Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Арабские цифры пришли к нам из Индии

Еще   [X]

 0 

Учитель (Спирина Н.Д.)

автор: Спирина Н.Д. категория: Агни Йога

Творческое наследие Н.Д. Спириной, помимо стихов, сказов и очерков, докладов и выступлений, включает в себя целый ряд подборок, составленных на основе Учения Живой Этики, Писем Е.И. Рерих и Записей Б.Н. Абрамова.

В архиве Наталии Дмитриевны сохранилось несколько папок с большим количеством самодельных книжечек. На папках в алфавитном порядке выписаны названия: «Лура», «Будущее», «Дети», «Дисциплина», «Любовь», «Труд» и другие — всего более пятидесяти тем.

Об авторе: Спирина Наталия Дмитриевна (4.05.1911 - 10.12.2004) - рериховед, общественный деятель, поэт, прозаик. Руководитель Сибирского Рериховского Общества, основатель музеев Н.К.Рериха в Новосибирске и на Алтае. Наталия Дмитриевна - представитель той подлинной русской интеллигенции, для которой служение… еще…



С книгой «Учитель» также читают:

Предпросмотр книги «Учитель»

Учитель

   1685 год: на пороге реформы Петра, разгар борьбы с расколом. Беглый колодник Нечай вернулся домой, к маме. Его мучают воспоминания о прошлом, и иногда ему кажется, что дом и свобода всего лишь счастливый сон. И боярин Туча Ярославич, и брат Мишата с его многочисленными детьми, и красивая девка Дарена… И чудовища, по ночам пожирающие припозднившихся гуляк. Тяжелый, мрачный роман об уважении к мертвецам и жерновах церковного правосудия.


Ольга Денисова
Учитель

Е. Шварц, «Снежная королева»
В. С. Высоцкий
   Темный осенний вечер – настолько темными бывают лишь осенние вечера – застыл вокруг необычайной, неестественной тишиной, в которой отчетливо слышался шорох сухих листьев, дыхание Микулы и стук его сердца. А еще… тонкий звон, висящий в воздухе, замерший на одной ноте, нисколько не похожий на комариный писк: неживой, очень тихий, но от этого не менее явственный.
   Лес смотрел на Микулу со всех сторон: из-за деревьев вдоль широкой тропы, из-под опавших листьев, с голых ветвей; буравил взглядом спину и нацеливал невидимые из темноты глаза прямо в лицо. Лес следил за ним, лес крался неслышными шагами, лес сжимал круг – нечто, не издававшее ни звука, нечто осторожное, нечто бездыханное пряталось в непроглядном мраке. Микула ощущал это нечто кожей. Ни зверь, ни птица, ни человек не могут абсолютно раствориться в темноте, лишь гады с остывшей кровью способны спрятаться так, что ни глаз, ни ухо, ни внутреннее чутье не подскажут, с какой стороны встречать опасность. Но присутствие гада нельзя не угадать – особая вибрация в воздухе выдаст его близость.
   И Микула чувствовал эту вибрацию. Вибрацию остывшей крови. Чувствовал, знал, угадывал, понимал, но когда из темноты услышал тихий, угрожающий рык, замер на месте, не в силах шелохнуться. Так рычит кошка, или мелкий зверь, и, казалось бы, опасности нет – напуганная ласка или куница поднялась на защиту своего гнезда. Только у Микулы по лицу струями хлынул пот – ледяной пот ужаса. Он знал, что это не ласка и не куница – он ощущал вибрацию остывшей крови. Туман встал на дыбы, взвился островерхим всплеском, и за несколько мгновений до страшной смерти Микула увидел тварь, которая хотела его живой, горячей плоти.

Неделя первая

День первый

   Нечай ненавидел холод. Именно ненавидел, а не просто недолюбливал. Холод приводил его в бешенство, холод убивал его, холод пугал и подавлял. Поэтому, едва ночи стали сырыми и стылыми, с сеновала он перебрался в дом, и теперь валялся на печи вместе с тремя малыми племянниками, которых старший брат наплодил в изобилии. Его жена Полёва – маленькая, высохшая от бесконечных родов женщина – и сейчас была на сносях, и кормила грудью младшего сына. Не пройдет и подугода, как младенцу придется освободить люльку и перебраться на печь, к братьям и сестрам. Старшие же мальчики – одиннадцати и двенадцати лет – уже вовсю помогали отцу.
   Дети не раздражали Нечая. Их возня и повизгивание ему не мешали, он позволял им ползать по ногам, садиться на грудь, разве что иногда осторожно снимал с себя особенно расшалившегося проказника, и чувствовал себя старым ленивым псом, вокруг которого ползают веселые щенята.
   Печь дышала теплом. Нечаю казалось, он никогда не привыкнет к теплу, никогда не насытится им, никогда не перестанет ощущать его блаженство. Летом он ловил каждый солнечный луч, и на закате подставлял лицо остывающему солнцу, чтоб до утра помнить его прикосновение. Но и солнце не могло сравниться с печью – он прижимался к застланным овчиной кирпичам всем телом, и надеялся втянуть, вобрать в себя их жар, накопить, чтобы потом тот защитил его от холода.
   Брат Мишата не разделял его восторга. Пока Нечай валялся на сеновале, Мишата еще мирился с его присутствием, когда же Нечай перебрался в дом и стал мозолить брату глаза ежечасно, тот с каждым днем злился все сильней. Хитрый инструмент бондаря переехал из холодной мастерской в дом, заняв не меньше его половины – Мишата поднимался до света, чтобы использовать каждую минуту дня, становившегося все короче и тусклей. Он был старше Нечая на восемь лет – высокий, статный, красивый мужик: длинные, черные, сурово сдвинутые брови над горящими, серьезными глазами, темный чуб, завитком падающий на лоб, лихие усы над пухлой губой. Да, брат Мишата был обстоятельным и благонравным человеком, отцом большого семейства. Каждое воскресенье он ходил в церковь, строго постился по средам и пятницам, приучая к этому детей с малолетства, вовремя и по-хорошему платил оброк боярину, имел уважение односельчан и не последний голос на сходе. Нечая от всего этого тошнило.
   Нечай никогда не задумывался о своей внешности, он с десяти лет жил в окружении мужчин, и о женщинах имел весьма смутное представление. Он чем-то походил на брата, только волосы его, такие же темные, не вились, и брови были короче и светлей. К тому же Нечай не сдвигал их к переносице, и глаза его серьезными называть не стоило. Мишата сильно перерос отца, а Нечай оказался и ростом, и сложением ровно таким же как отец, и теперь у него не было проблем ни с одеждой, ни даже с обувью. Полеву злило и это – она надеялась, что вещи отца перейдут к ее многочисленным детям.
   Когда он вернулся в родной поселок после пятнадцатилетнего отсутствия, то с удивлением заметил, как смотрят на него молодые девки и бабы постарше, а особенно – вдовы с детьми. Сначала его это удивляло, потом – пугало, а теперь стало веселить. Их не смущал безобразный, разлапистый сизый шрам на левой скуле – след сведенного клейма, впрочем, в этой глуши никто не слышал о том, что колодников клеймят, и клейма эти бесследно стереть невозможно.
   Мишата советовал Нечаю жениться на вдове: еще бы, в отцовском доме и без Нечая было тесно, куда уж привести молодую жену! Однако жениться Нечай не собирался вовсе: семейная жизнь нагоняла на него невыносимую скуку. Пока он не хотел ничего – только лежать, впитывая в себя печной жар, и ни о чем не думать.
   – Нечай, – Мишата зашел в избу, пригибаясь, чтоб не задеть косяк низкой двери, – мы в лес едем, подсобил бы…
   Нечай лишь повернул голову к стене. Тон у брата был вовсе не просительным, а требовательным и недовольным.
   – Четвертый месяц валяешься, палец о палец не ударишь! Ребятишки и то работают, ты один – бездельник и пьяница!
   Что правда – то правда. Нечай последнее время любил сидеть в трактире – слушать, о чем говорят проезжие люди, смотреть на новые лица, и чувствовать головокружительное забытье, падающее в желудок янтарным жаром подогретого яблочного вина.
   – Я с тобой разговариваю, ты глухим-то не прикидывайся!
   – Да ну? – Нечай повернулся к брату и растянул губы в улыбке, – а я-то думал: кто это у нас бездельник и пьяница? Неужели, из малых кто успел?
   – Хватит! – рявкнул Мишата, – слезай и поехали!
   – Не поеду, – вздохнул Нечай и снова улыбнулся.
   – А я сказал – поедешь! – загремел брат в полный голос, так что его старшие отпрыски втянули головы в плечи, а кто-то из малых заревел от испуга.
   Нечай болезненно скривился – он не хотел серьезной ссоры. На крик из хлева поднялась Полева и робко заглянула в избу, чуть приоткрыв дверь. Со двора что-то крикнула мама, и на лестнице стали слышны ее медленные, неуклюжие шаги.
   Нечай повернулся на бок и слегка свесил голову вниз:
   – Да мало ли, что ты сказал.
   – Ты в моем доме живешь, мой хлеб ешь, да еще и глумиться надо мной будешь? – Мишата сердился не на шутку.
   – Это и мой дом тоже, братишка, – хмыкнул Нечай, – ровно настолько, насколько и твой. Отец перед смертью поровну его велел разделить, разве нет?
   – Ах ты захребетник! Ты в этот дом ни гроша не вложил, досочки не поправил, и туда же! Да я тебя… Батьки нету, так я тебя поучу!
   Мишата протянул руку и вцепился Нечаю в воротник, надеясь стащить с печки. И тогда Нечай озверел. Он всегда зверел, если кто-то хватал его руками. Он терял способность соображать, на него накатывало что-то, от чего темнело в глазах, и пропадал всякий страх. Вот и теперь он спрыгнул с печи – легко и ловко, и услышал, как Полева бормочет себе под нос:
   – Правильно, Мишенька, так его. Давно пора проучить бездельника, всем надоел хуже горькой редьки!
   Может, если бы не ее слова, Нечай бы и остыл. Он не видел, как в дом вошла мама, да и не успела бы она разнять братьев – Нечай жестко перехватил руку Мишаты, сжимающую его воротник. И хотя старший брат был выше его и гораздо крепче с виду, Нечай без труда оторвал его руку от своей груди и выломал ее одним резким – пожалуй, чересчур резким – движением. Мишата вмиг упал на колени спиной к Нечаю, в его руке что-то хрустнуло, и брат завопил – громко, тонко и жалобно. Нечай выпустил его и отступил на шаг, прижавшись к печке спиной – постепенно бешенство уходило, сменяясь тоской и чем-то, напоминающим жалость.
   К мужу с криками кинулась Полева, но, не успев его обнять, передумала и, сжав маленькие кулачки, набросилась на Нечая. Нечай с ухмылкой отбивался от ее бессмысленных нападок, пока мама не ухватила Полеву за волосы и не оттащила прочь.
   – Куда лезешь? А? – мама сердилась смешно. Она качала седой головой, и ее чересчур полное тело колыхалось с заметным отставанием, маленький носик морщился от возмущения, припухшие щелки глаз метали молнии и тонкие губы превратились в невидимую полоску.
   – Негодяй! – выла Полева в такт тяжелым стонам мужа, – сволочь, захребетник проклятый! Мало ему, что он детей моих объедает! Он еще и мужика мне покалечил!
   – А ты бы не подначивала мужика-то, – укоризненно ответила мама, – глядишь, он бы целым остался.
   – Родной брат… – выговорил Мишата, с воем пытаясь вытащить руку из-за спины, – в моем доме… родной брат…
   – Пока я жива, это мой дом! – мама топнула короткой, толстой ногой с махонькой ступней, – и нечего его делить. Всем места хватит.
   – Мама, да он же разбойник! Он нас всех прирежет когда-нибудь! – разревелась Полева, – да вы на рожу-то его посмотрите! Ему еще и смешно!
   Смешно Нечаю не было, напротив – было гадко, и противно смотреть на воющего брата, его плюющую злобой жену и притихших, перепуганных детей. А насчет разбойника она верно угадала…
   – Он твоему мужу брат родной! – с сердцем ответила мама и повернулась к Нечаю, – а ты что встал? Иди отсюда куда-нибудь, иди! Что наделал-то, а? Чего ухмыляешься?
   Нечай пожал плечами. Очень хотелось сказать, как в детстве, что Мишата начал первым. Он вздохнул, сунул ноги в сапоги, накинул отцовский полушубок и вышел вон.
   Осенний порывистый ветер еще на крыльце полез под рубашку и кинул к ногам сморщенных яблоневых листьев – по небу быстро, словно уходя от погони, неслись рваные черные облака, над которыми неподвижно застыла унылая серая пелена. Нечай запахнул полушубок поплотней, спустился вниз, похлопал по шее откормленного конягу, запряженного в дровни, и вышел со двора.
   Только мама и обрадовалась его возвращению, только мама и верила, что он жив. Он ничего не рассказал ей о себе, но она внутренним чутьем понимала его, ни в чем не упрекала – ей хватало того, что он рядом. Когда-то, когда Нечаю было всего десять лет, и поп Афонька предложил отцу отправить мальчика в монастырскую школу, только мама не хотела его отпускать. Нечай не мог простить отцу, что тот согласился. И хотя отец давно умер, детская обида до сих пор бередила сердце. А мама… Мама всегда любила его больше, чем Мишату. Лишь одному человеку на земле Нечай был нужен – маме.
   Он шел по дороге без всякой цели, когда услышал сзади торопливые шаги и шумное дыхание. Нечай оглянулся: его догоняла Груша, глухонемая дочь брата, девочка семи лет. В три года она упала в подпол, испугалась и с тех пор ничего не слышала и не говорила. Пожалуй, Груша тоже любила Нечая. Он подхватил ее на бегу, подбросил вверх и покружил на вытянутых руках – ребенку нравилось, когда с ним играли. Она смеялась молча и глаза ее, такие же серые, как у бабушки, становились щелочками, и маленький нос морщился – она смеялась смешно, так же как мама сердилась.
   – Когда-нибудь я сделаю тебе маленькие крылышки, – он поставил ее на землю, – и ты полетишь далеко-далеко, в теплые страны. Говорят, где-то на юге есть края, в которых никогда не бывает зимы.
   Девочка прижалась к его боку и пошла рядом, посапывая от удовольствия. Она не слышала, что говорит Нечай, но ему казалось, что она все понимает.
   Ее отношения с другими детьми складывались трагично и некрасиво. Старшим хватало ума ее жалеть, но от этого они любили ее ничуть не больше – они скучали с ней, как обычно скучают старшие с младшими. А учитывая ее беспомощность, к скуке прибавлялась лишняя докука. Ребятишки помладше Грушу откровенно боялись и с визгом разбегались, завидев ее на улице. Даже малые братья и сестры сжимались в комок, когда она, помогая матери, пыталась утереть им сопли или накормить кашей. Груша мычала, надеясь их успокоить, но ее мычание как раз и пугало малых, и они, не смея вырываться, замирали с выпученными глазами и приоткрытыми ротиками. Ее чересчур выразительная мимика со стороны казалась болезненной корчей, и малых можно было понять. Да и родители подливали масла в огонь – и мать, и отец, похоже, считали девочку не совсем нормальной, и сами едва умели скрыть отвращение и стыд, глядя на увечного ребенка. Чувство вины – «не доглядели» – мешалось с пониманием никчемности ее дальнейшего существования.
   Возможно, Груша помнила те времена, когда мир вокруг был полон звуков. Она умела говорить, когда с ней случилось это несчастье, и теперь не оставляла попыток донести до окружающих свое «я», губами изображая слова и дополняя их широкими жестами. Но со временем звучание слов она забывала, и никто не мог угадать, что она старается высказать, кроме примитивных «дай», «возьми», «там» и еще десятка и без слов понятных желаний.
   Единственный, кто не боялся Груши – это самый младший парень в семье, тот, что еще лежал в колыбели. И она проливала на него свою любовь широким потоком – таскала увесистый кулек на руках до изнеможения, тискала, целовала, меняла пеленки, и вставала к нему по ночам. Нечаю очень хотелось верить, что, став постарше и осознав разницу между Грушей и всеми остальными людьми, младенец не перестанет ей доверять.
   Она до слез хотела играть со сверстниками. Любой ценой, она была готова купить это право любой ценой. Но ровесники брезговали ее обществом и не знали жалости. Она ни на один день не оставляла попыток понравиться сверстникам: высматривала их в щелки забора и выходила навстречу, когда они не ждали, она собирала ягоды и пыталась совать их в руки девочек и мальчиков – угощать: ягоды давились и превращались в гадкие ошметки, капающие соком. Она старалась быть услужливой, и ловила случаи, где могла бы им пригодиться: поднести мяч, по которому слишком сильно стукнули лаптой, или отряхнуть упавшего в пыль, или помочь водящему при игре в прятки… В лучшем случае ее попытки натыкалась на злые шутки, а иногда на тычки и затрещины.
   Единственная игра, в которую ее принимали, называлась «Кто не успеет убежать от Груши, тот – коровья лепешка». Однажды летом Нечай увидел, как Груша пытается догнать стайку ребятишек, среди которых были два ее брата и сестра. Она бежала и смеялась, ей казалось, что ребята с ней играют, и старалась ухватить кого-нибудь из них за рубаху, но если ей это удавалось, то ее били по рукам, вырывались и кричали:
   – Ты, ненормальная! Убирайся! Ты что, не слышишь? Убирайся прочь!
   Конечно, никому не хотелось быть коровьей лепешкой, и злость на собственную медлительность требовала возмещения. Улыбка на лице Груши медленно гасла, словно она и вправду слышала, что ей говорят.
   Нечай пару раз вздул особо ретивых шалопаев, но Груше это не помогло – ее сторонились по-прежнему. Она частенько прибегала на сеновал – оказалось, это и ее любимое место тоже, и плакала, скорчившись в углу. Потом, когда они с Нечаем подружились, прятаться Груша перестала, и плакала у него на груди. Он много раз допытывался, кто ее обидел, и звал на улицу показать обидчика, но она никогда их не выдавала.
   Нечай привязался к ребенку. Она напоминала ему о собственном детстве, только он был мальчиком и умел говорить, поэтому имел очевидное преимущество.
   Как-то летом Нечай сделал для нее змея – ему хотелось хоть чем-нибудь порадовать девочку, у него в груди сладко замирало сердце, когда он видел, как она смеется. И она смеялась. Увидев в небе змея, толпа ребятишек выбежали в поле – на этот раз Груша им не помешала. Они скакали, бежали за змеем, рвущимся в даль, и она бегала и скакала вместе с ними. Если на свете существует полное счастье, то Нечай увидел его в первый раз. Он учил ее самой управляться со змеем, и сначала намеревался никому больше не давать нитку в руки. Но Груша была доброй девочкой, и уступила первой же просьбе своего брата.
   Дети – жестокие существа. Какой бы милой и доброй не казалась им Груша, идея со змеем ничего не изменила, и на следующий день она снова плакала на сеновале, а Нечай тщетно допытывался, кто ее обидел.
   Однако в последнее время Груша изменилась – явно повеселела и перестала искать встреч с другими детьми. Может быть, она поняла то, что ей рассказывал Нечай? Он часто говорил с ней, уверенный, что она не слышит его голоса, хотя иногда он сомневался в ее глухоте, настолько искренней и трогательно она иногда отвечала на его слова.
   – Пойдем-ка на рынок, – похлопывая девочку по плечу, предложил он, – купим пряников.
   Денег у Нечая водилось немного, но он часто покупал сласти. Из трех вещей, которых его лишали на протяжении всей недолгой жизни, он не полюбил только сон. А тепло и сласти служили чем-то вроде доказательства его свободы, позволяли пощупать явь сегодняшнего дня, ощутить его вкус. Если бы не они, Нечай, возможно, продолжал бы думать, будто происходящее – всего лишь счастливое сновидение, которое вот-вот прервется.
   Деньги он зарабатывал честным трудом – в трактире немало проезжих людей хотели послать с дороги весточку родным, а грамоту знали немногие. Раньше в поселке умел писать только поп Афонька, и не брезговал лишней гривной за полуграмотное письмо. Нечай, ненавидящий попа всей душой, как и всю его поповскую братию, назло ему брал пять копеек, да и искать его не приходилось – в трактире он сидел каждый вечер. Только однажды взял за письмо серебряный рубль, но оно того стоило – для проезжего купца-грека, который с южного моря ехал на запад. Его жена понимала только по-гречески: тут ему и Афонька не помог. Нечай же не очень хорошо знал язык Аристотеля, но под диктовку писал вполне сносно – богатый грек отдал рубль и не поморщился.
   Поселок тянулся вдоль тракта, ведущего из столицы на запад, почему и получил название Рядок. Он кормил три постоялых двора, мог обеспечить смену сотни лошадей в день, чинил повозки, телеги, кареты, сани и славился колесниками, шорниками, кузнецами и пивоварами. Рынок тоже стоял у дороги – если проезжающие не останавливались на ночлег, и не желали обедать в трактире, на рынке всегда можно было купить теплого хлеба, молока, жареной рыбы или мяса, соленых груздей, капусты, сластей, бочонок пива. Мишата никогда без работы не сидел: бочки, кадушки, ведра, лохани требовались Рядку гораздо больше, чем любой другой деревне.
   Рядок был столь богат, что больше половины оброка выплачивал боярину Туче Ярославичу деньгами, и, пожалуй, жители Рядка могли благодарить судьбу за то, что их поселок стоит на его земле. Туча Ярославич – транжира, прожектер и чернокнижник – много лет прожил в чужих странах, потерял две трети земли, что получил в наследство, но управляться с деньгами так и не научился, хотя был уже в годах. Сам он никакого хозяйства не имел, из дворовых держал только егерей, сокольничих, конюхов и псарей, не считая поваров, истопников и ключников. Дом же выстроил себе хоть и деревянный, но совсем не похожий на здешние богатые терема – поднимался он вверх тремя башнями, одна выше другой, резьба его – тяжелая и объемная, по обшитым тесом стенам – напоминала украшения карет заморских гостей, а островерхие крыши пересекались друг с другом затейливо и запутано.
   Тучу Ярославича в Рядке боялись и уважали. В том числе за то, что дом его стоял недалеко от полуразрушенной крепости, о которой в округе шла нехорошая молва. Между домом Тучи и крепостью лежало заброшенное кладбище – когда-то там хоронили воинов, защищавших подступы к столице на западных рубежах. Теперь граница ушла далеко на запад, крепость потеряла свое значение и со временем обвалилась – из пяти башен осталась только одна. Ров пересох, речка превратилась в болото, которое подмыло и некоторые старые могилы. Рассказывали, что на болоте водятся черти, которые таскают из поселка детей. Слухи эти ползали по Рядку и когда Нечай был ребенком. Еще рассказывали об оборотнях, о русалках, о злобных болотных лярвах – чего только не придумывали сельчане, чтобы отвадить своих детей от леса. Не помогало – каждый ребенок Рядка рано или поздно бывал в старой крепости. Девочки – стайками, мальчишки и по одному. Нечай просто не успел совершить этого подвига – уехал в школу, где ему объяснили, что оборотни и черти суть глупые суеверия, идущие от идолопоклонства, и бороться надо с врагом рода человеческого, а не с выдумками темных крестьян.
   В тот час на рынке никто не торговал, и вор, появись он тут немедленно, чувствовал бы себя козлом в огороде – продавцы бросили лотки с товаром и столпились у дороги, где стоял поселковый староста, поп Афонька и пара мужиков рядом с дровенками. Груша, указывая пальцем на толпу, дернула Нечая за рукав – поняла, что произошло что-то любопытное, и хотела увидеть все собственными глазами. Но едва Нечай, поддавшись на уговоры, подошел поближе, как сразу понял – не стоило этого делать. В дровенках, не прикрытый ничем, лежал мертвый человек. Ему даже не закрыли глаз, и покойник смотрел в небо с ужасом, навсегда замершем на бледном, холодном лице. Увидев разорванное горло мертвеца, Нечай хотел немедленно увести Грушу прочь. Он не любил смотреть на покойников, хотя повидал их в жизни немало.
   Он попал в монастырскую тюрьму не по чьей-то злой воле, не из-за убеждений, не за правое дело – он промышлял разбоем, и если бы тогда перед ним встала необходимость убить – он убил бы не задумываясь. От виселицы Нечая спас юный возраст – ему не было девятнадцати, и судьи посчитали, что кнут, год тюрьмы и вечная ссылка принесут обществу больше пользы, чем его безвременная кончина. Только обернулось все иначе. За одну не очень умную выходку год обычной тюрьмы, в которой колодники питались подаянием, превратился в двадцать лет заключения в монастыре – на смирение. Они думали, за двадцать лет смогут его усмирить и превратить в добродетельного обывателя. Двадцати лет Нечай ждать не стал, и роль добродетельного обывателя его тяготила, но и романтика разбойничьей жизни более не привлекала.
   Он видел мертвецов пострашней того, что лежал сейчас перед ним на дровнях. Он видел людей, умирающих от испарений возле цирена,[1] обварившихся, замерзших среди бела дня, задавленных камнями обвала, съеденных вонючими язвами, разорвавших грудь кашлем, забитых до смерти, повесившихся на кандалах, сгнивших в ямах – он думал, что видел все. Говорят, человек привыкает ко всему – Нечай не привык. Мертвецы вызывали у него физическое отторжение, не страх, не отвращение, а неприятие самого факта смерти. Когда для него закончилась игра в разбойников, и реальность ткнула его мордой в грязь, он многое понял. И, увидев смерть вблизи, ощутив ее безобразие и противоестественность, Нечай не смог бы убить. То, что было с ним до заключения – это происходило не по-настоящему, понарошку. Он что-то доказывал самому себе, своим учителям, сверстникам, он хотел прекословить, он хотел быть против всех.
   Горло покойника было разорвано на клочки, а грудь, лицо и руки покрывали длинные узкие порезы, словно его драли острыми когтями – Нечай не сразу узнал в нем Микулу, веселого пивовара с Речного конца поселка. Однако Груша нисколько не испугалась. Напротив, лицо ее неожиданно стало задумчивым и пытливым, она затаила дыхание и шагнула вперед, рот ее приоткрылся, глаза расширились, и Нечай поспешил прижать руку к ее лицу, оттаскивая ребенка в сторону. Она не сопротивлялась, но казалась разочарованной – оглядывалась, обиженно мычала и возбужденно размахивала руками.
   – Это мертвый человек, – сказал ей Нечай, опускаясь перед Грушей на одно колено, – на него напал дикий зверь. Тебе не надо на это смотреть, ладно?
   А сам подумал, что для дикого зверя по меньшей мере странно изорвать свою жертву и не сожрать самого вкусного и легко доступного – рук или ног.
   Груша замотала головой и начала изображать на лице подобие слов: широко открывала рот, морщилась, топала ногой – ее всегда раздражало, если никто не мог ее понять. Потом тыкала пальцем в сторону покойника и тут же переводила его в сторону леса.
   – Да, в лесу, – неуверенно кивнул Нечай, – звери водятся в лесу…
   Груша качнула головой, снова кивнула в сторону леса и двумя пальцами показала, как человек идет. А потом вскинула руки, согнутыми пальцами изображая когти, оскалилась и быстро засмеялась своим забавным беззвучным смехом. И этот смех сразу после изображения зверя заставил Нечая похолодеть – он не сомневался в нормальности Груши, она никогда не проявляла жестокости ни к людям, ни к животным, а тут лицо ее расцвело, словно от радости, от странной светлой тоски, и она, схватив Нечая за пальцы обеими руками, потянула его к лесу. Может быть, умерший человек чем-то ее обидел, и она довольна его смертью? Но мстительность тоже не была ей свойственна, как и кровожадность. А может, она просто не понимает, что такое смерть? Может, мертвый человек напомнил ей сказки, что бабушка рассказывает внукам по вечерам? Но Груша ведь не слышала этих сказок…
   Пряников теперь совсем не хотелось, и Нечай машинально прошел вслед за Грушей несколько шагов, пока не опомнился: не хватало отвести ребенка в лес, где зверь только что напал на человека. Кто его знает, может, это бешеный волк, а скорей всего – рысь, судя по глубоким следам когтей на теле покойника. Нечай слышал о бешеных собаках и лисицах, может, бывают и бешеные рыси? Ведь ни одна, даже очень крупная, лесная кошка никогда не отважится напасть на взрослого мужчину – значит, зверюга явно была не в себе…
   – Нет, подруга, мы туда не пойдем, – сказал он Груше и повернул к рынку, – лучше купим пряников.
   Она огорчилась.

   Вечером в трактире говорили только о погибшем Микуле, и народу туда набилось гораздо больше обычного – известие вмиг облетело весь Рядок, и каждый хотел узнать подробности. Нечай сильно удивился, когда увидел попа Афоньку – не место духовному лицу в этом вертепе греха. Однако, Афоньку это не смущало – он чревоугодничал и предавался пороку пьянства. Сколько Афоньке лет, не знал никто, и за последние четверть века, что Нечай жил на свете, он нисколько не изменился. Однако далекое прошлое попа представлялось Нечаю во всех подробностях: он видел немало поповских детей, которые лет за десять-двенадцать обучения в школе с трудом научились читать, запомнили с десяток тропарей, уяснили для себя, как творить таинство крещения и причастия, а потом, не дочитав до конца и Евангелия, получали приходы благодаря заслугам отцов и собственной пронырливости.
   Афонька обладал незаурядной внешностью – имея на редкость тонкую кость, он сумел растолстеть до приличествующих сану размеров, только брюхо его, вместо того, чтобы гордо выступать вперед, висело под впалой грудью полупустым мешком, щеки складками опускались к скошенному подбородку, и на них произрастала жиденькая, клочковатая бороденка. Бесцветные глаза Афоньки шныряли по сторонам, словно он хотел что-нибудь стащить, а руки непрерывно что-нибудь теребили.
   Каждый год Афонька сватал девок, но за много лет не нашел ни одной, которая захотела бы стать попадьей. Возможно, горькая вдовица и не отказалась бы от такой участи, но ими поп брезговал, поэтому и жил бобылем. Не то что бы он был богат, нет. Жадность не всегда влечет за собой богатство, а грех сребролюбия водился за Афонькой, как и множество других грехов и пороков. Хоромину он отгрохал себе будь здоров, рядом с ней покосившаяся церковь казалась сараем со звонницей, несмотря на пять полноценных главок. Только протопить и убрать огромный дом оказалось попу не под силу, и ютился он в одной клети, понемногу таская дровишки из тех, что мужики заготавливали для церкви на зиму.
   Но надо отдать Афоньке должное – грех уныния был ему чужд, и характер поп имел простой, открытый, легкий. Иногда он старался быть хитрым, и щурил глаза, словно что-то замышлял, но его хитрости каждый видел насквозь, и, оказываясь в дураках, Афонька некоторое время злился на обидчиков, но быстро обиды забывал. Впрочем, к Нечаю это не относилось – их нелюбовь друг к другу была прочной и взаимной.
   Причина появления Афоньки в трактире выяснилась очень скоро: тело Микулы до отпевания оставили в церкви, а поп, несмотря на заступничество Господа, боялся покойников, и теперь для храбрости наливался яблочным вином – дом его стоял вплотную к церкви. Весь трактир говорил об оборотне, о полнолунии, каждый припоминал, что видел огромного волка неподалеку от Рядка – поэтому и решено было оставить Микулу в храме, ведь всем известно, что такой покойник может сам превратиться в оборотня, если его не отпеть надлежащим образом и не прибить тело к гробу осиновым колом.
   – От нечистой силы помогает крестное знамение, – на весь трактир проповедовал Афонька, обильно закусывая жирный холодец чесноком, – крест нательный, а еще лучше – икона в руке. Вот как оборотень на тебе кинется, крикни ему: «Во имя отца, сына и святаго духа» и в морду иконой ткни, тут он и упадет замертво.
   – Ага, – Нечай присел на край соседнего стола, отхлебывая вино из кружки – ему нравилось глумиться над Афонькой, – но самое надежное – чесноком на него дыхнуть. Чеснока любая нечисть боится, да и я, признаться, тоже.
   За его спиной зашумели – чеснок в каждой семье висел над дверным косяком, и Афонька народными средствами не брезговал: на бога надейся, а сам не плошай.
   – Чеснок – глупые суеверия, – поп сжал остаток зубчика в кулаке и постарался незаметно уронить его под стол.
   – Да ладно! Ну нету у тебя с собой иконы, а ты чесноком дыхни – кто хочешь замертво упадет, – широко улыбнулся Нечай.
   – Ты позубоскаль, – перешел Афонька в наступление, – в церкви не бываешь, к причастию не ходишь, креста на груди не носишь – повесил на цепку погань какую-то. Пожалуюсь Туче Ярославичу, чтоб батогов тебе прописал.
   – Давай, – кивнул Нечай, – жалуйся.
   – А батоги не помогут – анафеме предам, в монастырь в колодках пойдешь, – довольно, как сытый кот, добавил поп.
   – Был я в монастыре, – усмехнулся Нечай, и едва не сказал, что и в колодках ходил тоже. И батоги пробовал, и не только батоги. На самом деле, слова Афоньки его пугали, пугали до дрожи в коленях, но он долго учился не выдавать своего страха – себе дороже выходит. Тем более что Афонька только обещал, и вряд ли бы стал выполнять обещанное: злобным он не был – вредным, разве что.
   – Это тебе не со школы бежать, – поп откинулся и погладил пузо, – в колодках не очень побегаешь.
   – Ничего, я попробую, – улыбнулся Нечай, прихлебывая вино, – ты давай, рассказывай про оборотня. Вот я эту байку благочинному расскажу, то-то он порадуется. Кто из нас еще в монастырь в колодках пойдет…
   – Батюшка благочинный тебя, шалопута, слушать не станет, – Афонька махнул рукой, – и потом, что оборотень в лесу живет, давно известно.
   – Стыдно тебе должно быть, отец Афанасий, – Нечай пригнулся пониже и со значением посмотрел попу в глаза, – мракобесие сплошное вместо истинной веры. Народ смущаешь глупыми сказками.
   – Почему же мракобесие? – поп, похоже, решил, что Нечай говорит серьезно, – Я с самого начала сказал: Микула с лета к причастию не ходил, и скоромное ел по пятницам. Вот бог его и наказал.
   Нечаю становилось все веселей и веселей – крепкое, горькое вино горячило кровь.
   – Да ну? Оборотня прислал? Во милосердный боженька-то!
   – Грешников наказывать надо, если они в своем грехе упорствуют… – Афонька поджал губы – в спорах с Нечаем ему ни разу не удалось выйти победителем.
   – Нашелся тоже самый главный грешник! Микула! Может и детишки его тоже в чем нагрешили? Да если за такие грехи всем глотку рвать, так и вовсе людей на земле не останется.
   – Господу сверху видней, – Афонька осенил себя быстрым и куцым крестным знамением.
   – Да ничего твоему господу оттуда не видно, – фыркнул Нечай.
   – Ты поговори, поговори! – снова начал хорохориться поп, – за речи богохульные не только Туча Ярославич – сам Бог накажет.
   – Ну, Туче Ярославичу на мои речи плевать, а насчет бога – я бы проверил… – рассмеялся Нечай и потер руки.
   Если до этих слов мужики мало прислушивались к их разговору, то тут заметно оживились.
   – И как проверять-то будешь? – оглянулся с соседнего стола хитрый Некрас, нутром чуя, что тут можно побиться об заклад. Не в деньгах дело – в азарте.
   – Давно хотел про вашего бога сказать все, что думаю. А потом посмотрим – сожрет меня оборотень, если я в лес пойду, или не сожрет, – Нечай хлебнул еще вина – в кружке его почти не осталось, и хмель во всю кружил голову.
   – Ага! – влез в разговор хозяин трактира, – задами на печь побежишь прятаться, а утром вылезешь, будто из лесу пришел!
   – Кирпич принесу из крепости, хватит? – оглянулся на него Нечай.
   – Рубль даю! – хозяин хлопнул монетой по столу, – а ты что?
   – Ну, я, вообще-то, жизнь свою ставлю, – Нечай усмехнулся, – а если этого мало, держи – все, что есть. Не вернусь – мне и не пригодится.
   Он выгреб на стол с десяток алтынов.
   – Я десять алтын ставлю, что вернется! – крикнул Некрас, и после этого ставки начали расти. И Афонька вынул полуполтину, но Нечай сказал ему потихоньку, что святому отцу не пристало играть в азартные игры. Даже на стороне бога.
   Долго рассчитывали, сколько кому причитается в случае выигрыша. Получилось, что на свой копейки Нечай возьмет почти три рубля: не то что бы мужики верили в гнев божий, но в существовании оборотня не сомневался никто. Нечай был достаточно пьян, чтобы не сильно задумываться о последствиях своего опрометчивого поступка, ему хотелось покуражиться. Обычно он очень настороженно относился к людям и каждую секунду ждал от них подвоха, и только напившись, слегка расслаблялся. Он предпочитал думать, что люди изначально ненавидят его, чтобы не испытывать мучительных сомнений и разочарований. И стоило только дать себе небольшое послабление, усомниться в их ненависти, как дело обязательно заканчивалось крушением иллюзий.
   Вот и теперь ему показалось, что люди вокруг вовсе не питают к нему неприязни, особенно те, кто поставил на него деньги. И непременно нужно их доверие оправдать. Нечай тряхнул головой – он много раз давал себе слово, что не будет идти на поводу чужих желаний, потому что они рано или поздно войдут в противоречие с его собственными. Ни чье доверие он оправдывать не станет. Ему весело и интересно, он вовсе не собирается умирать.
   Его потихоньку начали подталкивать к выходу, когда Нечай вспомнил главное.
   – Эй! Я еще ничего вашему богу не сказал! Или под крышей ему не слышно?
   – Давай на улицу! – зашумели и засмеялись вокруг, – может и в лес идти не придется, щас как жахнет молнией!
   Из трактира вышли все до одного, даже Афонька, которому ну точно не следовало слушать хулы, обращенной к богу.
   Нечай не сомневался в том, что бог тоже его ненавидит. Только в отличие от людей, бог плохо слышал и ленился свою ненависть проявлять. А если и проявлял, то действовал через людей, безо всяких молний и оборотней.
   Ветер стих, но по небу все так же быстро неслись рваные, полупрозрачные облака, и сквозь них просвечивала луна: то мутнела и пульсировала радужным ореолом, то, напротив, светила ярким, ровным светом.
   – Ну? Давай, давай! – хохотали подвыпившие мужики, – чего ждешь?
   Нечай посмотрел вокруг, усмехнулся, поднял лицо к небу и разразился длинной матерной тирадой, которая должна была смутить не только ямщиков, что распрягали повозки на соседнем постоялом дворе, но и их лошадей. Когда он замолчал, несколько секунд над дорогой висела тишина, а потом толпа закатилась от хохота. Они утирали слезы, свистели, улюлюкали, топали ногами и вскидывали вверх кулаки, выражая восторг и восхищение. Пожалуй, Нечай давно не имел такого успеха. Афонька тихо и часто крестился, прижимаясь к крыльцу трактира, и втягивал голову в плечи – ждал грома небесного.

   Лес пронизывал свет – неверный лунный свет, в лучах которого искажались краски, и живое казалось неживым. Белесый, с налетом желтизны, с восковым оттенком, который приобретает человеческое лицо после смерти.
   Нечай шел по широкой тропе, ведущей к усадьбе Тучи Ярославича, и торопился вовсе не потому, что боялся – ему было холодно, и он надеялся согреться. Легкий хмель яблочного вина быстро улетучивался, и мучительно хотелось выпить еще немного, чтобы не потерять ощущение невесомости, призрачности собственного тела и иллюзорности происходящего. Но ощущение это ускользало, оставляя вместо себя холод глубокой осени, неритмичный топот спотыкающихся ног и кружевные, шевелящиеся тени ветвей, сквозь которые сочился лунный свет, столь плотный, что его можно было пощупать рукой.
   В оборотня Нечай не верил. Ни волчьи зубы, ни человеческие руки не могут нанести таких повреждений, от которых скончался Микула. Очевидно, тварь, которая его убила, имела длинные острые когти, поэтому он больше смотрел на сплетенные над тропой ветви деревьев – если это кошка, она прыгнет сверху. Непонятно только, почему зверь напал спереди, а не сзади – это казалось более естественным. Ну, да кто знает этих бешеных зверей – спереди защититься будет легче. У Нечая имелся широкий тесак, который дал ему в дорогу хозяин трактира. Он предлагал и иконку, но Нечай кинул в рот зубчик чеснока и посмеялся: тесак он считал куда как более надежной штукой.
   Он не сразу заметил туман, стелящийся по земле, скорей почувствовал, что ногам стало холодней. Странный, ледяной туман. При луне казалось, будто он сам по себе излучает свет. Он был столь густым, что Нечай не видел, куда ступает, и от этого уверенности в его шагах поубавилось.
   Он прислушался на всякий случай, и вдруг понял, что вокруг стоит ужасающая, мертвая, абсолютная тишина. И в ушах от этой тишины звенел тонкий, неприятный, надсадный звук. Нечай потряс головой, но звук никуда не исчез. Остатки хмеля текучим холодком сползли к ногам и растворились в тумане… Нечай нервно оглянулся, но не увидел ничего, кроме теней и лучей цвета воска. Голые дубовые ветви не шевелились, и их неподвижность была сродни тишине, застывшей вокруг – словно время остановилось. Двигался только туман под ногами – то перекатывался, словно густой кисель, то струился подобно быстрой воде, то вспархивал над собой легкими венчиками. Нечай и не заметил, что давно стоит, и шаг вперед представляется ему чем-то неестественным, трудным, неразумным.
   Нельзя сказать, что Нечай совсем ничего не боялся. Напротив, боялся, еще как! Но страх его был вполне объясним, зрим и осязаем. Теперь же, стоя посреди осеннего леса, просвеченного луной, и глядя на холодный туман, он не мог понять, чего испугался. Смерти? Нет, пожалуй, нет. Страх смерти тоже можно пощупать. Он не мог объяснить, почему у него холодеют руки, и ноги отказываются шагать вперед. Он попробовал представить себе какое-нибудь чудовище, которое выйдет на него из темноты, но и этого показалось мало – ничего общего с появлением чудовища его страх не имел. Это был страх прикосновения, прикосновения к чему-то не столько опасному, сколько противоестественному, чужеродному.
   Нечай стоял и смотрел, как дрожат пальцы, сжимающие рукоятку тесака, когда взгляд из темноты пронизал его острой спицей, словно пойманное насекомое. Он едва не вскрикнул, ощутив этот взгляд. Чье-то присутствие не вызывало сомнений, но он не мог и предположить, с какой стороны оно придет. Невидимая, неслышная, неосязаемая сущность…
   Это не рысь. Не оборотень и не бешеная лисица. Этот взгляд… Он что-то напоминал, что-то увиденное совсем недавно, что-то неприятное, вычеркнутое из памяти и осевшее на дно подсознания, чтобы всплыть в самый неподходящий миг.
   Холодный пот хлынул со лба ручьем, заливая глаза, когда Нечай понял, что это за взгляд. Взгляд, который ни с чем нельзя перепутать: таким взглядом мертвый Микула смотрел в небо.
   Нечай не боялся мертвецов – не сами мертвецы пугают человека. Но живые не должны прикасаться к их миру. Никто не знает, что повлечет за собой это прикосновение, в какое безумие выльется. И холодок этого безумия сейчас дул Нечаю в затылок, стылым туманом полз под полушубок и смыкался над головой переплетенными ветвями.
   Зачем? Зачем он пришел сюда? Чего искал? Что хотел доказать, и кому? Богу? Подвыпившим односельчанам? Нечай снова глянул на руку, сжимающую тесак – она тряслась и едва удерживала деревянную рукоятку. Да наплевать на них на всех! Надо вернуться, немедленно, сейчас же! Это нечто не только смотрит из темноты, не только пугает своей неосязаемостью… Это нечто прошлой ночью…
   Нечай хотел развернуться и бежать к поселку, но вдруг представил себе, как его завтра встретят в трактире. Он столько раз клялся себе, что ему все равно, только на самом деле все равно ему не было! Да лучше вовсе не возвращаться из этого прОклятого леса! Он оглянулся по сторонам: тишина и неподвижность. И мертвый взгляд из темноты. И этот отвратительный лунный свет: такой ровный, такой густой, такой спокойный… Равнодушный. В лесу не может быть так тихо… Не должно быть. Нечай попытался сдвинуться с места: ему показалось, что нога запуталась в тумане, как в вязкой грязи.
   – Ну? Кто здесь? Выходи! – гаркнул он исключительно для того, чтобы подбодрить самого себя. Его голос не разорвал – вспорол тишину, как нож вспарывает мешковину. И лес тут же наполнился звуками – еще более жуткими, чем надсадный звон в ушах. Шепот… Тихий шепот – со всех сторон, снизу, сверху. Непонятно – испуганный или угрожающий. Не шепот даже – шелест голосов, сухой шелест. Тонкий писк, и осторожное хихиканье. Детский плач, еле различимый. Хруст ветвей, и топот бегущих ног, бегущих без дороги, сквозь лес, прочь от тропы.
   Нечай растеряно крутил головой во все стороны, и не решался шагнуть вперед. Что это? Может, ему просто мерещится? Но вместе со звуками в глубине леса появилось движение – неясное движение, какое рождает тихий ночной ветер, и среди колышущихся теней чудится чье-то присутствие. И облака снова понеслись по небу, как испуганные лошади, и лунный свет то мерк, то выплескивался на землю. В темноте мелькнуло что-то белое? Или это игра света и тени? Тесак выпал на землю из дрожащих пальцев и исчез под пеленой молочно-белого тумана, накрывшего тропу. Нарастающий ритмичный гул ухал в ушах и тяжелыми ударами бился в грудную клетку – все быстрей и быстрей, все громче и громче. Нечай не сразу понял, что это стучит его сердце.
   Нагнуться за тесаком ему не хватило сил – казалось, стоит опустить голову, и в беззащитную шею вопьются острые зубы. Он повел плечами, словно хотел избавиться от наваждения, еще раз оглянулся, поднял воротник полушубка и пошел вперед. Шепот вокруг постепенно смолкал, но лес оставался полным неясных звуков: всхлипов, шорохов, вздохов, иногда настолько отчетливых, что Нечай думал, будто вздохнули прямо у него за плечом. Он успел пройти сотню шагов, когда слева раздался оглушительный вопль – визгливый и резкий. Нечай отпрыгнул в сторону, как заяц, и напрягся в ожидании нападения, но ничего больше не произошло. Только пот снова побежал со лба ручейками. Звонкий детский смех полетел над лесом: заливистый и счастливый. Не было никаких сомнений в том, что смеялись над Нечаем. Он бы смутился, если бы от этого смеха не похолодела спина – настолько неуместным здесь показался смех ребенка.
   Он вернулся на тропу и неловко растер пот по лицу: смех долго слышался у него за спиной, и ноги отказывались идти дальше. Нечай огляделся и увидел впереди свет – нормальный, живой свет огня. Он побежал к нему со всех ног, он потерял голову от радости, он едва не смеялся от счастья… Едва не плакал от облегчения: из леса тропа вывела его к усадьбе Тучи Ярославича.
   Его нелепый дом стоял лицом к лесу, окруженный такими же дубами, только более кряжистыми и раскидистыми. В боковой башне светилось одинокое окно, и луна обливала вычурное, громоздкое строение тем же самым восковым светом. Нечаю на секунду показалось, что дом смотрит на него одним глазом. Смотрит, и наклоняется, сгибая скрипучую поясницу. Он невольно подался назад – словно тень дома грозила накрыть его и раздавить. Три башни, одна из которых, четырехгранная, с черным флюгером в виде носатой птицы, задевала низкие облака. Нечай поморщился, качнул головой и огляделся: дорога к старой крепости вела через кладбище – широкое, открытое пространство с редкими березами над могилами. От усадьбы крепость была не видна – ее скрывала узкая полоска густого ельника, словно нарочно посаженного много лет назад. Теперь верхушки елей, торчащие вверх жесткой щетиной, обрамляли две стороны кладбища, дополняя и без того зловещий пейзаж. С третьей стороны кладбище подмывало болото.
   Нечай снова покачал головой: самым благоразумным было бы обойти усадьбу с тыла и постучать в людскую: наверняка, дворовые люди не откажут человеку, оказавшемуся ночью в этом жутком месте, до них ведь тоже дошел слух о гибели Микулы: три версты для слухов – не расстояние. Он шагнул в сторону дома, как вдруг черный флюгер шевельнулся, и носатая птица, раскинув крылья, шумно взлетела вверх.
   Нечай был изрядно напуган и без этого, паника сдавила виски, и он с криком кинулся прочь от мрачного дома. Нет, не в лес – леса он боялся не меньше, он побежал вбок, через кладбище, к частоколу остроконечных елей.
   И только на середине остановился, едва дыша, и понял, что загнал себя в ловушку. Покосившиеся, полусгнившие кресты окружили его со всех сторон, и тени облаков, то прячущих, то обнажающих луну, заставляли их шевелиться. Нечай обхватил руками голову, зажмурил глаза и опустился на колени, спрятав в них лицо – с вечера подморозило, и под ним скрипнула заледеневшая, сухая грязь.
   Он ни о чем не думал, и хотел только одного – чтобы все это оказалось кошмарным сном. Сколько времени он сидел так, скукожившись, еле дыша, он бы ответить не смог. Холод тупой болью полз от коленей вверх, легкий ветер холодил голые руки, накрывшие затылок. Или это был лунный свет? Нечай сидел, пока не понял: вокруг ничего не происходит. Никто не смотрит на него, не дышит в уши, не кричит, не смеется… Он совершенно один тут, посреди кладбища… И выглядит со стороны редким болваном…
   Разогнуть ноги стоило определенного труда – они у него и так здоровыми не были, а на холоде и вовсе напоминали насквозь проржавевшие рессоры выброшенных на свалку карет. Нечай огляделся по сторонам: чего он испугался? Что вообще с ним произошло? Какая все это глупость, нелепица…
   Он крякнул, запахнул полушубок поплотней и скорым шагом двинулся к крепости – раз уж он добрался до кладбища, глупо было бы не принести обещанного кирпича. Мерзлая земля под сапогами, еще пару часов назад раскисшая и склизкая, приятно потрескивала и крошилась: всего несколько дней, и наступит зима. Лунный свет отлично освещал все вокруг, и вовсе не казался мертвенным и мрачным – обычный свет; если бы не луна, Нечай бы сбился с пути в два счета. Он смотрел под ноги, чтобы не споткнуться – все же обозрение окрестностей его несколько тяготило.
   Нечто неестественное, что встретилось ему на тропе между могилами, слегка его насторожило. Он не сразу понял, что показалось ему неправильным, прошел вперед несколько шагов, и только потом, осознав увиденное, замедлил шаг, и постепенно вовсе остановился. Страх, отступивший, побежденный, оставшийся в лесу, нахлынул на него снова и заставил часто дышать. Нечай вернулся и всмотрелся в тропу – может быть, ему это привиделось?
   Нет. Не привиделось. На замерзшей грязи отпечатался след босой ноги. Маленькой босой ноги. Совсем маленькой, вполовину меньше, чем след Нечая. Он несколько минут разглядывал его и глотал слюну, пытаясь придумать этому объяснение, но так его и не нашел. Зато еще одна не самая приятная мысль закралась в голову: откуда тут взялась тропа? Кто ее протоптал? Могилы давно заросли высокой травой, которая слежавшимися комками лежала вокруг крестов, а тропа бежала к крепости, и на ней не росло ни одной травинки…
   Нечай вздохнул и решил не думать об этом. Может, Туча Ярославич ежедневно посылает дворовых в крепость, может, они охотятся в той стороне (в болоте) или пасут там скотину. До ельника оставалось всего-ничего, он почти дошел, когда до него донесся далекий волчий вой, из-за болота. Почему бы егерям Тучи Ярославича не охотится на волков?
   Крепость показалась из-за деревьев быстро. Она стояла на насыпном холме, за пересохшим рвом с обвалившимися берегами, и с трех сторон ее окружало болото: довольно мрачное, топкое болото. Говорили, что зимой оно не промерзает, и многие охотники до клюквы проваливались в трясину даже в мороз.
   Там, где холм обвалился в ров, обрушились и стены крепости, и две ее башни; две других башни подмыло болотом, и только одна, стоящая чуть выше остальных, до сих пор не осыпалась. Круглая, толстая, как кадушка с капустой, увенчанная покосившейся, гнилой тесовой крышей, она торчала над болотом одиноко и равнодушно.
   Луна как назло скрылась за плотным большим облаком, и Нечай, рискуя переломать ноги, в темноте перебрался через ров, поверх кирпичей поросший низким кустарником. Стены, примыкающие к единственной башне, сходились к ней острым углом, и поднимались до своей прежней высоты кривыми, зубчатыми ступенями. Нечай примеривался, где легче всего было бы взять кирпич, когда луна показалась из-за тучи, и на стене, у самой башни, он увидел силуэт: фигурку ребенка, девочки – простоволосую и закутанную в большой, неудобный полушубок, доходящий ей до самых щиколоток. На миг Нечаю показалось, что девочка хочет взлететь: она стояла на самом краю широкой стены и уже раскинула руки, словно крылья. Полы полушубка разошлись в стороны, усиливая эту иллюзию, длиннющие жесткие рукава согнулись там, где кончались руки и углом опустились вниз, как у ласточки. У неуклюжей, толстенькой ласточки… Она никуда не взлетит, она сейчас кубарем упадет вниз! Высота стены едва превышала пяток саженей, но чтобы убиться о рассыпанные внизу кирпичи, этого будет достаточно, а ведь дальше – спуск с холма.
   – Стой! – закричал Нечай и бросился к стене, отлично понимая, что не успеет, – остановись!
   Девочка повернула лицо в его сторону – Нечаю показалось, что его крик прибавил ей уверенности в себе. Она взмахнула длинными рукавами – он бежал и кричал, бежал не наверх, а под стену, надеясь поймать ее внизу – оттолкнулась и действительно секунду парила в воздухе над стеной, но потом надломленные крылья огромного полушубка потянули ее вниз, и, нелепо кувыркаясь, девочка камнем полетела к земле.
   Он успел подхватить ее тяжелое тело – толстая овчина смягчила удар, но Нечай повалился на колени и проехал ими по кирпичам, едва не задавив ребенка. Как хорошо, что он выронил тесак! Сейчас или он, или она напоролись бы на широкое лезвие.
   Девочка, похоже, была без чувств – она молчала и не шевелилась. А может, все же убилась? Удар получился очень сильным.
   Нечай, продолжая стоять на коленях, осторожно оторвал ее от себя и убрал с ее лица рассыпавшиеся русые волосы. И едва не потерял дар речи от удивления.
   – Груша? – выговорил он.
   Она открыла глаза, будто услышала его голос. И улыбнулась. Ни испуга, ни разочарования не было на ее лице.
   Он ощупал ее с ног до головы, но не нашел ни одного серьезного повреждения, разве что пара синяков в тех местах, где ее поймали его руки.
   – Девочка, да как же ты тут оказалась? – бормотал Нечай, – зачем же ты это сделала?
   Она молчала, улыбалась, и терлась щекой о его руки.

   Он нес ее домой, закутав в полушубок Полевы: мимо кладбища, мимо усадьбы Тучи Ярославича с живыми флюгерами, через лес, в котором теперь не было ни тумана, ни призрачных голосов. Нечай нашел на тропинке тесак – он заметил его издали, посреди тропы. И в трактир, где все стихло, и хозяин дремал, сидя у открытого очага, на котором жарился поросенок, он тоже зашел, кинул хозяину осколок кирпича – три рубля того стоили.
   На пороге дома Груша приложила палец к губам, и он понял: не стоит будить ее родителей. Пусть все останется между ними, пусть никто не знает, где она была ночью. Была? Нечаю почему-то показалось, что она не просто там была – она там бывала.
   Полева проснулась, когда Груша спряталась под одеялом на своем сундуке – Нечай, залезая на печь, задел ухват и тот с грохотом повалился на пол.
   – Принесла нелегкая… – проворчала она, – лучше бы вообще не приходил, сволочь подзаборная.
   Нечай улыбнулся и промолчал. Печь не остыла, и сухой, колышущийся жар шел наверх – малые разметались во сне, отбросив тулуп, которым накрывались. Нечай подтянул тулуп к себе: тепла не бывает много. Он так застыл – снова застыл! А мечтал никогда больше не мерзнуть.

День второй

   – Ну? Целуй сапог! – хохочет рыжий Парамоха.
   Нечай стоит на коленях, а его голову за уши пригибают вниз двое ребят, Парамоха подставляет ногу, и Нечая тычут в нее лицом. Нечай верит, что это в последний раз, что если он поцелует перепачканный сапог со всем подобострастием, на которое способен, то его отпустят. Но Парамоха снова медленно обходит Нечая с другой стороны, Нечай захлебывается плачем, умоляет, пробует вырваться, а Парамоха со всей силы лупит его сапогом в зад, снова подходит спереди и снова требует:
   – Целуй сапог.
   Чем громче Нечай кричит от боли, тем громче гогочут мальчики вокруг. Он жалок, растоптан, унижен, и он снова целует сапог, потому что надеется, что Парамоха перестанет. Уши ломит так, что боль доходит до самого затылка, чего уж говорить о том месте, по которому Парамоха бьет сапогом! А Парамоха считается мастером в этом деле и знает, куда ударить. Парамохе – четырнадцать лет, он третий год учится на приготовительной ступени. Нечаю – десять, и это его второй день в школе.

   Нечай проснулся в липком поту и с твердым болезненным спазмом в горле, прогоняя от себя мучительное сновидение. Он не любил спать, но обычно любил просыпаться. После таких снов ему и просыпаться не очень хотелось. Перед глазами застыло лицо рыжего Парамохи, с веснушками, сливающимися в одно пятно, покрывающее нос картошкой и воспаленные щеки. Ресницы у Парамохи были рыжими, и брови, и руки его тоже покрывали веснушки. Его лицо с оттопыренными ушами Нечай до сих пор помнил во всех его отвратительных подробностях. И веснушки на ушах помнил. И голос.
   Отец привез его в школу с опозданием на два месяца, когда жизнь приготовительной ступени уже вошла в колею. Он оказался на год младше остальных, и отец Макарий, настоятель школы, уговаривал отца приехать на следующий год. Но отец побоялся, что на следующий год у Афоньки не получится выхлопотать место.
   Прошло пятнадцать лет, но Нечай так и не смог простить себе первых двух недель в школе. Он убеждал себя в том, что был тогда совсем ребенком, что любой мальчик на его месте вел бы себя так же, что он физически не мог справится с четырнадцатилетним парнем, что – в конце концов – он не ожидал такого приема… Не помогало. Он старался забыть эти дни, никогда не возвращаться к ним, но вспоминал, особенно засыпая, и испытывал мучительный стыд. Не боль, не обиду – только стыд. Особенно стыдно ему было вспоминать самого себя по дороге в школу – он хотел туда, он рисовал в мечтах совсем другое. Он не мог спать от радости, он крутился всю дорогу, и видел счастливое лицо отца: не каждому выпадает такой случай – отправить сына учиться. Унылый монастырь на краю унылого города казался ему тогда величественным, полным загадок и тайных знаний. Он вошел в монастырский двор восторженным дурачком, ему понравилось сразу все – высокие белые стены, два каменных храма с золотыми главами, чисто выметенные дорожки, монахи – серьезные, строгие, одетые в черное.
   Он не мог простить себе этих мечтаний и этой глупой радости. Потому что реальность оказалась чересчур отвратительной по сравнению с его фантазией. Грязной и унизительной.
   Парамоха любил издеваться над маленькими, а Нечай оказался самым маленьким. Остальные мальчики тоже боялись Парамоху, поэтому с радостью превратили Нечая в козла отпущения. Две недели. Он был козлом отпущения всего две недели, но эти дни впечатались в память несмываемым позорным клеймом, и, наверное, определили всю его дальнейшую судьбу.
   Нечай убегал и прятался от Парамохи под кроватью, а Парамоха вытаскивал его оттуда за ноги. Со стороны это было смешно, и все смеялись. Парамоха крутил ему уши, таскал за нос, бил по лбу двумя пальцами, хлестал по щекам – именно от него Нечай узнал, что, получив пощечину, надо подставить щеку для второй. Нечай плакал и просил его отпустить. А все вокруг хохотали над ним. Хохотали над его унижением и болью.
   Когда Парамохи рядом не было, Нечай еще надеялся разжалобить «товарищей», договориться, объяснить, что, на самом деле, он не так смешон. Ведь в Рядке ребята его любили – теперь он, конечно, сомневался в этом, просто дома никто не мог обидеть его безнаказанно, ведь у него был старший брат. Он надеялся, что его возьмут играть, пытался быть полезным, старался всем угодить, но это вызывало только новые насмешки. Это потом он догадался, что не столько сам Парамоха, сколько эти злые, трусливые насмешники – причина его несчастий.
   В школу принимали в основном детей иереев, иногда – дьяконов. Детей Афонька не имел, поэтому Нечаю и «посчастливилось» оказаться в стенах монастыря – кто-то же от их прихода должен был учиться.
   Монахи оказались жестокими ненавистниками своих учеников, их, похоже, только развлекали «игры» подопечных. Половина из них искренне считала, что грамоту можно вбить в головы ученикам только розгой, а вторая половина откровенно наслаждалась, наказывая мальчиков. В первый раз Нечая подвели под розги в конце второй недели в школе – свои же «товарищи»: Парамохе хотелось послушать, как Нечай будет визжать. И он визжал, потому что и предположить не мог, как это больно.
   После этого он прожил еще один день: плакал и прятался, и мечтал умереть. А потом в нем что-то надорвалось. Вообще-то дома он был добрым и спокойным мальчиком, старался со всеми дружить, никого не обидеть, не любил ссориться и не лез в заводилы, с радостью принимал игры, которые ему предлагали ребята. А тут… Сначала он возненавидел самого себя. Он чувствовал отвращение к себе, он считал себя распоследней мерзкой тварью, гадким слизняком, о которого не зазорно вытереть ноги. А потом, в ответ, как щит, как прикрытие, как оправдание, пришла злость на всех остальных.
   И однажды ночью, глотая слезы, Нечай поклялся самому себе, что больше никогда не заплачет. Пусть Парамоха делает, что хочет, пусть его забьют розгами до смерти, пусть его прибьют к кресту, как Иисуса, он больше никогда не заплачет. Он никогда ни о чем у них не попросит. Он никогда не посмотрит в их сторону. Он вычеркнет их из своей жизни. Вместо страха и отчаянья он ощутил ненависть, которая едва не прожгла его грудь насквозь.
   Это было одно из немногих обещаний, которое он выполнил. Он ни разу не заплакал – ненависть его оказалась столь сильна, что Нечай не чувствовал жалости к себе. Себя он ненавидел и презирал не меньше, чем всех вокруг. И чем более страшные «пытки» выдумывал ему Парамоха, тем сильней Нечай презирал себя за те первые две недели – он мог бы сразу догадаться, и вытерпеть, и не позволить унизить себя до такой степени. Конечно, Парамохе быстро надоела эта игра – теперь она ни у кого не вызывала смеха, скорей смесь страха и неловкости. И через несколько дней к Нечаю подошли двое ребят с предложением сыграть в ножички. В ножички Нечай играл отлично, но теперь предложение их встретил молча – ему не пришлось ничего изображать, он не испытал никакой радости от своей победы, и ненависть на его лице напугала мальчишек. Через несколько месяцев ему никто ничего не предлагал – вокруг него образовалась пустота, и Нечай надежно эту пустоту оберегал.
   Единственный раз он позволил себе пустить слезу, на рождество, когда к нему приехал отец. Он умолял забрать его домой, он никогда в жизни никого больше так не умолял, как отца тогда. Отец погладил его по голове, поцеловал в лоб и отказался. Его Нечай тоже ни о чем больше не просил.
   После этого и мысли о доме стали ему неприятны. Он не сомневался – там его тоже ненавидят. Разве что мама… Мысль о том, что мама его ненавидит, оказалась для него непосильной. Мама бы увезла его из этого отвратительного места. Только куда? Нечаю казалось, что в любом месте все будут его ненавидеть и презирать.
   Как ни странно, учился Нечай отлично. Он не прикладывал к этому никаких усилий, просто на уроках, когда все остальные ученики развлекали друг друга или спали, ему ничего больше не оставалось, как слушать. Спал он по ночам, потому что ночью ему тоже нечего было делать. Но учителя его все равно не любили, и розги доставались ему не реже, чем остальным. Теперь, когда он знал, как это больно, ему хватало сил терпеть наказания молча – их это выводило из себя. Однажды его секли до потери сознания – один из учителей заставлял мальчиков вслух читать молитвы под розгой: как только кончалась молитва, так сразу прекращалось наказание. Нечай не стал читать молитву и выдержал больше полутора сотни ударов, пока кровь не побежала на пол ручьем, и учитель не испугался. Нечай две недели пролежал в монастырской больнице, рядом со старыми, немощными убогими, жившими при монастыре, и больше учитель с ним не связывался – ему влетело от отца Макария.
   Иногда сверстники предпринимали попытки задираться к нему, но на Нечая накатывала бешеная, совершенно сумасшедшая злоба, и справиться с ним никто не мог – его стали бояться. Он всегда оставался один, за шесть лет обучения не подпустил к себе никого. Ни разу. Но кто бы мог представить, насколько ему было плохо! Он не завидовал другим мальчикам, он продолжал презирать себя, ему казалось, что все помнят те первые две недели и тоже презирают его. Презирают и потихоньку смеются. Если бы он сразу догадался не плакать, если бы не позволил хотя бы смеяться над собой…
   Пятнадцать лет ничего не изменили. Умом Нечай понимал, что все это глупость, его собственные выдумки, но так и не простил себе тех двух недель. И как только вспоминал о них, так сразу старался избавится от этих воспоминаний, не думать, забыть навсегда. Но мысли сами собой возвращались в стены школы за монастырской стеной, и лицо Парамохи не давало уснуть.
   Он старался думать о теплой печке, все еще излучающей жар, о ночном походе в лес, и когда, наконец, снова задремал, до самого утра бежал вдоль полуразрушенной стены, и не успевал подхватить девочку на руки. Просыпался от тяжелого удара тела об землю, обливался потом – теперь уже горячим – и снова бежал вдоль стены.
   Его разбудила мамина рука, вытирающая пот с его лица – для этого ей пришлось встать на табуретку.
   – Мама, ну что вы с ним возитесь? – ворчала из своего угла Полева, – так ему и надо, пусть хоть во сне помучается. У него же вообще совести нет! Вчера опять пьяный явился среди ночи, перебудил весь дом.
   Нечай, еще не открывая глаз, подумал, что в утреннем шуме чего-то не хватает, и только потом догадался – не стучал молоток Мишаты. Ну да, он же сам ему вчера руку сломал… Вот зараза…
   – Сыночек… – ласково прошептала мама, – что ж тебе такое снится каждую ночь?..
   – Это от пьянства, – фыркнула Полева.
   Нечай приоткрыл один глаз и взял маму за руку, а потом, блаженно потягиваясь, потерся лбом о ее мягкое плечо.
   – Все со мной хорошо, мам. Снится ерунда всякая.
   Он не мог ей объяснить, что счастлив только оттого, что проснулся здесь, дома, от ее прикосновения. Нечай не видел ее пятнадцать лет, и не сомневался, что давно стал для нее чужим за это время. Но они встретились так, словно расстались лишь накануне, и снова чувствовать себя любимым, балованным младшим сынком было необыкновенно приятно. В десять лет Нечай этого не ценил.
   – Хлебушка хочешь горяченького? Только из печки, – улыбаясь во весь рот, спросила мама.
   – Хочу, – Нечай ничего не ел со вчерашнего утра, только пил.
   – Мама, Мише этот хлеб в поте лица достается, между прочим… – вставила Полева.
   – Пока я в доме хозяйка, – строго ответила ей мама. От ее строгости – беспомощной и добродушной – Полева все равно не замолкала.
   Нечай неохотно слез с печи – все давно поели, мама успела испечь хлеб, и выяснилось, что руку Мишате он вовсе не сломал, подвернул только: сосед вставил сустав на место и сказал, что через три дня болеть перестанет. Так что Мишата со старшими ребятами уехал в лес – самое время валить деревья: соки по ним уже не идут, но и зимней сухости еще не появилось. Для клепок, из которых сделают бочки – в самый раз.
   Груша сидела и покачивала люльку с младенцем, беспокойно заглядывая тому в лицо. Нечай подмигнул ей, а она снова прижала палец к губам и улыбнулась – вчера в темноте Нечай не разглядел, а она, оказывается, выбила передний зуб. Наверное, молочный.

   Позавтракав – хотя время явно шло к обеду – теплым хлебом с молоком, Нечай снова пошел в трактир – забрать три рубля. Но встретили его еще на улице: приветствовали, хлопали по плечам, даже те, кто не бился об заклад, и те, кто проиграл деньги, и те, кто вчера не был в трактире. Нечай испытал некоторую неловкость от столь теплого к себе отношения, а вслед за неловкостью – недоверие.
   Хозяин трактира выставил принесенный кирпич на полку – грязный, с одной стороны поросший жестким лишайником, а с другой – раскрошившийся от времени.
   – Ну как? – спросил он, – видел оборотня?
   – Неа, – ответил Нечай.
   – Я ночью-то и не понял, что это ты приходил. Думал – приснилось. Утром проснулся – кирпич лежит! – хозяин расхохотался, – опять ты Афоньке нос утер! Сначала доход у него отобрал, а теперь и вовсе на посмешище выставил!
   – Я это… три рубля хотел забрать… – Нечай опустил голову – восторг хозяина вовсе его не радовал.
   – Забирай, конечно, – хозяин полез в ящик с деньгами, а потом не удержался и спросил, – ну как там, в лесу-то? Кто Микулу-то убил?
   Нечай пожал плечами. Что ему сказать? Что ему чудились странные звуки? Что флюгер взлетел с башни? Что туман стелился под ногами? Ерунда это. Но на всякий случай Нечай все же ответил:
   – Нехорошо там. Не знаю… Нехорошо.
   – Рассказал бы, а? Ну, как зашел, что увидел, что услышал…
   – Да ничего я не видел, – поморщился Нечай.
   Он постарался поскорей выйти из трактира, ему не нравилось отвечать на вопросы, не нравилось, что все вокруг хлопают его по плечам и выражают если не восторг, то одобрение.
   На рынке его ожидало то же самое. Он сжал губы и едва не начал грубить – каждый норовил спросить, что он видел в лесу. Нечай купил платок из тонкой шерсти, который стоил рубль двадцать, и на пару алтынов – леденцов для племянников. Подумал немного, и добавил нитку стеклянных бус для Груши – слишком серьезный подарок маленькой девочке, они стоили почти восемьдесят копеек, но Нечай поторговался и взял их за шестьдесят.
   Он хотел скорей вернуться домой и залезть на печь – вечер в трактире обещал быть чересчур утомительным. Но возле хлебного ряда его поймала за руку Дарёна – плотная, румяная девка, которой давно пора было выйти замуж. Впрочем, она считала, что слишком хороша для местных парней, и, говорят, успела отказать десятку женихов, чем невероятно сердила своего отца – колесника Радея, мужика сурового и до одури любящего свою единственную дочь. У Радея родилось пять сыновей подряд, и только последней, младшей, оказалась дочка – балованная и отцом, и матерью, и старшими братьями.
   На Нечая Дарена смотрела давно, еще с лета. На гулянки Нечай не ходил: игры молодых парней его не прельщали, и, хотя девок он не чурался, но и связываться с ними не хотел. Пока не наступили холода, он путался с женой Севастьяна, Фимкой, и был не единственным ее возлюбленным. Плотника Севастьяна пару лет назад придавило бревном и переломило хребет, и теперь он неподвижно лежал на лавке, а жена его искала утех на стороне. Фимка во всех отношениях, кроме внешности, подходила для этого – бездетная мужняя жена, да еще и ненасытная до мужских ласк. В монастыре Нечай не вспоминал о женщинах, там он всегда был голодным, усталым, замерзшим и всегда хотел спать. Но стоило ему немного отъесться и отдохнуть, как плоть тут же потребовала своего, и в первые пару месяцев в Рядке один только вид женщины сводил Нечая с ума настолько, что и рябая, тощая Фимка казалась ему желанной. Но к зиме он немного поуспокоился.
   – Нечай, – горячо шепнула Дарена ему в лицо, – ты правда ночью к старой крепости ходил?
   – Ну? – Нечай слегка отстранился и хотел незаметно высвободить руку.
   – И как там, в лесу? Страшно?
   – Просто жуть.
   Дарена прыснула и тут же спросила:
   – А что ты на девичий праздник не пришел?
   – Что я забыл на ДЕВИЧЬЕМ празднике? – он снисходительно наклонил голову на бок.
   – Ну как же… – Дарена сжала его руку чуть сильней, – все парни приходили. Мы всю ночь гуляли, костры жгли.
   – Да ну? И что вам Афонька на это сказал?
   – А что? Он сам приходил, он на девок глядеть любит, – она рассмеялась немного натянутым смехом и незаметно придвинулась к Нечаю еще ближе.
   Красивая была девка – высокая, чернобровая. От ее тела шло тепло, его не могла скрыть даже легкая шубка из куньего меха – одевал ее Радей хорошо.
   – Слушай, Нечай… – она пригнулась к самому его уху, – говорят, ты нечистой силы не боишься. Правда это?
   – Кто тебе сказал? – усмехнулся Нечай.
   – Но ведь не боишься?
   Он вздохнул.
   – Понимаешь, у нас такое случилось… Знаешь ты брошенную баню на Речном конце?
   – Ну?
   – Мы там гадаем по ночам. В бане гадать – самое верное. Она большая, мы по десять человек туда ходим. По двое-то страшно. Ты только не рассказывай никому, а то отец узнает – не пустит меня больше.
   Нечай вздохнул.
   – Там ровно в полночь кто-то к нам под окно стал приходить. Придет, постучит, постоит немного – а потом ходит вокруг…
   – Это Афонька! – кивнул Нечай, усмехаясь.
   – Нет! – фыркнула Дарена и отстранилась, – как же, Афонька! Он ночью из дома носа не кажет – оборотня боится. Мы думали, это оборотень… Или еще какая нечисть. Знаешь, он еще постучать не успеет, а в бане уже холодно делается – пар изо рта идет. А страшно как! Жуть!
   – Ну и что ты хочешь от меня?
   – Ты нечистой силы не боишься, может, спрячешься сегодня с нами вместе, а как он постучит – выйдешь и посмотришь, кто это, а?
   Нечай вздохнул с облегчением и почесал в затылке. Он ведь решил, что Дарена хочет ему предложить совсем другое, судя по ее вздохам. Конечно, посмотреть, кто пугает девок по ночам, было интересно, да и забавно – ведь такая скука вокруг. А поймать Афоньку за руку представлялось еще более потешным. Не хотелось только вязаться с девками – кто их знает, особенно Дарену. Но если их будет с десяток – ничего.
   – Ну, если натопите потеплей – приду, – он пожал плечами.
   – Натопим! – взвизгнула Дарена и кинулась ему на шею, – Нечаюшка, натопим!
   Он похлопал ее по плечу и освободился от объятий. Не хватало еще, чтоб по Рядку пошли слухи, что он обнимается с Дареной посреди рынка.

   Мама до слез обрадовалась платку. Мишата глянул на Нечая исподлобья и ничего не сказал – обиделся. Зато Полева тут же рассказала, что три рубля Нечай получил за богохульные речи. И весь рынок сегодня об этом с самого утра говорил. Мама пропустила ее слова мимо ушей, но Мишата скроил еще более презрительную мину.
   Племянники грызли леденцы и смотрели на Нечая одобрительно – если сласти дают за богохульные речи, то ничего предосудительного в произнесении богохульных речей быть не может. Мишату это раздражало, но он смолчал, не желая с Нечаем разговаривать. Полева же немедленно отреагировала на бусы, которые Нечай собрался повесить на шею Груше.
   – Нечего соплюхе такие вещи на себя одевать! Отберут на улице! Пусть дома лежит, в сундуке. Подрастет – будет носить.
   Нечай старался не спорить с Полевой – себе дороже, но тут не удержался, глядя на счастливое Грушино лицо:
   – Отберут – снова куплю.
   – Да на что ты купишь-то? Голодранец!
   – Наскребу, – хмыкнул Нечай.
   – Детей мне распускаешь, то леденцы, то подарки! Будут думать, что каждый день так жить можно!
   Нечай только вздохнул, но за него тут же вступилась мама:
   – Молчала бы! Он гостинцев твоим детям принес, нет чтобы спасибо сказать!
   – Он моих детей четыре месяца объедал, может и поделиться немного!
   Нечай, ни слова не говоря, залез на печь и вытянулся, прижимаясь к остывающим кирпичам.

   Он едва не проспал полночь, задремав после раннего ужина. Дома ложились рано, чтоб не жечь лишнего света. Мама рассказывала внукам сказки, и у Нечая сами собой закрывались глаза от ее монотонного, тихого голоса. Он не любил спать, он любил просыпаться.
   Ему снился холод. Ледяная вода, поднимающаяся до колен, в кромешной темноте, из которой масляные светильники выхватывают только круглые пятна. Ему страшно – он чувствует, как дрожит земля, колыхая воду. И эта дрожь исходит не от ударов кирок «коренных», она рождается в горе. Он торопиться забрать положенную ношу, хотя торопиться нельзя – это неписаный закон. Если есть возможность стоять, надо стоять. Все стоят. Если кто-то один начнет двигаться быстрей остальных, надзиратели все поймут. В гору они не лазают, здесь можно отдохнуть. Но отдыхать в ледяной воде совсем не хочется, и дрожь горы заставляет торопиться. Он ползет вверх по низкому лазу и волочит за собой тяжелый короб с рудой. Мимо него вниз спускается его напарник.
   – Не ходи туда, – говорит Нечай, – погоди немного.
   – Да ну, ненавижу этот лаз. Того и гляди придавит. Я лучше внизу отдохну.
   – Погоди, – Нечай хватает его за руку.
   Дрожь горы перерастает в гул, и его напарник все понимает. Они карабкаются наверх, обгоняя и отталкивая друг друга, Нечай бросает короб, срывает ногти, цепляясь за камни, сдирает локти и колени. Гул становится оглушительным треском, который катится им вдогонку. Гора выплевывает спертый воздух шахты, пропитанный грязной водой и масляным чадом. Низкий каменный свод над головой рушится, Нечай поворачивается лицом к потолку, выставляя вверх руки, но камни сминают его кости многопудовой тяжестью.

   Нечай проснулся и не сразу сообразил, почему на выставленные вверх руки ничего не давит и не падает. Он тысячу раз не успевал выбраться из каменного лаза, тысячу раз чувствовал тяжесть камней на груди, и всего один раз успел спастись – наяву. Его напарнику придавило ноги, и он умер через несколько часов после того, как над ним разобрали завал.
   Нечай отдышался и подождал, пока сердце перестанет бить по ребрам. Горячая печь, мягкая овчина. Храп Мишаты, сопение племянников. Как хорошо.
   Он не сразу вспомнил о том, что обещал Дарене прийти в брошенную баню, и не знал, наступила полночь или нет. С одной стороны, ходить туда было совершенно незачем, но и не пойти как-то неловко. Зачем тогда обещал? Нечай потихоньку слез с печи, надеясь ничего больше не уронить, надел сапоги на босу ногу, нащупал полушубок и выскользнул за дверь.
   Судя по тому, сколько людей крутилось на постоялых дворах, до полуночи было далеко. Нечай постарался пройти мимо трактира так, чтобы его никто не заметил – совершенно не хотелось разговоров и расспросов.
   Брошенная баня стояла на берегу реки, впрочем, такой уж брошенной ее считать не стоило – скорей, она была общей. Девки ходили в нее гадать, мужики – попариться в компании подальше от жен, да еще и с удовольствием нырнуть после этого в реку – Рядок стоял вдоль дороги, а не вдоль реки, как нормальные поселения, и летом после парной окунались в бочки с водой, а зимой просто обтирались снегом. Часто именно в эту баню приводили рожениц, особенно в случае тяжелых родов – суеверия насквозь пропитывали жизнь Рядка, и рожать следовало подальше от дома.
   Нечай увидел свет в маленьком окне еще с дороги, свернул к берегу и, спускаясь по утоптанной тропинке, которую высушило ночным морозцем, почувствовал вчерашнее беспокойство. Никакого тумана под ногами не было, тишина не зудела в ушах, но ему показалось, что на него смотрят. Его догнал порыв ветра, стелящегося по земле, шевельнул сухую траву и покатился вперед. Ледяного ветра – Нечай тут же заметил, как холодно стало ногам. И тогда он в первый раз подумал, что к девкам в баню ходит не Афонька. Баня – место нехорошее, и после полуночи задерживаться там не стоит, некоторые семьи в Рядке не мылись даже после наступления темноты. Нечай никогда не доверял суевериям, но дед-ведун, у которого он прожил три месяца, сбежав с рудника, считал предрассудки крестьян отголосками древних забытых знаний. Со временем люди утратили истину, а на ее месте остался набор правил, которые нужно соблюдать. И чем больше времени проходит, тем сильней искажается смысл этих правил.
   Интересно, насколько искаженной истиной является запрет на мытье в бане после полуночи? Нечай хмыкнул, скорей, чтоб взбодриться – ему было не по себе. Луна светила довольно тускло, через тонкую дымку облаков. Он всматривался в тропинку под ногами и ждал появления густого белого тумана, ждал волчьего воя, шепота из темноты. Но услышал лишь шаги за спиной – легкие и тихие: замерзшая земля под чьими-то ногами хрустела так же отчетливо, как под его собственными.
   В первую секунду Нечай обрадовался – наверное, его догоняет кто-то из девушек, но когда оглянулся и увидел, что сзади никого нет, едва не отпрыгнул с тропинки от испуга. Шаги в тот же миг смолкли. Нечай постоял немного, не столько удивляясь, сколько борясь со страхом. Да уж… он тряхнул головой и пошел вперед. До бани оставалось шагов сто, не больше. И очень хотелось дойти до нее поскорее. Но не бежать же, в самом деле? А ну как увидит кто из девок?
   Нечай пошел немного быстрей и вскоре услышал шаги за спиной снова. Он не сразу решился оглянуться через плечо, но стоило только посмотреть назад, и шаги смолкли. Он еще сильней ускорил шаг, и в третий раз услышал невидимого преследователя гораздо ближе. Нечай повернулся к нему лицом, никого не увидел, и последние пару саженей прошел спиной вперед, едва не споткнувшись о низкое крыльцо бани. Если бы не свет в окошке, он бы подумал, что его нарочно заманили в западню…
   Девок в бане было штук пять или шесть – в сухом воздухе жарко натопленной парной пахло вениками, осиной и свечами, девки сидели на полкАх и скамейках вокруг перевернутой бочки, на которой стояла миска с водой. Когда Нечай распахнул дверь из предбанника, они встретили его визгом, и он поспешил закрыть дверь, не очень разглядев, что все они одеты и мыться вовсе не собираются. Визг помаленьку смолк и робкий голос из-за двери спросил:
   – Кто там?
   – Это я, Нечай, – недовольно проворчал он.
   Дверь тут же распахнулась.
   – Ой, а мы как напугались! Заходи скорей, знаешь, как нам тут одним боязно? Только сапоги сними, да и полушубок не нужен – жарко у нас.
   – Чего ж ходите, если вам боязно? Сидели бы по домам, – Нечай разулся, но полушубок на всякий случай оставил на плечах.
   Зачем он сюда пришел? Он шагнул через порог и прикрыл за собой дверь – девушки смотрели на него с любопытством и недоверием, только Дарена, потупив глаза, улыбалась довольной, а вовсе не смущенной улыбкой. По сравнению с Фимкой, все они были красавицы: юные, пышущие здоровьем, излучающие тепло. Нечай отлично понимал тех парней, что ходили на их девичьи праздники, тех, кто собирался женился на этих чудных пампушках. Только, в отличие от них, он отдавал себе отчет, что через десяток лет юная прелестница превратиться в Фимку или Полеву. И ради сомнительного удовольствия всегда иметь под боком женщину не стоило работать от зари до зари.
   Нечай присел на скамейку в углу, у самой двери: вообще-то, чувствовал он себя довольно смущенным, и боялся, что девки станут над ним смеяться. Дарена была самой старшей из них, а младшей, наверное, еще не исполнилось шестнадцати.
   Разумеется, они начали с расспросов про оборотня и ночной лес, Нечай заскучал и хотел уйти. Дарена как бы невзначай подсела к нему поближе, и это усилило желание поскорей избавится от общества девиц. Он огрызнулся пару раз в ответ на их глупости, и потихоньку девушки от него отстали, согласившись на то, что он будет их сторожить, а не развлекать. В тепле и при ярких свечах ему уже не казалось, будто баня – нехорошее место, он вполне уверился в том, что девок нарочно пугают парни, а не оборотни или бешеные кошки.
   Нечай расстелил полушубок на полкЕ, растянулся на нем в полный рост и положил руки под голову, надеясь немного подремать. Гадали девушки на воске, по очереди отворачиваясь от бочонка, но это быстро им надоело – каждой воск пообещал по свадебному венцу, во всяком случае, в застывших каплях им это отчетливо виделось. Про Нечая быстро забыли, и он действительно немного задремал под их разговоры о суженом-ряженом.
   Суженых вызывали в предбаннике, по одной – говорили, что в чьем-то присутствии суженый не придет. Нечаю потихоньку начинал сниться монастырский рудник: темнота и холодная вода под ногами, словно сон, начавшийся еще дома, не хотел его выпускать, но к нему примешивался молочный запах юных девушек, сидящих рядом, и от этого к кошмару добавилась сладкая тоска по женскому телу. Он проснулся от неистового визга, и подпрыгнул с полка, не зная, куда бежать. Холодная вода еще плескалась под ногами, рыхлые черные стены качались перед глазами, а в жаркой бане горели свечи, и старые бревна сами источали набранное за вечер тепло. Девушка визжала в предбаннике, а остальные вторили ей из парной, повскакав с мест и опрокинув на пол миску с водой и каплями воска – только разглядев ее, Нечай понял, почему мокро ногам.
   Он распахнул дверь в предбанник, но ему навстречу толкнулась совершено счастливая девка с большим зеркалом и свечой в руках.
   – Я видела! Я его видела! Он приходил! – взвизгнула она.
   Нечай отпрянул назад и почувствовал себя круглым дураком.
   – Что ж так орать-то? – выдохнул он и полез обратно на полок.
   – Страшно было, Улитушка? – спросила самая младшая.
   – Ужас! Он идет мне навстречу, быстро так, почти бежит, вот-вот из зеркала выскочит! Он когда близко подбежал, я зеркало на колени опустила – испугалась.
   – Разглядела хоть?
   – Ну… красивый… – громко вздохнула девка и закатила глаза.
   – А я бы не испугалась, – Дарена забрала у счастливицы зеркало, – ни за что вот не опущу, пусть выходит.
   – Ага! Попробуй! Знаешь, как это страшно!
   – И попробую, – пожала плечами Дарена.
   Нечай отвернулся к стене – нашел же он себе развлечение! Сторожить нервных, визгливых девиц. Спал бы сейчас дома. Что его понесло в эту баню? Дарена вышла в предбанник и хлопнула дверью. Девушки, скрипя половицами, подкрались поближе к выходу и припали к щелке.
   – Ой… – шепнула одна, – ставит зеркало…
   – Тихо! – шикнули на нее с трех сторон.
   – Сами вы тихо!
   Баня погрузилась в тишину, нарушаемую только вздохами, нетерпеливыми всхлипами и ахами. Нечаю вдруг стало зябко, он сел и хотел вытащить из-под себя полушубок – голова его оказалось напротив окна, затянутого слюдой, и в этот миг за окном мелькнула быстрая, серая тень. Он присмотрелся, но ничего не разглядел – внутри было светло, а тусклая луна не давала достаточно света. Но ему почудилось, что под окном раздаются шаги. Такие же шаги, что Нечай слышал за спиной по дороге к бане: кто-то шел вдоль стены к крыльцу. Он хотел цыкнуть на девок, чтоб дышали потише, но подумал, что это бесполезно.
   Некто шел не торопясь, Нечай не видел его, почти не слышал, но ощущал чье-то присутствие там, за стеной, на расстоянии вытянутой руки. Если высадить окно, то можно поймать этого странного человека за шиворот. Но почему-то мысль об открытом окне отозвалась холодком между лопаток…
   Нечай тихо поднялся, чтобы никого не потревожить – девушки собрались у двери, спиной к нему – и взял в руки свечу.
   На крыльце раздался отчетливый скрип досок, и холод пробежал по телу Нечая с ног до головы, словно от пола дохнуло зимним ветром. Молчание девушек тоже настораживало – похоже, они и дышать перестали. Слышали они шаги, или их пугало глупое развлечение с зеркалами?
   Стук в наружную дверь прозвучал громко и отчетливо, его ни с чем нельзя было перепутать. Нечай рванулся к выходу, подхватив у печки топор, и в этот миг за дверью раздался слабый стон, и звон разбивающегося зеркала. Никто не визжал – девушки, как одна, побелевшие, отступили вглубь парной, и Нечай вывалился в предбанник, уверенный, что некто стоит на крыльце.
   Свечи, стоящие по двум сторонам целого зеркала, только что погасли – от фитилей вверх поднимались вьющиеся дымки. После жаркой парной Нечаю показалось, что в предбаннике не просто холодно – морозно. Дарена лежала, опрокинувшись на лавку, и второе зеркало, разбитое вдребезги, мелкими осколками покрыло весь пол – Нечай тут же наступил на острое стекло босой ногой и выругался.
   Стук в дверь повторился настойчивей и громче, снова скрипнули доски крыльца. Нечай поглубже вдохнул, словно собирался прыгать в воду, резким толчком распахнул дверь и шагнул через порог. Кто-то из девушек коротко, сдавлено вскрикнул…
   Тишина и темнота встретили его за порогом. И ветер, шуршащий в траве – холодный, чуть подвывающий. И оттого, что на крыльце никого не оказалось, оттого, что ветер выл так глухо и так жалобно, оттого, что темнота вокруг показалась кромешной, Нечай едва не взвыл вслед за ветром. Тоскливая, выворачивающая душу пустота образовалась внутри, холод – словно все в нем вымерзло в одну секунду. Кладбищенское уныние, безнадежность и безвыходность. Одиночество и обреченность. Ветер легко загасил пламя свечи.
   Нечай переступил с ноги на ногу – доски на крыльце покрылись инеем. Ему очень хотелось поскорей вернуться назад, захлопнуть дверь и на всякий случай задвинуть засов. Но тут сбоку снова мелькнула тень, и раздался тихий смешок. Кто-то нарочно дурит ему голову! Нечай спрыгнул с крыльца и бросился на звук: с топором в руках он не боялся ни оборотней, ни диких зверей. Но в том месте, где он только что чувствовал чужое присутствие, в один миг стало пусто, зато он услышал шаги чуть впереди, у самого угла бани. Азарт, смешанный с недоумением, заставил забыть о босых ногах и морозце, стянувшем землю. Нечай пробежался вслед за невидимкой, но тот снова выскользнул из рук. Тогда Нечай спрятался, прижавшись к стене, и затаил дыхание, надеясь, что невидимка растеряется. Но шаги тут же раздались с той стороны, где Нечай их не ждал – у крыльца. Испугавшись, что некто на самом деле преследует перепуганных девок, Нечай поспешил вернуться к двери, но и тут его ожидало разочарование – двери девушки закрыли.
   Пока он считал, что в бане слышат каждый его шаг, Нечай не испытывал страха, но стоило возвести перегородку между ним и всеми остальными, как он тут же ощутил одиночество: словно чья-то ледяная рука легла на спину, и голос внутри шепнул: «Ну, вот все. Теперь никто даже не услышит, что с тобой произойдет». Ступни заныли от холода, и ветер прохватил рубаху насквозь. Между тем, смешок раздался из-за угла, и Нечая охватила злость: да его просто дразнят! Он прыгнул на голос, и снова промахнулся.
   А потом все стихло и успокоилось. Нечай прошел вдоль стены, свернул за следующий угол, к реке, и в этот миг луна проклюнулась между облаков: шагах в двухстах он увидел темную, грузную фигуру. Человек шел пошатываясь и оступаясь, словно пьяный. Удалялся он или приближался, Нечай не разглядел, догонять его по заиндевевшей траве совсем не хотелось, да и смысла не имело – слишком далеко. Он постоял, вглядываясь в темный силуэт, пока луна не спряталась снова, махнул рукой и решил возвращаться. Неужели столь крупный человек мог так тоненько, противно хихикать? Нечай, по очереди потерев пятки о штанины, поспешил к крыльцу.
   Однако дверь оказалась запертой изнутри, а на его громкий стук из предбанника раздался визг – девицы закричали хором.
   – Открывайте, черт вас задери, – Нечай стукнулся в дверь еще громче.
   Визг смолк, но дверь ему открывать не спешили. Нечай снова переступил с ноги на ногу – ступни ломило, и замерзшие пятки не оставляли следов на покрытых инеем досках.
   – Да открывайте же! – он стукнул в дверь обухом топора.
   За дверью послышалась возня и перешептывание.
   – А кто это? – спросил кто-то из них, явно долго набираясь смелости.
   – Это я, Нечай! Да откройте, ноги закоченели!
   – А… а это точно Нечай?
   – Открывай, я сказал! Или дверь вынесу! – Нечай добавил к своим словам еще несколько, которых не стоило слышать юным девушкам, и посильней стукнул в дверь обухом, так что затрещали доски.
   – Ой, мама, – прошептали изнутри, и начали отодвигать засов.
   – Ну наконец-то! – он дернул ручку к себе – девки с визгом отскочили от двери и забились в угол, только Дарена сидела на лавке и хлопала глазами. Стекла из-под ног девушки убрали и половину свечей перетащили в предбанник.
   – Что? Страшно? – Нечай усмехнулся, шагнул внутрь и прикрыл дверь.
   – Еще бы… – прошептал в ответ кто-то.
   Нечай покачал головой, зашел в парную и прижался спиной к печке.
   – Холодина какая, – проворчал он.
   Они робко, потихоньку начали сползаться к нему поближе – все еще не верили, что это Нечай, а не оборотень. Первой очнулась Дарена:
   – Ой, у тебя кровь! – крикнула она и всплеснула руками.
   – Где? – Нечай посмотрел на себя.
   – На ноге! – она показала пальцем на пятку.
   Нечай поглядел вниз: где это он успел вляпаться? И откуда на морозе кровь? Но потом вспомнил и засмеялся:
   – Да нет, это я ногу на стекло наколол, когда выбегал… Зеркало-то разбили…
   – За зеркало мне мамаша косу выдернет, – проворчала самая угрюмая из девушек, – таких денег стоит…
   – Подумаешь! – фыркнула Дарена, – хочешь, возьми мое! Мне тятенька еще купит!
   – И возьму, – мрачно ответила та.
   – И возьми! – Дарена повела плечом и развалившись села на лавку.
   – Нечай, – робко спросила младшая, – а кто там был?
   – Никого там не было.
   – А кто же стучался?
   – Я говорю, он из зеркала вышел! – сказала Дарена, – иначе бы я не испугалась. Он бежал между свечек, быстро так, а потом руки из зеркала ко мне протянул и в горло вцепился.
   – Это суженый, что ли? – не удержался Нечай.
   – Ну да… – Дарена не поняла.
   – Сильно же он на тебе жениться хочет, – хохотнул Нечай.
   – Нет, ты не понимаешь! Это черт приходит в образе суженого, показать, какой он будет. А если вовремя не остановиться, то и задушить может. Он из зеркала выскочил, и вокруг бани начал ходить, я точно говорю!
   Нечай едва не расхохотался:
   – Ну и как? Разглядела, какой он будет? Красивый, наверно…
   – Красивый, – Дарена подняла голову, – на тебя похож!
   – Спасибо, конечно… – Нечая перекосило.
   Девушек пришлось разводить по домам – поодиночке расходиться они отказались, да еще всю дорогу взвизгивали и подпрыгивали, тыча пальцами по сторонам и указывая на многочисленных оборотней. Хитрая Дарена оказалась последней, и, как Нечай не злился на ее хитрость, бросить ее одну ночью посреди Рядка не посмел, довел до дома.
   – А куда ты так спешишь? – спросила она, хватаясь за его рукав.
   – Замерз, домой хочу, – проворчал он.
   – Да ладно! Подумаешь! Не так уж и холодно, – ее рука скользнула ему под руку.
   – Кому как.
   – А почему ты такой мрачный все время?
   – Спать хочу.
   Красивая была девка. Ее близость волновала, его локоть уперся в упругую, округлую грудь, совсем не такую вялую и мелкую, как у Фимки, и от этого Нечай чувствовал еще большее раздражение.
   – Ты все время хочешь спать? – звонко, красиво засмеялась Дарена.
   Она ему совсем не нравилась, она выводила его из себя. Каждое ее слово отталкивало, разве что молодое, красивое тело манило к себе.
   – Да, – угрюмо ответил он.
   – А завтра придешь оборотня ловить?
   – Что, опять? – Нечай даже остановился, – сколько гадать-то можно?
   – Всю эту неделю, – Дарена снова засмеялась, – а потом еще на святки целую неделю, а потом в волосовы дни, перед вербным воскресеньем, а еще на Троицу, на Купалу и в Ильин день!
   – Да уж… Так замуж хочется? – хмыкнул он.
   – Да нет, – она тряхнула головой, – смотря за кого. За хорошего человека отчего бы не выйти? Так как, придешь?
   – Нет.
   – Почему? – она искренне огорчилась.
   – Не хочу, – Нечай пожал плечами.

День третий

   Дюжий надзиратель дергает Нечая к себе, и ему становится страшно. Другие колодники угрюмы и спокойны – они рады избавлению от смерти, и клеймо принимают едва ли не с благодарностью. В воздухе пахнет горелым, хотя дует холодный ветер. Надзиратель сзади берет Нечая под руки и держит так крепко, что Нечай не может шевельнуться. От страха пот выступает на лбу. Второй надзиратель хватает его за челку и за подбородок и выворачивает лицо вбок, скулой в сторону третьего, в руках которого клещи с зажатым в них клеймом. Нечай глотает слюну, стискивает зубы, и косится на раскаленное до оранжевого цвета железо: он чувствует его жар издалека. Из пятерых колодников, которых клеймили перед ним, не закричал ни один. У Нечая дрожат колени, и, наверное, все это видят. Он стискивает зубы так, что они сейчас начнут крошиться. Никто не считает до трех, не ждет – все происходит быстро и буднично: Нечай успевает понять, насколько это горячо за миг до того, как железо впивается в скулу, словно длинные ядовитые шипы, боль накрывает лицо целиком и тугими волокнами разбегается в стороны – по вискам, к затылку, на шею; боль прогрызает череп насквозь, боль шипит и пузырится, боль воняет паленой плотью и рвется вверх сумасшедшим криком. Нечай ловит этот крик налету и зажимает его в горле, но он все равно выбивается наружу – хриплым стоном и градом слез. Его отпускают и отталкивают в сторону, надзиратель тянется за следующим колодником, а боль грызет щеку, и от нее темно в глазах… Кто-то хлопает его рукой по плечу, кто-то посмеивается и говорит, что он молодец. Они все старше его в два раза.

   Нечай проснулся на печи с мокрым от слез лицом, прижимая руки к шраму на скуле – хотя прошло полгода, как ведун-отшельник свел ему клеймо, тот еще побаливал, а иногда вспыхивал жгучей болью, словно плоть навсегда запомнила прикосновение раскаленного клейма. Трехлетняя племянница гладила его по волосам неуклюжей ручонкой и клевала губами в макушку, приговаривая:
   – Не пъачь, не пъачь…
   Нечай усмехнулся, вытер слезы рукавом, повернулся на спину и подбросил девчонку вверх, под потолок. Она завизжала и засмеялась. Он пощекотал ее немного, но тут на грудь залез малой Колька – ему не было двух.
   – Кола! Кола! – требовательно постучал он кулаком Нечаю в бок.
   – И Кольку тоже? – Нечай рассмеялся, посадил девочку рядом и поднял малого на вытянутых руках, потряхивая и щекоча. Колька счастливо взвизгивал и хохотал солидным баском.
   Как хорошо…
   Из хлева в дом поднялась мама, и, услышав на печи возню, тут же предложила Нечаю:
   – Молочка выпьешь теплого?
   – Ага, – немедленно согласился он.
   Внизу просыпались старшие дети, Мишата успел выйти на двор, а Полева возилась у печки.
   – Мише бы молока хоть раз предложили, – проворчала она себе под нос.
   – Мишата каждый день молоко пьет парное, – ответила мама.
   – Потому что встает рано, а не дрыхнет до полудня! – чуть не взвизгнула Полева.
   Мама надула губы и гордо прошла мимо невестки с кринкой в руках.
   – Пей, сынок, не слушай ее. Злая она.
   – Вот жизнь у бездельника! – заголосила Полева, – молоко в теплую постельку подают! Внукам бы налили лучше!
   – И внукам налью, – поморщилась мама, – дети твои от молока нос воротят, их еще уговорить надо!
   – Потому что Миша работает от зари до зари, вот детки и сыты всегда!
   Нечай сел на печке, подобрав под себя ноги и пригнув голову, которая уперлась в потолок. Из его кринки малые пить никогда не отказывались, все втроем расселись кружком вокруг него, и ждали своей очереди хлебнуть молочка.
   Мишата вернулся в дом, когда мама нацедила им вторую кринку, а старшие дети сели за стол, закусывая молоко вчерашним хлебом, разогретым в печи. Вообще-то, день был постным, но Мишата искренне считал, что день начинается с рассвета, а заканчивается на закате.
   – Ты что так долго, Мишенька? – ласково спросила Полева, – что-то случилось?
   Мишата махнул рукой и тоже уселся за стол.
   – С соседом говорил. Страсти рассказывает – сегодня человека мертвого опять нашли.
   – Ой! – Полева прижала ладони к лицу, а племянники навострили уши.
   Мама тоже покачала головой и присела послушать Мишату.
   – Не наш, с постоялого двора. Они только поужинать останавливались и лошадей поменять. Ехать пора – а его нет. Пошли искать. Ну и нашли…
   – А где? В лесу? – нетерпеливо спросила Полева.
   – Да нет, на Речном конце, у брошенной бани, на самом берегу. Поэтому и нашли только под утро – на песке лежал, под берегом. Они факелами светили – им же все уши успели прожужжать про нашего оборотня. И ведь страх какой господний…
   – Ой! – снова вскрикнула Полева и Мишата замолчал.
   – Ну, тять, какой страх-то? – дернул Мишату за рукав старший сын.
   – Голову ему оборотень оторвал… – вполголоса ответил Мишата, – так и лежал: тело отдельно, а голова к воде скатилась. И глаза открыты.
   – Надо ж… Еще Микулу не схоронили… А тут – опять, – покачала головой мама.

   Нечай вышел из дома незадолго до обеда. Узнать про смерть проезжего хотелось поподробней: ему не давала покоя мысль, что вчера, когда он ходил вокруг бани, кого-то убили в этот самый час. Или мертвый человек уже лежал на берегу, у задней стены? А может, именно его шаги слышал Нечай за спиной? И именно он стучался к ним в дверь, хотел, чтобы его нашли?
   А еще, очень хотелось выпить. У него остался рубль, и пропивать его можно было долго.
   Конечно, Нечай выбрал неподходящее время: в ту минуту, когда он вышел на дорогу и направился к трактиру, ему навстречу появился десяток всадников, во главе которых ехал сам Туча Ярославич. Сопровождали его «гости» – у него всегда гостили дальние родственники: те, кто успел пропить и прогулять свое богатство, остался без земли, но менять образа жизни не собирался.
   Туча Ярославич был дородным, крупным человеком, с красивым красно-коричневым лицом, его седая, кудрявая шевелюра развивалась на ветру и напоминала гриву льва. В седле он сидел уверенно, прямо, на плечах его, по старинке, лежала долгополая соболья шуба, прихваченная золотой пряжкой у ворота, под ней блестел золотой вышивкой красный кафтан, и по всему было видно, что в Рядок прибыл хозяин. В хороших лошадях он тоже понимал толк: и под его разодетыми гостями, и под ним самим легкой рысью скакали вороные кони арабской породы.
   Нечай хотел потихоньку пройти мимо, но Туча Ярославич остановил коня, поравнявшись с ним.
   – Стой! – коротко велел он и преградил Нечаю дорогу рукоятью шелковой плети, которую держал в руках.
   Нечай остановился, сжав губы, и постарался повернуться к боярину правой стороной лица.
   – Шапку почему не носишь? Чтоб ни перед кем не ломать? Что-то мне рожа твоя не знакома. Проезжий, что ли?
   Нечай хотел соврать, но подумал, что встретит Тучу Ярославича еще не раз.
   – Свой я. Нечай, брат Мишаты Бондарева, – нехотя ответил он.
   – Да ну? Это не тот ли Нечай, что сбежал из греко-славянской православной школы, а? – Туча Ярославич рассмеялся, всматриваясь Нечаю в лицо.
   – Тот, – Нечай повернул голову влево еще сильней.
   – И где ж ты был столько лет? А, Нечай? – Туча рукояткой плети развернул его лицо к себе, – У-у-у… Наверно, на камень упал? Или об печь обжегся? А?
   «Гости» боярина расхохотались.
   – Об печь обжегся, – ответил Нечай с вызовом.
   – Ладно, живи. Нечай. На моей земле, вроде, не грешил пока, а если что узнаю – ноздри вырву, сам. Понял? До конца дней конюшни мне будешь чистить.
   Нечай не смог сдержать усмешки: напугал!
   – Грешил, батюшка Туча Ярославич! Грешил, еще как! – со стороны церкви навстречу боярину, спотыкаясь и путаясь в рясе, бежал Афонька. За ним не торопясь шел староста Рядка, и при этом не отставал.
   Туча приподнял Нечаю подбородок:
   – И в чем же грешил? – спросил он то ли у Нечая, то ли у Афоньки.
   – Хулил имя божье грязными словами! – сообщил запыхавшийся Афонька.
   – Правда это? – Туча сдвинул брови над смеющимися глазами.
   Нечай пожал плечами.
   – А ну-ка, повтори, какими это словами ты бога хулил, – строго велел боярин.
   – А грома небесного не боишься? – хмыкнул Нечай.
   – Я на своей земле ничего не боюсь.
   Нечай почесал в затылке – вот, что он всегда делал с удовольствием, так это хулил имя божье. Почему бы боярину тоже не послушать? Тем более, что тот явно пребывал в добром настроении. Нечай набрал в грудь побольше воздуха и повторил почти слово в слово то, что два дня назад говорил перед трактиром. Ругался он долго: лицо Тучи Ярославича сначала вытянулось от удивления, на нем мелькнул даже испуг, потом он крякнул и хлопнул себя ладонью по ляжке. Его «гости» пристально всматривались в лицо хозяина, чтобы правильно и вовремя отреагировать на слова Нечая.
   Когда Нечай закончил, Туча Ярославич долго хохотал, смахивая с глаз слезы – вслед за ним заржали и его сопровождающие.
   – Вот, значит, чему теперь в монастырях учатся? – выдавил, наконец, он, сквозь смех, – вот она, греко-славянская школа, а! На, держи. За наглость.
   Боярин сунул руку в кошель, по старинке повешенный на пояс, вытащил оттуда серебряную полуполтину, и кинул Нечаю под ноги. Только Нечай легко поймал ее на лету, чем тоже Тучу Ярославича повеселил.
   – Ученого человека издали видать! – крякнул боярин и тронул коня с места – они направлялись в церковь.
   Нечай попробовал полуполтину на зуб и сунул в карман: от добра добра не ищут. Забавный человек Туча Ярославич: вроде как дал добро колоднику на своей земле жить…
   В трактире, несмотря на ранний час, собралось много народу – обычно мужики подтягивались после заката. Подробностей о смерти проезжего толком не знал никто: тело нашли его товарищи, которые в темноте, с факелами, обошли весь Рядок и все тропинки, от него ведущие. Когда он пропал, тоже никто не ведал, хватились только перед отъездом, после полуночи. За каким лешим его понесло к бане, что он там забыл, навсегда осталось загадкой. Выяснил Нечай лишь, что убитый был человеком крупным, а перед тем как уйти с постоялого двора, напился пьяным и плохо стоял на ногах.
   Не его ли силуэт Нечай увидел при свете луны? Интересно, он был еще жив или… по спине пробежали мурашки. Нет, вокруг бани ходил не он, и стучался в двери кто-то другой. Нечаю непременно захотелось узнать, а придет ли кто-нибудь к бане сегодня ночью? Он вспомнил, как метался вокруг нее с топором и снова почувствовал себя одураченным. Если затаиться и подождать, невидимка рано или поздно выдаст себя, покажется.
   Прояснилось кое-что и про Микулу: он в тот вечер ходил к одинокой бабе из дворовых Тучи Ярославича. Поэтому и возвращался поздно, ближе к полуночи. В историю эту не поверила только его жена, и уверяла всех, что боярин сам позвал Микулу к себе за какой-то надобностью. Можно подумать, у Тучи Ярославича не было своего пивовара в хозяйстве. Несчастную вдову не стали разубеждать, но, конечно, посмеялись над ее доверчивостью. Говорят, боярин специально приехал в Рядок, чтобы дать ей денег – пожалел вдову с детишками.
   Нечаю посчастливилось написать два письма для проезжих, и, положив в карман гривну, он сел в углу с кружкой вина – про его поход в лес успели забыть, и никто его не тревожил. Вскоре явился староста и рассказал, что Туча Ярославич собирается устроить на оборотня облаву, и зовет мужиков в загонщики. Новость в трактире приняли с воодушевлением, и даже парочка проезжих пожелала остаться в Рядке до облавы, чтоб принять в ней участие. Нечай ни секунды не верил, что оборотня можно поймать таким образом, на то он и оборотень. Но если речь идет о бешеном животном, тогда Туча Ярославич, несомненно, прав – загонная охота поможет от него избавиться. Самому Нечаю вовсе не хотелось целый день лазать по лесу, тем более что в добровольцах недостатка не ощущалось.
   В голове шумело от вина, и Нечай хотел потихоньку уйти, но староста, закончив говорить с мужиками, высмотрел его в темном углу и молча поманил к себе пальцем. Конечно, ни шевелиться, ни тем более отвечать на столь вежливое обращение, Нечаю не хотелось. Но и ссориться со старостой не стоило – это богу наплевать на людские дела, а старосте вовсе нет. Он нехотя поднялся из-за стола и подошел поближе.
   – Ну?
   – Тебя Туча Ярославич зовут. Пошли, – негромко ответил староста.
   – Куда?
   – У меня в избе сидят, – староста развернулся к Нечаю спиной и пошел к двери, уверенный, что Нечай пойдет следом. И Нечай пошел, потому как ссориться с Тучей Ярославичем и вовсе было бы глупостью.
   – А что, правда у тебя с Дареной Радеевой… хм… того-этого? – безо всяких обиняков спросил староста по дороге.
   Нечай кашлянул – ну надо же… Доходился по баням с девками, этого только не хватало.
   – С чего бы это? – равнодушно спросил он.
   – А что? Девка видная, и замуж ей давно пора. Радей приданое за ней дает – любой позавидует.
   – Я как-нибудь без приданого, – Нечай снова кашлянул.
   – Смотри, шалить не вздумай. Не знаю, где ты столько лет мотался, а у нас с этим строго.
   Нечай только пожал плечами: нужна ему эта Дарена сто лет!
   Изба старосты не многим отличалась от остальных, разве что стояла чуть повыше, и двор имела пошире. Из сопровождающих с Тучей Ярославичем остались только трое, остальным, видно, надоело торчать в Рядке и хлебать чай с пряниками: на столе стоял самовар, и боярин шумно потягивал чай с блюдечка. Нечай снял полушубок и вопросительно глянул на старосту и на сапоги, но тот подтолкнул его вперед.
   – Садись с нами, ученый! – Туча ткнул пальцем в скамейку напротив себя, где на краешке притулился Афонька с пряником в руках.
   – Сегодня же среда, батюшка, – не удержался Нечай, пристально глянув на попа, – нехорошо пряники-то трескать…
   – В гостях – не своя воля, – сокрушенно вздохнул Афонька.
   Жена старосты поставила перед Нечаем чашку, а староста сел рядом с ним, и это Нечаю не понравилось – он любил сидеть с краю, чтоб в любую минуту можно было встать.
   – Ну что, ученый человек? – выдохнул Туча Ярославич, – рассказывай, как в лес ночью ходил, что видел, что слышал…
   Нечай пожал плечами:
   – Ничего я не видел. И не слышал ничего. Особенного.
   – Да? – хмыкнул боярин, – а еще раз пойдешь?
   – Нет, не пойду, – Нечай равнодушно покачал головой.
   – А что так? – Туча склонил голову на бок.
   – Не хочу. Делать мне больше нечего, что ли?
   – А за три рубля?
   – И за три рубля не пойду! – Нечай усмехнулся.
   – А за десять рублей золотом? Пойдешь? – Туча Ярославич придвинул к нему лицо, нагибаясь через стол.
   – Я не жадный. Мне столько денег без надобности, – рассмеялся Нечай.
   – Ладно, – боярин качнул головой, – на неделе мы облаву на оборотня устроим. Мои егеря пойдут, но нам загонщики нужны. Не хочешь с нами?
   – Нет, не хочу. Мало без меня мужиков?
   – Смотри… – Туча Ярославич нахмурил брови, и Нечай понял, что перебрал, – может, ты оборотня боишься? А?
   – Да нет, не боюсь, – оборотня Нечай на самом деле не боялся: то, что пряталось в лесу, оборотнем не было.
   – Правда? Или бахвалишься?
   Нечай снова пожал плечами.
   – А если не бахвалишься, слушай, что я тебе скажу. Есть у меня задумка. На Микулу оборотень напал, когда он от моей усадьбы в Рядок возвращался. После полуночи. Вот я и хочу, чтоб кто-нибудь по той же тропинке прошел, а мы с егерями – следом, шагах в ста. Если он снова нападет, тут мы его и возьмем! А? – Туча подмигнул Нечаю.
   – А что, кроме меня, больше дурака не нашлось? – хмыкнул Нечай.
   – Да больно ты мне приглянулся! Ведь только скажи кому надо, что есть, мол, у меня в Рядке человек один, не ищет ли кто такого? А?
   Нечай сжал зубы и опустил голову.
   – Вот то-то. А пойдешь – десять рублей дам. Это если просто пройдешь, и оборотень не покажется. А если возьмем его – дам двадцать пять рублей.
   – Матери? На похороны? – широко улыбнулся Нечай.
   – Может, и так, – серьезно ответил Туча, – так что поехали со мной, в усадьбу. Напою, накормлю от души…
   – Микулу вы тоже от души накормили перед тем как в лес отправить? – ухмыльнулся Нечай. Может, и не врала вдова, и не было никакой незамужней бабы? Ведь привез же ей боярин деньги.
   – А это, братец, не твое дело, – прошипел Туча сквозь зубы, снова нагнувшись к нему через стол, – рылом не вышел вопросы мне задавать.
   Благоразумным было бы промолчать, но хмель гулял в голове у Нечая, и он не удержался:
   – Чем же это рыло мое так тебе не приглянулось?
   – Ондрюшка, – Туча Ярославич повернулся к своему «гостю», – покажи ему, чем мне не приглянулось его рыло.
   Ондрюшка – молодой и пронырливый парень – с готовностью вскочил с места, подбежал к Нечаю сзади и, ухватив его за волосы, тщетно попытался ткнуть Нечая лицом об стол. Староста предусмотрительно встал со скамейки, и когда Нечай поднялся, опрокидывая ее назад, на пол грохнулся только Афонька: над столом мелькнули его белые портки из-под задравшейся рясы. Нечай с разворота ударил Ондрюшку локтем в живот и добавил по щеке ребром ладони, отчего тот отлетел в угол избы.
   – Батюшки светы… – Афонька, придавленный скамейкой, не понял, что произошло, корячился на полу и путался в рясе.
   Нечай стиснул кулаки, ожидая нападения с трех сторон, но Туча Ярославич неожиданно расхохотался и жестом остановил старосту, готового кинуться на Нечая.
   – Хорош! – выдавил он сквозь смех, – гордый, значит? Гордых у нас не любят.
   – Да пьяный он просто, – проворчал староста, поднимая скамейку и протягивая руку святому отцу.
   Нечай тяжело дышал, раздувая ноздри, и не мог понять, чего ожидать в следующую минуту. Не стоило грубить боярину, и с Ондрюшкой драться не стоило… За столько лет можно было выучиться. Усмириться…
   – Ондрюшка! – гаркнул Туча Ярославич, – чего скорчился? Не нравится? А я сколько раз говорил – слабоват ты телом! Любой мужик тебя за пояс заткнет.
   Он снова посмеялся. Ондрюшка посмотрел на Нечая волком, но мстить не решился – вернулся на место, злобно зыркая по сторонам. Афонька осторожно сел на скамейку, не смея высказаться.
   – А ты садись, – кивнул Нечаю Туча, – в ногах правды нет. Ишь… гордый! Ты гордость свою не очень мне показывай, я таких гордых знаешь сколько пообломал? Десяток батогов – и гордости как не бывало!
   Нечай подумал, что и его ломали люди посерьезней, чем Туча Ярославич, и десятка батогов оказалось маловато. Впрочем, злость прошла, только руки подрагивали, и он нехотя сел на место.
   – Вот то-то… – покачал головой боярин, – чай допьем и поедем.
   – Пожрать перед смертью? – буркнул Нечай.
   Брови боярина снова сошлись на переносице, но он передумал сердиться и хохотнул.
   – А что, страшно?
   Страшно Нечаю не было: то ли от хмеля, то ли оттого, что в оборотня он не верил. Гораздо серьезней ему представлялись последствия собственных выходок. Одно дело показывать характер, когда нечего терять, кроме шкуры на спине, и совсем другое – когда рукой подать до теплой печки. Нет, никакая гордость не стоит того, чтобы вернуться в ад, из которого он вышел. И из двух зол – смерть или возвращение – Нечай без сомнений предпочел бы смерть.
   – Может, я сначала домой зайду, с матерью попрощаюсь? – спросил он в ответ.
   – Да стемнеет скоро, по темноте ехать опасно – кто его знает, оборотня этого? – равнодушно пожал плечами Туча Ярославич.
   Вот как? Сам, значит, боярин по лесу ночью ездить опасается, даже с сопровождением, а Нечаю обратно до Рядка идти после полуночи в одиночестве за десятку – в самый раз. Был бы оборотень – Туча бы не боялся. Что оборотень сделает с пятью верховыми? Нет, боярин знает, что это не оборотень.
   – Вы поезжайте, а я вас догоню, – предложил Нечай, – а лучше приду к полуночи. Что мне делать у тебя так долго?
   – Ну, выпить, поесть хорошо – занятий много, – Туча Ярославич задумался.
   – Нет уж, выпить я и здесь могу, да и поесть тоже.
   – Как знаешь. Но если не придешь – завтра силком сволокут, так и знай.
   – Да приду я, куда денусь… – вздохнул Нечай.
   – А ну как оборотень тебя по дороге ко мне загрызет, а? – боярин захохотал.
   – Ну, что ж… тогда я без десяти рублей останусь, – улыбнулся Нечай ему в ответ, – а ты завтра другого дурака найдешь.

   – Опять напился! – встретила его Полева на пороге, – мама, ну посмотрите! Еще не стемнело даже, а он уже на ногах не стоит!
   Нечай с ухмылкой отмахнулся рукой от ее полотенца. Да не настолько он и пьян, так, навеселе. Мишата косо посмотрел на него из своего угла.
   – Что болтаешь-то? – мама вышла из-за печки, – где он не стоит-то? Глаза разуй! Обедать будешь, сыночка?
   – Ага, – кивнул Нечай.
   – Остыло все. Что ж ты перед самым обедом ушел-то?
   – Кормите, кормите его! – ворчала Полева, – у него рожа скоро поперек себя треснет.
   Ну, тут она преувеличила. Нечай, сколько ни ел, так и не поправился, и мышцы у него остались узловатыми и сухими, а не ровными и гладкими, как у Мишаты.
   – Прикуси язык! – прикрикнула мама, – дура!
   – Я-то, может, и дура. Но и вы, мама, на себя посмотрите.
   Нечай сел за стол – он привык к нападкам Полевы, они его иногда даже развлекали. Мишата недовольно покачал головой, и продолжил размечать колобашки, которые напилил с утра из привезенных бревен.
   – Не слушай, сыночек, ешь, – мама поставила перед ним горшок со щами, еще теплый: не иначе, она Нечая ждала и держала щи в печке, – сметанки хочешь?
   – Сметанки! – передразнила Полева, – постный день сегодня! Чему внуков-то учите?
   – Спасибо, мам… – Нечай вдруг подумал, а что будет с мамой, если он на самом деле не вернется из леса? Ему стало жалко ее до слез.
   – Ничего. Худущий такой, что и в постный день сметанки скушать не грех.
   Нечай появился на свет после того, как мама не смогла выносить четверых детей подряд. И сам он родился месяца за два до срока, никто не ожидал, что он выживет. Мама грела его своим телом, как велела повитуха, мама не оставляла его ни на минуту, прислушиваясь к его дыханию, сцеживала молоко и давала его через тряпочку – грудь он сосать не мог. Отец часто рассказывал об этом. Нечай был совершено безнадежен, но мама выходила его на удивление всем соседям. Немудрено, что потом каждый его чих, каждую ссадину на коленке она считала угрозой для его жизни, не любила отпускать от себя далеко, и каждый раз дрожала, если он шел на речку купаться или в лес по грибы. Он всегда оставался для нее худеньким и маленьким. Даже сейчас, когда мог без труда носить ее на руках. Любимый, балованный маменькин сынок.
   Идти к Туче Ярославичу совершенно не хотелось. Нечай закусывал щи толстой хлебной горбушкой, густо намазанной сметаной, когда Мишата сменил гнев на милость и подсел к столу напротив.
   – Говорят, ты с Дареной Радеевой ходишь? – спросил он.
   – Чего? – Нечай едва не поперхнулся. Мишата-то где это услышал? Ведь дома был весь день!
   – Правда, сынок? – заулыбалась мама.
   – Нет, неправда, – Нечай сжал губы.
   – А что? Красивая девка, – одобрительно кивнул Мишата, – и приданое хорошее за ней Радей дает.
   – Думаешь, на приданое дом можно построить? – Нечай скривился.
   – Дом всегда можно построить, если на печи не лежать, – ответил брат.
   – Вот уж точно! – поддакнула мужу Полева.
   – Ничего, мне пока и здесь хорошо, – хмыкнул Нечай.
   – Какой дом, Мишата? – запричитала мама, – всем места хватит. Если Нечай женится, тут будет жить, пока я жива!
   – Мам, да не собираюсь я жениться, – хотел успокоить ее Нечай, но она только огорчилась.
   – А почему же нет-то? Дарена, конечно, не сахар девка, но и впрямь красавица. И ты у меня парень пригожий.
   – Да не нужна мне эта Дарена! – рыкнул Нечай, и отложил ложку, – прилипла ко мне как банный лист, не знаю куда от нее деться.
   – Ты кушай, кушай, сынок. Не нужна – другую найдем, – тут же согласилась мама.
   – Ты смотри, – Мишата поднялся, – Радей за нее башку кому хочешь снесет.
   – Да говорю же, не хожу я с ней! Чего привязались?

   Лицо рыжего Парамохи выплывает из темноты. Нечай стоит на коленях – что стоит четырнадцатилетнему парню бросить на колени десятилетнего мальчика? От горячей, хлесткой оплеухи звенит в ушах.
   – Ну? – Парамоха улыбается, – что надо сделать?
   Нечай прячет лицо в ладонях.
   – Не-е-е-т! Или не слышал, что велел Исус? Быстро руки убрал!
   Нечай, всхлипывая, прячет руки за спину, пригибая голову как можно ниже.
   – Ну? Поворачивай рожу! И выше нос! Так бог учит, не кто-нибудь! Или ты бога не любишь?
   Нечай любит бога. Пощечина – это не столько больно, сколько противно. И вторая щека горит от стыда не меньше той, по которой ударил Парамоха.
   – Не слышу? Любишь бога?
   – Люблю, – шепчет Нечай еле слышно.
   – Подставляй щеку!
   Нечай приподнимает лицо, по которому катятся слезы. Парамоха примеривается и лупит его по второй щеке с такой силой, что Нечай хватается за нее обеими руками и плачет уже от боли и от страха.
   – Хорошо. Теперь ползи в красный угол. На коленях! Раз любишь бога – должен его уважать.
   И Нечай ползет… И потом кланяется, расшибая лоб об пол.
   – Громче! – Парамоха сидит рядом на кровати, положив ногу на ногу, – не слышу!
   Если Нечай не бьет лбом об пол так, что это слышно Парамохе, тот встает, хватает его за волосы, и сам прикладывает головой о грязные доски. Это еще хуже. Боль становится все сильней, и на образе в красном углу, мутном от слез, с каждым ударом Нечай все отчетливей видит рыжие волосы и расплывающиеся по носу веснушки.
   Бог, который учит подставлять другую щеку в ответ на оплеуху, не может делать этого по наивности. Бог как две капли воды похож на рыжего Парамоху. Такой же злобный, жестокий и желающий унизить. Только Парамоха не отличается хитростью, бог же намного старше и хитрей.

   Нечай опять едва не проспал. По-честному, совсем не хотелось, чтоб назавтра его сволокли к боярину силком. Сон не сразу отпустил его, и к муторному похмелью прибавились мучительные воспоминания.
   К четырнадцати годам Нечай разобрался с отношением к богу окончательно. В отличие от сверстников, да и от большинства монахов, он назубок знал писание, и видел в нем только мерзость и откровенное вранье. Тогда он во всем видел только мерзость, обман и ненависть. Отец Макарий относился к нему хорошо, но Нечай не верил в хорошее отношение. Он грубил настоятелю, он грубил монахам, которые к нему обращались. Игнорировать, как сверстников, он их не мог, поэтому отталкивал единственным известным ему способом. Ему хватало ума не показывать своего отношения к богу, но иногда так и подмывало сделать что-нибудь такое, что всем станет ясно – бога он ненавидит тоже.
   Со стороны казалось, что он примирился с положением изгоя. В нем обнаружилась склонность к злому сарказму и глумливым шуткам, иногда переходящим всякие границы. Он зубоскалил по любому поводу, и не раз бывал за это крепко наказан, но все вокруг считали, что розги тоже вызывают в нем лишь презрение и желание насмешничать.
   На самом же деле, чем старше он становился, тем трудней ему было перешагнуть черту, им самим прорисованную, вылезти из той роли, которую он сам себе навязал. С каждым годом разница в возрасте с однокашниками только росла – Нечай переходил со ступени на ступень безо всяких сложностей, остальные же задерживались на каждой ступени по два, а то и по три года. Когда ему исполнилось шестнадцать, рядом с ним учились здоровые мужики, ни одного ученика моложе двадцати среди них не было. Парамоха давно остался в прошлом, но роль Нечая осталась прежней, и жить в ней с каждым годом становилось все трудней.
   Бежать он задумал, когда понял, какое будущее готовит ему судьба. Либо всю жизнь служить дьячком при каком-нибудь Афоньке, либо остаться в монастыре, где есть надежда достигнуть чего-то большего. Нечай не хотел становиться дьячком, он не хотел служить богу.
   В то время он не испытывал отчаянья, не чувствовал, что жизнь его невыносима и беспросветна. Напротив, все давно устоялось, наладилось, вошло в колею. Но это была кривая колея. Ему ничего не стоило доучиться последние два года, он просто не захотел. Каждый раз, входя в церковь, он испытывал отвращение, и в первую очередь к себе. Ему казалось, что не бога он почитает, а рыжего Парамоху. За распятием, за каждым образом, ему мерещились расплывшиеся по носу веснушки, и голос, повторяющий: «Раз любишь бога – должен его уважать!» И Нечай считал, что продолжает биться лбом об пол, выполняя волю Парамохи, и все вокруг это видят и потихоньку смеются.
   Он и сам не знал, чего хотел. Но точно не жить в монастыре. Собственно, он думал о побеге давно, но не видел в нем особого смысла – весь мир казался ему похожим на монастырь. И только получив возможность бывать за его стенами, понял, что мог бы начать все с начала. В другом месте, с другими людьми. С теми, кто никогда не видел, как он ползал на коленках перед Парамохой.
   В первый раз его поймали по дороге домой – он не успел пройти и половины пути до Рядка. Нечай проклинал свою глупость, свое ребячество, и в следующий раз домой не пошел. Собственно, он не знал, куда идти, но и оставаться в школе больше не мог. Ему не исполнилось и шестнадцати, когда, на третий день мытарств, умирая от голода, он попал в руки разбойников.
   Нечай потихоньку спустился с печки – все спали, и объяснять, куда он собрался среди ночи, ему не хотелось. Он оделся ощупью, с третьего раза попав ногой в собственный сапог, покрепче застегнулся и на всякий случай взял с собой острый топор Мишаты. Конечно, брат на утро будет ворчать – инструмент его предназначался для тонкой бондарной работы, наточен был, как бритва, и испортить лезвие неосторожным ударом ничего не стоило.
   Только прикрыв дверь в сени, Нечай услышал шлепанье босых ног по полу, и поспешил выйти на крыльцо, надеясь, что его не видели. Но вслед за ним тут же выбежала Груша – в одной рубашке и босиком. Она мотала головой и хватала его за полушубок.
   – Ты чего? – Нечай присел перед ней на корточки.
   Она замычала и начала говорить что-то одними губами, показывая рукой на лес, а потом снова изобразила зверя, оскалившись и скрючив растопыренные пальчики.
   – Ничего не бойся, – Нечай поднял ее на руки, чтоб она не стояла на холодных досках, – я скоро приду.
   Она опять помотала головой и начала плакать.
   – Ну? Ты чего? – Нечай растерялся. Груша зарылась лицом в воротник его полушубка: смотреть на ее беззвучные слезы было невыносимо. Дрожащее, щуплое тело под рубахой тряслось от рыданий, шмыгал пуговичный нос, и руки тщетно цеплялись за грубую, вытертую замшу полушубка. Она просила его не уходить!
   – Не плачь, – шепнул Нечай в самое ее ухо, – ну не надо… Я же скоро приду.
   Груша обхватила руками его шею и прижалась мокрой щекой к его лицу, тесно-тесно.
   – Не бойся, ничего со мной не случится. Ну не плачь, ну пожалуйста… У меня и топор с собой есть, мне никто не страшен, правда… Пойдем, тебе тут холодно.
   Он отнес ее в дом, на сундук, и уложил под одеяло. Плакать она не перестала, но поняла, что не удержит Нечая, и больше не цеплялась за него. Он долго гладил ее по голове в надежде, что она уснет, но так ничего и не добился.
   – Ходит туда-сюда, всех детей перебудил, – проворчала сквозь сон Полева, и Нечай поспешил выйти вон, пока не проснулась мама. Кто их знает? Ведь почуяла же Груша неладное, может, и мама почувствует тоже?
   Несмотря на пасмурный день, ночь выдалась ясная и холодная. Снова светила яркая луна, почти полная, с еле заметной ущербинкой: голое поле, на которое вела их улочка, просматривалось до самой кромки леса. Нечай вышел на тропинку и скорым шагом направился к усадьбе. Он не знал, который час, но надеялся, что до полуночи успеет туда добраться.
   Лес, голый и черный, маячил впереди, Нечай вспомнил густой туман под ногами, шаги за спиной, и ему в первый раз стало не по себе от затеи Тучи Ярославича. Да и от собственного предложения прийти в усадьбу к полуночи тоже. При свете дня, да еще и на пьяную голову, ночные страхи не стоили внимания, теперь же, в восковом свете луны, Нечай подумал, что десять рублей золотом – огромные деньги. Мишата кормил семью рублей на тридцать в год, и Туча Ярославич, хоть и мот, не стал бы просто так швыряться золотом. Значит, опасность оценивает высоко, и считает, что поимка «оборотня», даже попытка его поимки, стоит этих денег. А если он и с Микулой проделал тот же трюк, что с Нечаем, то «оборотень» проявлял себя и до гибели Микулы. Может, погиб кто-то из дворовых? Это боярин живет в лесу, жители Рядка редко туда ходят, тем более по ночам.
   Лес приближался неумолимо, и сбавлять шага Нечай не хотел. Бешеная кошка? Но почему только по ночам? Бешеному зверю все равно, когда нападать, утром, вечером или ночью. И потом… не может рысь оторвать человеку голову. Ни силы ей не хватит, ни смысла в этом нет. Изорвет, искусает, но отрывать голову не станет.
   А еще, бешеные кошки не стучат в двери бань и не топают под окнами. Впрочем, кто знает? Может, мертвый человек на самом деле хотел дать о себе знать? Но Дарена говорила, что в баню к ним стучались и раньше. Может, врала, а на самом деле так оно случайно и вышло?
   Нечай шел, и не чувствовал под собой ног – подходить к лесу было страшно. Он действительно не боялся смерти, разве что маму жалел, и Грушу. Он не понимал, чего боится, не мог себе этого объяснить. Тропинка, ведущая к лесу, подбегала к его подножью и терялась меж деревьев, словно в пасти чудовища. И в очертаниях его тоже мерещились контуры призрачных страшилищ. Нечай не отрываясь смотрел вперед, надеясь разглядеть опасность издали, и вдруг понял, что на тропинке, у самого входа в лес маячит странное белое пятно. На темном фоне оно выделялось довольно ярко, и чем ближе Нечай подходил, тем отчетливей видел, что это человеческая фигура в белой рубахе – тонкая и невысокая.
   Фигура не двигалась, лишь легкий ветер шевелил белую ткань. А через некоторое время Нечай почувствовал на себе ее взгляд – холодный, пронзительный и неотрывный. Его окатило холодом с головы до ног, ему показалось, что он видит глаза, неподвижно и безучастно взирающие на него издали. Ждущие глаза. Он замедлил шаг и поглубже вдохнул. Во всяком случае, надо рассмотреть, кто это. Но рассматривать, а тем более приближаться, ему совсем не хотелось.
   Нечай покрепче сжал в руке топор и пошел вперед: чему быть, того не миновать. Но стоило ему подойти к лесу немного ближе, как фигура развернулась к нему спиной, медленным, плавным шагом начала удаляться и вскоре скрылась в лесу. Входить в лес от этого захотелось еще меньше. Нечай добрался до него быстро, и огляделся, прежде чем войти под свод голых веток, похожих на костлявые руки.
   Голое поле оставалось неподвижным и пустым, ветер не тревожил жесткую щетину жнивья, Рядок с его огнями, лаем собак и шумом постоялых дворов, казался безнадежно далеким. Зато лес был готов в любую секунду схватить, стиснуть в своих костлявых объятиях. Нечаю почудился щелчок ветки за спиной, он прыжком повернулся назад, но ничего не увидел.
   До усадьбы оставалось не меньше двух верст, и преодолеть он их мог за четверть часа. Но эти четверть часа растягивались в бесконечность. Закрыть глаза? Заткнуть уши? Ничего не видеть и не слышать, пока… пока неведомое существо не кинется на него из темноты?
   Нечай шагнул вперед, а потом побежал по тропе, задыхаясь и топая сапогами так, что его можно было расслышать в усадьбе. Бегал Нечай плохо – он набирался сил на слишком тяжелой работе, пять лет носил на ногах колодки, дышал горячим, дымным паром варницы и холодной, пропитанной чадом сыростью шахты. В груди закололо через минуту, но страх гнал его по темной тропе, а в спину подталкивал пронзительный взгляд чьих-то неподвижных, безучастных глаз.
   К усадьбе он вышел спотыкаясь, обхватив руками ребра – каждый вдох царапал горло и рвал легкие. Увидев свет, Нечай еле-еле сумел добрести до открытого пространства перед мрачным домом Тучи Ярославича и упал на колени, хватая воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.
   На этот раз в усадьбе светилось множество окон, и, стоило ему показаться из лесу, широкие двойные двери распахнулись: Нечая ждали и вышли встречать. Сам Туча Ярославич, с факелом в руке, бодро сбежал по широким ступеням, за ним спешили его гости и несколько дворовых мужиков.
   – Да ты не ранен ли, братец? – чуть ли не участливо спросил он Нечая, подойдя вплотную и осветив его лицо огнем.
   – Не, запыхался, – скривился Нечай.
   – А что это ты вдруг запыхался? Убегал от кого?
   – К тебе поспешал, – хмыкнул Нечай.
   – А… похвально, – кивнул боярин, – а топор зачем прихватил? От оборотня отбиваться?
   Нечай поднялся на ноги – смотреть на Тучу Ярославича снизу верх ему не нравилось. Впрочем, боярин был его заметно выше.
   – Да с ним как-то повеселей.
   – А… ну-ну. Выпить хочешь?
   Нечай покачал головой. Выпить, конечно, не помешало бы, хотя бы для храбрости, но и заплутать в лесу по пьяной лавочке он не собирался. И потом… В лесу пряталась опасность: явная, ощутимая и реальная. И встретить эту опасность, едва держась на ногах, Нечай не желал.
   – Как знаешь, конечно. Я подумал тут и решил: егеря поближе к тебе пойдут, по лесу, не по тропе. А сзади мои други на конях поедут. Если что, быстро нагонят. Не так уж безнадежно твое дело!
   Нечай усмехнулся: что оборотень, что рысь, что любое другое существо, отрывающее людям головы, успеет разорвать его на клочки, пока егеря в темноте сообразят, что происходит. Может, существо это не сумасшедшее и не полезет в ловушку?
   – Седлайте коней, – велел Туча Ярославич и глянул на луну, – скоро выходим.
   Он оставил Нечая и направился к егерям – раздавать наставления. Нечай сел на землю – дышать все еще было тяжело, и от усталости подрагивали колени. Несмотря на поздний час, в усадьбе, похоже не спал никто. Из людской избы доносились голоса, лаяли и подвывали собаки на псарне, чуя охоту, хлопали двери, туда-сюда сновали дворовые.
   При свете факелов, в окружении множества людей страх снова померк. Если в лесу и есть нечто, и это нечто собирается его убить, он так просто этого ему не позволит. Страх и осознание опасности – разные вещи. Силой и ловкостью Нечай мог дать сто очков вперед любому жителю Рядка: и разбойничье прошлое, и тяжкий труд, свернувший его мышцы крепкими узлами, сделали свое дело. Так чего ему боятся? Имея топор в руках, всегда можно одолеть зверя. Если это, конечно, зверь…
   Туча Ярославич отдавал последние распоряжения, шептался с «гостями», хлопал по плечам егерей, и пристально, с любопытством смотрел на сидящего в стороне Нечая. Решив, что все готово, боярин поманил его пальцем, и Нечай поднялся.
   – Ну как? Смотри, не беги. Один останешься – тебя вообще ничто не спасет, – сказал Туча Ярославич, и Нечай ему кивнул – ему неожиданно очень захотелось домой, захотелось покончить с этой охотой поскорее.
   Сам боярин никуда ехать не собирался, и это прибавило уверенности в том, что тот считает опасность серьезной. Смертельной.
   – Тогда иди. Ты – первый. Луна высоко, тебя на тропе издали видно будет, – Туча Ярославич опустил руку Нечаю на плечо и подтолкнул к лесу – рука у боярина оказалась тяжелой.
   Нечай ступил на тропу, по которой только что бежал сломя голову, и воспоминание о собственном страхе неприятно кольнуло в животе. Он прошел шагов сто без всяких приключений – егерей слышно не было: вот что значит опытные охотники. Но стоило усадьбе скрыться за деревьями, как из леса потянулся знакомый ледяной туман. Лучше бы егеря шумели – Нечаю показалось, что он совсем один. Появление тумана не испугало его, но вызвало странное напряжение, словно он опять чувствовал взгляд на себе, и снова не знал, откуда тот исходит. И тишина снова висела на одной ноте, и ветви деревьев замерли, словно остановилось время. Но на этот раз Нечай не останавливался.
   Шум впереди заставил его насторожиться и перехватить топор поудобней – на тропе, за поворотом, слышались отчетливые, торопливые шаги. Нечай замер и думал спрятаться за деревьями, но делать этого не стоило – тогда его не смогут разглядеть егеря. А то, что прячется в лесу, наверняка, отлично видит в темноте. А еще – чувствует запах и тепло человеческого тела. Стоило только остановиться, как туман пополз по ногам вверх, схватывая колени холодом. Интересно, слышат егеря шаги, что торопятся ему навстречу? И есть ли они вообще поблизости, эти егеря? Или Туча Ярославич устроил представление, заставив Нечая идти по тропе в одиночку? Кто его знает? Может, он просто кормит чудовище, прячущееся в лесу?
   Нечай приготовился к нападению, всматриваясь вперед, когда сзади и чуть сбоку раздалось тихое, тонкое рычание, похожее на голос напуганной, отчаянной куницы. Но он тут же понял, что это не куница, что это вовсе не зверь – это холодное существо. Холодное и бездыханное. Это именно то, на что охотится Туча Ярославич. Не оборотень и не рысь. Он хотел оглянуться, но шею свело до боли, руки и ноги обмякли, едва не выпал на землю топор – ужас сковал Нечая с головы до ног. Тварь, которая смотрела на него со спины, источала волны этого ужаса – непостижимого, ничем не оправданного и непреодолимого.
   В этот миг из-за поворота на тропе показалась маленькая бегущая фигура, и через секунду Нечай узнал Грушу: в материнском полушубке, достающем до щиколоток, в лапоточках поверх наспех намотанных онучей. Она бежала, раскинув руки, словно летела, и рукава снова согнулись подобно крыльям ласточки. Неуклюжей, толстенькой ласточки…
   – Нет! – крикнул Нечай, забыв, что она его не услышит, – Нет! Стой! Остановись!
   Ледяной ужас сменился отчаяньем, он бросился навстречу девочке, упал на колени и обхватил ее, прикрывая собой со всех сторон, вместо того, чтобы повернуться лицом к опасности. Ему казалось, что сейчас на спину ему прыгнет нечто, он ждал впивающихся в голую шею зубов и рвущих тело когтей, и стиснул Грушу в объятьях, чтоб до нее зубы и когти добраться не смогли. Он не боялся боли, он бы умер, сжимая руки: этой твари пришлось бы сожрать его целиком, чтоб достать ребенка.
   Тонкое рычание за спиной повторилось, но исчез немигающий взгляд, буравящий спину – тварь отвернулась. А через секунду до его ушей долетел страшный крик: сначала это был крик испуга, потом – боли, пока не стал предсмертным хрипом. Но не успел он смолкнуть, как к нему присоединился второй. Туча Ярославич не обманул – егеря действительно шли следом. Нечай не шелохнулся: он бы ничем им не помог.
   Белый туман ползал вокруг, и Нечай постепенно цепенел от холода. Он перестал думать, даже бояться перестал: чему быть, того не миновать… Тонкое рычание снова прозвучало за спиной, но взгляд холодной твари повернулся в другую сторону, назад, туда, где раздался конский топот, а потом – ржание перепуганных лошадей. Нечай слышал, чувствовал затылком, что происходит за его спиной, совсем близко. Кони поднимались на дыбы, кони бились под седоками и не слушались поводьев. Пока еще один визгливый, отвратительный крик не понесся над лесом: крик запредельной боли и смертного страха. И всадники повернули коней назад. Нечай не сомневался – кони будут скакать, пока не переломают ноги, пока не упадут замертво.
   Он не оглядывался. По тропе в их сторону кто-то бежал – Нечай слышал топот спотыкающихся ног, жалобный вой и тонкий рык следом за бегущим. Мелькнула мысль, что человек ищет у Нечая защиты – Нечай не мог его защитить. Стук падающего тела: этот умер молча. Возможно, еще до того, как был настигнут.
   Звук лопнувшей ткани был страшен: Нечай еще крепче сжал руки, обнимающие ребенка – как хорошо, что она этого не слышит… В пяти шагах от них кровожадное существо терзало плоть мертвого человека. Чавканье и довольное урчание… Голова Нечая закружилась и к горлу подступила тошнота: он видел только белый туман на тропе, но зажмурил глаза, словно это могло помочь ему не слышать. Крики теперь неслись от самой усадьбы, но никто не спешил им на помощь. Нечай на помощь и не надеялся: даже сотня людей не спасет от того, кто сейчас с наслаждением рвет куски мяса с мертвого тела.
   Осторожные шаги и тихий рык раздались чуть в стороне, и Нечай едва не застонал: тварь была не одна. Что ей стоит кинуться на них, еще живых? Но второе существо присоединилось к первому: теперь они чавкали и урчали хором. А потом подошло третье, и четвертое… Сколько же их здесь? Груша не шевелилась и дышала очень тихо, а потом начала потихоньку высвобождать зажатые Нечаем руки. Он хотел помешать ей, но она не послушалась, и он испугался, что она начнет мычать, и тогда… и тогда… Почему никто не тронул их до сих пор? Почему их оставили в покое?
   Груша обхватила его голову руками, поднялась с колен и потянула его вперед: она хотела уйти! Что будет, если он шевельнется? Нечай, повинуясь воле ребенка, начал разгибать колени. Чавканье за спиной смолкло, и он замер. Но Груша тянула его за собой, нетерпеливо и властно. Он поднял ее на руки – она продолжала прижимать к себе его лицо – и выпрямился. Раздалось короткое, тихое рычание, но тут же прекратилось. Не оглядываться. Теперь главное – не оглядываться. Нечай не понял, с чего это пришло ему в голову, но он, пошатнувшись, шагнул вперед. Не один – множество взглядов толкало его в спину: они гнали его! Гнали прочь, и не собирались нападать. Он пошел быстрей, унося Грушу от жуткой трапезы чудовищ, а потом побежал, спотыкаясь и рискуя уронить ребенка.
   Он бежал до самого дома, и не чувствовал ни усталости, ни тяжести девочки. Только у ворот ноги его подкосились, и Нечай опустился на землю, привалившись к забору. Груша высвободилась из его объятий, провела длинным, жестким рукавом по его мокрому лбу и прижалась губами к волосам. Говорить Нечай не мог: внутри хрипело и квакало, воздух жег горло, словно кислота, и тошнота плескалась где-то под кадыком.
   На лице девочки он не увидел страха. Она оставалась спокойной и по-взрослому рассудительной. Она жалела его, и рукава мешали ей гладить его по голове. Там, в лесу, она ничего не видела и не слышала, но почему-то Нечай не сомневался – она отлично знала, что происходит. Да ведь она прибежала его спасать! Она его спасала, а не он ее!

День четвертый

   Полю нет конца и края. Каменистая дорога бежит за горизонт, извиваясь лентой. Зачем? Ведь поле ровное, как стол? Холод. Промозглый осенний холод. Начало октября, днем сыплет мелкий дождь, а ночью лужи покрывает тонкий ледок. Лапти стерлись три дня назад, и Нечай идет босиком. Ноги сбиты в кровь, и каждый шаг – это усилие, каждый шаг – преодоление препятствия. Тяжелые колодки не пускают вперед, не позволяют шагать шире. Колонна ползет медленно, и конные надзиратели-монахи скучают. Только попробуй отстать! Они хлещут по ногам. Хуже всего – упасть. Нечай не упал ни разу. Он молодой и сильный.
   Их поднимают задолго до рассвета и кормят вареной брюквой. Голод стал его сущностью, он привык к нему. Они будут идти до темноты, а потом – в темноте, и лишь перед сном их снова накормят – подмокшим хлебом пополам с отрубями. Нечай ловит ртом мелкие капли дождя – можно долго не есть, но пить хочется всегда. Волосы прилипли ко лбу, ветхий армяк с дырой на пояснице, драный и свалявшийся, к ночи промокает насквозь и наутро не высыхает.
   Колодники идут молча – на разговоры сил не остается. Лица вокруг угрюмы и равнодушны – никто не жалуется. Расстриги и упертые раскольники, прелюбодеи, пара разбойников, смущавшие народ богохульными речами… Как Нечая угораздило оказаться среди них? Тысяча верст до далекого монастыря, тюрьмой которого до слез пугают матерых душегубов.
   Нечай гордится тем, что оказался среди них. Гордится, только босые ноги больше не могут ступать по земле, и колодки невыносимо трут лодыжки. И бесконечное поле шатается перед глазами, и ломит поясницу, и кандалы на руках проели язвы, и от холода сводит плечи, потому что все время стараешься их приподнять, съежится. А главное – этому нет конца. А если и есть – он гораздо страшней этой дороги. И от гордости не остается и следа – только горечь.

   Нечай проснулся в темноте. На печи было жарко, но он все равно натянул на себя тулуп: повыше, до подбородка. Тепла не бывает много. После таких снов он думал, что никогда больше с печи не слезет. Ему просто не хватит на это сил.
   Нечаю полагался кнут и год в тюрьме с вечным поселением в далеких, неизведанных землях. За первый разбой. Человек, назвавший его своим сыном, под пыткой спас его от дыбы и виселицы, уверив судей в том, что Нечай никогда до этого не разбойничал.
   Нечай отлично помнил скандал, разразившийся в тюремном дворе: приехавшие святые отцы требовали платы за исповедь тех, кого на следующий день должны были повесить. Надзиратели плевали им под ноги и орали, что платить не будут. Бывалые сидельцы рассказали, что они ругаются каждый раз, и однажды приговоренных послали на площадь, именем Христовым просить подаяния на исповедь и причастие.
   Надзиратели взывали к человеколюбию попов, и те, в конце концов, согласились на жалкие гроши, которые выгребли из тощей тюремной казны. С уговором, что они исповедуют и причастят не только висельников, но и приговоренных к «торговой казни», тем более что из них выживет едва ли две трети.
   Нечай отказался исповедоваться, и отвернул лицо, когда поп сунул ему обмусоленный чужими губами крест. Он ни разу не был в церкви с тех пор, как бежал из школы. Он мог бы добавить, что происходящее – надругательство над священным таинством, когда поп, перешагивая через завшивленные, вонючие тела сотни человек, набитых в тесную избу, кричит во всю глотку:
   – Кого еще завтра пороть будут?
   А потом вся сотня слушает сбивчивый рассказ несчастного о том, как в детстве он подглядывал за девками в бане. Рассказ льется благодаря наводящим вопросам батюшки.
   Когда попы, поговорив с Нечаем о его вере, ушли, разбойник, назвавший его своим сыном, от злости расквасил ему лицо.
   – Ты! – орал он в исступлении, – я тебя… А ты? Не мог его чертов крест поцеловать? Сгниешь в монастыре, сучий потрох! Монахи тебе язык вырвут и на шею вместо креста повесят! Молчи! На архиерейский суд приведут – кайся, на коленях прощенья проси!
   Каяться и просить прощения Нечай не стал. Если бы он знал тогда, в чем будет состоять «смирение», наверное, сумел бы отболтаться, послушался старого разбойника. Ему было всего девятнадцать, и бурлящая кровь, подогретая тремя годами пьянящей свободы, требовала высоко поднимать голову и держать спину прямо. Ему повезло – повода для своих злобных шуток перед равнодушным судьей он не нашел, и отвечал на вопросы гордо и односложно, иначе бы ему на самом деле отсекли язык: половина раскольников, упорствующих в заблуждениях, пошли в монастырь немыми или изрядно шепелявыми. Повезло ему и в другом: партию колодников отправляли в монастырь через неделю, и кнут заменили батогами, чтоб не кормить его в тюрьме при архиерейском доме еще полгода – до следующей партии. Впрочем, мало ему не показалось. И под кнут он все равно попал, позже, за побег.
   Нечай вздохнул и поежился. Рядом успокаивающе сопели племянники. Совсем не хотелось думать о том, что произошло несколько часов назад, словно случившееся было всего лишь предыдущим сном, который не стоит вспоминать. Засыпать тоже не хотелось – на кошмары у Нечая не осталось сил. Ему всегда становилось обидно, если кошмар будил его через час-другой после того, как он засыпал. Но сон все равно сморил его, и снились ему крики за спиной, только там, в лесу, он принял их равнодушно, а теперь за каждым криком видел человеческую смерть, чувствовал, примерял на себя. И теперь, во сне, он кидался на выручку тем, кто остался за спиной. Он закрывал собой человека, который бежал к нему в надежде спастись. Того человека, которого сожрали жуткие твари.
   Сон мучил его долго, повторялся, начинался сначала, и не заканчивался. Нечай проснулся, ближе к обеду. Возня малых ему не мешала, впрочем, как и шум внизу.
   Мишата раскалывал будущие клепки, постукивая топориком, а старшие мальчишки обрабатывали их шмыгой. Полева со старшей дочерью занималась рукоделием, мама чистила чугунки, а Груша нянчила младшего брата. И как она догадалась, что Нечай проснулся? Ведь не слышала же ничего? Но не успел он открыть глаза и осмотреться, как она тут же подняла голову и улыбнулась беззубой улыбкой. Нечай подмигнул ей, и тревога в его груди растаяла. Нет, Груша не может иметь отношения к чудовищам, населившим лес. Это невозможно.
   – Проснулся, сыночек? – мама тоже улыбнулась ему.
   – Полдня продрых, – фыркнула Полева, – а все туда же: «сыночек»! Миша бы столько спал, мы б давно по миру пошли!
   – А к тебе староста заходил, – довольно сказала мама, не обратив на Полеву внимания, – очень так уважительно, не велел будить. Просил зайти, когда проснешься.
   – Чего надо-то ему? – Нечай потянулся.
   – Не сказал толком. Я уж и так, и так расспрашивала. Сказал только, что Туча Ярославич службу тебе нашел, постоянную, и за хорошие деньги, – мама вздохнула и заулыбалась.
   Вот только службы у Тучи Ярославича Нечаю и не хватало!
   – Всю жизнь мечтал, – процедил Нечай и полез с печки вниз.
   – Что это ты там бормочешь? – встрял Мишата, – службе не рад?
   – Да не пойду я к нему на службу! – рассмеялся Нечай, – вот мне надо очень!
   – Я тебе рубашку чистую достала, – испуганно сказала мама, – и полушубок почистила. К старосте-то не каждый день ходишь…
   – У старосты я вчера был, и ничего, – Нечай обнял ее за плечо и поцеловал в макушку – ростом она едва доставала ему до плеча, – в обычной рубашке. Но чистую все равно давай.
   Чистая одежда до сих пор приводила Нечая в трепет. Чистая одежда и баня. Когда он в первый раз после монастыря мылся в бане у старого ведуна, то расплакался.
   – Ты с ума сошел? – тихо спросил Мишата, – как это ты к нему на службу не пойдешь?
   – А так и не пойду.
   – Слушай ты, лентяй… Не дури! Всех нас под монастырь подвести хочешь? – Мишата повысил голос.
   – Но к старосте-то сходишь? – робко спросила мама.
   – Схожу, схожу. Чего ж не сходить, – ответил Нечай, любуясь чистой рубашкой с вышитыми на рукавах и по вороту птицами.
   – Нечай! Я с тобой разговариваю! – окликнул его Мишата.
   – Не может быть! И о чем? – Нечай скинул грязную рубаху.
   – О службе у боярина. Или ты не понял?
   – Оставь в покое мою службу. Это мое дело.
   – Тебя жизнь ничему, я смотрю, не научила, – фыркнул брат.
   – Как раз наоборот, – Нечай поспешил одеться, чтоб не напоминать Мишате лишний раз, каким образом его учила жизнь. К маме спиной он старался не поворачиваться, вспоминая, как она всю ночь рыдала, увидев его со спины в первый раз.
   – Туча Ярославич тебя, голодранца, к делу приставить хочет, а ты что?
   – Я сказал, это мое дело! – окрысился Нечай и собрался выйти на двор.
   – Сынок, – на этот раз мама была на стороне Мишаты, – может не надо так, а? Может, хорошая служба? Ты подумай сначала, сразу не отказывайся.
   Нечай ничего не ответил и сжал зубы. Если бы мама только узнала, что за службу он вчера сослужил Туче Ярославичу, она бы и думать ему не предлагала.

   Староста встретил его радушно, хлопнул по плечу и усадил с собой за стол. Нечай только что пообедал, но от жареной утки не отказался – хорошо жил староста, мясо по четвергам ел.
   – Утром из усадьбы ключник приезжал, справлялся, жив ты или как, – староста налегал на утку и говорил невнятно, – четверых вчера оборотень разорвал. Трех егерей и конного одного, родственника Тучи Ярославича.
   Нечай жевать перестал – под такие разговоры утка не пошла.
   – Велел тебе деньги передать. Сейчас поедим – отдам.
   Нечай поперхнулся. Сон, мучивший его все утро, явью не стал. Деньги брать не хотелось, он испытывал что-то вроде чувства вины. Егерей он видел только мельком, о родственнике Тучи и вовсе не сожалел, но как бы там ни было, эти люди прикрывали его, а сами оказались жертвами, и он им ничем не помог.
   – Рассказал бы, что там было, а? – староста посмотрел Нечаю в глаза, а с печки выглянули любопытные мордашки его внуков.
   – Не помню, – угрюмо ответил Нечай, – ничего я не видел.
   – Да ты ж первым шел? – подозрительно спросил староста, – как это ты ничего не видел? И чего это тебя не тронули, а?
   – Мертвым прикинулся, поэтому и не тронули.
   – Ишь ты… молодец, догадался. Страшно было?
   – Не знаю. Не помню, – Нечай отмахнулся.
   – Ладно. Потом оклемаешься – расскажешь, – вздохнул староста, – Туча Ярославич тебя за это к делу приставить хочет. В дьяконы обещал рукоположить, служить у него в часовне. Служба плевая, это не на Афонькином месте крутиться. А денег платить обещает восемь рублей в год. Так что свезло тебе, парень.
   Да уж… Нечай сжал зубы.
   – А что? Пару раз в неделю – обедня,[2] ну, покрестить младенцев дворовых – раз в год, причастить умирающих. На сотню человек не велика забота.
   – Дьякон не может крестить и причащать, для этого иереем надо быть, – скривился Нечай.
   – Да брось! Вон, в соседней деревне дьякон уже пятнадцать лет и причащает, и крестит, и все ничего! А у Тучи сейчас вообще монах-расстрига служит. Только старый он уже, вот Туча и приискал ему замену.
   – И литургию в часовне не служат, – на всякий случай добавил Нечай потихоньку. Глухая, отчаянная злость зашевелилась в груди. Попал! Всю жизнь бежать, и тут… На глаза едва не навернулись слезы. Черт его дернул вчера выйти на дорогу и встретить боярина! Благодетель… Нечай громко скрипнул зубами, так что староста посмотрел на него с удивлением.
   – Туча Ярославич, когда с покойниками своими разберется, сам к тебе приедет. Поблагодарить. Ключник говорит, понравился ты ему. Только смотри, палку-то не перегибай, как вчера.
   Нечай растеряно кивнул.
   – А у меня тоже дело к тебе имеется. Деньги, вишь, к деньгам идут. Скоро ты в Рядке самым богатым человеком будешь!
   – Какое дело-то? – устало спросил Нечай. Да никаких денег не надо, лишь бы в покое его оставили!
   – Я боярину к зиме должен отчет дать: с кого, сколько и за что получил. Ты ж знаешь, я писать не мастак, так, цифры карябаю, да и то с трудом. Раньше Афонька грамоты мои переписывал, только он берет больно много, а ты, я слышал, не жадный. Перепишешь?
   Нечай пожал плечами:
   – Чего ж не переписать…
   Это не в часовне литургии служить.
   – По две копейки за лист заплачу, хорошие деньги. Листов сорок выйдет, а мне два раза надо: один мне, другой – Туче Ярославичу.
   – Афонька, небось, гривну за страницу просил? – хмыкнул Нечай.
   – Просить он, может, и просил, да кто б ему столько заплатил! – захихикал староста, – нет, честно скажу – по пять копеек он брал. Жадный, собака. Так как? Возьмешься?
   – Возьмусь, возьмусь, – успокоил его Нечай, – бумаги только дай с запасом, чернил… Перьев сам найду. А то по полушке за лист бумаги отдам – от твоих хороших денег ничего не останется.
   – Это – как скажешь, это я понимаю, – согласился староста, – сто листов тебе хватит? Что не испишешь – себе оставишь, тоже барыш.
   – Хватит, – кивнул Нечай. Писал он чисто и испортить бумагу не боялся.
   После обеда староста битый час показывал ему, что писать в отчете, дал тот, что писал Афонька в прошлом году, исчирканный и исправленный. Все четыреста дворов Рядка: дети, жены, коровы, лошади, овцы, кузницы и мастерские, дома, сараи – отчет включал всё.
   – Вот тут умерших я вычеркнул просто, а если ребенок народился – я вписал. А вот тут, смотри, у Семена лошадь пала, я ее вычеркнул. Так он молодого конька купил, я зачеркивание перечеркнул. Понятно будет?
   Нечай хмыкнул.
   – Вот тут написано, сколько за что боярину причитается. Ты уж посчитай, ладно?
   – За два алтына, – кивнул Нечай.
   – Ладно, за два алтына, – вздохнул староста, – только хорошо посчитай, мне ж расплачиваться с ним надо.
   – Хорошо посчитаю, не бойся.
   Нечай собрал прошлогодние листы, а бумаги и чернил староста пообещал с внуком прислать под вечер.
   – Долго писать-то будешь? – спросил он на выходе.
   – Неделю, не меньше. Нормально?
   Вообще-то Нечай мог переписать это за пару дней, если начинать утром, а заканчивать вечером, но куда ж ему торопиться?
   – Ой, что ты! Не спеши! Афонька месяц писал!
   Нечай только усмехнулся: батюшка не только жадный, но и ленивый.
   Тяжелая чужеземная монета жгла ему карман, мысли о службе у боярина не давали покоя: внутри кипело негодование. Да за что ж? Конечно, надо отказаться, но кто же знает Тучу Ярославича? Так позарез ему дьякон потребовался? Ведь если боярин разозлится, что ему стоит отправить Нечая в архиерейский дом или к воеводе, где с его клеймом на щеке быстро разберутся? И хоть в монастырскую тюрьму он попал под чужим именем, все равно дознаются, кто он и откуда сбежал.
   Тоска, и страх, и горечь – Нечай сжимал кулаки и скрипел зубами. Оставалось только напиться, и он свернул к трактиру.
   Там его ждали: весь Рядок узнал о том, что произошло вчера в лесу. Нечай растолкал всех, отмахиваясь от их расспросов, и залпом выпил полную кружку вина. Но и это ему не помогло, и он добавил к ней целую кружку горькой рябиновой настойки. Набравшись до шума в голове, он вывалился из трактира, несмотря на протесты мужиков и возбужденных их рассказами проезжих. На улице давно стемнело, и чем заняться, Нечай себе не представлял.
   От хмеля злость его стала только сильней, зато страх растворился окончательно. Нечай хотел немедленно отправится в усадьбу и послать боярина куда подальше с его службой, но вовремя остановился: кто его знает, может, боярин и сам передумает, зачем раньше времени лезть на рожон.
   Но стоило ему выйти на дорогу, как он нос к носу столкнулся с Дареной – разумеется, совершенно случайно!
   – Как хорошо, что я тебя встретила! – улыбнулась она и скромно потупила глаза.
   – Ну? – тяжело вздохнул Нечай.
   – Ты, говорят, Туче Ярославичу оборотня помогал ловить? – Дарена посмотрела на него и восхищенно закатила глаза.
   – Ну?
   – Пойдем сегодня с нами, а? Слышал, позавчера у бани человека убили?
   – Слышал, – ответил он.
   – Пойдем, пожалуйста! Парни боятся, никто с нами идти не хочет!
   Она врала так откровенно, что никого не смогла бы обмануть. Нечай хотел вернуться в трактир и позвать кого-нибудь из парней: да они бы с радостью побежали за девками куда угодно, а уж защищать их от оборотня – и подавно. Но тут вспомнил, как хотел выследить невидимку. Выслеживать кошмарных существ из леса уже не хотелось, но хмель кружил голову, и удали хватало! А главное – злость требовала выхода. Да пусть его лучше сожрут кровожадные твари, чем он станет дьяконом! Изловить одну и притащить к боярину – пусть после этого попробует заикнуться о службе!
   – Нечего туда ходить по ночам, – проворчал он на всякий случай, – сидели бы по домам и гадали бы у мамок под боком.
   – Ты не понимаешь… – она стукнула ногой в аккуратном сапожке, – Если черт рядом ходит – значит и гадание самое верное.
   Нечай огляделся, вздохнул и ответил:
   – Ладно, приду. Когда?
   – Да к полуночи и приходи, как в прошлый раз. Мы как раз натопим, вымоем! – она сияла, – мы тепло натопим, может, ты немножко поласковей с нами будешь, а?
   – Посмотрим, – сказал он. Вино будоражило кровь, и Дарена не казалась такой уж неприятной, – топить-то вам без меня не страшно будет?
   – Ничего, как-нибудь! – довольно рассмеялась она и чуть не вприпрыжку побежала своей дорогой.
   Он хотел крикнуть вдогонку, чтоб она не смела распускать по Рядку слухи о себе и о нем, но было поздно – Дарена скрылась за поворотом, Нечай только хохотнул ей вслед.

   Домой он заявился, шатаясь и еле стоя на ногах – выпитая залпом настойка разошлась по жилам окончательно, а в тепле его совсем развезло.
   – О! Залил глаза! – встретила его Полева, – ни стыда ведь ни совести, мама! Посмотрите на эту рожу!
   Нечай улыбнулся и легонько потрепал ее по щеке.
   – Цыц, баба, – шепнул он ей в лицо, скорчив рожу: Полева тихо взвизгнула и присела от страха.
   – Так ее, сынок, – кивнула мама, – распустила язык.
   Мишата поднялся ему навстречу, но не усмотрел в нападении на жену ничего опасного.
   – Ну? Что староста-то сказал? – спросила мама – вообще-то она испугалась, когда рассмотрела Нечая как следует.
   – А ничего не сказал. Работу дал, – Нечай швырнул на стол завернутые в полотенце бумаги.
   – А боярин-то что за службу предлагает? – спросил Мишата.
   – Не знаю, – соврал Нечай и сел на лавку – у него кружилась голова. Вообще-то к хмелю он был непривычен, и водку в последний раз пил еще с разбойниками, да и там ее не жаловал.
   Стены избы поплыли перед глазами, и от воспоминания о службе у Тучи Ярославича захотелось поплакать. Маме, что ли, пожаловаться? Он бы непременно так и сделал, если бы Полева, отойдя подальше в угол, снова не начала ворчать.
   – У, злыдень на нашу голову! Посмотрите дети на дядьку своего любимого! Вот пьянь-то подзаборная!
   Нечай цыкнул на нее еще раз, она спряталась за спину Мишаты, но не замолчала:
   – Чему детей-то учишь? Как на печи весь день валяться да чужой хлеб задарма трескать?
   Только тут он вспомнил о десяти рублях чужеземной монетой, поковырялся в кармане и хлопнул ею по столу:
   – На, братишка, корми меня не задарма. Хватит на первое время?
   Мишата привстал и посмотрел на монету во все глаза.
   – Ты где это взял, а?
   Мама тоже подошла поближе, и вокруг стола собрались трое племянников, разглядывая монету – золота они, наверное, никогда не видели.
   – Не украл, не бойся. Туча Ярославич за одну услугу дал. Честные деньги.
   – Ой, батюшки, – мама села на скамейку, – да за какие ж услуги такие деньжищи дают, а?
   – А не скажу, – хохотнул Нечай.
   Потом Мишата макал его головой в бочку с водой во дворе, потому что Нечаю стало совсем плохо. Нечай помнил только, что сопротивлялся, но не сильно. Помнил еще, что его рвало, а брат заставлял его пить воду. В себя он пришел только за столом, когда мама вытирала ему голову полотенцем, а Мишата пихал ему в рот кусок хлеба с соленым огурцом.
   – Что ж ты, братишка, не закусываешь? – довольно мирно ворчал Мишата, – или это на радостях, что деньги получил, а?
   – Много ли радости в деньгах? Были деньги – и нету у меня денег, – вздохнул Нечай, хрумкая огурцом.
   Мама легонько стукнула его по затылку:
   – Непутевый…
   – Ну и непутевый, – согласился Нечай.
   Полева помалкивала с тех пор, как увидела золотую монету, и Нечай, глянув на нее, снова скорчил ей рожу, но на этот раз она только недовольно отвернулась.
   К ночи Нечай вспомнил, что обещал Дарене прийти сегодня в баню. Он достаточно протрезвел, и теперь его мучило похмелье: от собственной глупости голова заболела еще сильней. Ладно ходить по лесу за деньги, но в баню-то чего его потянуло? Оборотней ловить? Да десяток конных, вооруженных людей и то испугались!
   Конечно, баня – это не лес. Но и там погиб человек, и там кто-то стучал в двери и невидимкой ходил кругами! И глупые девки продолжают там гадать? Чокнутые! Если и идти туда, то только за тем, чтобы увести из по домам и как можно скорей! Нечай застонал и уперся лбом в стол.
   – Что, братишка? Голова болит? – спросил Мишата. Он уже лег, Нечай же от скуки рассматривал бумаги старосты – спать ему совсем не хотелось.
   Нечай поднял голову.
   – Ничего, – ответил он, – поболит и перестанет.
   – Да ладно, сейчас поправим голову-то. Погоди.
   Мишата встал, зажег еще одну свечу и полез в подпол с двумя кружками в руках. Нечая едва не стошнило, когда он услышал, что брат цедит в кружки вино. Интересно, Мишата сменил гнев на милость из-за десяти рублей? Или просто пожалел брата? В детстве Мишата Нечая любил. Его все тогда любили, как ему казалось. Мысль о десяти рублях стала Нечаю еще более неприятна, и забота Мишаты показалась притворством.
   – Во, – Мишата высунулся из подпола и поставил кружки на пол, – и огурчиков еще.
   – Не надо, – скривился Нечай.
   – Давай-давай. А то ведь и не уснешь!
   Но легкое вино действительно помогло: мрачные мысли вылетели из головы, прошла тошнота и головная боль. Мишата надеялся допытаться, что это Нечай сделал для Тучи Ярославича, но Нечаю говорить об этом вовсе не хотелось, и брат от него отстал. Нечай отговорился тем, что хочет проветрить голову, оделся и ушел из дома: Мишата давно зевал и посматривал на лавку, где спала Полева.
   На темной улице Нечай почувствовал себя неуютно – воспоминания о вчерашней ночи навалились на него с новой силой, и луна, освещавшая Рядок, только добавила в эти воспоминания подробностей, о которых Нечай предпочел бы забыть. Мелькнула мысль позвать мужиков с постоялого двора, чтоб не ходить в баню одному. И топор он прихватить не подумал…
   Но стоило ему выйти на дорогу, как желание кого-то звать и что-то объяснять пропало. Рядок еще не спал: на одном постоялом дворе распрягали лошадей, на другом веселились пьяные проезжие, на третьем голоса доносились из гостевой избы, и парень с факелом командовал двумя мужиками, разгружающими телегу.
   От этой суеты Нечай немного успокоился и воспрял духом. Однако по дороге через тихий Речной конец, мысли снова свернули на прошлую ночь, и на позапрошлую: если бы тогда Нечай знал, что ему грозит, не стал бы скакать босиком вокруг бани в гордом одиночестве. И черт его дернул дать Дарене согласие! Надо же было так напиться! Нашли бы они кого-нибудь другого, или вовсе не пошли гадать, что, несомненно, было бы с их стороны самым умным.
   Он спустился с дороги на тропу, ведущую к реке. На этот раз луна освещала поле до самого края. Нечай не слышал никаких шагов за спиной, но у него проходило ощущение, что за ним наблюдают. В общем-то, по дороге с ним ничего не случилось, но страх не оставлял его ни на миг, и в ночи ему мерещились тени и голоса. Свет в окошке бани придавал немного уверенности, но он помнил, как долго не мог достучаться до девок позавчера, так что никакого спасения в этом не было.
   Поднимаясь на крыльцо, Нечай твердо решил прекратить дурацкое гадание и развести их по домам, пока не поздно. Он открыл незапертую дверь и зашел в предбанник, где горела одинокая свеча, захлопнул за собой дверь поплотней и отдышался. В тепле и со светом страх быстро отступил, но мысль о возвращении назад показалась Нечаю неприятной. Он скинул полушубок и повесил его на гвоздь, не обратив внимания на то, что другой верхней одежды в предбаннике больше нет. Да и девичьего гомона в парной не было слышно. Нечай стянул сапоги – нехорошо топтать чистые, выскобленные доски – и распахнул низкую дверь в парную.
   Там горели свечи, много свечей, освещая каждый уголок просторного помещения. От раскаленной печки шел жар, а на нижнем полке сидела Дарёна. Абсолютно нагая и простоволосая. Она немедленно поднялась Нечаю навстречу, щеки ее вспыхнули, а бесстыжие зеленые глаза посмотрели на него с вызовом. Нечай отступил назад: западня…
   Она была очень хороша. Гладкая, без единого изъяна, кожа, нагретая жарким воздухом, матово светилась, волосы, чуть вьющиеся, насыщенного каштанового цвета, рассыпались по плечам и прикрывали ее великолепное тело полупрозрачным плащом. Идеальная грудь, налитая, упругая, поднималась в такт ее частому, жаркому дыханию, округлые губы приоткрылись, и подрагивали крылья носа. Тонкий пояс плавной линией переходил в мягкие бедра и… ниже смотреть Нечай не решился…
   Дарёна шагнула к нему и убрала с круглого плеча прядь волос. Грудь ее всколыхнулась и приподнялась еще выше. Стоило немедленно захлопнуть дверь и возвращаться домой.
   – Ну? Чего ты испугался? – шепнула она и тихо, переливчато засмеялась.
   А действительно, чего он испугался? Бесстыжая девка вешается ему на шею, и кто ее знает, кого еще она успела заманить в эту баню? Не станет же она, право, рассказывать об этом направо и налево. И выглядела она гораздо лучше Фимки.
   – Или я не хороша? – снова засмеялась Дарёна.
   Нечай кашлянул и захлопнул за собой дверь. Изнутри.
   – Хороша, хороша, – проворчал он и теперь осмотрел ее всю, сверху донизу, медленно и со смаком. Вот почему она замуж не торопится! Гуляет, значит? Ну-ну.
   Нечай медленно развязал на рубахе пояс, продолжая рассматривать Дарену. Она опустила глаза, как будто смутилась, но продолжала улыбаться довольной, победной улыбкой.

   Если бы он знал, что она девственна, то взял бы ее не так грубо… Впрочем, если бы он знал, что она девственна, он бы, пожалуй, сразу ушел. Она до последней минуты была так уверена в себе, немного надменна, и очень чувственна. Ее смелые ласки обманули Нечая.
   Теперь Дарена лежала на нижнем полке, испуганно сжавшись, и в глазах ее блестели слезы. Она и сейчас оставалась красивой, только красота ее Нечая больше не волновала. Он сидел рядом, и думал, что надо быстро уходить, и что вляпался он по самые уши. Если бы не слезы в ее глазах, он бы так и сделал.
   Она легко провела рукой по его спине, изуродованной выпуклыми шрамами.
   – Это было очень больно? – вдруг спросила она.
   – Да, – ответил он.
   Это было настолько больно, что пропадал страх смерти. Он трижды попадал под кнут, трижды остался жив, и трижды жалел о том, что выжил. Два раза – за побег, и в третий – за нападение на монаха-надзирателя.
   – А за что? – снова спросила она.
   – Какая разница? – Нечай пожал плечами.
   – А что за шрам у тебя на щеке?
   – Обжегся.
   – А тут? – она провела пальцами по его руке, чуть ниже локтя.
   – Порезался.
   Ему едва не оторвало руку, еще на солеварне, цепью от ворота: никто не заметил, что цепь захлестнула его руку, а ворот вращали два человека, поднимая из скважины узкие, длинные бадьи с рассолом. Он сам был виноват – сунулся поправить цепь…
   – Ты теперь женишься на мне?
   Нечай покачал головой. Она что, не видит, кто перед ней? Даже если ей трудно предположить, что он беглый колодник, то угадать в нем человека, у которого проблемы с законом, не составляет труда. Добропорядочные обыватели под бой не попадают. И на запястьях у него тоже остались шрамы – особо строптивым колодникам кандалы надевали без матерчатых прокладок, и через несколько дней металл проедал кожу до кровоточащих язв.
   Дарена заплакала. Тихо, глотая слезы. А что она хотела? Нечай почувствовал злость и раздражение и снова захотел уйти. Он облился водой, смывая пот и кровь, и, не вытираясь, натянул на себя штаны.
   – А что ты, милая, думала? Слухи по Рядку распускала…
   – Ты вообще меня не замечал! – обижено выкрикнула она.
   – Я никого не замечал.
   – Я… я сразу, как тебя увидела, поняла, что хочу только за тебя… Знаешь, сколько парней ко мне сватались?
   – И знать не хочу. Наплевать мне, – Нечай злился, и ее слезы его только раздражали.
   Она зарыдала громко, подвывая по-бабьи.
   – Я никому не скажу, не бойся… – немного смягчившись, сказал он.
   – А я скажу! Я тятеньке скажу! Он тебя заставит! После этого – точно заставит!
   Нечай хмыкнул: напугала!
   – Дура, – вздохнул он, – только ославишь себя на весь Рядок.
   – И пусть! Пусть!
   – Одевайся. Домой тебя отведу, – Нечай надел рубаху.
   – Не пойду! Не хочу! – заорала она во все горло.
   – А ну-ка успокойся, – сказал он, – нечего передо мной ваньку валять. Зачем я тебе сдался? Ты что, не видишь, кто я? А?
   – А кто ты? – она на секунду успокоилась.
   Нечай сплюнул и пошел в предбанник:
   – Одевайся, сказал. А то и вправду одна домой пойдешь.

День пятый

   Он не сразу слышит топот коней, а когда слышит – бежит вперед. Это бесполезно, но он все равно бежит. Он не хочет верить, что все кончилось, он отказывается это понимать. Он бежит тяжело и медленно, разбрызгивая грязь по сторонам, обливая ею серый пористый снег. Это его второй побег, и ему ничего больше не остается – только бежать.
   Они ловят его сетью, потому что Нечай кидается на обнаженные клинки. Теперь он знает, что его ждет, и лучше умереть сразу, здесь, почти на свободе. Но умереть ему не дают. Сеть стягивает лодыжки, и Нечай валится в ледяную грязь. Он хочет утонуть, он втягивает в себя холодную жижу, но инстинкт жизни оказывается сильней – Нечай кашляет и продолжает дышать. Он катится под ноги лошади, подставляя голову, но милосердное животное останавливается – оно не хочет убивать человека.
   Его везут назад, перекинув через седло – он не может шевелиться. Он еще на что-то надеется, но дорога назад занимает одно короткое мгновение. И за это мгновение истерика прекращается, и на смену ей приходит ватный, вяжущий страх. И много часов этого страха тоже оборачиваются коротким мгновением, когда его, прикованного к стене с раскинутыми руками, освобождают и ведут за цепи на обеих руках к приехавшему из монастыря благочинному. Впрочем, и без благочинного все ясно: за побег полагается нещадное битье кнутом, и ни за какие мольбы и увещевания, ни за какие обещания и слезы, благочинный его не отменит. Поэтому Нечай молчит и качает головой, когда ему предлагают исповедаться. Для благочинного Нечай – дикий зверь, который требует усмирения. Он и есть дикий зверь: полусумасшедший, измученный, отчаянный, придушенный страхом за свою шкуру.
   Ему едва хватает сил сохранить лицо, когда на глазах остальных колодников его подводят к врытой в землю скамье. И если бы палач был милосерден, то мог бы убить его одним ударом. Но он этого не сделает. Он оставит Нечая в живых. Палач его даже не покалечит, чтобы через месяц-другой Нечай снова мог спускаться в шахту, или крутить жернова, крошащие руду. Умирают слабые. Нечай – молодой и сильный.
   Он не сопротивляется, он смотрит на лица колодников – они опускают глаза. Страх трепещет внутри, страх требует что-нибудь сделать, страх хочет прекратить это любой ценой. И когда лицо плотно прижимается к дереву, зажатое руками с обеих сторон, страх льется на занозистые доски отчаянными слезами – их никто не увидит. Разве что дрожащие плечи выдают Нечая – но ему теперь все равно.

   Он проснулся от страха и от слез. Ему всегда снился именно тот, последний, третий раз. Главное – вовремя проснуться: до того, как кнут полоснет по спине, клочьями срывая кожу вместе с мясом, до задушенного досками крика и до бесконечного ожидания следующего удара – ожидания, наполненного ужасом, от которого сходят с ума.
   Горячая печь и мягкая овчина… Никаких досок. Не стоило спать лежа на животе, ему всегда снился этот сон, когда он засыпал лежа на животе. Впрочем, на какой бы бок Нечай не повернулся, от снов ничего хорошего ждать не приходилось. Не этот кошмар, так другой. Ему всегда снилось прошлое, в таких подробностях, которых наяву он и припомнить не мог. Например, он успел забыть, что кидался под копыта лошади. Грязь, которую вдыхал – помнил, а лошадь – нет. И собственный страх наяву вспоминался совсем не так остро. Помнил, что боялся, но что настолько… А ведь действительно, так и было. И дрожал так, что колени и локти по скамейке стучали, и слезы лил.
   Нечай повернулся набок – едва ли он проспал больше двух часов. Голова, слегка подлеченная Мишатой, снова раскалывалась. Зачем же он вчера столько выпил? Он вспомнил, зачем, и сон сняло как рукой. В дьяконы рукоположить! Нечаю очень хотелось сказать самому себе, что он ни за что на это не согласится, но на самом деле он отлично понимал: из двух зол – монастырская тюрьма или служба дьяконом – надо выбирать службу и не ерепениться. Он снова почувствовал отвращение к себе. Усмирили… Пяти лет хватило, и двадцати не понадобилось…

   Утром Полева бегала на рынок, вроде как за рыбой, на самом же деле – послушать, о чем толкуют в Рядке и самой рассказать, что видела и слышала. Нечай притворялся спящим, когда она вернулась, захлебываясь новостями. Рыбы она не принесла.
   – Ты знаешь, за что твой братец получил десять рублей? – начала она прямо с порога, – он Туче Ярославичу помогал ловить оборотня! Шестерых человек оборотень на клочки разорвал, одного с лошади стащил. А наш-то пешим шел!
   Мишата перестал стучать топором.
   – Ой, батюшки! – мама, месившая тесто, бросила кадушку и села на лавку, – да как же это…
   – А вот так. А оборотня так и не поймали.
   – Ой, сыночка мой… Да что ж он думал-то себе? Да зачем нам эти деньги! Это все ты, стерва! – мама поднялась, и, уперев руки в боки, пошла на Полеву, – ты ему глаза деньгами колешь, куском хлеба попрекаешь!
   – Я, мама, о детях своих думаю, о внуках ваших! – Полева тоже уперла руки в бока.
   – Конечно, где уж тебе о ком-то еще думать. Ладно бы голодали, а ведь все, слава богу, сыты и одеты. Неужели не видишь – мальчик настрадался! Да погляди, он же мерзнет все время, как будто до сих пор отогреться не может!
   – Мальчик, тоже мне! Мужик здоровый! В трактире сидеть он не мерзнет, небось! Только как Мише помочь нужно он мерзнет!
   – Да он… да он… – мама расплакалась, – да зачем нам эти десять рублей, если за них… Ой, мое дитятко! Да знала бы я… Да я б Туче Ярославичу…
   – Да что б вы Туче Ярославичу?
   Мама завыла и закрыла лицо руками. Нет, Полева на самом деле стерва. Ну зачем доводить свекровь? Нечай не мог слышать, как мама плачет, и потихоньку сполз с печки: в затылке заломило нестерпимо, стоило только подняться.
   – Мам, ну что ты… – он доковылял до лавки, и обнял ее за плечи, – ничего же со мной не случилось…
   Мама только сильней заплакала.
   – Да будет вам… – проворчала Полева виновато, – и правда, ничего же не случилось.
   – А как же… он же на службу звал… Не надо нам такой службы… в ноги ему упаду, в дворовые к нему пойду…
   – Мам, ну не плачь… – Нечай беспомощно вздохнул, – не надо в дворовые к нему. Я сам с ним разберусь, правда.
   – Да как же ты с ним разберешься? – мама прижалась к его груди, – Как? Ты понимаешь, кто такой Туча Ярославич? На его земле живем, того и гляди, холопами нас сделает…
   – Мам, не надо, – подошел к ним Мишата, – не каждый же день Туча Ярославич оборотней будет ловить. Служба – она служба и есть. Да не убивайся ты так!
   – Шестерых человек загубил почем зря, и дитятко мое тоже загубить хочет…
   – Не шестерых, четверых только… – сказал Нечай, но маме было все равно.
   – А ты тоже, – Мишата повернулся к Нечаю, – чем думал-то, когда соглашался?
   Нечай оправдываться не стал. Мишата – как ребенок. От службы, значит, отказываться нельзя, а от остального – можно?
   – Ты думаешь, я б без этого золота тебя на улицу выгнал? Дурак ты, братишка! – Мишата сплюнул.
   Мама плакала долго, и Нечай не находил себе места. Черт дернул Полеву орать об этом на весь дом! Мама достала ему из печки горячей каши с маслом, и пока он ел, гладила его по голове, роняя ему на макушку слезы. Никакая каша в горло не лезла! И даже Мишата не стал ворчать про масло, хотя была пятница.
   А стоило маме успокоиться, как Мишата ушел во двор, пилить новые колобашки, и на Нечая насели старшие племянники. Если мужиков в трактире Нечай с легкостью посылал куда подальше, то ответить грубостью прямо в восторженные детские глаза не смог. Если бы он знал, что история, рассказанная детям, через три дня обойдет весь Рядок, то не стал бы давать воли своей фантазии… Но сказка получилась замечательной: никто не заметил, как в дом вернулся Мишата, и как Полева навострила уши, просунув нос в дверь из хлева. Конные «гости» Тучи Ярославича бились с оборотнем не на жизнь, а насмерть, егеря с факелами гнали его к усадьбе. С клыков зверя капала кровь, сверкали глаза, он превращался в человека и прятался среди дворовых, а потом неожиданно вновь оборачивался волком, вызывая вскрики замерших от восторга мальчишек. Нечай и сам не заметил, что желает оборотню выйти из этой охоты победителем, и понял это, только когда племянник заорал во все горло:
   – Ну! Беги же! Беги! Они же тебя убьют!
   И оборотень убежал…

   Туча Ярославич приехал сам, как и обещал, незадолго до обеда. Выглядел он усталым, слегка потрепанным, словно давно не спал. Но спину держал ровно, и опять прибыл верхом, только на этот раз один, без сопровождающих.
   Мишата, услышав стук в высокое окно, выбежал навстречу – придержать коня. Нечай в это время лежал на печи и радовался, что больная голова полностью оправдывает его нежелание оттуда слезать.
   Туча Ярославич зашел в дом, сняв шапку, скорей, чтоб не зацепить ею за притолоку, и осмотрелся. Впрочем, смотрел он без презрения, скорей – с интересом. Оценив обстановку, он по-хозяйски подошел к столу и сел на лавку, швырнув шапку перед собой.
   Нечай потихоньку слезал с печи, а мама и Полева обеими руками пригибали вниз головы детей, потому что те от любопытства забыли, что боярину следует кланяться.
   – А ну-ка подите все прочь отсюда, – сказал Туча Ярославич, – мне с вашим Нечаем надо один на один поговорить.
   Мама побледнела, и Нечай испугался, что она сейчас станет падать боярину в ноги и проситься в дворовые. Но Мишата помог ей одеться и под руку вывел на крыльцо. Ребятишки с радостью бросили работу, девочки степенно вышли на двор вслед за матерью: в доме осталась только Груша у люльки и малые на печи.
   – А эта? – подозрительно спросил Туча.
   – Она глухонемая, – Нечай сел напротив, почесывая ноющий затылок.
   – Смотри. Слышал, что было-то? Трое моих лучших егерей! И этот еще… племянник… троюродный. С лошади ведь его стащили. Остальные в усадьбе сидят, на двор выйти боятся. И никто ничего не помнит, трясутся только. Ты-то видел что-нибудь?
   Нечай покачал головой.
   – Сбежал? – усмехнулся Туча.
   – Мертвым прикинулся. Лежал и не видел ничего. Слышал, как кричали.
   – И больше ничего не слышал?
   – Нет.
   – Ладно. Живи. Повезло тебе, прям, как в сказке, – Туча Ярославич посмотрел на Нечая с подозрением, – будто помогал тебе кто-то…
   – Никто мне не помогал, – быстро ответил Нечай.
   – Ладно! Знаю я, кто в таких случаях помогает, – боярин махнул рукой, – а за смелость – спасибо. Люблю я таких. Не трясешься, я смотрю! Мои-то други и говорить толком еще не могут. Видели только пятно светлое, а что это за зверь был – не разглядели.
   – Темно было… – Нечай пожал плечами, – да и испугаться не мудрено…
   Туча нагнулся к Нечаю через стол и тихо сказал, оглядываясь на дверь:
   – Одному егерю оборотень все мясо до костей обглодал, хоронить нечего. Остальным так, глотки порвал. Двух коней до сих пор найти не можем – неслись до самого болота, там, небось, и сгинули. И как тебе удалось в живых остаться?
   – Не знаю. Повезло, – ответил Нечай.
   – Хитрый ты, – серьезно сказал боярин, – ну да ладно. Захочешь – сам расскажешь. А не захочешь – и без тебя дознаюсь. Передал тебе староста, что служба у меня есть для тебя?
   – Передал, – Нечай кивнул.
   – Нравится? – боярин довольно прищурился.
   – Нет, – Нечай напрягся и опустил голову.
   Лицо Тучи Ярославича почти не изменилось, лишь прищур его превратился в настороженно суженные глаза.
   – А что так? Не в дворовые зову – в помощники.
   – Не хочу, – Нечай скрипнул зубами.
   – Может, ты бога не любишь? – засмеялся Туча Ярославич.
   Лучше бы он этого не говорил. Засаленные доски качнулись перед глазами, и образ в красном углу, освещенный лампадкой, насмешливо глянул на Нечая. «Если любишь бога, должен его уважать!» Щеки его загорелись, как от оплеухи, и от бессилия захотелось расплакаться. Что стоят клятвы десятилетнего ребенка? Парамоха не забивал его в колодки и не хлестал кнутом, не заставлял работать по восемнадцать часов в сутки, не гноил в яме и не морил голодом. Парамоха не гнал его босым на мороз, не спускал в шахту, не обваривал кипятком. Но те, кто его «усмирял» делали это именем бога, с его ведома и с его помощью. Ненависть и звериный страх… Нечай вскинул голову.
   – Что я думаю о боге, я уже говорил… – тихо сказал он.
   Туча Ярославич снова расхохотался.
   – Ничего! Полюбишь! – он оборвал смех и сделался серьезным, – нечего ломаться. Нашелся тут! Скоро в город поеду, выправлю все бумаги, так Афонька сам тебя в дьяконы произведет, без волокиты. Ты руки мне целовать должен, а не кочевряжиться! В город, небось, боишься ехать?
   Нечай скрипнул зубами.
   – И смотри мне! Не хочет он! Захочешь – так поздно будет. И доискиваться не надо, что ты за птица, только за речи богохульные на архиерейский суд отправлю, так тюрьма тебе раем покажется! Понял?
   Нечай прикусил губу.
   – Вот то-то. И в церковь ходи, а то что это за дьякон у меня будет? Бога хулит, в церковь не ходит. В воскресенье чтоб был к исповеди! Сам проверю!
   Нечай прикусил губу еще крепче и почувствовал под зубами кровь.
   – Все понял? И рожу мне не криви! Из города приеду – позову, – Туча Ярославич поднялся и подтянул к себе шапку, – и на помощника своего не надейся – он мне теперь помогать будет!
   Про помощника Нечай ничего не понял, да и не обратил на эти слова особого внимания: не до того ему было. Боярин широким шагом вышел вон и хлопнул дверью, а Нечай от злости так сильно ударил кулаком по столу, что надломилась дубовая доска. Руку рвануло тупой, разливающейся болью, но это нисколько не помогло. Нечай хотел шарахнуть по столу головой, но к нему подбежала Груша и обхватила сзади за пояс, прижимаясь щекой к спине: Нечай вздохнул и глухо, утробно застонал.
   Родичи во дворе провожали Тучу Ярославича, и видеть их не хотелось. Нечай думал забиться на печь, пока они не вошли в дом, но решил, что его достанут и там, поэтому быстро оделся и потихоньку вышел во двор через хлев. Груша догнала его за сеновалом, где он ждал, когда, наконец, все успокоится.
   Пить горькую Нечай больше не мог – с души воротило.
   – Пойдем, что ли, леденчиков погрызем, – сказал он девочке.
   Она кивнула головой, словно поняла. Туча Ярославич успел сказать Мишате, что сделает Нечая дьяконом, и тот долго кланялся боярину, благодарил – разве что сапог не поцеловал, когда держал благодетелю стремя. Мама обрадовалась и, вроде, успокоилась…
   – Вот видишь, малышка… – с горечью пожаловался Нечай, – все довольны, все радуются… И никому не объяснишь.
   Он вывел Грушу со двора, когда смолк тяжелый топот копыт по обледеневшей грязи – на улице подморозило, а снег все не шел и не шел.
   – Он ведь и согласия моего не спрашивал, – говорил Нечай глухой девочке, – без меня меня женили… А даже если бы и спросил? Что бы я ему ответил? Как ты думаешь?
   Груша засопела и потерлась об его бок.
   – Вот и я не знаю. Знаешь, в монастыре, конечно, плохо было. На руднике особенно. Но я там говорил, что хотел. Хуже бы все равно не сделали… Разве что язык бы вырвали. У нас одному вырвали. Клещами. Раскольник он был, антихристами монахов звал, речи говорил. Дурак, конечно – какая разница, двумя или тремя перстами креститься? По мне так – никакой. Посолонь ходить или противосолонь? Мучеником за веру хотел стать, вот и стал. Умер он потом, в шахте его завалило. А другой раскольник, на солеварне еще, ему язык только подрезали. Он как начнет говорить – серьезно так, с пафосом – все смехом заливаются. Жаль его, конечно… он переживал, плакал даже…
   У Нечая мурашки пробежали по плечам. Он часто рассказывал Груше о прошлом, он никому и никогда не рассказывал столько о себе, сколько ей. Раскольник с подрезанным языком раньше был протоиереем, служил в каком-то большом городе, в соборе, и слыл хорошим проповедником. Его потом забрали с солеварни и отправили куда-то на север, в монастырь на острове, где колодников годами держали в каменных мешках.
   На рынке все говорили только о ночной охоте на оборотня – Нечай постарался пройти к лотку со сластями незамеченным, но ему это не удалось.
   – Нечай! Ты чего в трактире вчера не был?
   – Нечай, а правда, что Туча Ярославич с оборотнем голыми руками дрался?
   – Нечай, постой, расскажи! Правда, одного егеря оборотень целиком сожрал? Или врут все?
   Нечай отвечал им односложно и торопился. Но и баба, продававшая леденцы, не удержалась от вопроса:
   – Давно тебя не видала. Или мои пряники разлюбил? Говорят, ты на оборотня охотился?
   – Насыпь мне леденчиков на алтын, – Нечай не стал обращать на вопросы внимания и протянул ей тряпицу, в которую собирался положить сласти.
   – Так какой он, оборотень? Большущий?
   – С теленка, – Нечай сжал губы.
   – Ой, лишенько! – баба присела, – а зубы? Говорят, у него зубы как ножи?
   – Как сабли, – хмыкнул Нечай, – из пасти торчат и в землю упираются. Поэтому и след его всегда от волчьего отличить можно – две борозды пропахивает. Леденчиков насыпь.
   – Да врешь ты! – баба захихикала и махнула на него тряпицей.
   – Да зачем мне врать-то? Точно говорю, как есть.
   Баба махнула на него тряпицей еще раз и начала сыпать на нее сухие, мелкие леденцы.
   – Добавь немножко, маловато на алтын-то!
   – Петушков бы взял, они дешевле.
   – Вот и добавь пару петушков, не жадничай!
   – Ладно, бери уж! Охотник! – баба протянула ему и Груше по петушку на палочке, – себе в убыток отдаю!
   – Отдашь ты что-то в убыток, жди! – Нечай завязал леденцы в узелок, сунув петушка в рот.
   – Завтра приходи – пряники мятные будут, свежие. Мой сегодня тесто поставил.
   Нечай кивнул, сунул узелок в карман, и хотел уйти, но баба спросила вдогонку:
   – А с Дареной-то у тебя серьезно?
   Нечая перекосило – про Дарену он успел забыть. Вот еще напасть, мало ему своих неприятностей!
   – Нет, нету у меня ничего с Дареной, так всем и расскажи. Надоели!
   – Ой, скромный какой! – засмеялась баба, – смутился-то!
   Нечай развернулся и потащил Грушу прочь. Его остановили еще раза три-четыре, но теперь в ответ на расспросы он только огрызался.
   Потом они с Грушей забрались в овин неподалеку от водяной мельницы, и долго сидели на соломе, посасывая леденцы. Нечай жаловался ей на судьбу, и сделал несколько соломенных кукол, которых девочка рассаживала в кружок, разговаривала с ними по-своему, не сомневаясь, что куклы ее понимают: ей не надо было мычать и отчаянно жестикулировать, она просто шевелила губами.
   – Что-то я замерз, – наконец, сказал Нечай, вполне успокоенный неторопливой беседой, – и пить хочется. Пойдем домой, а?
   Груша кивнула и начала собирать кукол – они заняли обе ее руки, как охапка поленьев. Ну как она узнала, что он сказал? Нечай забрал у нее половину новых игрушек и помог слезть с настила вниз. Но стоило им выйти к реке, как Груша схватила его за руку и потянула к брошенной бане. Баня напомнила ему о Дарене, и идти туда вовсе не хотелось.
   – Да чего мы там забыли, а? – посмотрел он на девочку просительно, но она помотала головой, уперлась ножкой в землю и попыталась сдвинуть его с места.
   Нечай улыбнулся и пошел.
   В бане было сыро, холодно и сумрачно, несмотря на ясный день и низкое, холодное солнце, заглядывающее в окно. Груша вывалила кукол у порога парной, и попыталась отодвинуть пустой бочонок от стенки. Нечай, не очень понимая, что она делает, помог ей в этом непростом деле, после чего она начала командовать им вовсю, показывая пальчиком, куда и что надо передвинуть. Он решил, что Груша собирается гадать, как третьего дня это делали девушки: перевернутый бочонок оказался посередине, а вокруг него встали скамейки. Но девочка подобрала брошенных кукол и долго рассаживала их как будто за столом. Куклы сидеть не хотели, и она прислоняла их лицами к бочонку.
   – Обедать, что ли, будут? – спросил Нечай, а Груша выпросила у него оставшихся леденцов и разложила их перед куклами. А потом показала, как ложкой едят кашу.
   – Ну я же говорю – обедать. Здорово. Пошли домой, а?
   Она помотала головой и недовольно топнула ножкой, вытащила его за руку на крыльцо и показала пальцем на лес. Потом изобразила зверя, потом, двумя пальцами, идущего человека, вернулась в баню и снова показала, как едят кашу. Даже села на лавку, откинулась и погладила пузо.
   – Зверь придет, съест наши леденчики и больше есть не захочет? – Нечай рассмеялся, – что-то я сомневаюсь. Маловато будет!
   Груша собрала кукол в охапку, но леденцы трогать не стала, и когда Нечай хотел собрать их обратно в узелок, перехватила его руку и помотала головой.
   – Ладно. Покормим зверюшек. Только сдается мне, они этим не питаются.
   Леденцов Нечай жалел, но Груша так настаивала… Для нее ведь было важно, что он понял ее, гораздо важней всего остального. В конце концов, сластей можно купить еще.

   – Ну, братишка, повезло тебе! – встретил его Мишата, – ты хоть спасибо Туче Ярославичу сказал?
   – Ага, – сквозь зубы прошипел Нечай.
   – Сынок, – мама сияла, – радость-то какая! Разве не об этом отец-то мечтал? Может, дьяконом побудешь, боярин тебя и батюшкой сделает? Отец Афанасий не молодой уже, да и не вечный…
   Нечаю не хватило сил сказать ей, что никаким дьяконом он становиться не желает и радости в этом не находит. Он собрался заняться поручением старосты, тем более что тот давно прислал ему бумаги и чернил. Груша тем временем раздавала соломенных кукол сестрам. Старшая, Надея, не очень-то обрадовалась, зато малые пришли в восторг, рассадив кукол на печке. Досталась кукла и малому Кольке, но он быстро распотрошил ей голову и разобрал остальное на соломинки.
   Одну куклу Груша собиралась положить в люльку к младенцу, но Полева раскричалась на весь дом:
   – Куда? Такую грязь! Убери это немедленно!
   Груша не слышала ее, и Полеве пришлось отобрать куклу насильно. Девочка расплакалась, и Нечай ее утешал, объясняя, что солома действительно не очень чистая, а малыш потянет ее в рот. В конце концов, она смирилась, и посадила куклу рядом с колыбелью.
   Добыча перьев оказалась делом более сложным, чем Нечай мог себе представить. Как-то сложилось, что с домашней птицей он сталкивался редко, и четыре гуся, сидящие за загородкой в подклете, вовсе не собирались делиться с ним перьями. Они устроили настоящий переполох – норовили ущипнуть и громко орали, так что из дома на шум прибежала мама. Нечай к тому времени ухватил одного из них за длинную шею; жирный гусак махал крыльями, толкался неуклюжими красно-желтыми лапами, и Нечаю оставалось только отодвигать лицо, прикрывая его второй рукой.
   – Ну что ты делаешь! – мама всплеснула руками, – ты же его задушишь!
   – Мам, сделай с ним что-нибудь! Эта тварь щиплется!
   – Что тебе надо от него, а?
   – Перьев!
   – Ах ты, Господи! Да вон же их сколько на полу валяется!
   – Это короткие, мне надо подлинней.
   – Отпусти птицу и уйди прочь отсюда, я сама принесу, когда они успокоятся.
   – Ага, отпустишь его – он меня вообще заклюет, – Нечай расхохотался.
   И как у мамы получилось через пять минут достать три замечательных пера? Не иначе, она знала, с какой стороны надо подходить к гусям. Нечай долго похохатывал, натачивая перья. В следующий раз снова придется просить маму, сам он ни за что не согласится сунуться к злобным птахам.
   Как он не старался делать вид, что ничего не происходит, вся семья собралась смотреть, как он будет писать – для них зрелище было диковинное, особенно для детей.
   – А ты все что угодно можешь написать? – спросил старший племянник, Гришка, который влез на скамейку коленками и придвинул голову к самой чернильнице.
   – Конечно, – улыбнулся Нечай.
   – А напиши, что Ивашка Косой – дурак!
   Нечай едва не рассмеялся.
   – Вот еще! Бумаги жалко. Я бы на заборе написал, но ведь прочитать все равно никто не сможет.
   – А на что бумаги не жалко?
   – На дело не жалко.
   – А какое у тебя дело? – второй племянник, Митяй, последовал примеру старшего брата.
   – Молодой еще в мои дела нос совать, – отмахнулся Нечай и шлепнул его пером по носу.
   – А я? – спросил Гришка.
   – И ты тоже.
   – А если что-то написать, как другие поймут, что написано? – тихо, почти шепотом, спросила Надея.
   – Кто умеет читать, тот поймет, – ответил Нечай.
   – И мое имя можно написать?
   – Можно, – вздохнул Нечай – бумага стоила по полушке за лист.
   – Напиши, ну пожалуйста, – девочка робко вздохнула и глаза ее вспыхнули от восторга.
   – Как тебя написать, Надея или Надежда?
   – Нет уж, ты пиши «Надежда»! – вмешалась Полева и тоже подошла поближе, – пусть по-христиански будет, все по правилам.
   Нечай отложил начатую страницу и написал на чистом листе и то, и другое. Надея захлопала в ладоши от радости.
   – А меня? – тут же обижено спросила Митяй.
   – И тебя, – успокоил его добрый дядька.
   – И меня тоже, и меня! – закричал Гришка.
   Нечай написал всех, и малых на всякий случай тоже, и полууставом, и красивой вязью. Он усадил Грушу на колени, и долго объяснял, что надпись на листе бумаги – это ее имя. Но больше всех удивлялись и радовались Полева с Мишатой. Как дети! Водили пальцами по строчке и переспрашивали:
   

notes

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →