов Боярской думы, что говорило о рабочем назначении этого органа. Во-вторых, сенаторы не делились на чины, тем самым подчеркивалось их равное положение при принятии решения.[563] В-третьих, вводилось правило коллегиального обсуждения текущих дел, ибо «все лучшее устроение через советы бывает».[564] В-четвертых, выбор сенаторов зависел не от породы и родовитости кандидата, а исключительно от его компетентности и служебного соответствия. Поэтому первые члены Сената не причислялись к вершине политической иерархии России, не были выдающимися деятелями и особо приближенными к царю людьми.[565] Последний принцип привел к конфликту между сенаторами и теми высшими сановниками, которые имели самостоятельную область управления, например войском, флотом, иностранными делами. Они не воспринимали Сенат как орган, которому принадлежит вся исполнительная власть.
   Предполагая возможность подобных конфликтов при исполнении решений Сената, Петр I в начале марта того же года издает Указ «О власти и ответственности Сената», которым обязывает все чины управления во время «всегдашних наших в сих войнах отлучках» полному послушанию «управительному» Сенату, «как нам самому».[566] Казалось, власть Сената приравнивалась к власти царя, однако последующий текст Указа предполагал жесткий разбор деятельности сенаторов.[567] Эта практика царского контроля над Сенатом в дальнейшем привела к тому, что шесть сенаторов в течение первых шести лет работы были привлечены к ответственности.[568] Кроме того, отношения между сенаторами и высшими сановниками государства привели к определенной зависимости Сената от особ,[569] пользующихся покровительством императора. Часто сенаторы в своих решениях руководствовались мнением «верховных господ».[570]
   В дальнейшем Сенат не был упразднен и не прекращал своей деятельности во время пребывания Петра в столице, как бы освобождая его от текущих дел управления. Этот законосовещательный орган осуществлял надзор за деятельностью коллегий, являлся судебно-апелляционной инстанцией. Его указы первое время распространялись наравне с указами именными. Такой порядок был прекращен после окончания военных действий, когда Петр I стал больше уделять внимания внутренним делам.[571]
   В 1715 г. при Сенате была учреждена должность генерального ревизора, или надзирателя указов, который имел право докладывать царю об отступлении Сената от царских указов. С 1722 г. вводится должность экзекутора, в обязанности которого входило исполнение сенатских указов.[572] Наконец, в 1722 г. Петр I учредил должность генерал-прокурора, который должен был «накрепко смотреть, чтобы Сенат в своем звании праведно или нелицемерно поступал», и доносить императору о всех возможных нарушениях, допускаемых сенаторами.[573] Петр I называл эту должность «оком государевым».
   Следовательно, хотя по полномочиям и составу Сенат и можно причислить к влиятельным учреждениям, однако никак нельзя назвать его органом, ограничивающим власть монарха. Более того, петровский Сенат не имел даже прежнего значения Боярской думы, не был учреждением политическим, ибо Петр не очень в нем нуждался.[574]
   После смерти Петра I значение Сената постепенно уменьшается. В 1741 г. Анна Иоанновна предприняла попытку возродить Сенат в его бывших полномочиях, однако в 1756 г. Елизавета Петровна снова ограничила его функции. В 1763 г. Екатерина II, реализуя предложения Н. И. Панина, провела реформу Сената, ограничив его полномочия судебными функциями. В 1802 г., после создания министерств, Сенат стал высшим органом суда и надзора, а его глава – министром юстиции и одновременно генерал-прокурором. Таким образом, в XVIII и XIX вв. под именем Сената в России существовали различные учреждения. Место высшего законосовещательного учреждения в России занял Государственный Совет.
   Петр I, ликвидировав Боярскую думу, частично заменил ее Сенатом и Ближней канцелярией Его царского Величества.[575]Кроме того, уже при Петре существовал тайный совет, занимавшийся преимущественно делами внешней политики. Петр, правда, находил, что этой компетенции недостаточно, и предполагал создать такую коллегию, которая являлась бы законодательным и высшим правительственным учреждением России.[576] Обеспокоенность Петра была понятна: у него не было наследника, достойного его устремлений.
   В послепетровское время появляется целый ряд попыток создания подобных учреждений с функциями ближайшего к монарху совещательного органа. Среди них Верховный тайный совет, созданный при Екатерине I в 1726 г. Он учреждался «в шести персонах»[577], которые были «по должности своей яко первые министры». «Президентом» Совета считалась сама императрица. В компетенцию Совета входило обсуждение всех важнейших государственных дел, вопросов внешней политики, законодательства, назначение новых налогов, высших должностных лиц, пожалование чинами и имениями, надзор за всеми коллегиями и судом, а также право помилования. При этом действия Совета полностью совпадали со сферами, где «власть монарха действует непосредственно». Однако этот орган был не самостоятельным учреждением, отдельным от верховной власти, а вспомогательным (подобно Боярской думе) при верховной власти. Сам по себе Совет не имеет никакой собственной власти, он действует только от имени монарха. Есть, правда, одна особенность – императрица обещала не принимать помимо совета доносов, но речь в данном случае шла о частных вопросах, а не об ограничении монаршей власти, поскольку Совет мог издавать законы, но монарх – принимать их помимо Совета.[578]
   Верховный тайный совет был преобразован Анной Иоанновной в Кабинет – орган, подобный по своему значению Совету.[579]Кабинет был учрежден при дворе Ее Императорского Величества в 1731 г. Это был личный совет царицы, который состоял из трех министров «для лучшего и порядочнейшего отправления всех государственных дел», решавшихся императрицей. Акты, подписанные всеми членами Кабинета, были равны высочайшим указам. В 1741 г., после воцарения Елизаветы Петровны, Кабинет был упразднен.[580]
   В конце царствования Елизаветы был образован особый Совет – «Конференция министров при высочайшем Дворе». Он состоял из четырех человек и занимался решением вопросов, касающихся преимущественно внешней политики. В дальнейшем компетенция этого органа была расширена до «весьма важных государственных дел», и конференция начала вступать в конфликт разделения полномочий с Сенатом, однако это продолжалось недолго и закончилось со смертью Елизаветы. Более того, новый орган так и не приобрел характера постоянно действующего государственного учреждения.[581]
   Конференция была заменена Петром III в 1762 г. Советом, который в том же году был преобразован Екатериной II в Совет при высочайшем присутствии. Однако царица, как и Петр, не нуждалась в учреждениях подобного рода.
   При Александре I этот орган назывался «непременным Советом»,[582] пока, наконец, в январе 1810 г. Александр I по предложению М. М. Сперанского не преобразовал его в Государственный совет, в котором предполагалось рассматривать все законопроекты перед утверждением императора. Государственный совет не обладал законодательной инициативой, внесение в него законопроектов определялось волей императора. В его состав входили члены всех департаментов и министры по должности и назначаемые императором из числа высших сановников. Председательствовал на заседаниях сам царь или лицо, им назначенное.[583] Совет должен был рассматривать все внесенные министрами законопроекты, уставы, сметы и штаты государственных учреждений, важные государственные мероприятия. После одобрения решения Совета представлялись на утверждение государя, после чего «величайте утвержденное» мнение Государственного совета становилось законом.
   Государственный совет состоял из четырех департаментов:
   – департамента законов, который рассматривал законопроекты общегосударственного значения;
   – гражданских и духовных дел, ведавшего вопросами юстиции, полиции и духовного ведомства;
   – государственной экономии, занимавшегося финансами, промышленностью, наукой, торговлей и др.;[584]
   – военного, ведавшего военными делами.
   Кроме того, с 1832 по 1862 г. существовал департамент Царства Польского, а в начале XX в. в его структуре был департамент промышленности, наук и торговли. Кроме департаментов, в структуру Совета входили канцелярия, комиссии, отделения.
   Роль Государственного совета не всегда была одинакова. Окончательное определение его места в системе государственных учреждений как законосовещательной инстанции было осуществлено в царствование Николая I.[585] Однако в 80-е гг. XIX в. его роль падает, а свою основную функцию он делит с Комитетом министров.
   После учреждения в 1906 г. Государственной думы Государственный совет, наряду с последней, получил право законодательной инициативы и стал полупредставительным органом. В это время Государственный совет состоял наполовину из членов, назначенных императором, наполовину – из выбранных сроком на 9 лет (от Синода – 6 человек, от губернских земских собраний – по одному человеку, от дворянских губернских и областных обществ – 18 человек, от академиков и профессоров университетов – 6 человек, от промышленников и торговцев – 12 человек, от Сейма великого княжества Финляндского – 2 человека). Выполняя функции верхней палаты парламента, совет обсуждал рассмотренные Государственной думой законопроекты до утверждения их императором.
   Таким образом, укрепление самодержавия в России осуществлялось посредством усиления бюрократической роли аппарата управления и сопровождалось устранением всех политических сил в государственном аппарате и тех органов государства, которые могли противостоять царской власти или чем-либо ее ограничить. В связи с этим ни Сенат, ни Государственный совет, ни какой-либо другой орган Российской империи не могли претендовать на роль ограничителей абсолютной монархической власти, которая существовала в России более двух столетий.[586]
   В этот период в частном порядке и на общегосударственном уровне разрабатывались многочисленные проекты реформ, целью которых было и смягчение абсолютизма, и ограничение самодержавия, и даже отмена монархической формы правления. Этим предложениям не суждено было сбыться. Однако анализ этих частных и государственно-правовых проектов имеет немаловажное значение не только для осознания эволюции конституционных идей в России, но и для понимания развития общественного правосознания и уяснения времени и сроков его перехода от монархического к республиканскому.

Глава 3
Реформы Петра I и их значение в формировании основ российской бюрократии

§ 1. Юридическое оформление самодержавия и аппарата государственного управления в период правления Петра I

   Петр I. Пожалуй, нет ни одной исторической личности, равной Петру, действия и поступки которой так неоднозначно оценивались бы как современниками, так и потомками.[587] Существует множество противоречивых свидетельств, научных работ, каждая из которых вполне убедительно доказывает тот или иной взгляд на его политику и результаты проводимых реформ.[588]
   Прежде чем начать разговор о петровском правлении, необходимо оговорить границы исследования. Личность Петра, анализ причин, хода и последствий его реформ интересны нам только с точки зрения ответа на два вопроса. С одной стороны, интересно узнать, как качественно укрепилось самодержавие и как изменилось российское государство? С другой стороны, этот период русской истории интересует нас еще и потому, что именно во времена Петра в Россию регулярно и без какого-либо серьезного ограничения начали поступать передовые философские и свободолюбивые идеи с Запада. Итак, были ли при Петре попытки реформирования власти с целью ослабления самодержавия? И если были, то в чем их своеобразие, на основе каких общественно-политических идей они планировались и с какими историческими событиями связаны?
   Напомню, что именно к XVIII в. в Европе появляется множество всевозможных идеологических направлений, идеями которых пользовались не только Петр и его сторонники, но и люди, размышляющие о конституционном направлении развития. Таким образом, укрепив монархию, Петр одновременно создал условия[589]для ее ограничения, которые после его смерти привели к многочисленным, ставшим практически регулярными попыткам изменить существующий порядок в России. Здесь, думаю, важно обратить внимание на очень интересную мысль В. О. Ключевского. Он писал, что в процессе нашего культурного сближения с Западной Европой надо различать два момента: культура, почувствовавшая себя слабейшей, сближалась с той, которую она признавала более сильной; при этом сближении мы от одного влияния переходили к другому.[590] Следовательно, опыт византийского и монгольского влияния, который в свое время восприняла и смешала в своей государственно-политической практике Россия, в описываемое время активно, а при Петре даже насильственно дополнился опытом Запада. В развитие этого положения позволю себе сослаться еще и на мнение А. С. Пушкина, совершенно справедливо утверждавшего, что Россия никогда не имела ничего общего с остальной Европой, что Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна,[591] наконец, что история России требует другой мысли,[592] другой формулы,[593]т. е. не укладывается в рамки западной политической культуры.
   Действительно, самосознание народа и изысканность власти могут развиваться как бы в двух режимах: консерватизма, основанного на различного рода замкнутости, и заимствования в результате столкновения с другими народами, – а в дальнейшем творчески перерабатывать этот положительный и отрицательный опыт развития.[594] Оба варианта совершенно естественны и обычны для истории большинства народов, однако второй явно предпочтительнее.
   Соприкоснувшись с варягами, русские призывают Рюрика, а с ним приходят норманнские и западно-прибалтийские порядки; после столкновения с греками Россия принимает православие; с кочевниками, татарами приходит иная организация, в конечном итоге приведшая к объединению России и появлению государства, основанного на новых принципах. Следовательно, воспринимая и заимствуя чужое, Россия училась. В дальнейшем же торговые контакты и борьба с немцами и шведами в Прибалтике, а также с литовцами и поляками на Западе привели не столько к обмену информацией о различных путях развития или, скажем, обмену в рамках культуры, теологии или технологий, сколько к внутреннему обособлению.
   Границы государства закрываются;[595] чтобы попасть за пределы России, теперь необходимо обратиться с челобитной к царю. Д. Флетчер в своей книге «О государстве Российском…» достаточно точно описывает отношения с Западом. Он, в частности, пишет, что власти «стараются не допустить ничего иноземного, что могло бы изменить туземные обычаи»,[596] русским людям «не дозволяют путешествовать, чтобы они не научились чего-нибудь в чужих краях[597] и не ознакомились с их обычаями»,[598] «все границы охраняются чрезвычайно бдительно, а наказание за подобную попытку, в случае, если поймают виновного, есть смертная казнь и конфискация всего имущества».[599]
   Такое положение продолжалось практически до XVIII в. В частности, Уложение 1649 г. предусматривало, что россиянин, уличенный в пересечении границы, должен быть допрошен о причинах поездки. Изобличенных в государственной измене казнили, те же, кто уезжал на заработки, наказывались кнутом. Причина этой строгости достаточно проста – потеря людей влекла за собой потерю дохода. Вот что писал по этому поводу князь Иван Голицын: «Русским людям служить вместе с королевскими людьми нельзя ради их прелести, одно лето побывают с ними на службе, и у нас на другое лето не останется и половины лучших русских людей, не только что боярских детей, останется кто стар или служить не захочет, а бедных людей не останется ни одного человека».[600] Кроме того, и об этом уже говорилось, до января 1703 г. все внутренние новости и известия из-за границы считались государственной тайной.[601] Они излагались в особых сообщениях, называемых курантами, которые предназначались для информации царю и его ближайшему окружению.[602] Подтверждением особой секретности любой информации является то, что куранты представляли собой рукописный документ, изготовленный в единственном экземпляре.[603]
   При этом русские цари охотно пускали иностранцев к себе.[604]Брак Ивана III с Софьей освятил сам папа римский, его благословение открыло иностранцам путь в Россию, а с ними пришли не только особая культура, техника, архитектура, но и идеи.[605] Началась страсть ко всему иноземному.[606] Василий III, отец Ивана Грозного, женившись на Глинской, упрочил еще более связи с Западом.[607] Он первым из русских царей попрал обычаи старины и религиозные традиции: брил бороду и пекся о своей приятной наружности, в то время как считалось, что все любящие Христа должны ходить с усами и бородами, ибо бреются только басурманы и еретики.[608]
   Страх широкого распространения западного образа жизни и мысли был настолько велик, что иностранцам, официально прибывающим в Россию, запрещалось носить русскую одежду, останавливаться на улице и общаться с русскими без казенного толмача.[609] Они должны были жить в специально отведенных помещениях, чаще за городом, в «немецкой»,[610] «иностранной слободе»,[611] и не приглашать туда русских.[612] Они могли передвигаться по Москве только до темноты, ночевать в городе им запрещалось. Как только темнело, стража окликала их: «Иностранец, пошел в свою слободу», или, по-тогдашнему: «Эй, фрязин, шиш на Кокуй».[613] Как видно, режим жизни иностранцев в Москве был достаточно строг, и любое его нарушение беспощадно наказывалось. Известны даже случаи разорения слободы.[614]
   Ревностные охранители старины, создатели «немецкой слободы» предполагали сделать из нее резервацию для иностранцев, однако она стала проводником западноевропейской культуры. Московское население, вслед за высшим обществом, постепенно стало привыкать к общению с иностранцами, рабочий люд Москвы служил иностранным купцам и помогал мастерам, перенимая у них не только навыки труда, но и нравы.[615]
   Наконец, в бытность Бориса Годунова, который был сторонником расширения контактов с Западом и твердо держался точки зрения, что московские гавани должны быть открыты для всех стран, присутствие иностранцев в Москве и других городах значительно расширялось. Вообще, он сделал первую до Петра попытку ликвидировать определенную отсталость России от европейских стран. В страну приезжает значительно больше, чем раньше, иностранных специалистов: военных и врачей, разведчиков полезных ископаемых («рудознатцев») и мастеров. Годунова даже обвиняли (как через сто лет Петра) в излишнем пристрастии к «немцам».[616] Во всяком случае, после смерти Грозного среди иностранцев, посещавших Россию, были и такие, которые не были обременены практическим делом, не были купцами или мастерами. Ехали они с целью изучить язык, «для науки и посмотреть государственных обычаев». Да и иностранная колония при нем чувствовала себя достаточно свободно.[617]
   В 1605 г., после торжественного вступления Лжедмитрия в Москву, московское население вначале было в восторге от нового царя. В дальнейшем же москвичи с удивлением замечали, что царь совсем не похож на прежних царей: не посещает храмов, не спит после обеда, запросто бродит по Москве, одевается по-польски, водится исключительно с поляками, пляшет на придворных вечерах и маскарадах, нарушает посты, не кладет поклонов. В свою очередь, бояре были обижены тем, что царь предпочитает им иноземцев и называет их невеждами. Однако самое большое недовольство вызывали окружавшие царя поляки. Они держали себя в Москве как в завоеванном городе. Оскорбляя национальное чувство, входили в церковь в шапках, нередко с собаками, громко говорили, смеялись.
   Женщинам стало небезопасно показываться на улицах города. Духовенство тоже было недовольно равнодушием царя к православной церкви. Кроме того, оно упорно не соглашалось на брак царя с католичкой Мариной Мнишек. Лишь с большим трудом патриарху Игнатию удалось уговорить архиереев согласиться на приобщение Мнишек к православной церкви не через крещение, а только через миропомазание и причащение по православному обряду. Свадьба самозванца вызвала новый наплыв иностранных пришельцев в Москву. В результате очень быстро удалось возбудить народ против Литвы и поляков, против царя, не крестившего своей жены, которая не желает изменить латинскую веру на истинную. Во время погрома было убито, по польскому счету 500, по частному московскому счету – около 3500 человек. Кроме поляков москвичи побили многих иностранцев, прибывших в Москву в последнее время, в том числе и мирных купцов и мастеров, однако старые гости Москвы из «немецкой слободы» уцелели.[618]
   Вообще говоря, история Смуты явно выявила давнишнее противостояние в России западной и восточной партий, которые в течение уже многих лет боролись за власть. Признаки этой борьбы мы усматриваем с очень раннего периода русской истории.[619] О ней говорит ход интервенции и открытое вмешательство в русские дела соседних государств; планы раздела государства со стороны Польши, Швеции и Англии, которые предполагали взять под свой протекторат северные территории и весь водный путь до Каспия; наличие различных проектов приглашения на русский престол иностранных принцев; призыв на военную службу М. В. Скопиным-Шуйским шведских ландскнехтов;[620] приглашение многих иностранных военных инструкторов; избрание Михаила Романова[621] и многое другое. Надо сказать, что борьба эта не ослабевала и в дальнейшем. Кроме того, Смута, опрокинув старый порядок, ясно показала тщетность стремления новой династии вернуть все к прежним отношениям, «как при прежних великих государях бывало». Новую жизнь необходимо было строить заново, сочетая старые основы с новыми элементами, которыми и были иностранцы, представители европейской общественности, с их техникой, капиталами и культурой.[622]
   Как уже упоминалось, русская история располагает большим материалом для изучения культурных заимствований, однако культурная эволюция верхушки московского населения, которая наблюдалась в течение всего XVII в., была по прошлым меркам беспрецедентной, так как затронула целый ряд сфер жизни государства.
   После окончания Смуты и успокоения государства иностранцы вновь потянулись в Россию.[623] Первыми были голландские и английские купцы, которые почти всегда конкурировали друг с другом.[624] В 30-40-е гг. XVII в., после принятия решения о вербовке за границей целых полков из иностранцев и формирования полков иноземного строя, государство просто заполонили иностранцы. Уже к середине XVII в. служивших и торговавших в Москве лютеран и кальвинистов было до тысячи человек.[625] В крупных городах наблюдалась такая же картина. Кроме того, в Москву стекались люди и иных вероисповеданий. Однако это были по большей части православные с Балкан и Востока, скрывавшиеся от турок, а также духовные лица и купцы, стремившиеся провезти свои товары без пошлины и досмотра. Тех, кто прибывал с намерением поселиться, как правило, определяли к книжному делу, редактированию и исправлению книг, обучению молодежи греческому и латинскому языкам. Много было переселенцев из Литвы и Польши, причем москвичи не всегда могли определить веру этих пришельцев, которые долгое время скрывали принадлежность к католицизму, униатству или сектантству. Отсюда и возникало недоверие к «западным русским» и требование о перекрещивании уже крещеных людей. Однако вскоре ученость представителей Киевской духовной школы в вопросах догматики была оценена московскими властями и ученых монахов с Украины стали приглашать без каких-либо ограничений. К середине XVII в в Дудине, монастыре на Оке, собралось до сотни южнорусских и западнорусских монахов, а монастырь слыл как «особый иноземский».
   Таким образом, в московском обществе появлялись не только светские, но и духовные пропагандисты идей, сложившихся как на южных и западных границах России, так и в Западной Европе.[626] При этом немаловажным является то, что к идеям, источником которых были православные монахи, прибывшие из-за рубежа, отношение было более терпимым и доверительным, чем к идеям, распространителями которых были европейские купцы, мастера или находящиеся на русской службе военные. Во всяком случае, к середине XVII в. незначительные уклонения от традиций старинного московского быта были повсеместными.[627] Конечно, эти изменения бытового уклада не оставались незамеченными, и охранители старины, как могли, боролись с распространением протестантской литературы, напечатанной в Польше и Литве.[628] «Литовские» книги изымались из церквей, отбирались у частных лиц и часто сжигались. Кроме того, практиковалась и теологическая полемика православных теоретиков с авторами «еретических» трактатов.
   Вслед за церковью роптать по поводу засилия иностранцев стали русские купцы,[629] которые обвиняли правительство в протекции, утверждая, что англичане[630] и голландцы «сильны» только за счет правительственных льгот и привилегий. Однако процесс «врастания» в Европу остановить было уже невозможно. Служебные, торговые и бытовые связи русских с иностранцами не могли не влиять на умы русских людей. Взгляды сближались, нравы корректировались, традиции и верования переставали угнетать мысль, рождалось вольнодумство и «еретичество»: люди пренебрегали храмами, иконами, постами, говением, порицали владык и попов.[631] Все это было побочным продуктом европеизации и платой за знания, умение, технику и службу.
   Но, несмотря ни на что, нужно было учиться у Запада. Необходимость этого понимал уже Иоанн Грозный. Борис Годунов мечтал основать в Москве не то Академию, не то университет. При нем утвердилась практика отправки за границу «для науки разных языков и грамоте» молодых дворян. По официальному свидетельству, в Любек послали 5 человек, в Англию – 4, по неофициальному – число отправленных равнялось 18.[632]
   Настоящее обучение началось при Алексее Михайловиче, однако проходило оно в мягких формах, чтобы не шокировать народного самочувствия, ибо народ считал, что правоверному нечему учиться у еретиков и басурман.[633] Строго говоря, правление Алексея Михайловича не внесло чего-либо нового в государственный уклад. Монополия короны на политическую власть, ее собственность практически на всю землю, торговлю и промышленность, плотный контроль над всеми классами общества и способность изолировать страну от нежелательных иностранных влияний – все эти обстоятельства гарантировали, казалось, бесконечный застой.[634] Тем не менее правление Алексея Михайловича создало в русском обществе XVII в. преобразовательное настроение.[635] Первый момент этого преобразовательного движения был характерен тем, что его вожди не думали порывать с прошлым и ломать существующее. Одной ногой, по образному выражению В. О. Ключевского, царь опирался на православную старину, другую же занес за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении. Он искал в еретическом Западе средства для выхода из домашних затруднений, однако не собирался отрекаться от понятий и верований благочестивой старины.[636] Чтобы не выбирать между стариной и новшествами, он не разрывал с первой и не отворачивался от последних. В. О. Ключевский утверждает, что поколение Алексея Михайловича было единственным в отечественной истории, которое думало подобным образом. Во всяком случае, к временам Алексея Михайловича выросло поколение, которое во всех отношениях было свободнее предыдущего, оно думало и действовало свободнее. Даже среди ближайшего окружения царя появились люди, которые могли открыто и резко излагать ему свои взгляды.
   Федор Ртищев, например, организовав в иноземском Андреевском монастыре просветительский центр, рассуждал о необходимости организованного благотворения на основе свободы духа и сознательного добра, тем самым направляя общественную жизнь Москвы в русло просвещения и мягкости нравов. А Афанасий Ордин-Нащокин, один из высших государственных чиновников, усвоивших основы европейского политического строя и экономического порядка, показал себя проводником западных идей бюрократического абсолютизма и меркантилизма. Он во многом предупредил Петра и высказал множество идей, которые в дальнейшем осуществил Петр Алексеевич.[637] В этом ряду можно назвать и А. С. Матвеева и В. В. Голицына, которые, будучи канцлерами, в своей политике ориентировались исключительно на идеи и ценности Запада, однако никогда не пренебрегали интересами России.
   Таким образом, конец XVII в. можно назвать временем, когда Россия установила постоянное общение с Западной Европой, завязала с ней более тесные, чем ранее, торговые и дипломатические связи, использовала ее технику и науку, воспринимала ее культуру и просвещение. Но это было именно общение, а не влияние. Учась и заимствуя, Россия брала только то, что было ей нужно, и только тогда, когда это было необходимо.[638] (Так не думали и не поступали раньше, боясь что-либо заимствовать у Запада; так перестали думать и поступать позже, беря у Запада все, что казалось передовым и полезным, пренебрегая заветами старины.)
   Увы, Алексей Михайлович не смог стать в полной мере во главе этого преобразовательного движения и дать ему определенное направление. Однако своим мягким характером, умением сглаживать и улаживать противоречия он помог движению, приручив пугливую русскую мысль к влияниям, шедшим с чужой стороны. Он помог первым реформаторам выступить с новыми идеями, дал им возможность почувствовать себя свободно и проявить свои силы.[639] Таким образом, «реформа, предпринятая Петром Великим, была начата еще царем Алексеем Михайловичем. Этот последний, – пишет Екатерина II, – уже приступил к изменению одежды[640] и многих других обычаев…»[641]. Петр лишь ускорил уже начавшийся до него процесс европеизации России. Он не осуществлял приписываемый ему политический и социальный переворот, не сокращал «пропасти» между старой и новой Россией; обладая всей полнотой власти, он только дал волю воспринятым еще в детстве отношениям и взглядам. В результате национальное превосходство и богоизбранность Москвы, которые так долго культивировали идеологи русского самодержавия, рассматривались теперь как вредный оппозиционный элемент культуры, носители которого как некое препятствие общего развития могли быть подвергнуты репрессиям. И, напротив, западноевропейские формы жизни стали официальным образцом подражания для самого царя, а вслед за ним и для высшего слоя государственных чиновников и всего государства в целом. В этом, собственно, и усматривается та огромная разница между царствованиями Алексея Михайловича и Петра. Первый «пропиливал окно в Европу, тщательно и мудро отметая все национально и принципиально неприемлемое, технически ненужное и морально опасное.[642] Петр, с его нетерпеливостью, рубанул это окно так, что расшатались все скрепы нации».[643]
   Здесь необходимо обратить внимание на еще одно обстоятельство. Принципиальным моментом сравнения должно служить то, что дореформенная Европа была внутренне близка Руси, чего не скажешь о Европе времен Петра I: русский изменился не столь сильно, а европеец стал другим.[644] Таким образом, отставание Руси XVI и даже XVII вв.,[645] если оно и было, носило чисто технический и технологический, но отнюдь не культурный характер.[646]
   Впрочем, автор воздержался бы от термина «культурное отставание», поскольку сравнивать национально-религиозные культуры народов-соседей, находящихся на одной ступени развития, некорректно.
   Речь идет об изменениях сознания европейского человека, которые принесли с собой возрождение; развитии экономики и торговли и появлении экономически независимых от государства слоев населения и самоуправляющихся территорий; реформации, свободомыслии и плюралистических рассуждениях о проблемах бытия, возникновении теоретического и практического либерализма. Соответственно речь идет о консервации сознания русского человека, основанной на всевластии государства, сохранении в своем каноническом виде православия и союзе церкви и государства,[647] наконец, на традиционном уважении русского народа к правилам и обычаям старины. При этом нельзя забывать о том, что Петр получил и «европеизацию» в наследство от предшественников. Пестрое и неоднородное, оно создавалось усилиями двух поколений и «грекофилов» (Епифаний Славинецкий, Евфимий Чудовский), и «латинствующих» (Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев), и людей, которых трудно причислить к той или иной группировке.[648] Таким образом, идейное развитие и противоборство идей, несмотря на жесткий контроль церкви и государства, шло постоянно.[649] И все-таки между Западом и Москвой происходил информационный обмен. Пусть он не был равноценным, западные идеи преобладали, однако идеи российские, хотя и базировались на положениях западных мыслителей, все же существовали и свидетельствовали о том, что сознание русского человека развивалось.
   Таким образом, говоря о консервации сознания русского человека, автор считает, что при этом вполне уместно рассуждать о геополитических проблемах взаимодействия между Западом и Востоком; о глубинных сложностях развития правосознания западных европейцев и русских; о намеренной политике Российского государства и церкви блокировать распространение знаний в народной среде.
   Известно западное отрицание исторической и культурной ценности всего того, что отлично от исторического и культурного пути западной цивилизации. Началось это неприятие, по-видимому, с Византии, которая представлялась многим исследователям неким «двуглавым чудовищем, именовавшимся светской и духовной властью, которое дразнило и подавляло другие народы и… едва может отдать себе спокойный отчет в том, для чего нужны людям религия и для чего правительство… Отсюда пошли все пороки и жестокости омерзительной византийской истории…»[650]. Объясняется такое отношение очень просто: Византия была единственной соперницей Запада. Россия, став наследницей Византии, приняла на себя устоявшееся на Западе отношение к последней.[651]
   Говоря же об особенностях западного типа правосознания, необходимо помнить, что для средневекового европейца, как и римлянина времен античности, непременным и обязательным элементом культуры являлась норма, а смысл жизни состоял во всеобъемлющем порядке: в себе (в собственных мыслях, трезвости и рассудочности поступков) и в государстве (справедливость, разумность и авторитет власти).[652] Как пишет В. Шубарт, такая организованность сверху донизу требует людей, которые не только умеют организовывать, но и поддаются организации. Способности повелевать должна соответствовать самодисциплина подчиненных. Она зиждется на непоколебимом убеждении в необходимости внешнего порядка,[653] которое вождю дает волю к приказу, а подчиненному – выдержку послушания.[654]
   Действительно, такое правосознание веками воспитывалось властью, ибо развитие западной государственности происходило в границах решения определенных и постоянных целей. Во-первых, строго упорядочивались отношения между сословиями, во-вторых, жестко устанавливались права и обязанности представителей каждого сословия, в-третьих, в общественном сознании устанавливалось устойчивое понятие о долге человека перед государством. Однако параллельно с этим утверждалась и другая идея: государство еще и несет ответственность за общество, кроме того, имеет определенные обязанности перед ним.[655] К чему могли привести подобные идеи, наглядно показывает пример Англии, наиболее передового государства того времени.
   Во времена английского короля Генриха II (1154–1189) политические права феодалов были сведены до политических прав простых граждан. В 1166 г. взамен суда феодала был введен суд присяжных, который определял виновность выборными судьями на основании свидетельских показаний. Кроме того, у несогласного с решением суда появлялось право апелляции в королевский совет. Лишенные начальственных военных и судебных государственных обязанностей, английские феодалы превратились в простых сельских обывателей, которых все меньше занимали государственные проблемы и все больше частные. Параллельно с этим простое население обретало гражданские права и государственные обязанности. В течение нескольких десятилетий в Англии исчезает крепостное право. Важно подчеркнуть, что этот переворот произошел без мятежей и восстаний и был следствием экономической эволюции и разумного законодательства. Дальнейшее развитие приводит к появлению гражданского общества и возникновению парламента. И если парламент 1265 г. представляет собой случайность, то с 1295 г. его заседания происходят почти регулярно, наконец, в 1343 г. он приобретает свой законченный вид – двухпалатного органа государственной власти. Постепенно король становится исполнителем законодательной воли парламента, при этом суд все более приобретает самостоятельность, так складывается система разделения властей. Подобное развитие монархии является следствием борьбы народа за свои политические права на фоне роста экономического влияния государства. Как уже говорилось, сначала исчезло крепостничество, а затем и крупное землевладение, а результатом этого явилось появление многочисленного среднего класса – зажиточного крестьянства.
   Из этого следует, что главное эволюционное опоздание России заключалось в том, что развитие права и властных отношений, а за ними и правосознания, происходило не только с существенным отставанием, но и на основе иных юридических постулатов.
   Сложный комплекс законов, объединенных названием «Русская Правда», расчленяется следующим образом. «Древнейшая Правда», или «Правда Ярослава» (1015–1016 гг.). Есть все основания считать, что этот документ был не первым законодательным актом, так как в договорах с Византией 911 и 914 гг. есть ссылки на «закон русский».
   Дополнения к «Правде Ярослава»: «Устав мостником», «Покой вирный» (Положение о сборщиках судебных штрафов).
   «Правда Ярославичей» («Правда Русской земли»). Утверждена около 1072 г. сыновьями Ярослава Мудрого: Изяславом, Святославом и Всеволодом.[656]
   Устав Владимира Мономаха (1113 г.).
   Пространная «Русская правда» (примерно 1120–1130 гг.; нередко ее датируют началом XIII в.). «Русская Правда» была не всеобъемлющим и не застывшим сводом законов, а целой серией разновременных юридических установлений, постепенно расширявших круг вопросов, охватываемых ими. Основная тенденция этой эволюции заключалась в том, что от княжеского домениального закона «Правда» постепенно разрасталась как сборник норм русского права.
   Помимо светского законодательства, в Древней Руси существовало и обособленное от него законодательство церковное, обязательное как для людей церковных, так и светских.[657]
   Особый разговор о «Судебнике» 1497 г. В нем мы можем увидеть несколько новелл, достойных внимания:
   – установление центрального суда Русского государства;
   – запрещение отказывать в правосудии;
   – введение опроса местного населения при отсутствии прямых улик против подозреваемого;
   – практическое уравнение холопа и крестьянина;
   – установление права ухода крестьянина от помещика.
   Кроме того, хотя «Судебник» 1497 г. и проникнут духом политической централизации, все же он допускал к участию в суде выборных представителей населения: старост, сотских, добрых людей, имевших возможность контролировать судопроизводство. Иностранцы, в частности Герберштейн и Чанслор, побывавшие в Москве XVI в., обращали внимание на «Судебник» Ивана III и вообще на систему русского судопроизводства. Их поражала идея объединенного свода законов: ничего подобного на Западе не было.[658] Людовик XI перед смертью мечтал собрать и объединить все обычаи Франции, что и сумел осуществить Генрих III, хотя в его нововведении еще не было кодификации. Русские опередили в этом Запад.[659]
   Наконец, Уложение царя Алексея Михайловича 1648–1649 гг., новый законодательный кодекс, исполняло преимущественно пожелания средних классов общества – служилых и посадских людей. В этом была определенная новация: государство постепенно поворачивалось к посадским людям и позволяло владельцу употребить силу для охраны своего имущества.[660] Кроме того, посредством Уложения законодатель стремился поставить суд и управление в государстве на прочное и «неподвижное»[661] нормативное основание.[662] С этой целью текст Уложения был напечатан в количестве 2 тыс. экземпляров и разослан по всему государству.[663] В то же время этот документ подтверждал всеобъемлющий характер государственной власти и тягловый тип экономики, основанной на несвободе и размытом представлении о частной собственности. Именно этими обстоятельствами и определяется суть исторического отставания России от стран Запада.
   Охранять сложившуюся систему отношений можно было только посредством блокирования распространения в народе не только знаний, но и любой свежей мысли, которая могла бы родить уже не русский бунт, бессмысленный и беспощадный, а разумный и организованный протест. На это и обращал внимание Д. Флетчер, писавший, что русские «обладают хорошими умственными способностями, не имея, однако, тех средств, которые есть у других народов для развития их дарований воспитанием и наукой». Если бы народ получил необходимое образование, «он едва ли стал переносить» существующий «образ правления».[664] Предшественники Петра мало заботились о распространении знании в народе.[665] Мы можем с достоверностью говорить о том, что на Руси Рюриковичей «носителем» письменной традиции являлось духовенство, развивавшее преимущественно византийскую церковную литературу и являвшееся самым образованным классом государства.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

   Целью наезднического понятия о власти была разбойничья добыча, а средством для достижения цели – дружина, пестрая шайка удальцов, набранных отовсюду. Летописец описывает такой случай. Дружина Владимира, зазнавшись, не захотела есть деревянными ложками и потребовала серебряных. Владимир исполнил просьбу: «Серебром и золотом не найду дружины, а дружиною найду серебра и золота; так и отец и дед мой дружиною доискались серебра и золота» (см.: Костомаров Н. И. Начало единодержавия в Древней Руси. С. 138).

19

20

21

   Может быть, именно с этого времени и начались традиции русского государства как государства, по классификации Ж. Бодена, развивающегося по принципам «синьориальной» монархии, при которой правитель является собственником своих подданных и их имущества. В подобных государствах политическая и экономическая компоненты сливаются в единую систему властвования. При такой организации власти отсутствуют законоправие и личные свободы, кроме того, правитель в своих действиях ничем не ограничен и рассматривает свою власть как собственность.

22

23

24

25

26

27

28

29

30

   В то же время многие авторы, например, Н. Костомаров, говорят о том, что власть князя в дотатарское время не подвергалась со стороны земли притеснениям и ограничениям в мелочах. Во всяком случае, договоры (ряды) с князьями не носили подробного характера, а касались только общих традиционных вопросов управления и суда. Для князя существенным было только одно – воля земли. Таким образом, у него было несколько путей к власти: выборы или сила и хитрость. Второй вариант требовал посредничества лояльных ему партий и последующего обязательного признания землей. Именно последнее обстоятельство свидетельствует о том, что князья стали использовать негативные стороны прямой демократии и научились манипулировать общественным сознанием.

31

32

33

34

   Накануне монголо-татарского нашествия Русь, несмотря на усилия Мономаха, Василько, «которые говорили именем отечества на торжественных съездах; тщетно другие – Боголюбский, Всеволод III – старались присвоить себе единовластие: покушения были слабы, недружны, и Россия в течение двух веков терзала собственные недра, пила слезы и кровь собственную. Наконец, народ охладел в усердии к князьям, видя, что они, для ничтожных личных выгод, жертвуют его кровью, и равнодушно смотрел на падение их тронов, готовый всегда взять сторону счастливейшего или изменить ему вместе с счастием; а князья, уже не имея ни доверенности, ни любви к народу, старались только умножить свою дружину воинскую: позволили ей теснить мирных жителей сельских и купцов; сами обирали их, чтоб иметь более денег в казне на всякий случай и сию политикою, утратив нравственное достоинство государей, сделались подобны судьям-лихоимцам, или тиранам, а не законным властителям. Итак, с ослаблением государственного могущества ослабела и внутренняя связь подданства с властью» (см.: Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России. М., 1991. С. 18–19).

35

36

37

38

39

40

   Напомню, что в 1267 г. митрополит Кирилл сумел получить от хана Мергу-Темира ярлык в пользу церкви, в котором хан освободил духовенство от дани и других поборов. Таким образом, русская православная церковь также пользовалась покровительством монголов, которые «не только не гнали, не притесняли русского духовенства, но давали ему всякие льготы, освобождали его от податей и суда, повелевали уважать духовных людей и их имение» (см.: Полевой Н. История русского народа. М., 1997. Т. 2. С. 267).

41

42

43

44

45

46

47

48

49

   На Руси в отношениях между князьями не существовало никакого юридического старшинства, старейшим называли того из князей, который был старше других по возрасту, выражение «Великий князь» употреблялось просто из учтивости и не имело постоянного, определенного смысла. В то же время на севере Руси звание «Великий князь» начинает прилагаться к имени Всеволода III и его сыновей, держащих старшинство (см.: Соловьев С. М. Соч. История России с древнейших времен. Т. 2. С. 8).

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

   Справедливости ради надо сказать, что понятие «вече» часто включало в себя любое народное сходбище, и если речь не шла о выражении воли земли или части земли, требующей автономии, то можно говорить об отсутствии политической компоненты и о хозяйственно-совещательном значении решения веча. Что касается относительно полной самостоятельности института веча, то он развился только на севере, где был значительно увеличен круг вопросов, которые могли быть решены только на народном собрании.

70

71

72

73

74

75

   Христианское миропонимание трактует Бога в качестве единственного источника власти. Люди сами по себе не являются источниками власти, как бы много их ни было и в каком бы взаимном согласии они ни находились. Народовластие, «народное представительство», с точки зрения христианства, – абсурд. Народ не может никому поручить свою «власть», ибо у него этой власти просто нет (см.: Митрополит Иоанн. Самодержавие Духа. Очерки русского самосознания. Саратов. 1995. С. 82).

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

   На Западе же существовали свободные города, таковыми были и экономические связи бюргерства с деревней. Свободными города становились после успешной борьбы с синьорами в результате «коммунальных революций». Завоеванные ими свободы фиксировались в «хартиях вольностей», которые в дальнейшем расширялись: власть стала переходить в руки выборных городских советов. Наконец, город делал свободным любого, кто прожил в нем год и один день, занимаясь ремеслом. Зарождавшееся буржуазное общество вырастало во многом благодаря этим правам, привилегиям и свободам (см.: Юрганов А. Л. У истоков деспотизма// История отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX–XX вв. М., 1991. С. 44).

89

   Как известно, монголы не практиковали оккупацию, они устанавливали унизительную вассальную зависимость покоренных ими правителей. Для упорядочения сбора налогов и набора людей в ордынскую армию монголы практиковали так называемое «число», т. е. перепись населения. Характерно, что именно эти действия вызывали всеобщее недовольство и даже сопротивление народа, которое Александру Невскому неоднократно приходилось подавлять, однако «число» все же проводилось. Затем, поверив верности русских князей, монголы доверили сбор налогов самим Рюриковичам (см.: Гринберг Ф. Рюриковичи, или Семисотлетие «вечных» вопросов. М., 1997. С. 228–229).

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

   Рюриковичи, невзирая на все свои распри и конфликты, кажется, все же ощущали себя единым, избранным родом, имеющим своеобразный «кодекс чести». Несмотря на «родовое право», все они были своеобразными демократами, т. е. в определенном смысле все потомки Рюрика были равны между собой, а отличие «великий князь» было чем-то вроде почетного звания, право на которое относительно легко захватывалось и так же легко утрачивалось. По-видимому, причина была проста: звание «великий князь» не несло с собой большей власти (см.: Там же. С. 109–110).

101

102

103

104

105

106

   Кроме того, многие историки пишут – и с этим трудно не согласиться – о том, что Рюриковичи через своих доверенных лиц духовного сословия контролировали летописание. Видимо, существовала не только цензура, но и практика заказов описания событий в определенном историческом ключе. Летописи становились ценными книгами, достоянием семьи, и передавались по наследству, чтобы в будущем с помощью той или иной записи можно было обосновать право или определенные притязания (см.: Гринберг Ф. Рюриковичи… С. 159–160.

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

   Венчание на царство первоначально представляло собой возложение венца (короны) и барм. Со времен Федора Иоанновича к короне добавляется скипетр, при Василии Шуйском вводится новая регалия – держава, при Федоре Алексеевиче – облечение в порфиру и произнесение исповедания веры. В церковном отношении важнейшим актом было возложение барм, перед которым совершалось рукоположение, как и при посвящении в церковный сан. В государственном отношении главным было возложение венца и вручение скипетра и державы. Позже, в XVII в., обряд венчания сопровождался миропомазанием, что свойственно ритуалу крещения и символизирует наделение человека, в данном случае царя, божественной благодатью. Обряд венчания производился митрополитом, патриархом или собором иерархов (см.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов-н/Д, 1995. С. 173).

122

   Кстати сказать, Русь заимствовала у Византии еще и достаточно вольное отношение к вопросу престолонаследия. Отсутствие точного закона о престолонаследии не раз ставило Византийскую империю, впрочем и Россию тоже, в крайне опасное положение. Однако, по мнению Ф. Успенского, именно эта неясность давала возможность прийти к власти самым способным государственным людям. Во всяком случае, Иван III после опалы Дмитрия благословил сына своего Василия самодержцем всея Руси. Полный титул Василия выглядел теперь следующим образом: «Великий государь, Божиею милостию Государь всея Руси и великий князь владимирский, московский, новгородский, псковский, смоленский, тверской, югорский, пермский, вятский, болгарский и иных, Государь и великий князь Новгорода Низовской земли и черниговский, и рязанский, и волоцкий, и ржевский, и бельский, и ростовский, и ярославский, и белозерский, и удорский, и обдорский, и бельский, и ростовский, и ярославский, и кондинский, и иных» (Соловьев С. М. Соч. Т. 2. С. 293).

123

   Обсуждая титул «император», полученный русскими государями от Максимиллиана, императора Римского, капитан Маржерет замечает, что «они считают его не более величественным, чем тот, который они имеют, называясь Царь. Они называют императора Римского Цесарь, что произвели от Цезаря, а всех прочих государей – Король, в подражание полякам. Они говорят, что слово Царь находится в святых Писаниях. Отсюда они признают имя Царь более аутентичным, ибо Богу было угодно почтить Давида, Соломона и других, правивших домом Иуды и Израиля, а слова цесарь и король не что иное, как человеческое измышление». Если это так, то становится понятным название московского государя титулом «православный царь». Такое обращение к московским князьям, по-видимому, впервые документально зафиксировано 4 февраля 1498 г., когда митрополит во время обряда венчания на царство внука Ивана III, Дмитрия, приветствует Ивана следующими словами: «Божию милостию, радуйся и здравствуй, православный царь Иоанн, Великий князь, Самодержец всея Руси…» (см.: Полевой Н. История русского народа. М., 1993. С. 297).

124

125

126

127

128

129

130

   Имеется в виду послание некоего Спиридона-Саввы о Мономаховом венце, написанном при Василии III не позже 1523 г. Основанием для данного послания явился факт хранения в казне московских князей парадных царских облачений: креста, золотой шапки, бармы. Вероятно, они когда-то были приобретены в Греции либо переданы в дар. Однако из легенды следует, что Владимир Мономах, родившийся от греческой царевны и носивший прозвище в честь своего деда Константина Мономаха, получил их от деда не как ничего не значащий подарок, а как знак вольного самодержавия над великой Россией.

131

132

133

   Действительно, в Византии представления о власти императора начали складываться после того, как христианство стало господствующей религией, т. е. в IV в. Император – единственный глава земного мира, избранный Богом для выполнения этой миссии. Его власть затрагивала самые разные сферы общественной жизни и никем не ограничивалась, он один являлся источником права. До середины XV в. для Руси существовало единственное препятствие на пути прямого заимствования византийских представлений о власти: на свете один православный царь – византийский император, ибо «Бога бойтесь – царя (единственного. – Ю. П.) чтите» (I посл. св. ап. Петра, 2:17).

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

   На Руси, по-видимому, первоначальным юридическим проводником идеи частного землевладения было рабовладение: сельский холоп давал земледельцу возможность не только эксплуатировать землю, но и признавать ее своею. Эта земля моя, потому что мои люди, ее обрабатывающие, мною к ней привязанные, – таков был диалектический процесс усвоения мысли о частной земельной собственности первыми русскими землевладельцами. Подобная юридическая диалектика была естественна в то время, когда господствующим способом приобретения земельной собственности на Руси служило занятие никому не принадлежащих пустынных пространств. Кроме того, обилие свободной земли, использование подсечно-огневого способа земледелия и его коллективный характер не способствовали развитию частнособственнических интересов у самого крестьянства (см.: Ключевский В. О. Соч. Т. 8. С. 234).

144

145

146

147

148

   Первая хартия вольностей была дана английским феодалам королем Генрихом I (1100–1134). Она гарантировала соблюдение их прав и привилегий со стороны короля, который обещал искоренить «злые обычаи», т. е. злоупотребления короны, и восстановить права саксов и законы Эдуарда Исповедника. Кроме того, король, намереваясь ограничить политическое влияние феодалов, восстановил собрания свободных жителей в графствах и окончательно разделил церковную и светскую юрисдикцию.

149

   В Англии в начале XIII в., раньше, чем в любом другом европейском государстве, на основе отношений вассалитета и в развитие первоначально принятой еще Генрихом I была утверждена знаменитая Великая хартия вольностей, одна из статей которой гласила: «Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона… и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны». И, несмотря на то, что бароны в борьбе за выполнение обязательств хартии потерпели поражение, Генрих III (1216–1272) в петиции «бешеного» парламента 1258 г. подтвердил все то, что от него требовали бароны. Наконец, при короле Эдуарде I (1272–1307) был провозглашен принцип: «Что касается всех, должно быть всеми одобрено».

150

   Бояре, которые также заключали договоры (ряды) с князьями, но не были обязаны служить конкретному князю, первоначально имели право уходить от него без какого-либо предупреждения; наконец, упомянутый договор не был, как у западных вассалов, пожизненным, взаимным по возложенным обязательствам. Кроме того, суд, куда боярин мог бы обратиться за защитой нарушенного князем права, отсутствовал. В результате правовые отношения между властью и отдельными представителями общества не привели, как это было на Западе, к договору, основанному на взаимных правах и обязанностях, и не стали развиваться. Напротив, власть приобретала только права над людьми, а общество – лишь обязанности перед властью.

151

152

153

154

155

156

157

   Тем самым упразднялся институт частной собственности на землю, владение которой находилось в прямой зависимости от результатов службы и благосклонного отношения царя. Это обстоятельство также отличает Россию от Европы, где совокупная частная собственность, находящаяся в руках общества, не только давала возможность политической конкуренции с монархом, но и развивала ту часть экономической системы, которая не была вплетена в государство и стала экономической базой для гражданского общества.

158

159

   Нечто подобное можно было наблюдать в Турции, однако существуют еще более древние примеры. К. А. Неволин, напр., усматривал прямое заимствование опыта Византии, где поместье считалось временным, условным владением, доходы от которого служили жалованием его обладателю за службу. Совершенно естественно, что, когда чиновник покидал государственную службу, он лишался и своего участка. Наконец, Р. Ю. Виппер нашел в византийских сводах эпохи исаврийских и македонских императоров уставы устроения стратиотов, т. е. воинов-землевладельцев, несших службу пограничной стражи гарнизонами в покоренных областях. Может быть, этот исторический пример указывает на истоки русского казачества? См.: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. С. 131).

160

161

162

163

164

165

166

167

168

169

170

171

172

173

174

175

176

   Надо сказать, что, несмотря на наличие работ многих публицистов того времени, политические взгляды Ивана Грозного лучше всего изложены им самим. Эти источники являются самыми ценными, так как не только позволяют войти во внутренний мир Ивана IV, но и проследить динамику ценностей, составляющих палитру его мировоззрения параллельно с изменением его личности. Среди них в рамках нашего интереса можно выделить, во-первых, речь царя на Стоглавом соборе 1551 г., где он говорил, что многие царства прошлого погибли из-за того, что правители забыли библейские заповеди, проявляя жестокость и насилие по отношению к своему народу, и пообещал, что всегда будет выслушивать предостережения и советы духовенства; во-вторых, не менее значимый для нашей темы источник – переписку с Андреем Курбским. При этом следует признать, что в западноевропейской истории нет памятника, подобного этой переписке.

177

178

179

180

   В 1551 г. Стоглавый собор учредил православие в качестве национального культа Руси, тем самым отбросив греческую и провозгласив русскую традицию православия. Постепенно, однако очень настойчиво, утверждалось представление о России как о единственной стране, сохранившей православие. При этом подразумевалось, что путь государственного строительства России уникален и сугубо самостоятелен, поскольку опереться на чужой, отрицательный опыт стран, погрязших в ереси и латинстве, невозможно. Так Москва стала третьим Римом, заняла в православном мире особое место, а правители ее укрепили себя в совершенной уверенности в том, что от ее действий зависят судьбы всех православных христиан. С этой уверенностью велись войны, колонизации и обращение иноверцев.

181

182

183

184

   Венчание на царство в полном значении этих слов было совершено только над преемником и сыном Ивана IV, царем Федором Иоанновичем, 3 мая 1584 г. по особой книге царского венчания греческих царей. Книга эта была прислана в Москву Константинопольским патриархом вместе с утвердительной грамотой на царский титул. Таким образом, произошло, так сказать, законное венчание на царство. Кроме того, коронация Федора совершалась по соборной грамоте, утвердившей в точности весь порядок священнодействия. Эта грамота в дальнейшем служила основанием для исполнения торжественного обряда (см.: Домашний быт русских царей в XVI–XVII вв.: по Забелину, Ключевскому, Карновичу и др. М., 1992. С. 77).

185

186

187

188

   Он любил беседовать на богословские темы, не пренебрегая ими даже за обеденным столом. В 1570 г. Грозный устроил торжественную беседу о вере с пастором польского посольства чехом евангеликом Рокитой в присутствии посольства, бояр и духовенства. В своей пространной речи он изложил пастору обличительные пункты, приказал ему защищаться «вольно и смело», без всяких опасений. Затем, внимательно выслушав речь богослова, написал на нее опровержение.

189

190

191

192

193

194

195

196

197

   Действительно, укрепление самодержавия в России происходило на фоне совершенно других процессов на западе. Парламентаризм, коего так боялся и пытался избежать в своем государстве Иван Грозный, вполне успешно развивался в Швеции и Польше, где короли находились в зависимом от дворянства положении; в Англии, где королева не только должна была обсуждать государственные дела в парламенте, но и не могла самостоятельно решать отдельные вопросы; во Франции, где решения короля в военных и финансовых вопросах также зависели от парламента. Различного рода палаты и форумы управляли республиками в Италии. См. об этом: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. С. 127 и др.

198

199

200

201

202

   Думаю, что Грозный сравнивал правление Елизаветы и Генриха VIII, который, по-видимому, был для него некоторым примером. Во время правления Генриха VIII происходит соединение светской и церковной власти в руках короля. Прошлые завоевания свободы рушатся, король перестает заискивать перед народом. Приняв в 1534 г. «Акт о верховенстве», Генрих ликвидировал власть папы в Англии и стал главой английской церкви. Чуть позже было принято «Постановление за прекращения разномыслия». В рамках этого акта изменой могли считаться не только дела и слова, но и молчание. Власть требовала от человека раскрытия его мысли, карали тех, кто отказывался признавать полноту и верховенство королевской власти. Ликвидировав самостоятельность церкви, король устранил последнее учреждение в государстве, оказывавшее ему сопротивление. Кульминацией английского абсолютизма было подчинение парламента королевской власти и согласие последнего воспринимать указы короля как законы. После смерти короля решение это было немедленно отменено.

203

204

205

206

207

   Примеров такого рода у Грозного было много: Израиль, Рим, Византия. Но самым ярким, по-видимому, была роковая неспособность шляхетской республики в правление Сигизмунда I, который потерпел полную неудачу в своей попытке вернуть короне распоряжение государственной землей и ввести обязательную военную повинность шляхты. Более того, во время этого же правления шляхта сумела закрепить свои вольности законами, которые гарантировали ей монополию землевладения и обеспечили в лице крестьян постоянных рабочих, вполне подчиненных ее суду и управлению (см.: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. М., 1998. С. 128).

208

209

210

211

212

   К сожалению, даже в XIX в. сложности с принятием конституции были связаны с тем, что русские цари, несмотря на свое западное и у некоторых из них либеральное воспитание и мировоззрение, пребывали в состоянии собственника своей страны. Вспомним хотя бы, что писал Николай II, заполняя анкетный лист Всероссийской переписи населения в 1897 г. На вопрос о звании царь ответил: «Первый дворянин», в графе «Род занятий» записал: «Хозяин земли русской» (см.: Касвинов М. К. Двадцать три ступени вниз. М., 1982. С. 81). Конечно, в XX в. эта запись Николая имела скорее психологический, нежели юридический и экономический аспект, однако она несет в себе громадный заряд наследуемых русскими царями из поколения в поколение собственнических отношений.

213

   До Петра Россия не знала института государственного бюджета, который впервые был утвержден в 1700 г. (Напомню, что право частной собственности на землю утвердилось только в 1785 г. при Екатерине II.) Наконец, Павел I создает Департамент Уделов для управления имуществом Романовых, а Николай I в 1826 г. преобразует его в Министерство Императорского двора и Уделов. Однако до второй половины XIX в. государственный бюджет в России оставался государственной тайной.

214

215

216

   Представления о королевстве как о личной вотчине монарха не чуждались и на западе. Сохранились записи о беседах Фридриха II с двумя правоведами, которых он спрашивал, «не является ли император по праву собственником всего, что принадлежит его подданным». Собеседник, у которого хватило мужества ответить откровенно, отверг такой взгляд: «он господин в политическом смысле, но не в смысле собственника». Теоретики на западе твердо разграничивали собственность и власть. Так, испанский правовед XV в. формулировал свое отношение к вотчинному правлению: «Королю вверено лишь управление делами королевства, а не господство над вещами, ибо имущества и права государства имеют публичный характер и не могут являться ничьей вотчиной» (Цит по: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 92, 93).

217

218

   Примерно с 1290 г. обычай во Франции требовал, чтобы король относился к имуществу короны как к неприкосновенному фонду. После 1364 г. от французских королей требовалась клятва в том, что они не отторгнут ни малейшей части доставшегося им при вступлении на трон королевского поместья; исключение составляли лишь государственные доходы, личное имущество и завоеванные земли. В XVI в. постановили, что завоеванные королем территории остаются в его распоряжении всего десять лет, а затем включаются в поместье короны (цит. по: Пайпс Р. Россия при старом режиме. С. 93).

219

220

221

   Если Христос не стыдился называть своих верных людей братьями, то для русского царя подданные не братья, а рабы, холопы, от которых требуется только слепое подчинение и покорность его воле. Такая модель организации власти, по мнению Грозного, не просто идеальна, а единственно возможна. Видимо, прав В. О. Ключевский, писавший, что «властный человек в Древней Руси легко забывал, что он не единственный человек на свете, и не забывал рубежа, до какого простирается его воля и за которым начинается чужое право и общеобязательное приличие. Древнерусская набожность имела довольно ограниченное поле действия, поддерживала религиозное чувство, но слабо сдерживала волю» (см.: Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990. С. 111).

222

223

224

225

226

227

228

229

230

   Пересветов, говоря об истории гибели Царьграда, обвиняет греческого царя Константина в кротости, уступив власть вельможам, он способствовал порабощению ими народа. Такая коллективная форма правления воспринимается Пересветовым как не имеющая «правды», а «коли правды нет, то и всего нет… веры, государя и христианского добра». Необходимо подчеркнуть, что «неправда», по Пересветову, – это прежде всего закабаление людей, т. е. отсутствие у них свободы (Сочинения И. Пересветова. М.; Л., 1956. С. 163, 172, 181, 176).

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

   Признаки первого: раздробление целого без совершенного его уничтожения, самобытная жизнь частей без нарушения взаимного сходства, перевес обычая над постановлением, побуждения над законом, произвола над учреждением, личной свободы над сословностью, чувства над долгом, родственности над государственностью, слабость власти, неопределенность форм, народоправление в образе частных веч, движение и брожение. Во втором укладе части сплачиваются, формы определяются, личность укладывается в сословные разграничения, обычай преобразуется в постановление, закон стремится дать направление и суд побуждениям, родственность и народоправление покоряются государственному началу (см.: Костомаров Н. И. Тайна истории. С. 82).

253

254

255

256

   В то время как светское общество было погружено в хаос случайных, неопределившихся отношений, когда среди розни, внесенной господством мелких частных и местных интересов, еще недавно пришедших во взаимное столкновение, не существовало крепкой объединяющей силы, церковь явилась первой сравнительно стройной общественной средой, организованной по готовому образцу, управляемой твердыми законами (см.: Ключевский В. О. О земельных владениях Всероссийских митрополитов, патриархов и Св. Синода // Православие в России. М., 2000. С. 502–503).

257

   Латиница, созданная на основе греческого алфавита, оказалась наиболее легкой для изучения, самой пригодной для создания «массовой», «мирской», «светской» письменной культуры. «Центры» развития мировой культуры все более перемещались в Западную Европу. Русь же, где доминировала церковная, недоступная народу письменная культура, что продуцировало членение исконной русской культуры на находящуюся под сильным церковным влиянием и контролем культуру высших сословий и языческую культуру низших, оказалась изолированной. В то же время в столь своеобразную русскую внутреннюю культуру легко интегрировались монголы, о чем говорят целые пласты тюркской лексики в русском языке. Таким образом, Византии удалось изолировать Русь от «латинских влияний» не только посредством внедрения константинопольского христианства, но и посредством алфавита (см.: Гринберг Ф. Рюриковичи, или Семисотлетие «вечных» вопросов. М., 1997. С. 64–67, 145–146).

258

259

   Так было в Риме, где император являлся высшим первосвященником, выполняющим различные функции религиозного характера, и где религия служила материальным интересам государства. Чиновники подчинялись богам и первоначально сами исполняли религиозные обряды, а жречество, появившееся позже, являлось помощником чиновников и исполнителем обрядов (см.: Зызыкин М. В. Патриарх Никон. Его государственные и канонические идеи. М., 1995. С. 36–38).

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

   Отношения симфонии привели к тому, что власть закона в Византии была заменена властью обычая, а христианская идея «сбила с толку ум человеческий, – вместо того, чтобы жить на земле, люди учились ходить по воздуху… долг людей по отношению к государству путали с чистыми отношениями людей к Богу и, сами не ведая того, положили в основу Византийской христианской империи… религию монахов, – как же могли не утратиться верные соотношения между обязанностями и правами и между сословиями государства?…» (Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 499).

271

272

273

274

275

276

   Содержание отдельных византийских источников не воспринималось буквально. Они перерабатывались и тем самым приспосабливались к русскому праву. Сфера действия заимствованного византийского права простиралась в некоторых отношениях на все общество (семейное и некоторые части уголовного права) и полностью на «людей церковных». Для указания пределов непосредственного действия заимствованного права возникли такие нормативные документы, как церковные уставы русских князей, которые можно воспринимать фактом самостоятельной законодательной деятельности (см.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. Ростов-н/Д, 1995. С. 114–115).

277

278

279

280

281

282

283

284

285

   Само утверждение патриаршества в России имело прежде всего государственное значение, а потом уже духовное. Именно посредством церкви русские цари существенно изменили свой статус. Она становилась национальным учреждением, государственной церковью, которая признает за собой верховенство государственной власти и входит в рамки московских правительственных учреждений (Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. М., 1994. Т. 2. Ч. 1. С. 35–37).

286

287

288

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

   Так, Иван III достаточно просто выразил отношение государства к церковному имуществу, забрав большую его часть в покоренном демократическом и прозападном Новгороде в казну. По некоторым сведениям, сын Ивана Василий III предпринял более жесткий, чем практиковался ранее, контроль за церковными и монастырскими доходами. Он, в частности, запрещал монастырям покупать землю без царского разрешения. Церковь, однако, сама поддерживала государственные меры, ограничивающие ее право на приобретение новой земли. Об этом говорят решения Соборов 1551 и 1584 гг.

299

300

301

302

303

   Уже Владимира Святого епископы величают царем и самодержцем, говоря ему: «Ты поставлен от Бога». Лука Жидята так поучает народ: «Бога бойтеся, князя чтите: мы рабы, во-первых, Бога, а потом государя». Та же мысль звучит и в рассуждениях митрополита Никифора об отношении власти духовной и светской и в его поучении Владимиру Мономаху: «Князья избраны от Бога; Он царствует на небесах, а князю определено царствовать на земле» (Цит. по: Соловьев С. М. Соч. Т. 2. С. 74–75, 79).

304

305

306

   Русские князья и цари сначала приобрели право участия в выборе и низложении высшего иерарха церкви (митрополита и патриарха) и местных епископов. Позже установили порядок, при котором государь обыкновенно призывал известных ему кандидатов и из их числа избирал одного по своему усмотрению. В дальнейшем митрополиты, по-видимому, назначались без соборного участия. Позже, при введении патриаршества, порядок выбора патриарха был следующий: царь избирает несколько кандидатов, тайно запечатывает в воск их имена и пересылает свитки церковному Собору для избрания по жребию. Иерархи не знают имени избранного ими патриарха, так как свиток без вскрытия и объявления имени отсылается к царю. Таким образом, такого рода процедуру сложно назвать выборами, это скорее завуалированная форма царского назначения. Наконец, цари инициируют принятие церковного законодательства, вступают непосредственно в решение обрядовых и догматических вопросов, например по поводу борьбы с ересью жидовствующих. По учению Грозного, главная задача государственной власти есть религиозное воспитание подданных, так как государственная власть имеет, кроме всего прочего, еще и духовные цели (см.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 175).

307

   Здесь очень важно подчеркнуть, что православие в качестве государственной религии России прежде было воспринято и учреждено государством, а потом навязано народу. Поэтому каждый из митрополитов, а потом патриархов, существовал и действовал под князем или царем: церковь как общественный институт никогда не противилась светской власти. Противились отдельные ее представители, впоследствии ею же осужденные, противились раскольники, еретики, но не церковь.

308

309

310

311

312

313

   В литературе описан случай, когда царь, присутствуя на собрании церковных иерархов, обнаружил их желание иметь патриарха. Петр вынул из кармана Духовный регламент и голосом, не допускавшим возражений, произнес: «Вы просите патриарха, – вот вам духовный патриарх». Другой рукой он извлек из ножен кортик, ударил им по столу и, обращаясь к недовольным, добавил: «А противомыслящим вот булатный патриарх» (цит по: Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1998. С. 553).

314

   В рамках регламента в 1721 г. была учреждена Духовная коллегия, позднее преобразованная в Священный синод. Таким образом, единоличное управление церковью московским патриархом заменялось соборным коллегиальным правлением, которому было поручено ведать текущими церковными делами и осуществлять контроль за деятельностью духовенства, кстати не только православного. Ему были подчинены также иноверческие церкви (лютеранская и католическая) и отчасти нехристианские исповедания. В 1723 г. Синод был признан антиахийским и константинопольскими патриархами.

315

316

317

318

319

320

   Синод как глава церковного управления номинально состоял из небольшого числа лиц, приглашаемых и увольняемых по воле государственной власти. Его права определялись как «равнопатриаршеские». Между тем значения слов «соборность» и «коллегиальность» не тождественны. Здесь наблюдается явная подмена понятий, в результате чего «равнопатриарший» Синод определяется так же, как «постоянно действующий собор». Именно на этом основании поместные соборы в России не собирались двести лет. Синод, таким образом, заменил не только патриарха, но и поместные соборы русской православной церкви.

321

322

   В это время западноевропейская интеллигенция начинала увлекаться французской философией, отдельные представители которой отвергали христианство, проповедуя деизм (Вольтер), или признавали за ним только политическое (Монтескье) и нравственное (Руссо) значение, не признавая вполне его догматического учения, отрицали веру в чудеса, откровение, божественность Христа и т. д. Увлекаясь материей и ее движением (Гольбах и др.), они забывали о духовном; вместо христианской морали, основанной на любви и самоотвержении, проповедовали или одно себялюбие (Гельвеций) с чувственными наслаждениями (Ла-Метри), или деятельность, согласную с природой человека (Руссо); высмеивали духовенство как невежественное сословие, препятствующее успехам цивилизации, ненавидели монашество, с его подвигами воздержания; требовали полной терпимости для всякого рода религий (см.: Доброклонский А. Руководство по истории Русской православной церкви. С. 319–320).

323

324

325

326

327

328

329

330

   «Регламентом» допускалась практика старинных выборов прихожанами своего клира. Очень часто прихожане сами выбирали себе в священники какого-либо мирянина и представляли его архиерею для наставления. От кандидата кроме грамотности требовались определенный возраст (не менее 30 лет, а для дьякона не менее 25 лет) и определенные нравственные качества: отсутствие пристрастия к пьянству и игре в зернь, судимости за уголовные преступления и т. п. Приходская община обязывалась доставлять избранному ею священнику известное количество съестных припасов, пахотной земли и лугов. Но духовенство кафедральных и соборных церквей не подлежало выбору мирян, а назначалось непосредственно высшей духовной властью и получало на свое содержание ругу – определенное жалованье и довольствие из казны, а также земельные наделы или разные церковные доходы и пошлины. Однако со временем эта практика совершенно исчезла (см.: Иловайский Д. Царская Русь. М., 1996. С. 411–412).

331

   Напр., из списка епархиальных епископов, опубликованного в 1904 году, видно, что в 1903 г. каждый из епархиальных епископов за время служения меняет от трех до четырех кафедр. Из 62 архипастырей списка 1903 г. только один еще не успел переменить кафедры, но пятеро переменили 5 кафедр, двое – 6 паств, один даже 7. Среднее пребывание епископа на одной кафедре едва превышает 4 г. (см.: Состав Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода и российской церковной иерархии на 1903 г. М., 1904).

332

333

334

335

336

   Как пишет С. Г. Пушкарев, высший слой населения, или боярство, состоял из двух элементов: во-первых, это были «земские бояре» – местная аристократия, возникшая еще до образования Великого княжества Киевского, потомки родовых старейшин и племенных князьков эпохи племенного быта, с одной стороны, а с другой – военно-торговая аристократия, вооруженное купечество больших торговых городов, по преимуществу эксплуатировавшее великий водный путь «из варяг в греки»; во-вторых, служилое княжеское боярство – «княжи мужи» и высший слой княжеских дружинников. В составе этого слоя были варяги: скандинавы, финны, венгры и даже северокавказские ясы (Пушкарев С. Г. Обзор русской истории. М., 1991. С. 57–58).

337

338

339

340

341

342

343

344

345

346

347

   Сначала это было связано с тем, что бывшие удельные князья, ставшие слугами московского государя, не избавились от привычек удельного владельца-вотчинника, дух и характер власти которого не отличался от характера власти московского князя. В дальнейшем осознание себя собственником части русской земли сменилось причастностью к многочисленному классу, который под руководством московского государя правит всей Русской землей, т. е. власть конкретного князя как единоличного собственника была заменена властью всего боярства – собирательную, сословную, общеземскую.

348

349

350

   Напомню, что судьба каждого из них была полностью в руках царя, поскольку он мог любого подданного лишить вотчины, подвергнуть опале, казнить и т. д. При этом, как пишет В. И. Сергеевич в своей работе «Древности русского права», русским государям Средневековья, исключая Ивана Грозного, «была чужда мысль, что закон есть то, что им нравится, что он есть дело их произвола. Они жили веками в установленном порядке и руководствовались в своих правительственных действиях стариной, освященной временем и древним обычаем».

351

352

353

354

355

356

357

358

359

360

361

362

363

364

   Одно из самых значительных своих сочинений Максим Грек посвятил изложению взглядов на обязанности царя. Он, в частности, пишет, что хотя и говорится, что ум человеческий создан по образу и подобию Божию, однако подобен воску или бумаге: как на них можно начертать любые слова, так и человеческий ум – к каким навыкам и обычаям приучишь его, к добрым или злым, в тех он пребывает до конца и охотно живет в них. Как видно, автор поставил свободную волю человека в зависимость от того, в какой среде он формируется и кто есть его наставники (см.: Сочинения Максима Грека в русском переводе. Сергиев Посад, 1910. С. 104–105).

365

366

367

368

369

370

   Так, Матвей Башкин считает рабство противным идеям Святого писания, а христианское учение не чем иным, как разумом. Тот же Иван Пересветов требует отмены рабства; по его мнению, предоставление всем людям свободы есть осуществление «правды», которая выше догматических положений веры, а всякий, кто хочет лишить людей свободы, служит дьяволу, поскольку Бог создал человека самовластным и самому себе владыкой, а не рабом (см.: Сочинения И. Пересветова. М.; Л., 1956. С. 347).

371

372

373

374

   Почему на Руси не случилось Возрождения, с которым мы связываем бурный рост конституционных идей на западе? Лихачев говорит, что для этого было недостаточно собственных культурных сил. Речь, прежде всего, идет о недостаточности своей античности и падении Византии; ликвидации республиканской формы организации власти в Новгороде и Пскове; подчинении церкви государству и усилении в связи с этим государственной помощи священству в борьбе против еретиков и свободомыслящих. В результате в XVI в. начинается полоса застоя с некоторыми, впрочем, посторонними вкраплениями ренессансных мотивов и других заимствований в общественной мысли (Лихачев Д. С. Прошлое – будущему: Статьи и очерки. Л., 1985. С. 324–325).

375

376

   Думаю, и здесь первенство необходимо отдать первому русскому киевскому митрополиту Илариону (1051–1054), который в «Слове о Законе и Благодати» утверждает идею равноправия всех народов, живущих на Земле, особо подчеркивая тот факт, что ни один из народов не имеет права считать себя избранным, так как Бог не делает различий между людьми. Говоря о Византии, Иларион осуждает ее право на гегемонию во всем православном мире (впрочем, это необходимо было только для того, чтобы получить от нее автономию), критикует «ересь триязычия», в соответствии с которой утверждалось, что с Богом можно разговаривать только на трех языках: еврейском, греческом и латыни (см.: Иларион. Слово о Законе и Благодати. М., 1994).

377

378

379

380

381

382

383

384

385

386

387

388

389

390

391

392

393

   В. О. Ключевский пишет, что великий князь Василий наследовал от отца 13 бояр, 6 окольничих, одного дворецкого и одного казначея, а сыну оставил не менее 23 советников, не считая не обозначенных в списках думных дьяков и дворян. Царь Борис начал царствование с 45 советниками, не считая тех, кого он сам назначил по вступлении на престол. В XVI в. в Думе бывало уже более 90 членов; известно, что были случаи, когда в собрании Думы принимало участие более 150 человек (Ключевский В. О. Боярская дума Древней Руси. С. 270).

394

395

396

397

398

399

400

401

   Необходимо сказать, что, несмотря на явную связь между вечевым и соборным порядком, Земские соборы все же явление новое и никогда ранее не бывалое. Дело в том, что вече, как уже было сказано, представляло собой собрание земли, а веча веч, по определению Н. И. Костомарова, никогда не существовало, да и предложений создания их тоже не было. Главное отличие веча от Собора заключалось в том, что для участия в вечевом собрании не предполагалось ни выборов, ни представительства от местностей и сословий (представительство от местностей появилось в канун монгольского нашествия и какого-либо развития не получило). Поэтому каждый участник веча рассматривался как свободный человек, дела решались не большинством, а общим желанием, выраженным теми, кто сильнее духовно и материально (см.: Костомаров Н. И. Старинные земские соборы // Земские соборы. М., 1995. С. 9).

402

403

404

405

   Традиция «не придавать серьезного значения» пришла из древности. Вот что пишет по этому поводу Н. И. Костомаров: «В Древней Руси все отличалось неопределенностью: не было ни точного разделения жителей на сословия, ни законности в приобретении княжения для лиц княжеского рода, ни правил составления веч, ни условий состоятельности вечевых приговоров; во всем господствовала личная свобода, и все направлялось по стечению событий» (Костомаров Н. И. Старинные земские соборы. С. 5).

406

407

408

409

410

411

412

413

414

415

416

417

418

419

420

421

   Рассуждая о роли земских соборов, некоторые авторы формулировали и иное мнение о судьбе сословного представительства. Напр., автор «Беседы Валаамских чудотворцев» предлагал ввести подобного рода совещания в обычную государственную практику. Будучи сторонником идей нестяжателей, неизвестный автор подчеркивает, что главной заботой правительства должно быть наблюдение за строгим исполнением постов, что советниками царя должны быть люди светские, а не духовенство, неправильно присваивающее себе подобное положение. Жить в бедности и молиться – вот удел духовенства.

422

   После отдаления Макария от дел (в середине 1550-х гг.) духовенство, конечно, продолжало участвовать в расширенных собраниях во главе с царем, так как без санкции церкви нельзя было принимать серьезные решения, но на церковных соборах, собиравшихся в XVI столетии, «земские» вопросы уже не ставились и не разбирались, а церковные власти уже имели меньшее влияние на правительственную деятельность (см.: Шмидт С. О. У истоков российского абсолютизма. С. 218).

423

424

425

426

427

   О такой возможности писал Курбский, который считал долгом государя «искати доброго и полезного совета не токмо у советников, но и у всенародных человек». Однако он мечтал не о представительных учреждениях, а о способах ограничения самодержавной власти государя посредством какого-либо учреждения наподобие сейма Литовско-Русского государства первой половины XVI в., учреждения, в котором Боярская дума, а вернее сказать – рада, могла бы играть руководящую роль. О Соборах 1564–1565 и 1566 гг., в деятельности которых участвовали купцы, которые, казалось бы, больше всего должны были отвечать идеалу совета с «всенародными человеки», Курбский просто умалчивает. Более того, время, когда происходили эти события, он характеризует как время «зла» (см.: Шмидт С. О. У истоков российского абсолютизма. С. 213, 269).

428

429

430

431

432

433

434

435

436

437

438

439

440

441

   Среди русских царей было два выдающихся демагога: «гениальный изверг» Иван Грозный и, выражаясь языком А. С. Пушкина, «Тартюф в юбке и короне», Екатерина II. Любопытную мысль в связи с этим высказал С. О. Шмидт: «Оба они – один у истоков абсолютизма, другая же в годы так называемого просвещенного абсолютизма, не только прибегали публично к силе общественного мнения, но и стремились выступить в роли его идеологов», что, однако, не спасало монархию от потрясений и народных волнений (см.: Там же. С. 282).

442

443

444

445

446

447

448

449

450

451

452

453

454

455

456

   О составе Соборов середины XVI в. существуют различные точки зрения. Так, С. О. Шмидт пишет, что в них участвовали «воеводы», «княжата», «дворяне большие», «дети боярские» («дворовые» и «городовые», «московские и новгородские»), «воины», а также, видимо, «приказные люди» и вообще «кормленщики». Все они принадлежали к различным прослойкам господствовавшего класса. Данные об участии в соборах этого периода посадского населения (так называемого третьего сословия) очень сомнительны, хотя решения соборов и были во многом выгодны верхам посада. Более того, социально-экономические изменения, и прежде всего возросший удельный вес городов в социально-экономической и общественно-политической жизни страны, являлись существенными предпосылками созыва соборов (Шмидт С. О. У истоков российского абсолютизма. С. 210).

457

458

   Однако следует признать, что, начиная с Ивана Грозного, а особенно после его смерти, «чернь московская» и «мужики торговые» постепенно стали играть все более заметную роль в борьбе московских царей с их политическими противниками. Пример же участия московского посада в политических событиях XVI в. имел серьезнейшие последствия. Дело в том, что центральные и местные сословные учреждения развивались по одной исторической схеме. Допущение посадских людей в представительные местные учреждения, их деятельное участие в городском управлении, обсуждении важнейших местных дел как бы готовило общественную мысль к тому, что посадские люди могут и должны участвовать в работе центральных представительных учреждений. К этому времени посад был уже более значительной политической силой, чем прежде, и не оставался в стороне от политической борьбы (см.: Смирнов И. И. Восстание Болотникова. 1606–1607. М., 1951. С. 83; Смирнов П. П. Посадские люди и их классовая борьба до середины XVII в. М.; Л., 1947. Т. 1; Шмидт С. О. У истоков российского абсолютизма. С. 280).

459

460

461

462

463

464

465

466

467

468

469

470

471

472

473

474

475

476

477

478

479

480

481

482

483

484

485

486

   Этот порядок заимствован из соборных правил православной церкви. С точки зрения внутреннего регламента соборные решения признаются подлинными, если приняты всем Собором единогласно и не противоречат канонам церкви. Этот принцип коренным образом отличает Соборы от иных представительных собраний, на которых вопросы решаются арифметическим большинством голосов. Любые несогласия, исходящие даже от незначительной группы или одного участника, Собор рассматривает до тех пор, пока путем свободного обсуждения соборяне не придут к взаимопониманию. Иначе говоря, Собор не считает решение законным, если при этом попрано мнение даже небольшого числа несогласных (см.: Иоанн, Митрополит. Русь Соборная. Очерки христианской государственности. СПб., 1995. С. 21).

487

488

489

490

491

492

493

494

495

496

497

498

499

   Со смертью Федора прерывалась прямая ветвь династии Рюриковичей. По сложившейся традиции при отсутствии наследников трон мог перейти к ближайшим родственникам. До нас дошла легенда (по мнению историка А. Л. Станиславского, созданная в казачьей среде) о том, что, умирая, царь Федор пытался передать свой скипетр Ф. Н. Романову, одному из родственников царя, но тот его не взял. Замешательством воспользовался Борис Годунов (см.: Преображенский А. А., Морозова Л. Е., Демидова Н. Ф. Первые Романовы. М., 2000. С. 28–29).

500

501

502

503

504

505

506

   Здесь явно усматривается аналогия с английской Великой хартией, за принятие которой англичане боролись, положения которой постоянно развивались. Всего этого не скажешь о случае с В. Шуйским. Складывается впечатление, что, кроме бояр, уступка В. Шуйского никого не интересовала, народ так и не признал его царем и требовал восстановления справедливости – правильности выборов. Что же касается этой исторической записи, то общество воспринимало ее не более как проявление слабости В. Шуйского как монарха.

507

508

509

   Г. Котошихин пишет о том, что после Ивана Грозного все русские цари вплоть до Алексея Михайловича во время избрания на царство брали на себя обязательства («письма») не казнить никого без суда и без вины, советоваться во всех бедах с боярами и без ведома с ними ничего ни явно, ни тайно не делать. Таким образом, по мнению Г. Котошихина, все избранные после Грозного цари не просто были ограничены в своей власти, но и подписывали некий документ на этот счет. А Алексей Михайлович, хотя и писался самодержцем, однако без боярского совета не мог делать ничего (см.: Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 100).

510

511

512

513

514

515

516

517

518

519

520

521

522

523

524

525

   О том, что это был по всем правилам созванный Собор, говорит его состав. «Патриарх, митрополиты и весь духовный чин соборовали, и бояре, и окольничие, и думные люди, и дворяне, и дети боярские, и гости, и торговые и всяких чинов люди, и чернь после смерти прежнего царя обрали на царство сына его нынешнего царя и учинили коронование… и было тех дворян, и детей боярских, и посадских людей для того обрания человека по два от города» (см.: Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. С. 4).

526

527

   Действительно, опора власти на все население страны – достаточно уникальная ситуация в мировой истории. И это было сделано для того, чтобы не допустить развития событий по литовско-польскому варианту. В Литве и Польше собрания князей и панов, включив в себя простых дворян, незаметно перешли в сеймы (первая половина XVI в.), в Московском государстве такие собрания признаны не вполне отвечающими цели; и само население, и верховная власть в XVI в. пришли к мысли о необходимости присоединить к Боярской думе представителей всего населения. Тогда явился проект неизвестного лица созвать «вселенский совет со всех градов и всех уездов»; представители должны заседать постоянно при царе, сменяясь ежегодно. При этом автор не устраняет Боярской думы (см.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 189).

528

529

530

531

532

533

534

535

536

537

538

539

540

541

542

543

544

545

546

547

548

549

550

551

552

553

554

555

   При этом обращает на себя внимание то, что возможность появления профессиональных политиков в России мы связываем только с XVI в., в то время как на Западе этот процесс начался несколько ранее. Запад воспринял практику Рима, где примерно за сто лет до наступления новой эры, в результате эволюции военно-крестьянского уклада появилась каста прирожденных политиков – нобилитет. Политическая карьера и реальное (в сенате или на форуме) участие в политической борьбе было пределом мечтаний любого римского горожанина, так как политика в Риме, да и на Западе вообще, – сфера всеобщего внимания и участия, а на Востоке – деятельность, презираемая обществом.

556

557

558

559

560

561

562

563

   Определяя порядок ведения дел в Сенате, Петр приказывал «голосы иметь равные и у всяких указов подписывать всем своими руками» («Указ о порядке заседания и делопроизводства в Правительствующем Сенате» от 5 марта 1711 г. // Законодательство Петра I. M., 1997. С. 74. – Кроме того, процедура заседания Сената предполагала, что по прочтении дела сенаторы должны были «поговорить и подумать полчаса, разве дело тяжкое и будут просить отсрочки „для мысли“, то отложить до завтра, а на неотложное дело прибавить полчаса, час в крайности, до трех часов, а как по песочным часам изойдет срок, тотчас подать бумагу и чернила, чтобы каждый сенатор записал и подписал свое мнение: кто из сенаторов так не сделает, тотчас, все покинуть, бежать к царю, где бы он ни был» (Масси Р. К. Петр Великий. Смоленск, 1996. Т. 3. С. 254).

564

565

566

567

568

569

570

571

572

573

574

575

   Ближняя канцелярия впервые упоминается с 1704 г. Это, по существу, была не более чем личная канцелярия царя. В 1719 г. она была преобразована в Ревизион-коллегию, что существенно изменило организацию и порядок ее деятельности. В соответствии с Именным указом от 12 декабря 1718 г. «О коллегиях» Ревизион-коллегия занималась «счетом всех государственных приходов и расходов» (Именной указ от 12 декабря 1718 г. «О коллегиях» // Законодательство Петра I. С. 98).

576

577

578

579

580

581

582

   Справедливости ради надо сказать, что Александр I, удержав Совет, назвал его непременным, или постоянным, в знак того, что это твердое законодательное учреждение, а не явление, вызванное минутной волей государя или временной потребностью. Он не мог от своего имени издавать законов, однако обсуждал все проекты, так как был местом при особе государя для рассуждения и уважения дел государственных (см.: Владимирский-Буданов М. Ф. Обзор истории русского права. С. 259).

583

584

585

   Надо сказать, что в это время большое значение в устройстве государственных дел приобрела «собственная Его Величества канцелярия», которая, как уже говорилось, существовала и ранее. Личная канцелярия императоров занималась делами, которые монархи брали под свой контроль и личное ведение. Поскольку Николая интересовало буквально все, что происходило в стране и за рубежом, дел стало так много, что канцелярию пришлось расширить и даже разделить на отделения. Первое отделение продолжало заниматься делами, ставшими предметом ведения императора, оно контролировало документооборот, выполняло личные поручения императора и объявляло просителям его решения. Второе отделение, учрежденное в 1826 г., занималось систематизацией русского законодательства. Третье отделение (1826) – корпус жандармов, следило за законностью и порядком в управлении и общественной жизни. Четвертое отделение, основанное после кончины императрицы-матери Марии Федоровны (1828), занималось благотворительностью и образовательными учреждениями. В результате канцелярия императора стала самым влиятельным органом государства, но речь, понятно, может идти только о бюрократическом влиянии на разрешение тех или иных вопросов.

586

587

   Приемы управления, использованные Петром, сравнивают с революционными (А. Пушкин), большевистскими (Н. Бердяев), реформаторскими (А. Герцен), а его самого – с народовольцами (Н. Шелгунов), Комитетом общественного спасения во Франции (А. Герцен), революционером (В. Белинский), революционером на троне (А. Герцен), КПСС (В. Сироткин), Робеспьером и Наполеоном (А. Пушкин), Фридрихом II и варягом (А. Герцен), Лениным (Н. Бердяев), Сталиным (И. Солоневич) и даже с Ельциным (М. Соколов).

588

589

590

591

592

593

594

595

596

597

598

599

600

601

602

603

604

605

   Во второй половине XV в. по приглашению и без него в Москву ехали итальянцы, греки, немцы, англичане, голландцы и другие западноевропейцы. Мастера-иноземцы (Антон Фрязин, Марко Руффо, Пьетро Соларио, Алевиз) строили кремлевские башни и стены, Аристотель Фиораванти возводил церкви, работал на пушечном дворе, чеканил монету. Зимой множество купцов из Германии и Польши съезжались в Москву для покупки мехов. Однако справедливости ради надо сказать, что эти связи ограничивались потребностями политики и торговли и еще не разрастались в общую культурную связь, для которой почва не была готова и двумя столетиями позже (см.: Платонов С. Ф. Москва и Запад. С. 21–23).

606

   Эта страсть стала наиболее заметна во времена Алексея Михайловича. С этого времени в армии становится больше наемников; царских детей воспитывают иностранцы (Федора учит поляк Семион Ситиянович, Петра– Менезиус, бывший пленный шотландец, Алексея Петровича– немцы Нейгебауер и Гюйсен). В дальнейшем началась практика женитьбы на иностранках. Артамон Матвеев, фаворит Алексея Михайловича, глава Посольского приказа, человек западного воспитания и мышления, был женат на англичанке Гамильтон, а жена Алексея Михайловича, Наталья Нарышкина (мать Петра I), долгое время воспитывалась в семье Матвеевых. Петр женился на Марте Скавронской, Алексея Петровича женят на сестре супруги немецкого императора Карла VI, Софии-Шарлотте, которая окружает себя иностранцами, не терпит ничего русского (см.: Ключевский В. О. Соч. М., 1957. Т. 3 С. 426).

607

608

   Русский человек считал бороду не украшением, а признаком достоинства и даже благородства. В древнерусской литературе бритье бороды называлось «эллинским, блудным, гнусным делом». Безбородый напоминал иноземца, т. е. поганого еретика. В связи с этим в умах приверженцев старины указ Петра о брадобритии воспринимался как предположение, что царь отрекся от православной веры и подпал под власть Антихриста. Однако недовольство Петром не шло дальше разговоров, и лица, желавшие сохранить бороду, покорно уплачивали за нее ежегодную пошлину, получая «бородовой знак», обеспечивающий сохранение признака их благочестия. Только крестьянству и духовенству было предоставлено право беспошлинно носить бороду.

609

610

611

   Сначала местом их проживания было Замоскворечье, а затем – берег реки Яузы, где и выросла особая слобода, в которой в 1575–1576 гг. была построена протестантская церковь. Окончательно же немецкая слобода как место постоянного проживания иностранцев оформилась осенью 1652 г., когда после большого пожара, под предлогом новой застройки Москвы, жители добились выселения иностранцев за пределы города. Причиной такого решения была челобитная 1643 г. о строительстве иноверческих храмов во дворах домов, купленных иностранцами.

612

613

614

615

   Примером иностранного влияния на русские традиции было изменение положения женщин. Есть масса свидетельств, что жены Ивана III и Василия III занимали уже иное положение и открыто вмешивались в дела управления государством. Федор Иванович в 1598 г. «учинил» после себя на троне жену Ирину, а Борису «приказал» царство и свою душу. Это было неслыханно: женщина на Руси, не будучи опекуншей малолетнего царя, никогда не царствовала самостоятельно. Путь царской вдовы лежал в монастырь.

616

617

618

619

620

621

622

623

624

625

626

627

628

629

630

631

632

633

634

635

636

   Сама процедура помазания Алексея Михайловича происходила по-иному: патриарх, вдобавок к прежним помазаниям, помазал еще царя «и на браде, и под брадою». Эта добавка объясняется тем, что в ту пору стало проявляться в Москве своего рода вольнодумство. Русские люди, в подражание жившим в Москве иностранцам и преимущественно полякам, начали брить бороды, и патриарх Иосиф, вероятно желая предотвратить это новшество, помазал царскую бороду и под бородою, чем как бы освятил ее неприкосновенность, в поучение московским людям всяких чинов, решавшимся бритьем бород искажать подобие Божие (см.: Домашний быт русских царей в XVI–XVII вв. М., 1992. С. 83).

637

638

639

640

641

642

643

644

645

646

   Говоря о культурном отставании, многие сводят его к банальностям и быту. Вот что пишет по этому поводу И. Солоневич: «Историки говорят о московской грязи и об европейской чистоте. Процент того и другого и в Москве, и в Европе сейчас установить довольно трудно. Версальский двор купался, конечно, в роскоши, но еще больше он купался во вшах: на карточный стол короля ставилось блюдечко, на котором можно было давить вшей. Были они, конечно, и в Москве; больше их было или меньше – такой статистики у меня нет. Однако кое-что можно было бы сообразить и, так сказать, косвенными методами: в Москве были бани и Москва вся – городская и деревенская – мылась в банях, по крайней мере, еженедельно. В Европе бань не было…» (Солоневич И. Народная монархия. Минск, 1998. С. 441). Впрочем, об этом же пишут многие, например С. Герберштейн, Ф. Гринберг и др.

647

   Надо сказать, что режим отношений России со странами Запада напрямую связан с положением русской православной церкви. Возвышение церкви явилось одной из причин начала изоляционного развития Руси, и, напротив, ослабление значения церкви разрушало эту изоляцию. Отсюда и своеобразие отношений с Европой. Периоды постепенных и, может быть, взаимных заимствований тех или иных элементов культур сменялись интенсификацией односторонних заимствований, которые почему-то названы реформаторскими периодами российской истории. Этот вывод чрезвычайно жестко подтверждает история реформаторской деятельности Ивана IV, когда политика окружавших царя церковников не исключала сближения с Европой, и Петра I, который просто устранил церковь от власти.

648

649

650

651

652

   Именно эта идея всеобъемлющего порядка (тотального нормирования) привела к современному тотальному государству, которое, кстати сказать, по своей форме может быть вполне демократическим. Таким образом, общество нормативно ограничивается в своем развитии и, несмотря на все современные постулаты демократии, остается по отношению к государству на своем обычном, вернее сказать, привычном месте. И хотя нормативно утверждены принципы естественного права и общественного договора, провозглашается социальный характер государства и его служебная роль по отношению к человеку, государство с помощью демократически утвержденных норм, по существу, секуляризует общество, освобождая его членов от индивидуального осознания собственной значимости. В результате мы имеем общество, нормативно ограниченное в инициативе разнообразными режимами управления, и государство, которое, будучи инструментом власти, все больше и больше напоминает демократически устроенное полицейское учреждение. Иначе говоря, целью политики становится устройство не государства, а общества, в смысле обеспечения безопасности власти.

653

654

655

656

657

658

   Судьи в европейских странах изнывали под тяжестью запутанных, не приведенных в систему правовых положений разных времен, которые они напрасно стремились связать и осмыслить своими университетскими воспоминаниями из области изучения римского права. Особенно поразительным казалось московское судопроизводство англичанам, у которых, как известно, суд построен на прецедентах, старых решениях, хранившихся в архивах. Такой порядок требовал от судей и адвокатов обширной памяти и создавал громадный класс профессиональных ходатаев. В России, наоборот, юристы в суде просто отсутствовали, каждый самостоятельно подавал челобитную и писал ответы. Таким образом, наряду с определенной прогрессивностью российской системы судопроизводства, она не создавала условий для распространения юридических знаний населения; вместо юристов, защищавших интересы своих клиентов в суде, русский человек сам обращался с жалобой и отвечал на нее, уповая при этом на справедливость и честность судейского чиновника (см.: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. С. 118).

659

660

661

662

663

   Идея защиты закона и равного законопонимания просматривалась и ранее. Обвиняя Вассиана Патрикеева, насильно постриженного в монахи, митрополит Даниил говорил, что главная вина подсудимого в вольном обращении с Кормчей книгой, т. е. с византийским церковным судебником, а «та книга более 500 лет сохраняет церковь и спасает христиан и до нынешнего царя и великого князя Василия Ивановича не была ни от кого поколеблена» (см.: Виппер Р. Ю. Иван Грозный. С. 116).

664

665

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →