Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Китайская пословица гласит: "Тот, кто не умеет улыбаться, не должен заниматься торговлей".

Еще   [X]

 0 

Леопард охотится в темноте (Смит Уилбур)

Когда-то Крейг Меллоу был одним из лучших сотрудников спецслужб в далекой экзотической стране.

Год издания: 2008

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Леопард охотится в темноте» также читают:

Предпросмотр книги «Леопард охотится в темноте»

Леопард охотится в темноте

   Когда-то Крейг Меллоу был одним из лучших сотрудников спецслужб в далекой экзотической стране.
   Однако это осталось в далеком прошлом...
   Крейг ушел на покой и стал известным писателем.
   Но однажды ему предложили снова вступить в Большую Игру.
   Надежная легенда и прикрытие обеспечены.
   Но готов ли Крейг снова вернуться туда, где когда-то едва не погиб?
   Готов ли снова рискнуть жизнью, чтобы выполнить секретное правительственное задание?


Уилбур Смит Леопард охотится в темноте

   Посвящается Дэниелле со всей любовью


   Старый слон стоял чуть ниже вершины одного из холмов, потому что был слишком мудрым, чтобы выделяться на фоне неба. Его огромное тело было скрыто новыми листьями на деревьях мсаса, а серая кожа сливалась с камнями склона.
   Он поднял хобот на двадцать футов, втягивая воздух в широкие, поросшие волосками ноздри, потом свернул его и выдохнул в широко раскрытый рот. Два органа обоняния на верхней губе распустились подобно бутонам роз.
   Он почувствовал едкий запах пыли далеких пустынь, сладкую пыльцу сотен диких растений, теплый запах стада буйволов, пасущегося в долине, прохладу пруда, в котором они барахтались. Он различил все эти запахи и точно определил близость их источников.
   Однако искал он совсем другие запахи. Искал он едкий, назойливый запах, перебивавший все остальные. Запах дыма местного табака, смешанного с особенным запахом мускуса поедателей мяса, отвратительный запах пропитанной потом шерсти, запах парафина и карболового мыла, то есть запах человека. И он чувствовал этот запах совсем близко. Он был рядом, как и на протяжении долгих дней с начала погони.
   Старый слон снова почувствовал атавистическую ярость. Бесчисленные поколения его предков преследовал этот запах. Еще детенышем он научился бояться этого запаха и ненавидеть его, вся его жизнь подчинялась чувствам ненависти и страха.
   Недавно в бегстве и преследовании, которые продолжались всю жизнь, наступил перерыв. Одиннадцать лет стада в долине Замбези никто не беспокоил. Старый самец не мог ни знать, ни понимать, что его мучители были заняты кровопролитной гражданской войной, а бескрайние долины на южном берегу Замбези превратились в буферную зону, слишком опасную не только для охотников за слоновой костью, но и для лесничих, в обязанности которых входило уничтожение избыточной популяции слонов. Все эти годы стада размножались, но теперь уничтожение возобновилось с прежней неукротимой жестокостью.
   Старый слон, охваченный ненавистью и ужасом, снова поднял хобот и втянул отвратительный запах в пазухи черепа. Он развернулся, бесшумно и быстро пересек гребень холма, лишь на мгновение мелькнув серым пятном на фоне голубого неба. Он спустился по склону к подножью холма, где паслось его стадо.
   Среди деревьев паслись почти триста слонов. У многих молодых самок были детеныши, похожие на серых поросят, такие маленькие, что свободно помещались под животами своих матерей. Они поднимали свои маленькие хоботки и пытались дотянуться до набухших сосков между передних ног самок.
   Детеныши постарше прыгали и играли настолько шумно и беззаботно, что иногда терпение одной из матерей иссякало, и она, сорвав хоботом ветку с какого-нибудь дерева, начинала стегать их по спинам, пока назойливые юнцы не разбегались, визжа от ужаса.
   Самки и молодые самцы неторопливо питались. Они запускали хоботы в заросли усеянных острыми колючками ветвей, чтобы сорвать гроздь спелых ягод и отправить их, подобно старику, глотающему аспирин, в рот, или надрывали концом темного от растительных соков бивня кору, чтобы затем оторвать полосу длиной десять футов и с довольным видом запихнуть ее за нижнюю треугольную губу, или вставали на задние ноги, как просящие мяса собачки, чтобы дотянуться хоботом до нежных листочков на макушках высоких деревьев, или упирались широким лбом в ствол и четырехтонными телами раскачивали деревья, пока не сыпались градом спелые плоды. Ниже по склону два самца совместными усилиями повалили шестидесятифутовое дерево, до макушки которого они не смогли дотянуться. Дерево с треском упало, и как раз в этот момент вожак появился из-за гребня. Шум мгновенно стих, его сменила поразительная тишина.
   Детеныши прижались к бокам матерей, взрослые слоны замерли, расставив уши, подрагивали только кончики их хоботов, втягивая воздух.
   Вожак спустился к ним раскачивающейся походкой, высоко подняв желтые бивни, и тревога животного ощущалась по тому, как навострились его потрепанные уши. Он нес в себе запах человека и, подойдя к группе самок, выдохнул его.
   Самки немедленно отбежали от него, инстинктивно повернувшись так, чтобы ветер доносил до них запах преследователей. Остальные животные, увидев их маневр, выстроились для бегства, поместив детенышей и матерей в середину стада, старые самки окружили их, молодые самцы встали во главе, старые самцы и их бойцы заняли фланги, и стадо пошло вперед пожирающим землю шагом, который могло сохранять день, ночь и еще один день без остановки.
   Вожак был озадачен. Никогда еще погоня не была такой настойчивой. Она продолжалась уже восемь дней, но преследователи так и не приблизились вплотную к стаду. Они находились к югу, достаточно близко, чтобы животные чувствовали их запах, но и достаточно далеко, чтобы обладающие довольно слабым зрением слоны их не видели. Преследователей, судя по всему, было много, значительно больше, чем он встречал во время своих бесконечных странствий, линия их словно сетью перекрыла все пути отступления на юг. Только однажды ему удалось их увидеть. На пятый день, потеряв терпение, он развернул стадо и попытался прорваться, и увидел эти похожие на палки фигурки, такие обманчиво хрупкие и такие опасные. Они выпрыгивали из пожелтевшей травы, размахивали одеялами и били в канистры из-под керосина, и старый самец, не выдержав, повернул свое стадо назад, к великой реке.
   Откос пересекали тропы, протоптанные стадами слонов на протяжении десятков тысяч лет, они проходили по более пологим склонам через проходы и окна в каменных неприступных стенах. Вожак провел стадо по одному из проходов, и оно разбрелось по долине.
   Он заставил стадо идти всю ночь. Луны не было, но яркие звезды висели низко над землей, и стадо почти бесшумно шло по темным лесам. Около полуночи самец отстал от стада и остановился на тропе. Через час он почуял запах человека, едва уловимый и очень далекий, но тем не менее он был здесь, и старый самец поспешил за своими самками.
   На рассвете они вышли на место, которое он не посещал уже лет десять. Он старался избегать этой узкой полоски земли вдоль берега реки, на которой отчаянно сражались люди во время долгой войны, и только теперь был вынужден ступить на нее.
   Стадо двигалось гораздо медленнее. Преследователи остались далеко позади, и животные решили, что могут кормиться на ходу. Здесь, в нижней части долины, деревья были более зелеными и пышными. Деревья мсаса сменили мопани и гигантские баобабы. Старый самец почувствовал воду впереди, и у него заурчало в животе от жажды. Тем не менее он инстинктивно чувствовал опасность не только позади, но и впереди. Он часто останавливался, качал огромной серой головой, расправлял, как локаторы, огромные уши, напряженно всматривался вперед подслеповатыми глазами.
   И вдруг он резко остановился. Что-то на границе поля зрения привлекло его внимание, что-то блестевшее, как металл, в косых лучах утреннего солнца. Он попятился назад. Его примеру последовало все стадо.
   Слон долго смотрел на блестящий предмет и постепенно успокоился. Не было никакого движения, кроме дуновения ветерка, ничто не нарушало тишину, кроме убаюкивающего пения беззаботных птиц и жужжания насекомых. Но старый самец стоял и ждал, пока свет не осветил другие металлические предметы прямо впереди. Он переступил с ноги на ногу и что-то нерешительно проворчал.
   Встревожили старого слона маленькие прямоугольные таблички из оцинкованного металла. Они были установлены на металлические столбики, вбитые в землю так давно, что запах человека давно исчез. На каждую табличку была нанесена лаконичная надпись, давно выцветшая на солнце, превратившаяся из ярко-красной в бледно-розовую. Над надписью «ОПАСНОСТЬ. МИННОЕ ПОЛЕ» был нарисован череп со скрещенными костями.
   Мины были установлены много лет назад силами безопасности белого правительства Родезии, теперь уже прекратившего существование, в качестве санитарного кордона по берегу Замбези, чтобы предотвратить проникновение партизан ЗИПРА и ЗАНУ с территории Замбии. Миллионы противопехотных мин и более мощных мин «клеймор» образовали поле настолько протяженное и широкое, что разминировать его было практически невозможно. Стоимость работ была бы непомерно высокой для нового правительства страны, уже испытывавшего серьезные экономические трудности.
   Старый слон стоял и ждал. Вдруг воздух наполнился оглушающим грохотом и свистом ураганного ветра. Звук пришел снова с юга, и вожак отвернулся от минного поля.
   Над макушками деревьев летело уродливое существо, подвешенное к свистящему серебристому диску. Заполнив воздух шумом, оно пролетело над стадом так низко, что нисходящие потоки воздуха от винта закачали ветви на макушках деревьев и подняли тучи красной пыли с поверхности земли.
   Испугавшись этой новой угрозы, вожак развернулся и побежал за линию металлических таблиц, и охваченное ужасом стадо устремилось за ним на минное поле.
   Он успел пробежать метров пятьдесят, прежде чем под ним взорвалась первая мина. Она взорвалась под толстой кожистой подушкой его правой задней ноги и отрубила половину ее словно топором. Ошметки красного мяса свисали с ноги, в глубине раны была видна белая кость, но слон бежал вперед на трех ногах. Следующая мина взорвалась под правой передней ногой, превратив ее до первого сустава в кровавый фарш. Слон завизжал от боли и опустился на землю, а вокруг него взрывалось на минах стадо.
   Сначала взрывы раздавались достаточно редко, но скоро грохот стал напоминать прерывистую дробь обезумевшего барабанщика. Иногда одновременно взрывались четыре или пять мин, грохот сотрясал холмы и отзывался сотнями эха.
   И аккомпанировал этому грохоту, как струнные инструменты адского оркестра, свист винтов вертолета, взмывавшего вверх и падавшего вниз на границе минного поля и загонявшего стадо слонов, как пастушья собака. Он то загонял обратно на поле повернувшую назад группу животных, то преследовал молодого самца, чудом пересекшего поле и выбравшегося на берег, заставляя его повернуть назад, преследуя его, пока мина не оторвала ему ногу.
   Теперь грохот взрывов напоминал канонаду, и каждый взрыв поднимал в воздух облако красной пыли, скрывавшей весь этот ужас. Пыль кружилась и взлетала до макушек деревьев, превращая охваченных паникой животных в темные привидения, озаряемые вспышками взрывов.
   Старая самка, у которой оторвало четыре ноги, лежала на боку и пыталась встать, опираясь о землю головой. Другая слониха ползла на животе, закрывая хоботом крошечного детеныша, пока под ней не взорвалась мина «клеймор», разорвав грудную клетку, как бочку, и, одновременно оторвав задние ноги у детеныша.
   Другие детеныши, лишившись матерей, бегали, прижав в ужасе уши, пока взрывы не превращали их в груды мяса и костей.
   Кошмар продолжался долго, потом взрывы стали более редкими и стихли совсем. Вертолет приземлился за линией предупредительных табличек. Шум двигателя стих, винт остановился. Тишину нарушал только крик умирающих животных, лежавших на выжженной земле под осыпанными пылью деревьями. Открылась дверь вертолета, и на землю легко спрыгнул мужчина.
   Он был чернокожим, одетым в выцветшую джинсовую куртку, от которой были аккуратно отпороты рукава, и обтягивающие вареные джинсы. Во время родезийской войны джинсы являлись неофициальной формой партизан. Он был обут в модные ковбойские сапоги, на лоб были подняты очки «Полароид» в золотой оправе. Эти очки и несколько шариковых ручек в нагрудном кармане куртки являлись отличительным признаком ветерана партизанского движения. Под мышкой он держал автомат «АК-47». Мужчина подошел к краю минного поля и несколько минут безразлично наблюдал за бойней. Потом он вернулся к вертолету.
   Пилот услужливо повернулся к нему, не снимая наушников с модно подстриженной головы, но офицера больше интересовал фюзеляж машины.
   Эмблема и номер были аккуратно заклеены маскировочной лентой и закрашены черной эмалью из аэрозольного баллона. В одном месте пленка отклеилась, и была видна часть номера. Офицер прижал ее ладонью, быстро осмотрел и удалился в тень ближайшего мопани.
   Он прислонил автомат к стволу, расстелил носовой платок, чтобы не запачкать джинсы, и сел, прислонившись спиной к грубой коре. Он прикурил от золотой зажигалки «Данхилл», глубоко затянулся и выдохнул дым сквозь полные темные губы.
   Потом он задумчиво улыбнулся, подсчитав, сколько людей, времени и патронов потребовалось бы для того, чтобы убить триста слонов обычным способом.
   «Товарищ комиссар так же хитер, как и в старые времена партизанской войны. Кто, кроме него, мог додуматься до такого?» – Он восхищенно покачал головой.
   Докурив сигарету, он по привычке растер окурок пальцами и закрыл глаза.
   Ужасные стоны, доносившиеся с минного поля, не помешали ему заснуть. Разбудили его голоса людей. Мгновенно проснувшись, он встал и взглянул на солнце. Был почти полдень.
   Он подошел к вертолету и разбудил пилота.
   – Они подходят.
   Он снял громкоговоритель с кронштейна на переборке и подождал, пока первые люди выйдут из леса.
   – Бабуины! – пробормотал он с едва скрываемым отвращением образованного человека к крестьянину или одного африканца к представителю другого племени.
   Они шли гуськом по звериной тропе. Их было двести или триста, одетых в звериные шкуры или западные обноски. Мужчины шли впереди, женщины – сзади. Многие женщины были с обнаженной грудью, некоторые – молодые, с вызывающе поднятыми головами и нахально покачивающимися круглыми ягодицами под крошечными юбками из хвостов. Презрение офицера сменилось благосклонностью. Он подумал, что, может быть, найдет минутку для одной из них, и быстро сунул руку в карман. Они выстроились на краю минного поля, возбужденно крича, хихикая и показывая на тела огромных животных.
   Офицер позволил им излить чувства. Они заслужили эту паузу самовосхваления. Они восемь дней шли по следу, редко сменяя друг друга, загоняли стадо слонов к реке. Он ждал, пока они успокоятся, и размышлял о личном магнетизме и силе характера человека, способного превратить эту толпу примитивных безграмотных крестьян в единое целое. Всю операцию продумал один человек.
   «Он настоящий мужчина!» – Офицер кивнул и заставил себя очнуться от восхваления героя. Он поднес к губам громкоговоритель.
   – Тихо! – закричал он. – Полная тишина!
   Он успокоил людей и стал назначать задания, которые следовало выполнить.
   Он отобрал мясников из числа людей, вооруженных топорами и пангами, назначил женщин, которые должны были сооружать коптильни и плести корзины из коры мопани, другим приказал собирать дрова для костров. Потом обратился к мясникам.
   Никто из крестьян не летал на вертолете, и офицеру пришлось применить острые носы ковбойских сапог, чтобы заставить первых из них войти в люк для короткого перелета к тушам слонов.
   Высунувшись из люка, офицер долго разглядывал тушу старого самца. Он внимательно рассмотрел изогнутые бивни, потом, поняв, что слон истек кровью, приказал пилоту снизиться.
   – Не смей касаться ногами земли! – прокричал он в ухо самому старому крестьянину. – Сначала бивни, потом – мясо.
   Крестьянин кивнул.
   Офицер хлопнул старика по плечу, и тот спрыгнул на живот слона, уже начинавший раздуваться от газов. За ним последовали другие мясники.
   По сигналу офицера вертолет поднялся и перелетел к другому животному с очень хорошими бивнями. Самка была еще жива и попыталась подняться и схватить зависший вертолет хоботом.
   Офицер прицелился и выстрелил в место соединения черепа с шеей. Слониха дернулась и замерла рядом с лежавшим рядом слоненком. Офицер кивнул старшему очередной бригады мясников.
   Балансируя на гигантских серых головах, стараясь не касаться ногами земли, мясники принялись вырубать бивни из черепов. Работа требовала осторожности, потому что небрежный удар мог существенно снизить цену слоновой кости. Мясники видели, как офицер в джинсах коротким ударом приклада сломал челюсть крестьянину, всего лишь переспросившему приказ. А что он сделает с человеком, испортившим бивень? Все старались работать крайне осторожно. Когда бивни были отделены, вертолет поднимал мясников и перевозил к следующей туше.
   К ночи почти все слоны умерли от ран или были пристрелены, а стоны еще не лишенных страданий сливались с воем гиен и шакалов, от которых ночь казалась еще более ужасной. Мясники работали при свете факелов из травы, и к рассвету вся слоновая кость была собрана.
   Теперь можно было приступать к разделке самих туш. Впрочем, мясники не могли опередить жару, и вонь разлагавшегося мяса смешивалась с запахом газов, выпущенных из разрезанных внутренностей, заставляя собравшихся стервятников биться в приступах предвкушения обильной трапезы. Вертолет перевозил каждый окорок или лопатку за границы минного поля. Женщины резали мясо на полоски и развешивали их в коптильнях, установленных над дымными кострами.
   Наблюдая за работой, офицер подсчитывал убытки. К сожалению, шкуры сохранить было нельзя, хотя за каждую можно было получить до тысячи долларов. Они занимали слишком много места, к тому же их невозможно было законсервировать, и разложение полностью испортило бы их. С другой стороны, слегка подгнившее мясо считалось в Африке весьма пикантным, как у англичан дичь с душком.
   Пятьсот тонн сырого мяса потеряют половину веса при сушке, но рынок соседней Замбии, которой нужно было кормить десятки тысяч рабочих на медных рудниках, весьма нуждался в белке. Уже была согласована цена: два доллара за фунт копченого мяса. Один миллион долларов, не считая слоновой кости.
   Слоновая кость доставлялась вертолетом в глухое место среди холмов в полумиле от лагеря. Там она раскладывалась, опытные рабочие извлекали конусовидный белый нерв из полого конца каждого бивня и очищали его от остатков крови и грязи, которые мог учуять нос таможенника на востоке.
   Всего удалось собрать четыреста бивней. Некоторые из них, вырубленные из черепов слонят, весили всего несколько фунтов, но бивни старого вожака весили больше восьмидесяти фунтов каждый. В среднем каждый бивень весил около двадцати фунтов. В Гонконге фунт слоновой кости стоил сто долларов. Таким образом, сумма составляла восемьсот тысяч долларов. Дневная прибыль составит более одного миллиона долларов, и это в стране, в которой средний доход взрослого человека не превышал шестисот долларов.
   Конечно, были другие потери. Один из мясников потерял равновесие и упал с туши слона. И приземлился задницей точно на противопехотную мину.
   – Сын слабоумного бабуина. – Офицер был все еще раздражен тупостью этого дикаря. Пришлось остановить работу почти на час, пока тело не вывезли и не подготовили к погребению.
   Еще один человек лишился ноги из-за неосторожного удара топором, несколько других нанесли себе менее серьезные травмы пангами. Еще один человек погиб от пули из «АК-47», выпущенной в живот, когда выразил неудовольствие тем, чем офицер занимался с его молодой женой в кустах за коптильнями. Впрочем, учитывая прибыль, такие расходы не имели большого значения. Товарищ комиссар будет очень доволен, и не без причины.
   К утру третьего дня бригада, занимавшаяся слоновой костью, закончила работу, которой офицер был удовлетворен. Рабочих отослали к коптильням, и в лагере никого не осталось. Никому не следовало видеть важного гостя, который должен был прилететь и увидеть результаты работы.
   Он прилетел на вертолете. Офицер стоял по стойке «смирно» рядом с разложенными сверкающими бивнями. Потоки воздуха от винта пытались сорвать с него куртку и прижимали джинсы к ногам, но он оставался неподвижным.
   Вертолет опустился на землю, и из него вышел внушительный человек приятной наружности, с очень белыми зубами, выделявшимися на лице цвета красного дерева, и коротко остриженными волосами на черепе красивой формы. Он был одет в жемчужно-серый итальянский костюм, белую сорочку с синим галстуком. На ногах были туфли ручной работы из мягкой телячьей кожи.
   Он протянул руку офицеру. Тот тут же бросился к нему, как маленький мальчик к отцу.
   – Товарищ комиссар!
   – Нет! – поправил тот офицера с улыбкой. – Теперь уже не товарищ комиссар, а товарищ министр. Не командир банды немытых бойцов, а государственный министр независимого правительства. – Министр позволил себе улыбнуться, увидев ряды бивней. – И самый удачливый браконьер всех времен, не правда ли?
* * *
   Крейг Меллоу поморщился, когда на Пятой авеню такси подпрыгнуло на очередной выбоине рядом с входом в «Бергдорф Гудман». Подвеска машины, как у большинства нью-йоркских такси, больше подошла бы к танку «шерман».
   «Помню, по котловине Мбабве я ездил с большим комфортом даже на „лендровере“», – подумал Крейг и вдруг ощутил приступ ностальгии, вспомнив изрытую колеями дорогу в низине вдоль Чобе – широкого притока великой Замбези.
   Все это было так далеко и настолько давно, что он заставил себя прогнать воспоминания и погрузился в раздумья о том, считать ли неуважением к себе тот факт, что он едет на обед с издателем в обычном такси, причем вынужден будет сам оплатить поездку. Раньше за ним посылали лимузины с шоферами и встречи назначали в «Фор Сизонс» или «Ля Гренуилль», а не в каком-то итальянском ресторанчике в Виллидже. Издатели имели обыкновение таким образом выражать свой протест, если писатель не приносил рукописи в течение трех лет и больше времени уделял ухаживанию за своим биржевым маклером и развлечениям в «Студио 54», чем работе на пишущей машинке.
   «Ну что ж, сам напросился», – подумал Крейг, поморщился и полез в карман за сигаретой, но потом вспомнил, что бросил курить. Он откинул густую прядь темных волос со лба и принялся рассматривать лица прохожих. Когда-то его возбуждала городская суета, особенно после тишины африканского буша, даже безвкусные фасады и неоновые вывески на грязных улицах казались другими, захватывающими. Теперь он испытывал лишь чувство удушья и клаустрофобии, мечтал увидеть широкое чистое небо, а не эту полоску между небоскребами.
   Такси резко затормозило, прервав его мысли, и водитель, не оборачиваясь, буркнул:
   – Шестнадцатая улица.
   Крейг протянул десять долларов в щель в бронированном стекле, защищавшем водителя от пассажиров, сказал: «Сдачи не надо» – и вышел из машины. Ресторан он нашел мгновенно, что не составляло труда, учитывая чисто итальянские навесы и оплетенные соломой бутылки кьянти в витрине.
   Крейг шел по тротуару легко, совсем не хромая, никто и догадаться не мог о его инвалидности. Предчувствия его обманули, в ресторане было прохладно и чисто и даже аппетитно пахло.
   Эш Леви встал из-за стола в конце зала и помахал ему рукой.
   – Крейг, мой мальчик! – Он обнял Крейга за плечи и отечески похлопал по щеке. – Совсем неплохо выглядишь, старый пес!
   Эш придерживался своего собственного эклектического стиля. Одет он был в кашемировый пиджак с узкими лацканами и полосатую рубашку с белым воротничком, платиновыми запонками и заколкой для галстука, на ногах – уличные башмаки с маленькими дырочками на носках, волосы подстрижены ежиком, на носу болтались очки в золотой оправе. Глаза были очень бледные и всегда смотрели чуть в сторону, не прямо в глаза собеседнику. Крейг знал, что он курит только лучшую тихуанскую марихуану.
   – Приличное заведение, Эш. Как ты его нашел?
   – Надоели скучные «Фор сизонс». – Эш лукаво улыбнулся, довольный тем, что Крейг неодобрительно отнесся к его выбору. – Крейг, я хочу познакомить тебя с очень талантливой дамой.
   Она сидела в глубине кабинки, но сейчас наклонилась вперед и протянула руку. Лампа осветила ее руку, и по ней Крейг мог составить первое впечатление.
   Ладонь была узкая, с тонкими пальцами художника, ногти чистые, коротко постриженные и не накрашенные, сквозь покрытую золотистым загаром кожу просвечивали синие аристократические вены, кости – тонкие, на кончиках пальцев Крейг заметил мозоли. Это была ладонь человека, привыкшего к тяжелому труду.
   Крейг пожал руку, ощутил ее силу, мягкость сухой прохладной кожи и посмотрел на лицо.
   Брови ее, густые, темные, проходили непрерывной линией от одного глаза к другому. Глаза, даже при таком плохом освещении, были зеленые, с крапинками цвета меда вокруг зрачков, а взгляд – прямой и искренний.
   – Сэлли-Энн Джей, – сказал Эш. – Позволь представить тебе Крейга Меллоу.
   У нее был прямой, несколько крупный нос и рот, слишком широкий, чтобы считаться красивым. Густые темные волосы были зачесаны назад с широкого лба, лицо – такое же загорелое, как и руки, щеки усыпаны мелкими веснушками.
   – Я прочла вашу книгу, – сказала она. Голос был чистым и спокойным. Она говорила с едва заметным акцентом жителей восточного побережья, и только услышав ее голос, Крейг понял, насколько молодой она была. – Думаю, она заслуживает всего, что с ней произошло.
   «Комплимент или пощечина?» Он постарался не придавать ее словам особого значения, но в душе надеялся, что она была одной из читательниц, обладающих экзальтированным литературным вкусом и получающих удовольствие от критики произведения знаменитого писателя в его присутствии.
   – Конечно, я имею в виду хорошее, – уточнила она, и Крейг почему-то почувствовал удовлетворение от ее слов, несмотря на то, что тема, по крайней мере для нее, была на этом исчерпана. В благодарность он пожал ей руку, которую задержал в своей несколько дольше, чем было необходимо.
   Итак, она не была охотницей за скальпами и не собиралась его восхвалять. Как бы то ни было, он уже давно устал от исступленных поклонниц, пытавшихся залезть к нему в постель, а восторженные поклонницы были ничуть не лучше их. Почти.
   – Давайте посмотрим, удастся ли заставить Эша угостить нас вином, – предложил он и сел за столик напротив нее.
   Эш, как обычно, долго изучал карту вин и остановил свой выбор на «Фраскати» за десять долларов.
   – Чудесный легкий аромат, – сказал он, попробовав вино.
   – Холодное и мокрое, – согласился Крейг, и Эш улыбнулся, когда они оба вспомнили «Кортон Шарлемань» семидесятого года, которое вместе пили.
   – Еще один гость подойдет позже, – сказал Эш официанту. – Тогда мы и сделаем заказ. – Он повернулся к Крейгу. – Я хотел дать Сэлли-Энн возможность показать свои работы.
   – Покажите, – сказал Крейг и снова насторожился.
   Мир был полон людей, желающих воспользоваться его славой. У одних были неопубликованные рукописи, которые он почему-то должен был одобрить, другие были советниками по инвестициям, готовыми позаботиться о его гонорарах. Были и те, кто благосклонно позволял ему написать истории их жизни и поделить прибыли, и желающие продать страховку или рай на одном из островов южных морей, заказать сценарий за маленький аванс и еще меньшую долю в прибылях. В общем, были все виды стервятников, собравшиеся, словно гиены, на убитую львом добычу.
   Сэлли-Энн подняла с пола жесткую папку и положила ее на стол перед Крейгом. Пока Эш поправлял лампу, она развязала завязки папки и откинулась назад.
   Крейг открыл папку и замер. Он почувствовал, как по рукам побежали мурашки и встали дыбом волосы на шее – такой всегда была его реакция на совершенство, на что-либо абсолютно прекрасное. Так действовала на него полинезийская мадонна Гогена в музее «Метрополитен» рядом с Центральным парком. У него бегали мурашки по телу, когда он перечитывал некоторые строки стихотворений Т. С. Элиота или прозы Лоуренса Даррела. Так бывало с ним, когда он слышал первые аккорды Пятой симфонии Бетховена, когда видел невероятные длинные прыжки Нуреева или удары Никлауса и Богра по мячу в их лучшие дни. Теперь эта девушка вызвала такую же реакцию.
   Перед ним лежала фотография, напечатанная на матовой бумаге так, что были видны мельчайшие детали. Цвета были чистыми и идеально правдивыми.
   Это была фотография слона – старого самца. Он стоял мордой к камере в характерной позе тревоги, расправив огромные, как темные флаги, уши. Каким-то образом он олицетворял безграничность и вечность всего континента и одновременно выглядел загнанным, не способным применить всю свою огромную силу, поставленным в тупик событиями, которые он не был способен понять даже с помощью памяти многих поколений предков, словно его вот-вот должны потрясти перемены, как и саму Африку.
   А еще на фотографии была видна земля, когда-то плодородная красная земля, иссеченная ветром, запеченная солнцем и уничтоженная засухой. Крейг почти почувствовал на языке вкус пыли. А над всем этим он увидел бескрайнее небо с первыми признаками надвигавшегося дождя, серебряные облака, похожие на заснеженный горный хребет, с лиловыми и ярко-синими кромками, пронзенные лучами невидимого солнца, падавшими на старого самца как благословение.
   Ей удалось поймать смысл и загадочность его родной земли за одну сотую секунды, необходимую для того, чтобы открылся и закрылся затвор фотоаппарата, а он трудился в муках много месяцев и не достиг даже близкого к ней результата, и, понимая это, боялся сделать еще одну попытку. Он сделал глоток безвкусного вина, которым его угощали в качестве упрека за неспособность вновь обрести уверенность в себе, и на этот раз почувствовал хинный привкус.
   – Откуда вы родом? – спросил он, не глядя на девушку.
   – Из Денвера, штат Колорадо, – ответила она. – Но мой отец многие годы служил в посольстве в Лондоне, так что образование я получила в Англии. – Теперь было понятно, почему она говорит с таким акцентом. – В Африку я попала, когда мне было восемнадцать лет, и сразу же влюбилась в эту землю. – Так просто она закончила историю своей жизни.
   Крейг с трудом заставил себя взять фотографию в руку и перевернуть ее. Под ней оказалась фотография молодой женщины, сидевшей на черном камне рядом с колодцем в пустыне. Она была в похожем на кроличьи уши головном уборе из кожи, которые носили женщины племени овахимба. Рядом с ней стоял ребенок, которого она кормила грудью. Кожа женщины была до блеска натерта жиром и охрой. У нее были глаза как на фреске в гробнице фараона, и она была просто прекрасна.
   «Денвер, Колорадо, как бы не так!» – подумал Крейг и поразился силе и глубине чувства обиды. Как посмела эта малолетняя иностранка так безошибочно выразить сложный характер народа в портрете одной женщины! Он прожил с этими людьми всю жизнь, но впервые так четко увидел африканца именно в этот момент, в итальянском ресторане в Гринвич-Виллидже.
   Он перевернул фотографию с едва скрываемой яростью. Под ней оказался прекрасный снимок похожего на воронку темно-бордового с золотом цветка кигелии – самого любимого африканского цветка Крейга. Внутри лучистого цветка сидел крошечный, похожий на драгоценный изумруд блестящий жучок. Это было идеальное сочетание цвета и формы, и Крейг почувствовал ненависть к Сэлли-Энн.
   Были и другие фотографии. Он увидел ухмылявшегося милиционера с «АК-47» на плече и ожерельем из сушеных человеческих ушей на шее. Это был великолепный портрет жестокости и высокомерия. Потом он рассмотрел фотографию увешанного рогами, бусами и черепами колдуна. Пациентка лежала перед ним на пыльном полу явно в процессе неумелой установки банок, судя по ручейкам крови на темной коже. Пациенткой была молодая женщина с татуировками на грудях, щеках и лбу. Зубы ее были заточены треугольниками и напоминали акульи – этот обычай сохранился со времен каннибализма, – а глаза, как у страдавшего животного, выражали стоицизм и терпение самой Африки.
   Потом была фотография африканских школьников в школе, представлявшей собой крытый соломой навес. У них было по одному букварю на троих, но руки буквально всех учеников были подняты в ответ на вопрос чернокожего учителя, и лица светились жаждой знаний. Эта фотография зафиксировала буквально всё: надежду, отчаяние, жалкую нищету, колоссальные богатства, жестокость и нежность, напряженную борьбу, немыслимое плодородие земли, страдания и добрый юмор. Крейг не мог заставить себя посмотреть на эту фотографию еще раз и медленно перебирал глянцевые отпечатки, стараясь оттянуть момент, когда ему придется посмотреть Сэлли-Энн в глаза.
   И вдруг Крейг замер, пораженный особенно потрясающей композицией – садом выбеленных солнцем и ветром костей. Она специально использовала черно-белую пленку, чтобы усилить драматическое воздействие. Кости блестели на ярком африканском солнце, бескрайние акры костей, огромных бедренных и берцовых костей, гигантских грудных клеток, похожих на каркасы выброшенных на берег клиперов, черепов размером с пивные бочки с темными дырами глазниц. Крейг подумал о легендарном кладбище слонов, куда, по рассказам старых охотников, слоны уходят умирать.
   – Браконьеры, – пояснила Сэлли-Энн. – Двести восемьдесят шесть животных.
   Крейг, услышав число, не мог не посмотреть на нее.
   – В одно время? – спросил он, и она кив-нула.
   – Их загнали на старое минное поле.
   Крейг содрогнулся и снова посмотрел на фотографию. Под столом он провел правой рукой по ноге, пока не наткнулся на крепящий протез ремень, и ощутил чувство глубокого сочувствия к этим толстокожим животным. Он вспомнил свое минное поле, сильнейший взрыв под ступней, словно ему нанесли удар киркой.
   – Мне очень жаль, – сказала она. – Я знаю, что вы потеряли ногу.
   – Она добросовестно подготовилась, – вставил Эш.
   – Крейг, я хочу познакомить тебя с очень непростым человеком. – Все представления Эша содержали скрытую рекламу. – Это Генри Пикеринг, старший вице-президент Всемирного банка. Если прислушаешься, то услышишь, как в его голове звенят все эти миллиарды долларов. Генри, это наш гениальный писатель Крейг Меллоу. Даже с учетом Карен Бликсен, Крейг – один из самых талантливых писателей африканского происхождения.
   – Я прочел его книгу. – Генри кивнул. Он был очень высоким, худым и преждевременно лысым. Одет он был в темный костюм банкира с белой сорочкой. Цветными пятнами были лишь галстук и его голубые глаза. – На этот раз ты действительно не преувеличиваешь, Эш.
   Он платонически поцеловал в щеку Сэлли-Энн, сел за стол, попробовал вино, услужливо налитое ему Эшем, и отодвинул бокал. Крейгу определенно нравился его стиль.
   – Что скажете? – спросил Генри Пикеринг, кивнув на папку с фотографиями.
   – Он просто без ума от них, Генри, – быстро произнес Эш. – В абсолютном восторге. Если бы ты видел его лицо, когда он увидел первую фотографию!
   – Хорошо, – сказал Генри, не сводя глаз с лица Крейга. – Ты объяснил концепцию?
   – Хотелось подать ее горяченькой. – Эш покачал головой. – Чтобы он и опомниться не успел.
   Он повернулся к Крейгу:
   – Речь идет о книге. Называться она будет так: «Африка Крейга Меллоу». Ты напишешь об Африке твоих предков, о том, какой она была и какой стала. Ты вернешься и проведешь тщательные исследования. Ты будешь говорить с людьми…
   – Прошу прощения, – перебил его Генри. – Насколько я знаю, вы говорите на одном из основных языков, синдебеле, если не ошибаюсь?
   – Свободно, – ответил за Крейга Эш. – Как один из них.
   – Хорошо. – Генри кивнул. – Правда ли, что у вас там много друзей, многие из которых занимают высокие посты в правительстве?
   Эш снова опередил Крейга:
   – Некоторые из его приятелей стали министрами в правительстве Зимбабве. Выше некуда.
   Крейг опустил взгляд на кладбище слонов. Зимбабве. Он еще не привык к новому названию страны, которое выбрали чернокожие победители. Он по-прежнему считал ее Родезией. Именно эту страну его предки отвоевали у дикой природы киркой, топором и пулеметом «Максим». Это была их земля, его земля, как бы она ни называлась, она была его родиной.
   – Работа должна быть высочайшего качества, Крейг. Невзирая на затраты. Можешь ездить куда захочешь, встречаться с кем угодно, Всемирный банк обо всем позаботится и все оплатит. – Эш Леви уже не мог остановиться.
   Крейг вопросительно посмотрел на Генри Пикеринга.
   – Всемирный банк занялся издательством? – несколько язвительно спросил он, и Генри Пикеринг положил ладонь на запястье Эша Леви, прежде чем он успел ответить.
   – Позволь мне продолжить, Эш, – сказал он. Его голос был мягким и успокаивающим, он точно понял настроение Крейга. – Основной частью нашей деятельности является предоставление займов слаборазвитым государствам. В Зимбабве мы инвестировали почти миллион и хотим защитить наши инвестиции. Считайте это нашим проектом. Мы хотим, чтобы весь мир узнал о маленькой африканской стране, которую мы хотим сделать образцовой, превратить в пример успешного руководства правительства чернокожих. Мы считаем, что ваша книга может помочь нам добиться этой цели.
   – А это? – Крейг указал на пачку фотографий.
   – Мы хотим, чтобы книга обладала не только интеллектуальным, но и зрительным воздействием. По нашему мнению, Сэлли-Энн способна его обеспечить.
   Крейг промолчал, чувствуя, как все его естество заполняет похожий на противную рептилию ужас. Ужас поражения. Потом он подумал о том, что вынужден будет соперничать с такими фотографиями, создавать текст, который будет выступать на равных с поразительными фотографиями этой девушки. На карту была поставлена его репутация, ей терять было нечего. Преимущество было на ее стороне. Она была соперником, а не партнером, и обида овладела им с новой силой, настолько сильная, что была почти ненавистью.
   Она наклонилась к нему, лампа осветила ее длинные ресницы, зеленые глаза с желтыми крапинками. Губы ее дрожали от нетерпения, на нижней губе, как крошечная жемчужина, блестела капелька слюны. Даже испытывая ярость и страх, Крейг не мог не подумать о том, как приятно было бы поцеловать эти губы.
   – Крейг, – сказала он. – Я способна на большее, если вы дадите мне шанс. Я пойду до конца, только позвольте мне.
   – Вам нравятся слоны? – спросил Крейг. – Тогда я расскажу вам притчу о слоне. Жил да был огромный старый слон, в ухе у него жила блоха. Как-то раз они перешли реку по шаткому мосту, и на другом берегу блоха сказала: «О-го-го! Ну и потрясли же мы мостик!»
   Губы Сэлли-Энн сжались и побледнели. Веки ее задрожали, темные ресницы затрепетали словно крылья бабочки, в глазах заблестели слезы, и она быстро отвернулась от света.
   Все молчали, и Крейга вдруг охватил приступ раскаяния. Он испытывал отвращение к самому себе из-за своей жестокости и мелочности. Он ожидал, что она окажется упрямой и напористой, ожидал услышать колючий ответ. Он не ожидал увидеть слезы. Ему хотелось успокоить ее, объяснить, что она неправильно поняла его, объяснить собственные страхи и неуверенность, но она уже вставала из-за стола и брала папку с фотографиями.
   – Страницы вашей книги вызвали у меня понимание и сочувствие. Мне так хотелось работать с вами, – едва слышно произнесла она. – Глупо было полагать, что вы сами будете похожи на ваши книги. – Она посмотрела на Эша. – Прошу меня извинить, Эш, но я не голодна больше.
   Эш торопливо поднялся.
   – Возьмем такси на двоих, – сказал он и повернулся к Крейгу. – Просто герой, – сказал он едва слышно. – Позвони, когда закончишь рукопись. – Он поспешил за Сэлли-Энн.
   Когда она выходила на улицу, солнце осветило ее ноги сквозь юбку, и Крейг увидел, какие они стройные и красивые. В следующее мгновение она исчезла.
   Генри Пикеринг вертел в руке бокал, задумчиво рассматривая вино.
   – Пастеризованная козлиная моча, – сказал Крейг дрожащим голосом. Он подозвал официанта и заказал «Мерсо».
   – Гораздо лучше, – сдержанно похвалил вино Пикеринг. – Может быть, книга была не особенно удачной мыслью? – Он взглянул часы. – Может быть, сделаем заказ?
   Они говорили на многие темы: о невыполнении Мексикой обязательств по займам, о болезни Рейгана, о цене на золото. Генри считал, что скоро повысится цена на серебро и алмазы вернут свою былую привлекательность.
   – Я бы купил акции «де Бирс» и придержал, – посоветовал он.
   Когда они пили кофе, от соседнего столика к ним подошла гибкая блондинка.
   – Вы – Крейг Меллоу, – сказала она так, словно обвиняла его в чем-то. – Я видела вас по телевидению. Я просто обожаю вашу книгу, прошу вас, подпишите это для меня.
   Он стал подписывать меню, а она наклонилась и прижалась к его плечу горячей твердой грудью.
   – Я работаю в косметическом отделе «Сакса» на Пятой авеню, – прошептала она. – Можете найти меня там в любое время.
   Запах дорогих духов еще долго окутывал их после ее ухода.
   – Вы всегда их так отшиваете? – с некоторой завистью в голосе поинтересовался Генри.
   – Иногда не выдерживаю, – со смехом ответил Крейг.
   Генри настоял на том, что он сам оплатит счет.
   – Я на лимузине, – сказал он. – Могу вас подбросить.
   – Лучше я прогуляюсь, чтобы побыстрее переварить макароны, – отказался Крейг.
   – Знаете, Крейг, – сказал Генри. – Я думаю, вы вернетесь в Африку. Я видел, как вы рассматривали фотографии. Как голодный человек.
   – Возможно.
   – Еще о книге и нашем интересе к ней. Все несколько сложнее, чем это понимает Эш. Вы знаете чернокожих на самом верху. Это представляет интерес для меня. Идеи, выраженные в ваших книгах, соответствуют нашему мышлению. Если решите вернуться, позвоните мне. Можем оказать друг другу услугу.
   Генри сел на заднее сиденье черного «кадиллака» и сказал, не закрыв дверь:
   – На самом деле ее фотографии показались мне весьма хорошими.
   Он закрыл дверь и кивнул шоферу.
* * *
   «Баву» была пришвартована между двумя новыми яхтами заводского производства, сорокапятифутной «Кампер энд Николсон» и «Хаттерас» со съемным верхом, и выглядела совсем неплохо, несмотря на пятилетний возраст. Крейг построил ее собственными руками до последнего винта. У ворот пристани он остановился, чтобы насладиться ее видом, но почему-то не получил обычного удовольствия.
   – Крейг, вам пару раз звонили, – сообщила девушка из конторки пристани, когда он проходил мимо. – Можете воспользоваться этим телефоном.
   Он посмотрел на листы, переданные ему девушкой. На одном стояло имя брокера с пометкой «срочно», на другом – имя литературного редактора одной из ежедневных газет на западном побережье. В последнее время они не часто ему звонили.
   Сначала он позвонил брокеру. Ему удалось продать золотые сертификаты «Моката», купленные по триста двадцать долларов за унцию, по пятьсот два доллара. Он дал брокеру указание положить деньги на депозит до востребования.
   Потом он позвонил по второму номеру. Пока он ждал, когда его соединят, девушка за стойкой двигалась больше, чем было необходимо, часто наклонялась к нижним ящикам, чтобы он мог хорошо рассмотреть содержимое брюк до колен и розовой футболки.
   Когда Крейга соединили с литературным редактором, тот поинтересовался, когда выйдет из печати его новая книга.
   «Какая книга?» – с горечью подумал Крейг, но ответил:
   – Дата пока не назначена, она уточняется. Вы хотели бы взять у меня интервью?
   – Думаю, мы лучше подождем, когда книга выйдет из печати, мистер Меллоу.
   «Долго же вам придется ждать», – подумал Крейг и положил трубку.
   – На «Огненной воде» сегодня вечеринка, – весело сообщила девушка.
   На какой-нибудь из яхт каждый день была вечеринка.
   – Вы собираетесь пойти туда?
   У нее был плоский гладкий живот между брюками и топом. Без очков она выглядела вполне привлекательной. Он только что заработал четверть миллиона на золотых сертификатах, а чуть раньше выглядел полным идиотом за обеденным столом.
   – У меня частная вечеринка на «Баву», для двоих.
   Она была хорошей терпеливой девушкой, и время ее пришло.
   Девушка просияла от радости, и Крейг понял, что был прав. Она действительно была милой.
   – Я заканчиваю в пять.
   – Я знаю. Приходи ко мне.
   «Одну отшить, другую осчастливить, – подумал он. – Значит, счет равный». Но конечно, это было не так.
* * *
   Крейг лежал на спине под простыней на широкой койке, заложив руки за голову, и слушал звуки в ночи: скрип руля в фиксаторе, стук фала по мачте, плеск волн о корпус. У другого берега бухты вечеринка на «Огненной воде» была в полном разгаре, он услышал далекий всплеск и пьяный смех, когда кого-то бросили за борт. Лежавшая рядом девушка что-то бормотала во сне.
   Она была очень нетерпеливой и умелой, но Крейг почему-то чувствовал беспокойство и неудовлетворенность. Ему хотелось подняться на палубу, но для этого пришлось бы разбудить девушку, которая, он точно знал, вновь была бы нетерпеливой, а ему совсем не хотелось заниматься любовью. Он лежал, и в голове его, как в волшебном фонаре, возникали фотографии Сэлли-Энн, которые вызывали из памяти другие, давно находящиеся в спячке, изображения, настолько яркие и живые, что он не только видел их, но и чувствовал запахи Африки, слышал ее звуки. Вместо пьяных криков яхтсменов он слышал бой барабанов на реке Чобе, вместо кислого запаха Ист-Ривер он чувствовал запах капель тропического ливня, упавших на запеченную солнцем землю. Его охватила сладостно-горькая ностальгия, и он не мог заснуть до утра.
   Девушка настояла на том, что сама приготовит завтрак. Это она умела делать значительно хуже, чем заниматься любовью, поэтому, когда она сошла на берег, Крейг больше часа наводил порядок на камбузе. Потом он спустился в салон, задернул шторой иллюминатор над рабочим и навигационным столом, чтобы звуки пристани не отвлекали его, и принялся за работу. Он перечитал десять последних страниц рукописи и понял, что ему едва ли удается спасти и пару. Он энергично взялся за работу, но персонажи не желали подчиняться и произносили банальные идиотские слова. Поработав час, он взял с полки над столом словарь и попытался найти синоним.
   – Дьявол, даже я знаю, что люди не говорят «малодушный» в обычном разговоре, – пробормотал он и положил огромный том на стол, и вдруг заметил выпавший из него лист бумаги.
   Обрадовавшись возможности прекратить борьбу со словами, он развернул лист и увидел, что это было письмо от девушки по имени Джанин, которая делила с ним мучения от ран войны, которая проделала вместе с ним долгий путь к выздоровлению, была рядом, когда он поднялся с кровати после потери ноги, сменяла его у руля яхты, когда они вышли в Атлантику. От девушки, которую он любил, на которой едва не женился и лицо которой мог вспомнить с большим трудом.
   Джанин прислала письмо из своего дома в Йоркшире за три дня до того, как вышла замуж за ветеринара, который был младшим партнером в фирме ее отца. Он медленно перечитал письмо, все десять страниц, и понял, почему он так долго прятал его от себя. Некоторые отрывки были не более чем обидными, другие же причиняли сильную боль.
   «Ты так часто и так долго был неудачником, что внезапный успех полностью опустошил тебя…»
   Он задумался. Что он создал, кроме одной-единственной книги? Она дала ему ответ.
   «Ты был таким нежным и ласковым, таким привлекательным своей мальчишеской неуклюжестью. Я хотела жить с тобой, но после того, как мы покинули Африку, все стало медленно увядать, ты постепенно становился грубым и циничным…
   Помнишь, когда мы познакомились с тобой, я сказала: «Ты всего лишь испорченный мальчишка, который отказывается от всего стоящего?» И это правда, Крейг. Ты отказался от наших отношений. Я не имею в виду всех этих куколок и охотниц за скальпами, у которых нет резинок в трусах. Я имею в виду, что ты перестал заботиться. Позволь дать тебе небольшой совет. Никогда не отказывайся от того, что ты умеешь делать действительно хорошо. Продолжай писать, Крейг. Иначе это будет величайшим грехом…»
   Он вспомнил, как высокомерно насмехался над этим советом, когда получил письмо. Сейчас он не мог насмехаться – был слишком испуган. Все произошло именно так, как предсказывала она.
   «Я действительно полюбила тебя, Крейг, не сразу, а постепенно. Ты приложил много усилий, чтобы разрушить это чувство. Я не люблю тебя, Крейг. Не думаю, что когда-нибудь смогу полюбить другого мужчину, даже того, за кого я выхожу замуж в субботу. Но ты нравишься мне и всегда будешь нравиться. Желаю тебе всего самого доброго, и бойся самого безжалостного своего врага – самого себя».
   Он сложил письмо, и ему захотелось выпить. Он спустился на камбуз и налил себе «Баккарди» – побольше рома, поменьше лайма. Он перечитал письмо, и на этот раз его особенно поразила одна фраза:
   «После того как мы покинули Африку, ты высох внутри, высохли твое сочувствие, твоя гениальность».
   – Да, – прошептал он. – Все высохло. Абсолютно все.
   Внезапно на него накатила волна ностальгии, невыносимая тоска по дому. Он потерял путь в жизни, его фонтан иссяк, и следовало возвращаться домой, к истоку.
   Он разорвал письмо на мелкие кусочки и бросил их в пенистые воды бухты, поставил стакан на комингс люка и прошел по сходне на пристань.
   С девушкой ему разговаривать не хотелось, и он воспользовался таксофоном у ворот пристани.
   Все оказалось проще, чем он предполагал. Девушка на коммутаторе быстро соединила его с секретаршей Генри Пикеринга.
   – Не уверена, что мистер Пикеринг сможет поговорить с вами. Кто его спрашивает?
   – Крейг Меллоу.
   Пикеринг практически мгновенно снял трубку.
   – У матабелов есть пословица: «Человек, попивший воды из Замбези, обязательно вернется, чтобы попить снова», – сказал Крейг.
   – Значит, вы испытываете жажду, – сказал Пикеринг. – Я так и думал.
   – Вы просили позвонить вам.
   – Лучше увидеться.
   – Когда? Сегодня?
   – А вы нетерпеливы. Погодите, сейчас посмотрю в ежедневнике. Как насчет шести часов сегодня? Раньше у меня не получится.
   Кабинет Пикеринга располагался на двадцать шестом этаже, и высокие окна выходили в глубокие пропасти улиц, устремленные к зеленому пятну Центрального парка.
   Генри налил Крейгу виски с содовой и подошел к окну. Они стояли и смотрели на внутренности города, пили виски, а огромный красный шар солнца отбрасывал причудливые тени в лиловых сумерках.
   – Думаю, хватит умничать, Генри, – сказал наконец Крейг. – Скажи, что тебе от меня нужно.
   – Возможно, ты прав, – согласился Генри. – Книга была лишь прикрытием. Согласен, мы поступили не совсем честно, но лично я с удовольствием увидел бы твой текст вместе с ее фотографиями…
   Крейг нетерпеливо махнул рукой, и Генри продолжил:
   – Я являюсь вице-президентом и начальником африканского отделения.
   – Я прочел твою должность на двери.
   – Несмотря на то что говорят многие наши критики, мы не являемся благотворительной организацией, скорее, мы – бастион капитализма. Африка – это континент экономически слабых стран. За очевидным исключением Южной Африки и нефтедобывающих стран на севере, все они являются с трудом выживающими сельскохозяйственными государствами без промышленной основы и с весьма небогатыми природными ресурсами.
   Крейг кивнул.
   – Некоторые из них совсем недавно добились независимости от старой колониальной системы и по-прежнему пользуются благами инфраструктуры, построенной белыми поселенцами, в то время как другие, например, Замбия, Танзания и Мапуту, давно погрузились в хаос летаргии и идеологических фантазий. Их спасти будет трудно. – Генри печально покачал головой и стал еще больше напоминать похожего на гробовщика аиста. – Но у нас остается шанс спасти другие страны, в частности, Зимбабве, Кению и Малави. Система в них по-прежнему работает, а фермы еще не переданы толпам скваттеров, железные дороги функционируют, есть небольшой приток иностранных капиталов от меди, хрома и туризма. Мы можем им помочь, если нам повезет.
   – А зачем вам это? – спросил Крейг. – Ты же сам сказал, что не занимаешься благотворительностью. К чему эти хлопоты?
   – Потому что, если мы не накормим их, рано или поздно нам придется с ними воевать. Догадываешься, в чьи красные лапы они попадут, если начнется голод?
   – Да. В твоих словах есть смысл. – Крейг сделал глоток виски.
   – Если вернуться на землю, – продолжил Генри, – то можно понять, что страны, включенные в наш список, обладают одним пригодным к освоению ресурсом, не таким осязаемым, как золото, но значительно более ценным. Они привлекательны для туристов с Запада. И если мы хотим хоть когда-нибудь получить прибыль от вложенных в эти страны миллиардов, мы должны сделать все, чтобы они оставались привлекательными.
   – Каким образом? – спросил Крейг.
   – Возьмем, например, Кению. Несомненно, там много солнца, есть пляжи, но этого достаточно много в Греции и на Сардинии, которые находятся значительно ближе к Берлину или Парижу. На Средиземноморье не хватает одного, а именно диких африканских животных. Именно ради того, чтобы увидеть их, туристы готовы провести несколько лишних часов в самолете. Именно они являются обеспечением наших займов. Доллары туристов позволяют нам сохранить бизнес.
   – О’кей, только не понимаю, зачем вам я.
   – Подожди, мы еще подойдем к этому. Позволь объяснить немного. Все, к сожалению, заключается в том, что первое, что видит получивший независимость чернокожий африканец после того, как белые спаслись бегством, – это слоновая кость, рога носорогов и много мяса на копытах. Один носорог или взрослый слон представляет собой большее богатство, чем обычный африканец может заработать честным трудом за десять лет. На протяжении пятидесяти лет эти богатства охранялись управлениями по защите диких животных, которыми руководили белые, но потом белые убежали в Австралию или Йоханнесбург, арабский шейх готов заплатить двадцать пять тысяч долларов за кинжал с рукояткой из рога носорога, а у победоносного партизана все еще есть «АК-47» в руках. Все очень логично.
   – Да, я сам это видел.
   – Подобное мы пережили в Кении. Браконьерство было доходным бизнесом, и во главе его стояли высшие чины государства. Я имею в виду, самые высшие. Потребовались пятнадцать лет и смерть президента, чтобы разрушить эту систему. Сейчас в Кении самые строгие законы по охране дикой природы, и, что самое главное, они соблюдаются. Нам пришлось использовать все наше влияние. Мы даже пригрозили прекратить поддержку страны, но теперь наши инвестиции защищены. – Генри на мгновение позволил себе выглядеть самоуверенным, но потом меланхолия снова овладела им. – Теперь нам предстоит проделать точно такой же путь в Зимбабве. Ты видел фотографии бойни на минном поле. Она была превосходно организована, как мы подозреваем, кем-то на самом верху. Мы должны остановить это.
   – Я все еще не услышал, как это все касается меня.
   – Нам нужен агент на месте. Человек, обладающий опытом, возможно, даже работавший в управлении по охране дикой природы. Человек, свободно разговаривающий на местном языке, у которого будут законные основания ездить по всей стране и задавать вопросы людям. Быть может, писатель, собирающий материал для новой книги, у которого есть знакомые в правительстве. Несомненно, если мой агент будет иметь международную известность, перед ним откроются многие двери. Эффективность его работы будет еще выше, если он является убежденным сторонником капитализма, уверенным в правильности наших действий.
   – Я – Джеймс Бонд?
   – Полевой агент Всемирного банка. Зарплата – сорок тысяч долларов в год плюс расходы и, конечно, удовлетворение от работы. Если ты не напишешь книгу, угощаю ужином в «Ля Гренуиль», с вином, которое сам выберешь.
   – Генри, я ведь уже говорил, перестань умничать, скажи обо всем открыто.
   Впервые Крейг услышал, как Генри засмеялся, и смех его был заразительным и немного хриплым.
   – Твоя проницательность лишь подтверждает правильность моего выбора. Хорошо, Крейг. Я кое о чем не сказал тебе. Не хотел усложнять, прежде чем ты поймешь суть вопроса. Позволь налить тебе виски.
   Он подошел к бару, изготовленному в виде антикварного глобуса, и продолжил объяснения, добавляя лед в стаканы.
   – Нам жизненно необходимо понимать глубинные процессы в интересующих нас странах. Другими словами, мы заинтересованы в эффективно действующей разведывательной сети. Наша сеть в Зимбабве оставляет желать лучшего. Недавно мы потеряли там ключевого человека. Он погиб в аварии по крайней мере так это выглядело. Перед смертью он успел кое-что сообщить нам, в частности, о государственном перевороте, готовящемся русскими.
   Крейг вздохнул.
   – Мы, африканцы, не слишком доверяем избирательным урнам. Считаться следует только с верностью племени и сильной руке. Переворот более эффективен, чем голосование.
   – Ты готов работать с нами? – спросил Генри.
   – Я полагаю, что расходы предусматривают билеты в первом классе? – поинтересовался Крейг.
   – У каждого человека есть цена, – нанес ответный удар Генри. – Это твоя?
   – Я так дешево не продаюсь. – Крейг покачал головой. – Но я представить не могу, что советские комики будут править страной, в которой погребена моя нога. Я согласен.
   – Я так и думал. – Генри протянул ему руку. Ладонь была холодной и поразительно сильной. – Я пошлю к твоей яхте курьера с досье и аварийным комплектом имущества. Досье изучи при курьере и верни, комплект можешь оставить.
   Комплект аварийного имущества Генри Пикеринга содержал различные карточки прессы, карточку члена клуба «ТВА Амбассадор», карточку неограниченного кредита Всемирного банка и изысканно украшенную эмалированную звезду с надписью «Инспектор – Всемирный банк» в кожаном чехле.
   Крейг взвесил звезду на ладони.
   – Можно убить льва-людоеда, – пробормотал он. – Понятия не имею, какая от нее еще будет польза.
   Досье оказалось гораздо более интересным. Закончив изучать его, он понял, что изменение названия с Родезии на Зимбабве было, вероятно, одной из наименее радикальных перемен, которую пришлось пережить его родной стране за последние несколько лет.
* * *
   Крейг осторожно вел взятый на прокат «фольксваген» между покрытых золотистой травой холмов, мастерски работая акселератором. Молодая девушка, матабелка, за стойкой компании «Авис» в аэропорту Булавайо предупредила его:
   – Бак залит, сэр, но я не знаю, где вам удастся заправиться. В Матабелеленде очень мало бензина.
   В самом городе Крейг увидел длинные очереди машин у заправочных станций, а владелец мотеля, который выдал ключи от бунгало, сумел все объяснить:
   – Мятежники Мапуту постоянно взрывают трубопровод от восточного побережья. Все дело в том, что у южноафриканцев этого добра достаточно, и они были бы рады его продать, но наши умники не желают покупать политически грязный бензин, поэтому жизнь в стране практически замерла. Конец политических грез. Чтобы выжить, мы вынуждены иметь с ними дело, уже пора это признать.
   Поэтому Крейг ехал медленно и осторожно, что его устраивало, поскольку давало возможность насладиться знакомыми пейзажами и оценить перемены, происшедшие за последние несколько лет.
   Он свернул с главной, покрытой щебнем, дороги, отъехав пятнадцать миль от города, и поехал по желтой грунтовой дороге на север. Через милю он подъехал к границе участка и сразу же увидел, что ворота пьяно покосились и были широко открыты, – в таком состоянии он увидел их впервые в жизни. Он остановился и попытался их закрыть, но рама была погнута, а петли заржавели. Он сошел с дороги и посмотрел на валявшийся в траве указатель.
   Указатель был сорван со столба, крепежные болты из него вырваны. Он лежал лицевой стороной вверх, и надпись, хотя и выцветшая на солнце, была еще хорошо видна:

   Племенная ферма «Кинг Линн»
   Дом Баллантайна I Прославленного
   Первого среди первых
   Владелец: Джонатан Баллантайн

   Крейг тут же представил огромного рыжего быка с горбатой спиной и болтающимся подгрудком, с синим знаком призера на щеке, идущего, качаясь от собственного веса, по выводному кругу, и своего деда по материнской линии Баву Баллантайна, гордо ведущего животное за бронзовое кольцо, вставленное в блестящий, влажный нос.
   Крейг вернулся к «фольксвагену» и поехал по полям, которые когда-то славились сочной и густой золотистой травой, а сейчас были похожи на макушку лысеющего мужчины средних лет. Он был поражен состоянием пастбища. Никогда, даже во время четырехлетней засухи пятидесятых, пастбища «Кинг Линн» не были в таком ужасном состоянии, и Крейг понял причину этого, только когда остановился у зарослей верблюжьей колючки, затенявших дорогу.
   Выключив двигатель, он сразу же услышал блеяние и был действительно потрясен.
   – Козы! – воскликнул он. – Козы на пастбищах «Кинг Линн».
   Душа Баву Баллантайна так и не обрела покоя. Козы на его любимых лугах! Крейг отправился на поиски животных. В одном стаде было больше двухсот животных. Некоторые, наиболее проворные, животные забрались на деревья и поедали кору и стручки с семенами, другие щипали траву до самых корней, так что она уже не могла выжить и закисляла почву. Крейг уже видел опустошения, вызванные этими животными на принадлежавших племенам землях.
   Стадо пасли два голых мальчика-матабела, которые обрадовались, когда Крейг заговорил с ними на их родном языке. Они быстро набили рты дешевыми конфетами, которые Крейг захватил с собой именно для такого случая, и затараторили, ничего не скрывая.
   – Да, сейчас на землях «Кинг Линн» живут тридцать семей, и каждая семья владеет своим стадом коз, лучших коз в Матабелеленде, – похвастались они.
   Под деревьями старый козел покрыл молодую козу и яростно задвигал спиной.
   – Видишь! – закричали пастухи. – Как охотно они размножаются. Скоро у нас будет больше всех коз.
   – А что случилось с белыми фермерами, которые здесь жили? – поинтересовался Крейг.
   – Сбежали! – с гордостью сообщили мальчишки. – Наши воины выгнали их туда, откуда они пришли, и сейчас земля принадлежит детям революции.
   Им было лет по шесть, но революционным жаргоном они уже овладели в совершенстве.
   У каждого мальчика на шее висела рогатка, сделанная из старого шланга, а на поясе – связка птиц, из нее подстреленных: жаворонки, соловьи и разноцветные нектарницы. Крейг знал, что на обед пастухи поджарят их на углях целиком, дав перьям просто обгореть, а потом с жадностью съедят черные тушки. Старый Баву Баллантайн нещадно выпорол бы любого пастушка, заметив у него рогатку.
   Пастушки проводили Крейга до дороги, выпросили еще по конфете и долго махали вслед, как старому другу. Несмотря на то что он увидел коз и подстреленных певчих птиц, Крейг снова испытал расположение к этим людям. В конце концов, они были его людьми, и он был рад вернуться домой.
   Он остановился на вершине холма и посмотрел на усадьбу «Кинг Линн». Лужайки погибли от недостатка ухода, на клумбах явно побывали козы. Даже отсюда было видно, что в главном доме никто не жил. Стекла были разбиты, оставив неприглядные, как от выбитых зубов, бреши, почти все листы шифера с крыши были украдены, и стропила выглядели как ребра скелета на фоне неба. Из украденных листов рядом со старыми загонами для скота были построены хижины скваттеров.
   Крейг спустился с холма и остановил машину у резервуара для дезинфекции. В резервуаре было сухо, и он был наполовину завален грязью и мусором. Он прошел мимо него к жилищам скваттеров. Здесь жило с полдюжины семей. Крейг отогнал бросившихся к нему с лаем собак несколькими точными бросками камней и подошел к сидевшему у одного из костров старику.
   – Приветствую тебя, почтенный отец. – Он снова ощутил радость от превосходного владения языком. Больше часа он сидел у костра и разговаривал со стариком, чувствуя, что слова без труда приходят на язык, а уши снова привыкают к ритму и оттенками синдебеле. Он узнал за этот час больше, чем за четыре дня с момента возвращения в Матабелеленд.
   – Нам обещали, что после революции у каждого человека будет красивая машина и пятьсот голов лучшего скота белых людей. – Старик плюнул в костер. – А сейчас машины есть только у министров. Нам говорили, что все будут сыты, а еда стоит в пять раз дороже, чем стоила до того, как Смит и белые сбежали. Все стоит в пять раз дороже: и сахар, и соль, и мыло.
   При белом режиме жесткий валютный контроль и не менее жесткий контроль цен на внутреннем рынке защищали страну от самых пагубных последствий инфляции, а сейчас люди наслаждались первыми результатами возврата в мировое сообщество, и местная валюта уже была девальвирована на двадцать процентов.
   – Мы не можем позволить себе разводить настоящий скот, – пояснил старик, – вынуждены разводить коз. Коз! – Он снова плюнул в костер и понаблюдал, как пенится слюна. – Коз! Как пожирающие грязь шоны. – Межплеменная ненависть кипела не хуже слюны в костре.
   Крейг оставил его у дымного костра и подошел к дому. Когда он поднимался по лестнице на широкую террасу, его вдруг охватило странное предчувствие, что сейчас из дома выйдет дедушка и поприветствует его, как всегда, колким замечанием. Он мысленно увидел перед собой щегольски одетого старика с густой седой шевелюрой и необыкновенно зелеными баллантайновскими глазами.
   – Вернулся домой, Крейг, как всегда, поджав хвост!
   Но никто, конечно, не вышел на веранду, покрытую мусором и пометом диких голубей, гнездившихся под стропилами.
   Он прошел по террасе к двухстворчатой двери библиотеки. Раньше дверь украшали два огромных бивня слона, которого прапрадедушка Крейга застрелил в шестидесятых годах девятнадцатого столетия. Эти бивни считались фамильной ценностью и всегда охраняли вход в «Кинг Линн». Старик Баву прикасался к ним каждый раз, когда проходил мимо, и на пожелтевшей кости были видны отполированные пятна. Теперь он увидел только дыры в кирпичной кладке от крепивших бивни болтов. Самому Крейгу из семейных ценностей досталась только коллекция семейных журналов в кожаных переплетах, в которых его предки скрупулезно описывали все события, происшедшие с момента приезда в Африку прапрадедушки более сотни лет назад. Бивни стали бы неплохим дополнением к журналам. Он дал себе обещание попытаться отыскать их. Несомненно, такие редкие экземпляры не могли исчезнуть бесследно.
   Он вошел в покинутый владельцами дом. Стеллажи, встроенные шкафы и половые доски были порублены скваттерами на дрова, стекла использовались в качестве мишеней мальчишками с рогатками. Исчезли книги, фотографии со стен и массивная мебель из родезийского тика. Дом представлял собой скорлупу, но еще прочную скорлупу. Крейг похлопал ладонью по стенам, сложенным прапрадедушкой Зоугой Баллантайном из обтесанных вручную камней и обретшим почти за сотню лет твердость алмаза. Он услышал чистый звенящий звук. Для превращения скорлупы в великолепный дом требовалось лишь немного воображения и очень много денег.
   Крейг вышел из дома и поднялся по склону к обнесенному стеной фамильному кладбищу в тени деревьев мсаса. Могильные камни заросли травой. Кладбище было неухоженным, но осталось неразрушенным, чего нельзя было сказать о многих других памятниках колониальной эры.
   Крейг присел возле могилы деда.
   – Привет, Баву, я вернулся, – сказал он и чуть не вскочил, когда в голове раздался язвительный голос старика:
   – Да, ты всегда прибегаешь сюда, если обожжешь задницу. Что случилось на этот раз?
   – Я иссяк, Баву, – громко ответил он на обвинение и замолчал. Он еще долго сидел здесь, пока душевное волнение немного не улеглось.
   – Здесь такой бардак, Баву, – заговорил он снова, и крошечная синеголовая ящерица скользнула в траву с надгробия старика, услышав его голос. – С террасы исчезли бивни, а на лугах пасутся козы.
   Он снова замолчал, но на этот раз для того, чтобы обдумать план и возможные расходы. Примерно через час он встал.
   – Баву, тебе понравится, если я прогоню коз с твоих пастбищ? – спросил он и направился к подножию холма, у которого оставил «фольксваген».
* * *
   Вернулся в город он около пяти часов. Агентство недвижимости и аукционный зал напротив «Стандард Банк» были еще открыты. Вывеска была перекрашена в алый цвет, и Крейг сразу же узнал дородного краснолицего аукциониста в шортах цвета хаки и рубашке с короткими рукавами и открытым воротом.
   – Итак, Джок, ты не удрал в щель, как все остальные, – поприветствовал он Джока Дэниелса.
   «Удрать в щель» было пренебрежительной фразой, означающей эмиграцию.
   Около ста пятидесяти тысяч белых родезийцев из двухсот пятидесяти тысяч «удрали в щель» с начала беспорядков, причем большинство из них покинули страну после того, как война была проиграна и к власти пришло правительство Роберта Мугабе.
   Джок уставился на него, не веря своим глазам.
   – Крейг! – закричал он наконец. – Крейг Меллоу! – Он сжал руку Крейга своей мозолистой лапой. – Нет, я решил остаться, хотя иногда мне бывает дьявольски одиноко. А ты просто молодец, клянусь Богом. В газетах писали, что ты получил за книгу целый миллион. Люди просто не могли в это поверить. «Старина Крейг Меллоу, – говорили они. – Подумайте только, не кто-нибудь, а Крейг Меллоу!»
   – Они так и говорили? – Улыбка Крейга стала напряженной, и он выдернул свою руку из могучих объятий.
   – Не могу сказать, что лично мне книга понравилась. – Джок покачал головой. – Из черных ты сделал просто героев, но именно это нравится за океаном, да? Черное – значит прекрасное, именно поэтому продается книга?
   – Некоторые критики называли меня расистом, – пробормотал Крейг. – Всем не угодишь.
   Но Джок его не слушал.
   – Послушай, Крейг, а почему ты написал, будто мистер Родс был педиком?
   Отец всех белых поселенцев Сесил Джон Родс умер восемьдесят лет назад, но старожилы все еще назвали его мистером Родсом.
   – Я привел основания в книге. – Крейг попытался успокоить его.
   – Он был великим человеком, Крейг, но нынешняя молодежь любит разносить в пух и прах былое величие. Тявкают на льва, как дворняжки.
   Крейг понял, что Джок только входит во вкус, и попытался сменить тему.
   – Может быть, выпьем, Джок? – предложил он, и Джок мгновенно замолчал. Румяные щеки и распухший лиловый нос объяснялись не только жарким африканским солнцем.
   – Вот это дело. – Джок облизал губы. – День был длинный и жаркий. Сейчас, только закрою контору.
   – Я принесу бутылку, мы выпьем здесь и поговорим без посторонних.
   Враждебность Джока исчезла без остатка.
   – Отличная мысль. В магазине осталось несколько бутылок «Димпл хейга». Не забудь захватить лед.
   Они расположились в крошечном кабинете Джока и стали пить отличное виски из дешевых толстых стаканчиков. Настроение Джока заметно улучшилось.
   – Крейг, я не уехал, потому что уезжать было некуда. В Англию? Не был там с самой войны. Профсоюзы и кошмарная погода? Большое спасибо. Им еще предстоит пережить то, что пережили мы, а здесь все уже закончилось. – Он налил себе виски из бутылки с впадинами для пальцев. – Если надумаешь уехать, разрешается взять с собой около двухсот долларов. Двести долларов, чтобы начать жить сначала в шестьдесят пять лет? Большое спасибо.
   – Ну и как здесь жизнь, Джок?
   – Знаешь, кого здесь называют оптимистом? Человека, который считает, что хуже быть не может. – Он захохотал и хлопнул ладонью по волосатой ляжке. – Шучу. Все не так уж плохо. Можно совсем неплохо жить, если забыть о старых стандартах, держать рот на замке и не вмешиваться в политику. Ничуть не хуже, чем везде.
   – А чем занимаются крупные фермеры и скотоводы?
   – Элита общества. Правительство наконец одумалось. Перестало болтать эту чушь о национализации земли. Наконец поняли, что им нужны белые фермеры, чтобы прокормить черные массы. Фермерами стали гордиться. Если приезжает какой-нибудь китайский коммунист или ливийский министр, ему показывают хозяйства белых фермеров, чтобы все выглядело пристойно.
   – А цена на землю?
   – В конце войны, когда черные захватили земли и стали вопить, что передадут их массам, землю просто невозможно было продать. – Джок поперхнулся виски. – Взять, например, компанию твоей семьи. Я имею в виду скотоводческую компанию «Ролендс», включающую в себя «Кинг Линн», «Квин Линн» и огромный участок на севере, на границе с заповедником Чизарира. Твой дядя Дуглас продал все до последнего акра всего за четверть миллиона долларов. Перед войной он мог попросить за земли порядка десяти миллионов.
   – Четверть миллиона? – Крейг был шокирован. – Он просто отдал ее!
   – Вместе со всем скотом, превосходными африканерскими быками и лучшими коровами, – подтвердил Джок с явным удовольствием. – Понимаешь, он не мог не уехать. Был членом кабинета Смита с самого начала и знал, что обречен, если к власти придет черное правительство. Продал землю швейцарско-немецкому консорциуму, который рассчитался с ним в Цюрихе. Старый Дуги уехал с семьей в Австралию. Конечно, он уже успел вывезти из страны несколько миллионов и смог купить себе небольшую скотоводческую ферму в Квинсленде. Оставаться пришлось только беднякам типа меня.
   – Выпей еще, – предложил Крейг и аккуратно вернул разговор на компанию «Ролендс».
   – Проклятые хитрые фрицы! – Язык Джока начал заплетаться. – Им достался весь скот. Потом они подкупили кого-то в правительстве, чтобы получить разрешение на экспорт, и перевезли все поголовье в Южную Африку. Я слышал, что там они получили почти полтора миллиона. Не забудь, это были самые лучшие племенные животные, даже лучшие из лучших. Прибыль составила больше одного миллиона, они вложили ее в золотые акции и заработали еще пару миллионов.
   – Они разорили фермы и бросили их? – спросил Крейг, и Джок кивнул с важным видом.
   – Они пытаются продать саму компанию. У меня есть все документы. Потребуется куча денег, чтобы купить скот и закрутить все снова. Никто не интересуется. Кому хочется ввозить деньги в страну, которая стоит на грани пропасти? Как ты думаешь?
   – Какова запрашиваемая цена? – беззаботно спросил Крейг, и Джок протрезвел, словно по мановению волшебной палочки, и уставился на Крейга наметанным взглядом аукциониста.
   – А тебя может это заинтересовать? – Взгляд его стал более проницательным. – Ты действительно получил миллион долларов за книгу?
   – Сколько они просят? – повторил Крейг.
   – Два миллиона. Поэтому я и не нашел покупателя. Многие местные парни с удовольствием заграбастали бы такие пастбища, но два миллиона… У кого могут быть такие деньги в этой стране?
   – А если предложить им получить деньги в Цюрихе, цена изменится?
   – А у Шона воняет из подмышек?
   – Как она изменится?
   – Возможно, они согласятся на миллион, но в Цю-рихе.
   – На четверть миллиона?
   – Никогда и ни за что. – Джок покачал головой.
   – Позвони им. Скажи, что земли захватили скваттеры и выселение их вызовет политические сложности. Скажи, что на пастбищах пасут коз и через год земли превратятся в пустыню. Обрати их внимание на то, что они получат назад то, что заплатили. Скажи также, что правительство пригрозило отобрать земли у отсутствующих землевладельцев. Они могут потерять все.
   – Ты все правильно говоришь, – согласился Джок. – Но четверть миллиона… Я напрасно трачу время.
   – Позвони им.
   – Кто оплачивает звонок?
   – Я. Ты ничего не потеряешь, Джок.
   Джок обреченно вздохнул.
   – Хорошо. Я им позвоню.
   – Когда?
   – Сегодня – пятница. Нет смысла звонить раньше понедельника.
   – Согласен. Кстати, ты не можешь достать для меня несколько канистр бензина?
   – Зачем он тебе?
   – Хочу съездить в Чизариру. Не был там уже лет десять. Надо взглянуть, если уж надумал покупать.
   – На твоем месте я бы туда не поехал. Это бандитская территория.
   – Вежливые люди называют их политическими диссидентами.
   – Это бандиты-матабелы, – веско произнес Джок. – Они либо проделают в твоей заднице больше, чем нужно, дыр, либо захватят в заложники и потребуют выкуп, либо и то и другое.
   – Достань бензин, я сам решу, как мне поступить. Вернусь в начале следующей недели, и хочу знать, что твои приятели в Цюрихе думают о моем предложении.
* * *
   Местность была изумительно красивой, дикой и не тронутой человеком. Никаких оград, возделанных земель, никаких зданий. Она была защищена от притока земледельцев и скотоводов поясом распространения мухи цеце, протянувшимся от долины Замбези до лесов вдоль откоса.
   С одной стороны участок граничил с заповедником Чизарира, с другой – с заповедником Мзола, причем оба заповедника являлись огромными сокровищницами дикой природы. Во время депрессии тридцатых годов Баву сам выбрал участок и заплатил по шесть пенсов за акр. Приобрел одну тысячу акров за две тысячи пятьсот фунтов. «Конечно, эти земли никогда не будут пригодными для разведения скота, – сказал он однажды Крейгу, когда они разбили лагерь под огромными фиговыми деревьями рядом с полноводной зеленой Чизарирой и наблюдали, как песчаные куропатки стремительно скользили на фоне заходящего солнца и садились на белый, как сахарный песок, противоположный берег. – Пастбища слишком кислые, к тому же цеце убьют любое животное, которое ты попытаешься здесь развести, но именно поэтому этот уголок останется нетронутой старой Африкой.
   Старик использовал участок в качестве охотничьих угодий и уединенного места отдыха. Он не обносил его колючей проволокой, не построил на нем даже хижины, предпочитая спать на голой земле под развесистым фиговым деревом.
   Охотился здесь Баву очень выборочно, только на слонов, львов, носорогов и буйволов, словом, только на опасную дичь, которую, впрочем, он ревниво оберегал от других стрелков, не делая исключения даже для своих сыновей и внуков.
   «Это мой маленький личный рай, – говорил он. – И я достаточно сильно тебя люблю, чтобы сохранить его в таком состоянии».
   Крейг полагал, что последней дорогой к омутам пользовались они с дедом, и было это десять лет назад. Дорога заросла, слоны повалили на нее деревья мопани, устроив своего рода примитивные заграждения, ливни размыли ее.
   – Извини меня, мистер Авис, – пробормотал Крейг и направил маленький прочный «фольксваген» на дорогу.
   Однако автомобиль с передним приводом был достаточно легким и проворным, чтобы преодолеть даже самые коварные пересохшие русла рек, правда, Крейгу иногда приходилось мостить их ветвями деревьев, чтобы колеса не проваливались в мелкий песок. Много раз он сбивался с дороги и находил ее только после утомительных поисков пешком.
   Один раз он провалился в нору муравьеда, и ему пришлось поднимать домкратом переднюю ось, несколько раз ему приходилось огибать устроенные слонами заграждения. В конце концов он вынужден был оставить машину и пройти последние несколько миль пешком. К реке он подошел с последними лучами заката.
   Он свернулся на одеяле, которое стянул из мотеля, и безмятежно проспал всю ночь, проснувшись с первыми красными лучами великолепного африканского рассвета. Он позавтракал холодными консервированными бобами, сварил кофе и, оставив рюкзак и одеяло под деревом, пошел по берегу реки.
   Пешком он мог обойти лишь крошечную часть широкого клина дикой местности, растянувшейся на сотни тысяч акров, но река Чизарира была сердцем и главной артерией этого края. То, что он здесь увидит, позволит ему понять, какие перемены произошли со времени его последнего посещения.
   Почти мгновенно он понял, что в лесу было много животных разных видов: увидев его, немедленно разбежались, мелькнув белоснежными хвостиками, пугливые антилопы куду со спиральными рогами, грациозные импалы парили, как розовый дым между деревьями. Потом он нашел следы более редких животных. Сначала он увидел свежие следы леопарда у самой кромки воды, где кошка пила ночью, затем удлиненные, похожие на слезы следы и шарики помета величественной черной лошадиной антилопы.
   Он пообедал ломтиками колбасы, которые отрезал складным ножом и запивал терпким белым соком плодов баобаба. Потом он углубился по узкой извилистой звериной тропе в густые заросли эбенового кустарника. Не успел он сделать и сотни шагов, как вышел на открытое место среди зарослей переплетенных веток и мгновенно ощутил приступ радости.
   Здесь воняло, как в загоне для скота, только сильнее. Он понял, что попал к навозной куче, к которой животные по привычке возвращались, чтобы испражняться. По характеру испражнений, состоявших из переваренных веток и коры, а также по тому, что они были перемешаны и разбросаны, Крейг понял, что они принадлежали черным носорогам, одному из самых редких, исчезающих видов животных Африки.
   В отличие от белых носорогов, которые обычно паслись на лугах и были апатичными и спокойными животными, черные носороги ощипывали нижние ветки кустов и часто заходили в заросли. По характеру они были вздорными, любопытными, глупыми и раздражительными животными, которые могли наброситься на кого или на что угодно, включая людей, лошадей, грузовики или паровозы.
   Перед войной один печально известный зверь жил на границе долины Замбези, недалеко от того места, где автомобильная и железная дороги спускались к водопаду Виктория. Всего он уничтожил восемнадцать грузовиков и автобусов, подстерегая их на крутом склоне, где машины вынуждены были сбавлять скорость до пешеходной, и бросаясь в лобовую атаку, чтобы пробить рогом радиатор и удалиться с довольным видом и победоносными криками в клубах пыли.
   В конце концов он переоценил свои силы и решил пободаться с экспрессом к водопаду Виктория, бросившись на него по рельсам подобно средневековому рыцарю на турнире. Локомотив шел со скоростью двадцать миль в час, носорог весил около двух тонн и двигался приблизительно с такой же скоростью в противоположном направлении, поэтому их встреча была монументальной. Экспресс, беспомощно вращая колесами, со скрежетом остановился, и на этом закончилась карьера носорога в качестве разрушителя радиаторов.
   Крейг с радостью определил, что в последний раз кучу посещали не более двенадцати часов назад, и это была семья носорогов, состоявшая из самца, самки и детеныша. Крейг с улыбкой вспомнил старую легенду матабелов о том, почему носорог раскидывает навоз. Судя по ней, делает он это из страха перед дикобразом – единственным животным, от которого огромный зверь убегал, храпя от ужаса.
   Матабелы рассказывали, что когда-то давным-давно носорог попросил у дикобраза иглу, чтобы зашить рану от колючки на своей толстой коже. Зашив рану бечевкой из коры, носорог зажал иглу в губах, стал восхищаться своим мастерством и по невнимательности проглотил иглу. Он до сих пор ищет ее в навозе и старательно избегает встреч с дикобразом, боясь его упреков.
   Во всем мире сохранилось не более нескольких тысяч черных носорогов. Крейг был безумно рад, что несколько животных сохранились в этой местности, а это делало его гипотетические планы более оправданными и осуществимыми.
   С улыбкой на губах он пошел по самому свежему следу и успел пройти не более полумили, когда услышал за серой непроницаемой стеной кустарника встревоженное верещание, а потом увидел стаю ткачиков. Эти шумные птицы жили вместе с крупными африканскими животными и питались исключительно клещами и кровососущими мухами, кишащими в их шкурах, и в знак благодарности всегда сообщали о приближении опасности.
   Почти сразу за встревоженными криками птиц последовало оглушающее пыхтение и фырканье, кусты с треском раздвинулись, и Крейг наконец увидел, как огромное серое животное выскочило на тропу всего в тридцати шагах от него и с возмущенным ревом принялось высматривать подслеповатыми глазками поверх двух отполированных рогов подходящий объект нападения.
   Крейг отлично знал, что слабые глаза животного могут различить неподвижно стоящего человека на расстоянии не более пятнадцати шагов, к тому же легкий ветерок дул прямо ему в лицо. Тем не менее он сосредоточился и приготовился отскочить в сторону, если носорог бросится на него. Зверь с поразительным проворством переступал с ноги на ногу, явно не желая успокаиваться, и в пылком воображении Крейга его рог становился с каждой секундой длиннее и острее. Он незаметно достал складной нож из кармана. Животное почувствовало движение и приблизилось на несколько шагов, так что Крейг оказался на границе его поля зрения и в серьезной опасности.
   Коротко взмахнув рукой, он бросил нож над головой носорога в кусты позади него. Раздался громкий треск, когда нож ударился о ветку.
   Носорог мгновенно развернулся и бросился на звук. Кусты расступились, как перед танком «центурион», и треск постепенно стих, когда носорог поднялся по склону и перевалил за гребень в поисках противника. Крейг тяжело опустился на тропу и согнулся, задыхаясь от хохота, граничившего с истерикой.
   В течение следующих нескольких часов ему удалось отыскать три впадины, заполненные вонючей стоячей водой, которую эти странные животные предпочитали чистым проточным водам реки, и он решил, где разместить укрытия, из которых туристы будут наблюдать за носорогами с близкого расстояния. Конечно, рядом с водопоями следует установить соляные лизунцы, которые привлекут животных, чтобы туристы могли глазеть на них и фотографировать.
   Расположившись на бревне рядом с водопоем, он обдумал факторы, говорившие в пользу осуществления проекта. Сейчас он находился в часе полета от водопада Виктория – одного из семи чудес света, привлекавшего каждый месяц тысячи туристов. До его лагеря крюк будет совсем небольшим и лишь ненамного удорожит стоимость перелета. У него были редкие животные, предложить которых могли лишь немногие заповедники и лагеря, а также много других зверей, сконцентрированных на относительно небольшой площади. Граничил его участок с двумя малоразвитыми заповедниками, являвшимися постоянными источниками интересных животных.
   По его мнению, следовало построить лагерь типа «шампанское с икрой», похожий на частные владения, граничившие с Национальным парком Крюгера в Южной Африке. Он построит небольшие лагеря, достаточно далеко друг от друга, чтобы у посетителей создавалось впечатление, что вся дикая природа принадлежит только им. Он наймет обаятельных и знающих проводников, которые будут подвозить туристов на «лендроверах» и подводить пешком к редким и потенциально опасным животным, чтобы приключение казалось захватывающим. Он обеспечит шикарную обстановку в лагере, куда туристы будут возвращаться по вечерам, включая кондиционирование воздуха, изысканную кухню и лучшие вина. Еще он наймет очаровательных молодых девушек, которые будут развлекать гостей, будет показывать фильмы о дикой природе, приглашать самых лучших экспертов для чтения лекций. И все это он будет предоставлять по безумно высокой цене, имея в виду обслуживание туристов самого высокого уровня.
   В свой примитивный лагерь под фиговыми деревьями Крейг вернулся, когда стемнело. Его лицо и руки покраснели от солнца, шея распухла от укусов мух цеце, культя ныла от непривычной нагрузки. Крейг слишком устал, чтобы готовить ужин, поэтому он просто отстегнул протез, выпил виски из пластмассовой кружки, завернулся в одеяло и почти мгновенно уснул. Он проснулся на несколько минут среди ночи, чтобы справить нужду, и попутно насладился рычанием охотившегося прайда львов.
   Разбудили его похожие на свист крики диких голубей, питавшихся на дереве, и он почувствовал себя голодным как волк и, самое главное, абсолютно счастливым, каким не чувствовал себя уже много лет.
   Позавтракав, он допрыгал на одной ноге до реки, захватив с собой номер журнала «Фармерс Уикли» – библии африканских фермеров. Там он сел в воду, ощутив голым задом приятное покалывание крупных песчинок, а все еще нывшей культей – прохладную воду реки, стал изучать цены на скот и подсчитывать в уме возможные расходы.
   Ему пришлось быстро пересмотреть свои слишком амбициозные планы, когда он подсчитал, во что выльется приобретение племенного скота для «Кинг Линн» и «Квин Линн». Консорциум продал скот за полтора миллиона, а цены с того времени успели подняться.
   Придется начать с хороших быков и скрещенных коров и постепенно развивать свою породу. Тем не менее расходы будут высокими, с учетом переоснащения ферм и строительством туристского лагеря здесь, на Чизарире. Кроме того, ему придется выселить скваттеров, а это возможно будет сделать, только предложив им финансовую компенсацию. Как говорил старик Баву, сосчитай, сколько это будет стоить, по твоему мнению, а потом умножь на два.
   В кредит он мог записать то, что он сам жил достаточно экономно на яхте, в отличие от многих других молодых авторов, добившихся внезапного успеха. Книга была в списке бестселлеров по обеим сторонам Атлантики в течение почти года, была включена в списки рекомендуемых книг тремя основными книжными клубами, была также переведена на несколько языков, включая хинди. Кроме того, вышел сокращенный вариант в «Ридерс Дайджест», был снят телевизионный сериал, были подписаны контракты на издание книги в мягкой обложке. Впрочем, нельзя забывать, что в конце процесса в его накопления запустил руки налоговый инспектор.
   Ему повезло, что после такого опустошительного набега у него осталось то, что он имел сейчас. Он занимался спекуляциями золотом и серебром, ему три раза сопутствовал успех в игре на бирже, и, наконец, он вовремя перевел все средства в швейцарские франки. Кроме того, он мог продать яхту. Всего месяц назад ему предлагали за «Баву» сто пятьдесят тысяч долларов, но ему и сейчас не хотелось с ней расставаться. Еще он мог попробовать выбить у Эша Леви крупный аванс за ненаписанный роман и, в конце концов, заложить душу.
   Подсчитав все, он понял, что в лучшем случае, используя все возможности и источники кредитования, ему удастся собрать полтора миллиона. А не хватать будет примерно такой же суммы.
   «Итак, мой любимый банкир Генри Пикеринг, тебя ждет большой сюрприз!» – Он беззаботно улыбнулся, подумав, что нарушает золотое правило предусмотрительного инвестора и кладет все яйца в одну корзину. «Дорогой Генри, наш компьютер выбрал вас в качестве счастливого кредитора, одноногого исчерпавшего себя писаки на сумму в полтора миллиона долларов». Ни до чего лучшего в данный момент он додуматься не мог, кроме того, что следовало дождаться ответа консорциума Джока Дэниелса. Он переключился на более земные размышления.
   Он нырнул и сделал глоток чистейшей сладкой воды. Чизарира была небольшим притоком великой Замбези, значит, он пил воду Замбези, как обещал Генри Пикерингу. Название «Чизарира» было не очень удобным для произношения и запоминания западными туристами. Ему требовалось название, под которым он будет продавать свой африканский рай.
   – «Воды Замбези», – громко произнес он. – Я назову лагерь «Воды Замбези». – Он чуть не задохнулся, услышав совсем рядом мужской голос:
   – Должно быть, он – сумасшедший.
   Это был низкий и мелодичный голос матабела.
   – Сначала он является сюда один и без оружия, потом сидит среди крокодилов и разговаривает с деревьями!
   Крейг быстро перевернулся на живот и уставился на троих мужчин, бесшумно появившихся из леса и теперь стоявших в десяти шагах. Их лица были холодны и лишены всякого выражения.
   Все трое были одеты в выцветшие джинсовые костюмы – униформу партизан. Они с привычной небрежностью держали в руках автоматы «АК-47», которые нельзя было спутать с другим оружием благодаря изогнутым рожкам и фанерным прикладам.
   Джинсы, «АК-47» и матабелы – Крейг практически не сомневался в том, с кем ему пришлось встретиться. Регулярные войска Зимбабве были одеты в рабочую форму или боевые комбинезоны, вооружены оружием НАТО и говорили на языке шонов. Эти люди были бойцами распущенной Зимбабвийской народной революционной армии, стали политическими мятежниками, не подчинявшимися никаким законам, не признававшими никакой власти, превращенными кровопролитной войной в жестоких, безжалостных людей со смертью в руках и в глазах. Несмотря на то что Крейга предупреждали о такой возможности, что он даже в какой-то мере ждал этой встречи, во рту у него пересохло и он ощутил приступ тошноты.
   – Нам не следует брать его в заложники, – сказал самый молодой из партизан. – Мы можем просто пристрелить его и закопать, а потом сказать, что он у нас.
   Ему было лет двадцать пять, и Крейг подозревал, что он убил по человеку за каждый год жизни.
   – Шесть заложников, которых мы захватили у водопада Виктория, причинили нам только неприятности, а потом мы их все равно пристрелили, – согласился второй партизан, и оба они посмотрели на третьего. Он был всего на несколько лет старше, но не могло возникнуть сомнения в том, что именно он был лидером. Тонкий шрам рассекал его лицо от уголка рта до линии волос на виске, и казалось, что он постоянно криво усмехается.
   Крейг вспомнил происшествие, которое они обсуждали. Партизаны остановили туристический автобус по дороге к водопаду и захватили в заложники шесть мужчин: канадца, американцев и британца, выдвинув требование освободить политических заключенных. Несмотря на интенсивные поиски полиции и частей регулярной армии, заложники так и не были найдены.
   Лидер с обезображенным лицом долго смотрел на Крейга темными дымчатыми глазами, потом перевел большим пальцем предохранитель на автоматический огонь.
   – Настоящий матабел никогда не убивает кровного брата племени. – Крейг с огромным усилием заставил себя говорить спокойно, без малейшего признака страха. Он говорил на синдебеле настолько безупречно и свободно, что лидер удивленно заморгал.
   – Хау! – сказал он удивленно. – Ты говоришь как мужчина, но о каком кровном брате идет речь?
   – О товарище министре Тунгате Зебиве, – ответил Крейг и заметил, как тут же изменился взгляд лидера и пришли в замешательство его товарищи. Он произнес слова, которые вывели их из равновесия и отложили его казнь на мгновение, но автомат лидера был по-прежнему взведен и направлен ему в живот.
   Молчание нарушил самый молодой партизан, заговоривший слишком громко, чтобы скрыть свою нерешительность:
   – Бабуин может прокричать с вершины холма имя могучего льва с черной гривой, заявляя о его покровительстве, но знает ли сам лев этого бабуина? Убей его, и покончим с этим.
   – Но он говорит как брат, – пробормотал лидер. – И товарищ Тунгата не знает жалости…
   Крейг понимал, что его судьбу мог решить даже незначительный толчок в любом направлении.
   – Я докажу, – сказал он чуть дрожащим голосом. – Мне нужно только дойти до рюкзака.
   Лидер медлил с ответом.
   – Я голый, – сказал Крейг. – Нет никакого оружия, даже ножа, а вас трое с автоматами.
   – Иди! – разрешил матабел. – Но иди осторожно. Уже много лун я никого не убивал и чувствую желание это сделать.
   Крейг осторожно поднялся и сразу же заметил интерес в их глазах, когда они увидели его укороченную ногу и компенсирующее мышечное развитие другой ноги и всего остального тела. Интерес сменило настороженное уважение, когда они увидели, как легко Крейг передвигается на одной ноге. Вода все еще стекала с твердых мышц живота и спины, когда он добрался до рюкзака. Он подготовился к такой встрече и достал из кармана рюкзака бумажник, а из него цветную фотографию, которую передал лидеру.
   На фотографии были изображены двое мужчин, сидевшие на капоте древнего «лендровера». Они, смеясь, обнимали друг друга за плечи. Каждый держал в руке банку с пивом и приветствовал ею фотографа. Дух товарищества и согласия между ними был очевиден.
   Партизан со шрамом долго рассматривал ее, потом поставил автомат на предохранитель.
   – Это товарищ Тунгата, – сказал он и передал фотографию другим.
   – Возможно, – неохотно согласился самый молодой, – но очень давно. Я думаю, его надо пристрелить.
   Теперь его мнение скорее являлось желанием, чем решимостью.
   – Товарищ Тунгата проглотит тебя, не разжевывая, – безо всякого выражения произнес его товарищ и повесил автомат на плечо.
   Крейг поднял протез и ловко пристегнул его к культе. Партизаны тут же заинтересовались и, забыв на минуту о своих кровожадных намерениях, столпились вокруг него, чтобы получше рассмотреть удивительный придаток.
   Зная, как африканцы любят шутки, Крейг решил показать несколько трюков. Он сплясал джигу, ударил себя, даже не поморщившись, по голени, потом сорвал с самого молодого и кровожадного партизана шляпу, скомкал ее и с криком «Пеле!» ударил с полулета протезом, забросив головной убор на нижнюю ветку фигового дерева. Двое других партизан улюлюкали и смеялись до слез над унижением своего молодого товарища, когда тот полез на дерево, чтобы снять свою шляпу.
   Точно оценив их настроение, Крейг открыл рюкзак и достал кружку и бутылку виски. Щедро плеснув виски в кружку, он протянул ее лидеру.
   – За братство, – сказал он.
   Партизан прислонил автомат к стволу дерева и взял кружку. Он выпил виски одним глотком и блаженно выпустил пары через нос и рот. Двое других приняли кружки с таким же удовольствием.
   Потом Крейг надел штаны и сел на рюкзак, поставив перед собой бутылку, а они, положив оружие на землю, разместились на корточках полукругом перед ним.
   – Меня зовут Крейг Меллоу.
   – Мы будем называть тебя Куфелой, – сказал лидер, – потому что твоя нога ходит сама по себе.
   Остальные партизаны одобрительно захлопали, и Крейг налил всем еще виски, чтобы отпраздновать свое крещение.
   – Товарищи зовут меня Бдительный, – представился лидер. Почти все партизаны выбрали себе noms de guerre... – Это товарищ Пекин. – Крейг предположил, что это была дань уважения китайским инструкторам. – А это, – лидер указал на самого молодого партизана, – товарищ Доллар.
   Крейг с трудом удержался от смеха над таким нелепым сочетанием идеологий.
   – Товарищ Бдительный, – сказал он. – Канки пометили тебя.
   Канками или шакалами, называли силы безопасности, и Крейг предположил, что лидер будет гордиться своими боевыми ранами.
   Товарищ Бдительный провел ладонью по щеке.
   – Штыком, – сказал он. – Они решили, что я умер, и оставили гиенам.
   – А твоя нога? – спросил Доллар. – Потерял на войне?
   Утвердительный ответ дал бы им понять, что он воевал против них. Реакция была бы непредсказуемой, но Крейг помедлил всего мгновение и кивнул.
   – Наступил на одну из наших мин.
   – На собственную мину! – радостно воскликнул Бдительный. – Он наступил на собственную мину!
   Другие тоже посчитали это смешным, и Крейг не заметил и намека на злобу.
   – Где? – поинтересовался Пекин.
   – У реки, между Казангулой и водопадом Виктория.
   – О да. – Они важно кивнули друг другу. – Плохое место. Мы часто переходили там границу, – вспомнил Бдительный. – Именно там мы сразились со Скаутами.
   Скауты Баллантайна были элитным подразделением сил безопасности, а Крейг служил там в качестве оружейника.
   – В тот день, когда я наступил на мину, Скауты преследовали ваших людей через реку. Был ужасный бой на замбийском берегу, и все Скауты погибли.
   – Хау! Хау! – воскликнули они восхищенно. – Славный был денек. Мы были там, сражались вместе с товарищем Тунгатой.
   – Какой бой, какая бойня была, когда мы заманили их в ловушку. – Глаза Доллара загорелись жаждой убийства.
   – Как они сражались! Клянусь матерью Нкулу-кулу! Как они сражались! Это были настоящие мужчины.
   Крейг почувствовал тошноту, вспомнив тот день. Его двоюродный брат Ролланд Баллантайн лично повел Скаутов через реку. Крейг, истекая кровью, лежал на минном поле, а Ролланд со своими людьми сражался насмерть всего в нескольких милях от него. Их тела были осквернены этими людьми, а сейчас они обсуждали те страшные события, как незабываемый футбольный матч.
   Крейг налил еще виски. Как он ненавидел их тогда, называя «террами», сокращенно от «террористы», ненавидел той лютой ненавистью, которой ненавидят нечто, грозящее самому дорогому в твоей жизни, самому твоему существованию. А сейчас он приветственно поднимал кружку с виски и пил за их здоровье. Он слышал, что пилоты люфтваффе и ВВС Великобритании на своих встречах вспоминают минувшую войну скорее как товарищи, а не как смертельные враги.
   – А где ты был, когда мы ракетами подожгли хранилище в Хараре и сожгли все топливо? – спрашивали они.
   – Ты помнишь, как Скауты свалились с неба на наш лагерь в Молингуши? Они убили восемьсот наших. Я был там, – похвастался Пекин. – Но меня они не поймали.
   Крейг понял, что больше не испытывает к ним ненависти. Под слоем жестокости и свирепости, нанесенным на них войной, они оставались настоящими матабелами, которых он всегда любил за безудержную веселость, чувство гордости за себя и свое племя, личную честность, верность и соблюдение, пусть достаточно своеобразного, кодекса чести. Крейг почувствовал расположение к ним, и они ответили ему тем же.
   – Что заставило тебя приехать сюда, Куфела? Такой разумный человек направился в логово леопарда, не взяв даже палки? Должно быть, ты слышал о нас – и все равно пришел.
   – Да, я слышал о вас. Слышал, что вы – бесстрашные люди, как старые воины Мзиликази.
   Они по достоинству оценили комплимент.
   – Но я пришел сюда, чтобы познакомиться и поговорить, – продолжил Крейг.
   – Зачем?
   – Я напишу книгу, а в ней правдиво расскажу о том, кто вы такие и за что сражаетесь.
   – Книгу? – к Пекину мгновенно вернулась подозрительность.
   – Какую книгу? – поддержал его Доллар.
   – Кто ты такой, чтобы писать книгу? – Бдительный не скрывал своего презрения. – Ты слишком молод. Книги пишут великие ученые люди. – Как и все безграмотные африканцы, он относился с благоговейным ужасом к печатному слову и с глубоким почтением к сединам.
   – Одноногий писатель книг? – насмешливо спросил Доллар, а Пекин хихикнул и потянулся за автоматом. Он положил его на колени и снова хихикнул. Настроение изменилось снова.
   – Если он врет о своей книге, – предположил Доллар, – может быть, он врет и о дружбе с товарищем Тунгатой.
   К такому повороту событий Крейг был тоже готов. Он достал из клапана рюкзака большой конверт, а из него – толстую пачку газетных вырезок. Он намеренно долго перебирал их, чтобы насмешливое недоверие матабелов сменилось интересом, потом передал одну вырезку Бдительному. Сериал по книге демонстрировался по зимбабвийскому телевидению два года назад, до того, как эти партизаны вернулись в буш, и пользовался огромным успехом.
   – Хау! – воскликнул Бдительный. – Это же старый король Мзиликази!
   На фотографии в начале статьи были изображены Крейг и члены съемочной группы. Партизаны мгновенно узнали чернокожего американского актера, сыгравшего старого короля матабелов. Он был в костюме из шкур леопарда и перьев цапли.
   – А это ты? С королем? – Они были поражены не менее, чем его фотографией с Тунгатой.
   Была еще одна фотография, сделанная в книжном магазине «Дабблдей» на Пятой авеню, на которой Крейг стоял рядом с огромной пирамидой из книг, на вершине которой находился его увеличенный портрет с суперобложки.
   – Это ты? – Они были просто потрясены. – Ты написал эту книгу?
   – Теперь вы верите мне? – спросил Крейг, но Бдительный еще долго рассматривал доказательства, прежде чем согласиться.
   Шевеля губами, он прочитал статьи, вернул вырезки Крейгу и произнес серьезным тоном:
   – Куфела, хоть ты и молод, ты действительно знаменитый писатель.
   Теперь они поразили его своим трогательным нетерпением, с которым рассказывали о своих обидах. Они напоминали просителей на индабе племени, где рассматривались дела и выносились приговоры старейшин. Они говорили, а солнце поднималось по голубому и чистому, как яйцо цапли, небу, достигло зенита и начало неторопливый спуск к своей кровавой смерти на закате.
   Они говорили о трагедии Африки, о разобщенности могучего континента, в которой заключались все причины насилия и бед, о единственной неизлечимой болезни, заразившей всех, – межплеменной вражде.
   Матабелы против машонов.
   – Пожиратели грязи, – называл их Бдительный, – притаившиеся в норах, изгнанники на вершинах холмов, шакалы, которые кусаются, только если повернуться к ним спиной.
   Это было презрение воина к купцу, человека прямого действия к коварному посреднику и политику.
   – Машоны были нашими собаками с той поры, когда великий Мзиликази перешел Лимпопо. Они были амахоли, рабами и сыновьями рабов.
   Вытеснение одного племени над другим и господство сильного племени над слабым были характерны не только для Зимбабве, на протяжении веков они происходили практически во всех странах континента. На севере высокомерные маси совершали набеги и терроризировали менее воинственное племя кикуйю, высокорослые ватуси, считавшие любого человека ниже шести футов карликом, поработили добродушных хуту. И в каждом случае рабы компенсировали недостаток жестокости политическим коварством и, как только исчезала защита белых колонистов, либо уничтожали своих мучителей, как поступили хуту с ватуси, либо выхолащивали Вестминстерскую доктрину отменой основных пунктов и правил, обеспечивающих равноправие, и, используя численное превосходство, ставили своих прежних хозяев в положение политического подчинения, как поступили кикуйю с масаями.
   Практически тот же процесс происходил в Зимбабве. Белые поселенцы перестали играть решающую роль в результате войны, и концепция игры по правилам и целостности, применяемая белыми администраторами и государственными служащими ко всем племенам, исчезла вместе с этими администраторами и служащими.
   – Пять пожирающих грязь машонов на одного матабела, – с горечью сообщил Бдительный Крейгу, – но это не дает им права властвовать над нами. Пять рабов имеют право диктовать свою волю королю? Должен ли лев задрожать, услышав лай пяти бабуинов?
   – Так происходит в Англии и Америке, – мягко заметил Крейг. – Должна преобладать воля большинства…
   – А я мочусь с огромной силой на волю большинства, – легко отверг доктрину демократии Бдительный. – Такое может работать в Англии и Америке, но здесь – Африка. Здесь такое не пройдет. Я не склонюсь перед волей пяти пожирателей грязи. Так же как перед волей сотни или тысячи. Я – матабел и подчинюсь воле только одного человека – короля матабелов.
   «Да, – подумал Крейг, – это Африка. Старая Африка, пробуждающаяся от транса сотен лет колониализма и возвращающаяся к прежней вере».
   Он подумал о десятках тысяч молодых, полных сил англичан, которые за очень маленькое вознаграждение решили посвятить свою жизнь службе в Министерстве по делам колоний, которые трудились изо всех сил, чтобы привить своим подопечным уважение к протестантской трудовой этике, идеалы игры по правилам Вестминстерской доктрины, о молодых людях, которые вернулись в Англию преждевременно состарившимися и подорвавшими здоровье, чтобы прожить остаток своих дней на жалкую пенсию, свято веря, что прожили жизнь ради чего-то ценного и вечного. Подозревали ли они когда-нибудь, что все усилия пропали даром?
   Границы, установленные колониальной системой, были аккуратными и четкими. Они проходили по берегам рек или озер, по горным хребтам, а если таковые отсутствовали, белый топограф с теодолитом просто проводил прямую линию. «Это часть является Германской Восточной Африкой, а эта – Британской». Они не принимали во внимание племена, которые разделяли надвое, вбивая свои разбивочные колышки.
   – Многие наши живут за рекой в Южной Африке, – сказал Пекин. – Все было бы по-другому, если бы они были с нами. Нас было бы больше, а сейчас мы разделены.
   – А шоны коварны, коварны, как бабуины, спустившиеся ночью с холмов, чтобы опустошить маисовые поля. Они знают, что один воин-матабел пожрет сотню его солдат, поэтому, когда мы впервые восстали против них, они позвали на помощь белых солдат правительства Смита, которые…
   Крейг помнил озлобленных белых солдат, которые считали себя не побежденными, а преданными, когда правительство Мугабе натравило их на отколовшуюся фракцию матабелов.
   – Белые пилоты налетали на своих самолетах, а белые солдаты Родезийского полка…
   После сражения маневровые пути станции Булавайо были забиты рефрижераторными вагонами, заполненными от пола до крыши мертвыми матабелами.
   – Белые солдаты делали за них грязную работу, а Мугабе и его приспешники сбежали в Хараре и, дрожа от страха, спрятались под юбками своих женщин. А потом, когда белые солдаты отобрали у нас оружие, они вылезли снова, отряхнули пыль с задниц и стали важничать, считая себя победителями.
   – Они опозорили наших лидеров…
   Лидер матабелов Нкомо был обвинен в укрывательстве мятежников и хранении оружия и с позором отправлен в отставку правительством, в котором преобладали машоны.
   – У них есть тайные тюрьмы в лесу, в которые они заточают наших лидеров и делают с ними такое, о чем не хочется говорить.
   – Сейчас мы лишены оружия, и их специальные подразделения входят в наши деревни. Они избивают наших стариков и старух, они насилуют молодых женщин и уводят молодых мужчин, которые исчезают бесследно.
   Крейг видел фотографии людей в сине-зеленой форме британской южно-африканской полиции, так долго считавшейся символом честности и непредвзятости, проводивших допросы в деревнях. На одной фотографии молодой матабел лежал на земле, два вооруженных констебля в форме стояли на его ступнях и запястьях, чтобы прижать его к земле, а два других били дубинами как бейсбольными битами. Они били изо всей силы, поднимая дубинки высоко над головами, чтобы обрушить их на спину и ягодицы беззащитного юноши. Под фотографией была подпись: «Зимбабвийская полиция допрашивает подозреваемого, чтобы выяснить местонахождение американских и британских туристов, захваченных матабельскими мятежниками». Фотографий того, как они поступали с девушками, не было.
   – Может быть, правительственные войска искали заложников, которых, по вашему же признанию, вы захватили? – язвительно спросил Крейг. – Совсем недавно вы с радостью убили бы меня или взяли в заложники.
   – Шоны занимались этим задолго до того, как мы захватили первого заложника, – резко возразил Бдительный.
   – Но вы же захватываете невинных людей, – настаивал Крейг. – Расстреливаете белых фермеров.
   – Что еще мы можем делать, чтобы люди поняли, что происходит с нашим народом? У нас очень мало лидеров, которых не посадили в тюрьму или не заставили замолчать, но даже они бессильны. У нас нет оружия, за исключением того, что нам удалось спрятать, у нас нет могущественных друзей, а союзниками шонов являются китайцы, британцы и американцы. У нас нет денег для продолжения борьбы, а у них есть все богатства страны и миллионы долларов помощи от могущественных друзей. Что еще мы можем делать, чтобы мир понял, что с нами происходит?
   Крейг благоразумно решил, что сейчас не время и не место для лекций о политических принципах, поэтому подумал, что его принципы, возможно, устарели. В последнее время в международных делах часто целесообразным считалось то, что совсем недавно было неприемлемым, в частности, право слабого и лишенного голоса меньшинства насилием привлекать внимание к своему положению. Такие принципы касались всех, от палестинских и баскских сепаратистов до взрывников Северной Ирландии, разрывающих на куски молодых британских гвардейцев вместе с лошадьми на лондонских улицах. Люди, сидевшие перед ним, изучили эти примеры и знали по собственному опыту о легкости политических перемен путем насилия. Они были просто продуктом новых принципов.
   Несмотря на то что сам Крейг никогда не заставил бы себя поддерживать эти методы, даже если бы прожил сто лет, он сочувствовал положению этих людей и их стремлениям. Между семьей Крейга и матабелами всегда существовала странная, иногда кровавая связь. Он не мог не испытывать уважение, не мог не понимать этих людей, которые были отличными друзьями, иногда – врагами, которых необходимо было опасаться, благородных, гордых и воинственных, заслуживающих лучшей жизни.
   Аристократизм в характере Крейга не мог не восставать против того, что лилипуты сделали беспомощным Гулливера. Он презрительно относился к порочной политике социализма, которая, как он чувствовал, была направлена на низвержение героев, на унижение любого незаурядного человека до общего уровня серости толпы, на замещение истинного умения повести за собой глупым бормотанием профсоюзных неучей, на выхолащивание любой инициативы репрессивным налогообложением, чтобы в итоге загнать оцепеневшее и лишенное воли население в обнесенную колючей проволокой тюрьму марксистского тоталитаризма.
   Эти люди были террористами, сомнений не было. Крейг усмехнулся. Робин Гуд тоже был террористом, но у него по крайней мере был стиль и немного достоинства.
   – Ты увидишь товарища Тунгату? – спросили они с достойным жалости нетерпением.
   – Да. Я увижу его скоро.
   – Скажи, что мы здесь. Скажи, что мы готовы и ждем.
   Крейг кивнул.
   – Скажу.
   Они проводили его до «фольксвагена», и товарищ Доллар настоял на том, что он понесет рюкзак Крейга. Потом они сели в пыльный и слегка помятый автомобиль, выставив из окон стволы автоматов.
   – Мы поедем с тобой, – объяснил Бдительный. – Проводим до самой дороги к водопаду Виктория, потому что если ты будешь один и встретишь еще один патруль, все может закончиться не так хорошо.
   На щебенчатую Великую дорогу на север они выехали, когда солнце уже зашло. Крейг отдал им все продукты, которые оставались в рюкзаке, и виски. В бумажнике он нашел двести долларов и тоже отдал их партизанам. Потом они пожали друг другу руки.
   – Скажи товарищу Тунгате, что нам нужно оружие, – сказал Доллар.
   – Скажи ему, что больше оружия нам нужен лидер. – Товарищ Бдительный пожал большой палец и ладонь Крейга как верный друг. – Ступай с миром, Куфела. Пусть нога, которая ступает сама по себе, унесет тебя далеко и быстро.
   – Оставайся с миром, мой друг, – ответил Крейг.
   – Нет, Куфела, лучше пожелай мне кровавой войны! – Фары осветили жуткую улыбку на обезображенном лице Бдительного.
   Когда Крейг оглянулся, они уже исчезли в темноте, как вышедшие на охоту леопарды.
* * *
   – Не ожидал увидеть тебя снова, – поприветствовал Крейга Джок Дэниелс, когда тот утром вошел в кабинет аукциониста. – Добрался до Чизариры или возобладал здравый смысл?
   – Я все еще жив, – уклонился от прямого ответа Крейг.
   – Молодец, – похвалил его Джок. – Нет смысла связываться с этой матабельской шушерой – бандиты, все до единого.
   – Из Цюриха есть что-нибудь?
   Джок покачал головой.
   – Послал телекс в девять часов по местному. У них на четыре часа раньше.
   – Могу я воспользоваться твоим телефоном? Нужно сделать несколько местных звонков.
   – Точно местных? Не хочу, чтобы ты болтал со своими поклонницами в Нью-Йорке за мой счет.
   – Обещаю.
   – Хорошо. Если присмотришь за конторой, пока меня не будет.
   Первый звонок он сделал в американское посольство в Хараре, столицу страны в трехстах милях к северо-востоку от Булавайо.
   – Мистера Моргана Оксфорда, атташе по культурным связям, – сказал он оператору.
   – Оксфорд. – Бодрый голос явно выпускника лучшего университета с бостонским акцентом.
   – Крейг Меллоу. Общий друг просил передать вам привет.
   – Да. Я ждал вашего звонка. Может быть, зайдете в любое время, и мы поговорим?
   – Буду рад, – сказал Крейг и положил трубку.
   Генри Пикеринг сделал все, что обещал. Любое сообщение, переданное Оксфорду, будет отправлено с дипломатической почтой и окажется на столе Пикеринга в течение двенадцати часов.
   Следующий звонок он сделал в кабинет министра туризма и информации, и ему удалось добиться, чтобы его соединили с секретаршей министра. Когда Крейг заговорил на синдебеле, ее отношение резко изменилось.
   – Товарищ министр находится в Хараре на заседании Парламента, – сообщила она и дала Крейгу личный номер в Палате.
   С четвертой попытки Крейгу удалось дозвониться до секретаря парламента. Он заметил, что телефонная связь заметно ухудшилась. Болезнью всех развивающихся стран был недостаток квалифицированных специалистов. До обретения страной независимости почти все линейные монтеры были белые, и многие из них покинули страну.
   Секретарша была из племени шона и настояла, видимо, в качестве доказательства своей утонченности, на разговоре по-английски.
   – Будьте любезны, назовите тему предстоящего обсуждения. – Она явно читала вопросы по карточке.
   – Личная. Я знаком с товарищем министром.
   – Понятно. – Секретарша произнесла слово по буквам, вписывая его в карточку.
   Крейг несколько раз терпеливо поправлял ее. Он уже начинал привыкать к темпу жизни в Африке.
   – Я должна посмотреть график встреч товарища министра. Вам придется позвонить еще раз.
   Крейг просмотрел составленный им список. Следующий звонок предстояло сделать в государственное регистрационное бюро компаний, и ему повезло. Его соединили со знающим и готовым помочь служащим, который записал все необходимое.
   – Список держателей акций, устав и договор об учреждении компании «Ролендс Лтд.», ранее известной как «Родезиан Лендс энд Майнинг Лтд.» – Он услышал неодобрение в голосе служащего. «Родезиан» в последнее время стала ругательством, и Крейг принял решение сменить название компании, если, конечно, у него будет на это право. «Зимлендс» будет звучать значительно приятнее для африканского уха.
   – Копии документов будут готовы к четырем часам, – заверил его служащий. – Сбор составляет пятнадцать долларов.
   Следующий звонок Крейг сделал в главную топографическую службу и договорился о том, чтобы ему подготовили копии документов, на этот раз титулов собственности на земли компании: скотоводческие хозяйства «Кинг Линн» и «Квин Линн» и земельное владение Чизарира.
   В его списке было еще четырнадцать имен людей, занимавшихся скотоводством в Матабелеленде, соседей, друзей, которым доверял Баву.
   Ему удалось дозвониться только до четверых из четырнадцати, остальные продали свои земли и подались на юг. Ему показалось, что люди, до которых он дозвонился, были рады услышать его голос. «Добро пожаловать, Крейг. Мы читали книгу и смотрели сериал». Но они мгновенно замыкались, едва он начинал задавать вопросы. «Проклятые телефоны текут как сито, – сказал один из них. – Приезжай на ферму. Оставайся на ночь. Для тебя всегда найдется кровать. Бог свидетель, здесь осталось не так много знакомых лиц».
   Джок Дэниелс вернулся в середине дня, с красным лицом и весь в поту.
   – Все еще терзаешь мой телефон? – проворчал он. – Интересно, в магазине еще остался «Димпл Хейг»?
   Крейг ответил на его намек тем, что перешел улицу и принес бутылку в бумажном пакете.
   – Я забыл, что нужно иметь чугунную печень, чтобы жить в этой стране. – Он отвернул пробку и бросил ее в корзину для мусора.
   Без десяти пять он снова позвонил в парламентский кабинет министра.
   – Товарищ министр Тунгата Зебив любезно согласился встретиться с вами в десять часов утра в пятницу. Продолжительность встречи – двадцать минут.
   – Передайте товарищу министру мою искреннюю благодарность.
   Крейгу предстояло убить три дня, а потом проехать триста миль до Хараре.
   – Ответа из Цюриха нет? – Он долил виски в стакан Джока.
   – Я бы не спешил отвечать, получив такое соблазнительное предложение, – пробурчал Джок, выхватив у Крейга бутылку и добавив себе еще виски.
   Крейг решил воспользоваться приглашениями и провести следующие дни в компании старых друзей Баву и был просто ошеломлен традиционным родезийским гостеприимством.
   – Конечно, прежней роскоши нет, нигде не достать джемов «Кросс энд Блэквелл» или мыла «Броннли», – говорила одна из хозяек, подавая ему тарелку с гигантской порцией мяса. – Но иногда бывает даже весело. – Она подала слуге в белой одежде знак добавить на серебряное блюдо сладкого печеного картофеля.
   Дни он проводил в компании загорелых неразговорчивых мужчин в фетровых шляпах и коротких штанах цвета хаки, рассматривая их гладких тучных коров из открытого «лендровера».
   – Говядина из Матабелеленда до сих пор самая лучшая, – с гордостью говорил один из них. – Самая сладкая трава во всем мире. Конечно, продавать ее приходится через Южную Африку, но цена совсем неплохая. Рад, что не додумался сбежать. Слышал, что старый Дерек Сэндерс устроился наемным рабочим на овцеводческую ферму в Новой Зеландии. Жизнь у него совсем не сахар. Там ведь нет матабелов, чтобы выполнять всю грязную работу.
   Он посмотрел на чернокожих пастухов с отеческой любовью.
   – Они всегда остаются прежними, несмотря на политический вздор. Соль земли, мой мальчик. Мои люди. Мы все здесь живем одной семьей, и я рад, что не оставил их.
   – Конечно, проблемы есть, – говорил другой. – Валютный контроль – это просто убийство. Невозможно купить запасные части для тракторов, медикаменты для скота, но правительство Мугабе начинает просыпаться. Как производители продовольствия, мы обладаем приоритетным правом получения разрешений на импорт предметов первой необходимости. Конечно, телефоны работают, только когда им захочется, и поезда больше не приходят вовремя. Существует галопирующая инфляция, но цены на говядину не отстают. Открылись школы, но мы посылаем детей на юг, чтобы они получили достойное образование.
   – А политика?
   – Это касается черных. Матабелов и машонов. Слава Богу, белый человек в ней не замешан. Пусть ублюдки разорвут друг друга на куски, если им этого хочется. Я в политику не вмешиваюсь и не жалуюсь на жизнь, хотя со старой ее не сравнить. Впрочем, всегда так бывает.
   – Вы бы купили землю?
   – Нет денег, старина.
   – А если бы были?
   Фермер задумчиво потер нос.
   – Можно заработать кучу денег, если страна пойдет правильным путем и цены на землю вернутся на прежний уровень, а можно все потерять, если она повернет в другую сторону.
   – То же самое можно сказать и о фондовой бирже, но в основном жизнь не так уж плоха?
   – Конечно. Кроме того, я вскормлен водами Замбези и вряд ли буду счастлив, дыша лондонским смогом или отбиваясь от мух в австралийской глубинке.
   Утром в четверг Крейг вернулся в мотель, забрал белье из стирки, собрал свою единственную брезентовую сумку, заплатил по счету и выписался.
   Он заехал в контору Джока.
   – Новости из Цюриха есть?
   – Телекс пришел час назад. – Джок передал ему копию, и Крейг быстро пробежал ее глазами.
   «Предоставляем вашему клиенту опцион сроком тридцать дней на покупку всех оплаченных акций компании «Ролендс» за полмиллиона американских долларов, подлежащих выплате в полном объеме в Цюрихе при подписании. Другие предложения рассматриваться не будут».
   Окончательнее не бывает. Пока слова Баву о том, что следует удвоить предполагаемую стоимость, оказывались справедливыми.
   Джок внимательно наблюдал за ним.
   – Удвоили твое предложение, – сказал он. – Наскребешь полмиллиона?
   – Должен поговорить с богатым дядей, – ответил Крейг. – Кроме того, у меня есть тридцать дней. Я вернусь раньше.
   – Где я смогу тебя найти?
   – Нигде, я сам позвоню тебе.
   Он выпросил еще одну канистру бензина из личных запасов Джока, вывел «фольксваген» на дорогу, ведущую на северо-восток, и не успел проехать в сторону Машоналенда и Хараре и десяти миль, как увидел первый контрольно-пропускной пункт.
   «Почти как в старые дни», – подумал он, выходя на обочину. Два чернокожих бойца в камуфляже принялись скрупулезно обыскивать «фольксваген» в поисках оружия, а лейтенант с эмблемой Третьей бригады, обученной корейцами, на берете изучал его паспорт.
   Крейг еще раз поблагодарил семейный обычай посылать в Англию всех готовившихся стать матерями женщин, как из рода Меллоу, так и из рода Баллантайн. Маленькая синяя книжечка с изображениями льва и единорога и надписью «Homi Soit Qui Mal y Pense» по-прежнему пользовалась уважением даже на контрольно-пропускном пункте Третьей бригады.
   Ближе к вечеру он пересек гряду низких холмов и увидел небольшую кучку небоскребов, нелепо возвышавшихся над африканским вельдом, как надгробье на могиле веры в бессмертие Британской Империи.
   Когда город носил имя лорда Солсбери – министра иностранных дел, который вел переговоры о предоставлении королевской хартии Британской южноафриканской компании. Потом название изменили на Хараре, в честь вождя племени шона. Кучку крытых соломой хижин этого племени белые пионеры увидели здесь в тысяча восемьсот девяностом году, когда завершили свое долгое путешествие с юга. Не избежали перемен и названия улиц. Раньше увековечивали первых поселенцев и империю королевы Виктории, теперь – сыновей черной революции и их союзников. Крейг давно смирился с этим и называл их просто улицами с другим названием.
   Въехав в Хараре, Крейг окунулся в атмосферу города на экономическом подъеме. По тротуарам куда-то спешили толпы людей, холл современной шестнадцатиэтажной гостиницы «Мономатапа» вибрировал от сотен голосов, говоривших на двадцати различных языках. Туристы толкались здесь с заезжими банкирами и бизнесменами, иностранными сановниками, государственными служащими и военными советниками.
   Свободного номера для Крейга не было, пока он не поговорил с помощником менеджера, который смотрел сериал и читал книгу. Потом Крейга сопроводили в номер на пятнадцатом этаже с видом на парк. Пока он принимал ванну, процессия официантов внесла в номер цветы, корзины с фруктами и даже бутылку южноафриканского шампанского. До полуночи он работал над отчетом Генри Пикеринга, а в девять тридцать утра уже стоял у здания парламента на Казуэй.
   Сорок пять минут он просидел в приемной, а потом секретарша министра провела его в обшитый деревянными панелями кабинет, и товарищ министр Тунгата Зебив встал из-за стола.
   Крейг забыл, насколько внушительной была осанка этого человека, возможно, правда, что он стал еще крупнее со времени их последней встречи. Когда Крейг служил лесничим в Департаменте охраны диких животных, Тунгата был его слугой, его оруженосцем, но сейчас Крейгу казалось, что это было в какой-то другой жизни. Тогда его звали Самсоном Кумало, потому что Кумало был родом королей матабелов, а он был их прямым потомком. Его прадедушка Базо возглавлял восстание матабелов в тысяча восемьсот девяносто шестом году и был повешен белыми поселенцами. Его прапрадедушка Ганданг был единоутробным братом Лобенгулы – последнего короля матабелов, жизнь которого солдаты Родса закончили в безымянной могиле в глухих местах на севере, после того как разрушили его столицу Гу-Булавайо.
   Осанка соответствовала его знатному происхождению. Он был выше Крейга, более шести футов ростом, и еще не начал толстеть, как часто бывало с матабелами. Плечи были широкие, как перекладина виселицы, живот поджарый, как у борзой, и его превосходное сложение подчеркивал итальянский шелковый костюм. Во время войны он был одним из самых удачливых лидеров партизан и теперь оставался воином, в этом не было сомнений. Крейг испытал сильное и совершенно неожиданное удовольствие, увидев его снова.
   – Я вижу тебя, товарищ министр, – поприветствовал его Крейг на синдебеле, решив не отдавать предпочтения ни старому имени Сэм, ни nom de guerre Тунгата Зебив, что означало «Борец за справедливость».
   – Я уже выгонял тебя один раз, – ответил Тунгата на том же языке. – Погасил все долги между нами и выгнал. – Крейг не увидел ответной теплоты во взгляде темных дымчатых глаз или улыбки на губах.
   – Я благодарен тебе за то, что ты сделал. – Крейг тоже не улыбался, скрывая свою радость. Именно Тунгата специальным распоряжением разрешил Крейгу вывезти построенную собственными руками яхту «Баву», в нарушение жестких законов, запрещавших вывозить с территории страны даже холодильник или железную кровать. В то время яхта была единственным имуществом Крейга, а сам он был прикован к инвалидному креслу после подрыва на минном поле.
   – Я не нуждаюсь в твоей благодарности, – ответил Тунгата, но что-то мелькнуло в его в глазах, правда, Крейг не мог понять что именно.
   – Так же как и в дружбе, которую я предлагаю? – мягко спросил Крейг.
   – Все умерло на поле боя, – сказал Тунгата. – Было смыто кровью. Ты предпочел уехать. Зачем ты вернулся?
   – Потому что это моя земля.
   – Твоя земля. – Он увидел, как белки глаз Тунгаты покраснели от ярости. – Твоя земля. Ты говоришь, как белый поселенец. Как один из кровожадных солдат Сесила Родса.
   – Я имел в виду совсем другое.
   – Твои люди захватили эту землю под дулом винтовки и таким же образом отдали ее. Так что не говори мне о твоей земле.
   – Ты умеешь ненавидеть так же хорошо, как сражаться, – сказал Крейг, чувствуя как в нем самом закипает ярость. – Но я вернулся не за ненавистью. Я вернулся, потому что сердце заставило меня так поступить. Я вернулся потому, что считал, что могу восстановить то, что было разрушено.
   Тунгата сел за стол и положил руки на белую папку. Руки были темными и очень сильными. Он смотрел на них в молчании, которое длилось несколько минут.
   – Ты был в «Кинг Линн», – сказал наконец Тунгата, и Крейг вздрогнул от удивления. – А потом ездил к Чизарире.
   – Твои глаза видят все, – сказал Крейг.
   – Ты запросил копии титулов на эти земли, – продолжил Тунгата, но Крейг промолчал. – Но даже ты должен знать, что для покупки земли в Зимбабве требуется разрешение правительства. Ты должен указать, как намереваешься использовать эти земли, и подтвердить наличие капитала для их освоения.
   – Да, даже я это знаю.
   – Поэтому ты пришел ко мне, чтобы предложить свою дружбу. – Тунгата посмотрел ему прямо в глаза. – А потом попросить, как старый друг, об услуге?
   Крейг только развел руками.
   – Один белый фермер на земле, которая может прокормить пятьдесят семей матабелов. Один белый фермер будет жиреть и богатеть, а его слуги будут ходить в лохмотьях и питаться объедками, которые он соблаговолит им бросить, – насмешливо произнес Тунгата, и Крейг не сдержался.
   – Один белый фермер, который ввезет миллионы в страну, остро в них нуждающуюся. Один белый фермер, который даст работу десяткам матабелов, будет их кормить, одевать и давать образование их детям. Один белый фермер, который сможет накормить десять тысяч матабелов, а не жалкие пятьдесят семей. Один белый фермер, который будет заботиться о своей земле, защищать пастбища от коз и засухи, чтобы она могла оставаться плодородной еще пятьсот лет, а не пять. – Гнев Крейга вышел из-под контроля, и он наклонился на столом Тунгаты, глядя ему прямо в глаза.
   – Ты здесь не нужен, – прорычал Тунгата. – Крааль закрыт для тебя. Возвращайся к своей лодке, своей славе, к своим льстивым женщинам. Будь доволен тем, что мы отобрали только одну твою ногу, убирайся, прежде чем лишишься головы.
   Тунгата взглянул на золотые наручные часы.
   – Мне нечего больше сказать. – Он встал, но Крейг снова заметил что-то непонятное в его свирепом взгляде. Что это было? Не страх и не хитрость. Безнадежность, глубокое сожаление, быть может, даже чувство вины или смесь всех этих эмоций.
   – Тогда, прежде чем уйти, я хотел бы сказать тебе еще кое-что. – Крейг подошел ближе к столу и заговорил тише. – Ты знаешь, что я был на Чизарире. Там я встретил троих партизан. Их зовут Бдительный, Пекин и Доллар, и они просили передать тебе…
   Крейг не успел закончить, потому что гнев Тунгаты превратился в кровожадную ярость. Он затрясся, взгляд его затуманился, на щеках появились желваки.
   – Замолчи, – прошипел он, сдерживая себя железным усилием воли. – Ты вмешиваешься в дела, о которых не имеешь понятия, которые не имеют к тебе отношения. Покинь эту землю, пока они не уничтожили тебя.
   – Я уеду. – Крейг смотрел на него с вызовом. – Но только после того, как получу официальный отказ на мое заявление.
   – Значит, ты уедешь скоро, – сказал Тунгата. – Это я тебе обещаю.
   Утреннее солнце раскалило стоявший на стоянке парламента «фольксваген». Крейг открыл двери, чтобы охладился салон. Его все еще трясло от последствий встречи с Тунгатой. Он поднял руку и увидел, как дрожат его пальцы. Такой приток адреналина он ощущал раньше только после охоты на льва-людоеда или поедавшего посевы слона, когда служил лесничим.
   Он сел за руль и, постепенно приходя в себя, постарался привести в порядок впечатления от встречи, понять, что ему удалось узнать.
   Несомненно, он находился под наблюдением одной из государственных разведывательных служб с момента приезда в Матабелеленд. Возможно, он удостоился такого внимания как известный писатель, тем не менее о каждом его движении мгновенно докладывали Тунгате.
   Однако он не мог понять отчаянного сопротивления Тунгаты осуществлению его планов. Приведенные им основания были мелкими и язвительными, а Самсон Кумало никогда не был мелким или язвительным. Крейг был уверен, что правильно понял странные эмоции, которые Тунгата пытался замаскировать враждебностью. Крейг поднял свой парус над глубокими водами, полными подводных течений.
   Он задумался о реакции Тунгаты на его упоминание о встрече с тремя диссидентами на Чизарире. Тунгата, несомненно, узнал их имена, и такая яростная реакция говорила о том, что совесть его не совсем чиста. Предстояло многое узнать, и это, разумеется, будет представлять интерес для Генри Пикеринга.
   Крейг завел двигатель и медленно поехал к «Мономатапе» по улицам, которые при их прокладке были сделаны такими широкими, чтобы на них могла развернуться упряжка из тридцати шести волов.
   В свой номер он попал почти в полдень. Открыв бар, он потянулся к бутылке с джином. Потом передумал и позвонил, чтобы принесли кофе в номер. Привычку пить днем он приобрел в Нью-Йорке и в какой-то степени объяснял ею недостаток целеустремленности. Он дал себе слово отказаться от этой привычки.
   Он сидел за столом у венецианского окна, наслаждался видом качающихся палисандровых деревьев в парке и приводил в порядок свои мысли, потом взял ручку и дополнил отчет Генри Пикеринга, включив в него свои подозрения о причастности Тунгаты к движению диссидентов и описав его противодействие попытке Крейга приобрести земли.
   Затем он логически перешел к просьбе о финансовой поддержке, привел цифры, оценку потенциала «Ролендс», как мог более привлекательно описал свои планы развития «Кинг Линн» и Чизариры. Используя общеизвестный интерес Пикеринга к развитию туризма в Зимбабве, он подробно остановился на развитии «Вод Замбези» как туристического центра.
   Он разложил копии документов в два конверта, запечатал их и отправился в американское посольство. Под испытующим взглядом морского пехотинца из бронированной будки он дождался, пока придет Морган Оксфорд, чтобы подтвердить его личность.
   Атташе по культурным связям удивил Крейга. Ему было чуть за тридцать, как и Крейгу, сложен он был как атлет, с короткой стрижкой, пронзительным взглядом голубых глаз и крепким рукопожатием, говорившим о том, что он вложил в него далеко не всю силу.
   Он провел Крейга в свой крохотный кабинет и, не сказав ни слова, взял два конверта без адреса.
   – Меня попросили представить вас нужным людям, – сказал он. – Сегодня вечером будет прием во французском посольстве. Неплохое место для начала. Вас устраивает время с шести до семи?
   – Конечно.
   – Вы остановились в «Моно» или «Мейклесе»?
   – В «Мономатапе».
   – Я заеду за вами точно в семнадцать сорок пять.
   Крейг заметил, что он произнес время как военный, и подумал с насмешкой: «Атташе по культурным связям?»
* * *
   Несмотря на то что у власти стоял социалист Миттеран, прием отличался обычным для французов шиком. Он проходил на лужайках у резиденции посла, триколор весело развевался на легком ветерке, и запах цветов красного жасмина создавал иллюзию прохлады после испепеляющего зноя. Слуги были одеты в длинные белые канзы с кушаками и алые фески, подавали шампанское «Боллинжер», пусть и не марочное, а гусиный паштет был от самого лучшего изготовителя. Полицейский оркестр под деревьями в конце лужайки играл мелодии из итальянских оперетт с жизнерадостным африканским ритмом, и только разношерстность публики отличала эту вечеринку от приема генерал-губернатора Родезии, на котором Крейгу довелось побывать шесть лет назад.
   Наиболее многочисленными и заметными были китайцы и корейцы, которые наслаждались своим положением, особо приближенным к правительству. Именно они оказывали постоянную и наиболее ощутимую поддержку шонам во время долгой партизанской войны, в то время как Советы совершили редкую для себя ошибку и поддержали матабелов, за что в полной мере были вознаграждены правительством Мугабе.
   Казалось, в каждой группе на лужайке присутствовали люди в помятых, похожих на пижамы костюмах, кивавшие головами с прямыми волосами, как фарфоровые фигурки мандаринов. Русские держались особняком, причем люди в форме были лишь младшими офицерами. Крейг заметил, что среди них не было ни одного полковника. Русским явно предстояло совершить трудный путь наверх.
   Морган Оксфорд представил Крейга хозяину и хозяйке. Жена посла, лет на тридцать младше мужа, с парижским шиком была одета в пестрое платье от Гуччи. Крейг со словами «Enchante, madam» склонился над ее рукой, а когда выпрямился, заметил, как оценивающе посмотрела на него хозяйка, прежде чем перейти к другому гостю.
   – Пикеринг предупредил меня о вашем успехе у женщин, – проворчал Морган. – Так что давайте обойдемся без дипломатических скандалов.
   – Хорошо, согласен на бокал шампанского.
   Вооружившись бокалами, они принялись рассматривать гостей. Дамы из центральных африканских республик были одеты в пестрые национальные костюмы и напоминали стайку бабочек в лесу, в то время как сопровождавшие их мужчины обязательно держали в руках украшенные затейливой резьбой трости или нечто напоминавшее мухобойки из хвостов. Мусульмане были в вышитых фесках с кисточками, указывавшими на то, что они совершили хадж в Мекку.
   «Покойся с миром, Баву, – подумал Крейг о своем деде, который придерживался консервативных взглядов, – тебе лучше этого не видеть».
   – Присоединимся к британцам, – предложил Морган, – учитывая тот факт, что вы принадлежите к их числу.
   Он представил Крейга супруге Верховного комиссара Британии – даме с железной челюстью и с покрытой лаком прической в стиле Маргарет Тэтчер.
   – Не могу сказать, что мне понравилось столь подробное описание сцен насилия в вашей книге, – строгим тоном произнесла она. – Вы действительно считаете его необходимым?
   Крейг постарался, чтобы в его голосе не было и намека на иронию:
   – Африка пропитана насилием, и человек, скрывающий этот факт, не может считаться правдивым рассказчиком.
   У него не было желания выслушивать критические замечания дилетанта, и он, извинившись, поспешил отойти от нее в поисках более приятной компании.
   То, что он увидел в следующий момент, заставило его сердце забиться в груди подобно зверю в клетке. Она смотрела на него зелеными глазами из-под непрерывной линии густых бровей. Она была одета в простую юбку чуть выше колен с накладными карманами, босоножки с ремешками и простую футболку. Густые блестящие волосы были стянуты на затылке кожаным шнурком. На лице не было косметики, загорелая кожа сияла здоровьем, а губы и без помады были красными. На ее плече висел фотоаппарат «Никон ФМ» с электроприводом, обе руки она держала в карманах юбки.
   Она наблюдала за ним, но как только Крейг посмотрел на нее, презрительно вздернула подбородок и, задержав свой взгляд на нем буквально на мгновение, торопливо повернулась к стоявшему рядом с ней мужчине. Она сделала вид, что внимательно слушает его, даже засмеялась один раз, показав белые зубы.
   Мужчина был африканцем, почти наверняка машоном, так как был одет в накрахмаленную форму регулярной армии Зимбабве с красными нашивками и звездами бригадного генерала. Он был красив, как молодой Гарри Белафонте.
   – Я вижу, глаз у вас наметан, – произнес Морган с мягкой издевкой. – Пойдемте, я вас представлю.
   Крейг не успел возразить, и ему ничего не оставалось делать, как поплестись за Морганом.
   – Генерал Питер Фунгабера, позвольте представить вам Крейга Меллоу. Мистер Меллоу – знаменитый писатель.
   – Здравствуйте, мистер Меллоу. Прошу простить меня за то, что я не читал ваши книги. Слишком мало времени для удовольствий. – Он говорил с сильным акцентом, но его английский был безупречным и выбор слов точным.
   – Крейг, генерал Фунгабера занимает пост министра безопасности, – пояснил Морган.
   – Ответственный пост, генерал. – Крейг пожал руку.
   Взгляд генерала был пронзительным и безжалостным, но в улыбке Крейг заметил теплоту и веселость и сразу же почувствовал расположение к этому человеку. «Жесткий, но хороший человек», – решил он.
   Генерал кивнул.
   – Заслуживающее внимания дело не может быть легким, – сказал он. – Даже писание книг. Вы согласны, мистер Меллоу?
   Его быстрая реакция понравилась Крейгу, но сердце его по-прежнему бешено стучало в груди, во рту пересохло, и он мог уделять генералу лишь часть своего внимания.
   – А это, – сказал Морган, – мисс Сэлли-Энн Джей.
   Крейг повернулся к ней лицом. Сколько времени прошло с момента их встречи? Месяц? А он помнил каждую золотистую крапинку в ее глазах, каждую веснушку на ее щеках.
   – Я встречалась с мистером Меллоу, впрочем, я сомневаюсь, что он об этом помнит. – Она повернулась к Моргану и дружески взяла его под руку. – Извини, что не могла повидаться с тобой, когда вернулась из Штатов. Я так благодарна за то, что ты организовал мою выставку. Я получила столько писем…
   – Мы тоже получили массу откликов, и все они положительные. Может быть, пообедаем на следующей неделе? Я покажу тебе письма. – Он повернулся к Крейгу, чтобы объяснить. – Мы устроили выставку фотографий Сэлли-Энн во всех консульских учреждениях Африки. Превосходные работы. Вы обязательно должны взглянуть на них.
   – О, он уже их видел. – В улыбке Сэлли-Энн не было теплоты. – К сожалению, мистер Меллоу не столь восторженно оценил мой скромный труд. – Она повернулась к Моргану, не дав Крейгу возможности возразить. – Знаешь, генерал Фунгабера согласился сопровождать меня в один из центров перевоспитания и разрешил сделать мне репортаж с фотографиями. – Слегка наклонившись, она исключила Крейга из разговора, и он чувствовал себя полным болваном.
   Из неловкого положения его выручил генерал Фунгабера. Легко коснувшись его плеча, он отвел Крейга немного в сторону, чтобы никто не слышал их разговора.
   – Вам, кажется, удается настраивать против себя людей, мистер Меллоу.
   – Мы несколько не поняли друг друга в Нью-Йорке. – Крейг бросил взгляд на Сэлли-Энн.
   – Я заметил здесь некоторый намек на арктические ветры, но я имел в виду не эту очаровательную девушку, а человека, занимающего несравненно более высокое положение, чтобы доставить вам неприятности. – Теперь все внимание Крейга было приковано к Питеру Фунгабере, который продолжил: – Ваша встреча сегодня утром с моим коллегой оказалась, – он сделал паузу, – бесплодной.
   – Неплохое определение, – согласился Крейг.
   – Очень жаль, мистер Меллоу. Если мы действительно хотим добиться самостоятельности в обеспечении продовольствием и не зависеть от наших соседей-расистов на юге, нам необходимы фермеры, обладающие капиталом и решимостью обрабатывать запущенные в настоящее время земли.
   – Вы неплохо информированы, генерал, и весьма дальновидны.
   «Неужели каждому человеку в этой стране известно о моих намерениях?» – подумал Крейг.
   – Благодарю вас, мистер Меллоу. Быть может, прежде чем подать заявление на приобретение земель, вы окажете мне честь, поговорив со мной еще раз. Свой человек в суде, кажется, это так называется. Мой зять занимает пост министра сельского хозяйства.
   Питер Фунгабера был неотразим, когда улыбался.
   – Как вы слышали, мистер Меллоу, я буду сопровождать мисс Джей в определенные закрытые зоны. Международная пресса неплохо позабавилась, описывая их. Кажется, один из журналистов назвал их Бухенвальдом или Бельзеном. Я подумал, что человек с вашей репутацией может расставить точки над i. Услуга за услугу. Кроме того, путешествие вместе с Сэлли-Энн даст возможность уладить ваши отношения с ней, как вы думаете?
* * *
   Было еще темно и холодно, когда Крейг припарковал свой «фольксваген» на стоянке у одного из ангаров военно-воздушной базы «Нью Сарум» и, пригнувшись, вошел через боковую дверь в похожее на пещеру помещение.
   Питер Фунгабера был уже на месте и разговаривал с двумя сержантами. Увидев Крейга, он отпустил их, небрежно отдав честь, и, улыбаясь, направился к нему.
   Он был одет в камуфляжную полевую форму и бордовый берет с серебряной эмблемой Третьей бригады в виде головы леопарда. Он был вооружен пистолетом и держал в руке обтянутый кожей стек.
   – Доброе утро, мистер Меллоу. Я высоко ценю пунктуальность. – Он взглянул на единственную сумку Крейга. – И способность путешествовать налегке.
   Вместе они вышли через высокие раздвижные двери на стоянку.
   Здесь Крейг увидел два старых бомбардировщика «канберра». Сейчас они являлись гордостью зимбабвийских военно-воздушных сил, а совсем недавно безжалостно бомбардировали лагеря партизан на другом берегу Замбези. За ними стояла маленькая серебристо-синяя «Сессна-210», к которой и направился Питер Фунгабера. Она была поглощена предполетной проверкой, и Крейг понял, что именно она будет их пилотом. Он ожидал увидеть вертолет и военного летчика.
   Она была одета в патагонскую ветровку, синие джинсы и противомоскитные ботинки из мягкой кожи. Волосы были повязаны шелковым шарфом. Она вполне профессионально проверила уровень топлива в баках и спрыгнула с крыла.
   – Доброе утро, генерал. Хотите занять правое сиденье?
   – Может быть, посадим впереди мистера Меллоу? Я уже все видел, причем неоднократно.
   – Как хотите. – Она холодно кивнула Крейгу. – Мистер Меллоу. – И села в кабину.
   Она получила разрешение от диспетчера и вырулила на место ожидания. Потянув на себя рычаг ручного тормоза, она пробормотала:
   – Слишком много свинины вредит воспитанию настоящего еврея.
   Такая фраза была несколько странной для начала разговора. Крейг был несколько удивлен, и только когда ее руки забегали по ручкам управления и переключателям, устанавливая и проверяя различные настройки, он понял, что этой фразой она начинала предстартовую проверку. Его подозрения по отношению к женщинам-пилотам стали понемногу ослабевать.
   После взлета она повернула на северо-запад, включила автопилот, разложила на коленях крупномасштабную карту и принялась изучать маршрут. «Летает неплохо, – решил Крейг, – но общение с людьми ни к черту».
   – Прекрасная машина, – попытался завязать разговор Крейг. – Она ваша?
   – Предоставлена в постоянное пользование Уорлд Уайлдлайф Траст, – ответила она, напряженно вглядываясь в совершенно пустое небо впереди.
   – Какая крейсерская скорость?
   – Указатель скорости полета прямо перед вами, мистер Меллоу, – легко пресекла его попытки Сэлли-Энн.
   Молчание прервал Питер Фунгабера, который наклонился над спинкой кресла Крейга.
   – Это – Грейт Дайк, – сказал он и указал на геологическое образование прямо под ними. – Выход на поверхность руд с высоким содержанием хрома, платины, золота…
   Потом они пролетели над возделанными полями, которые быстро закончились, и полетели над скалистыми, поросшими лесом холмами, протянувшимися до самого горизонта, окутанного дымкой.
   – Мы совершим посадку на запасной полосе, по эту сторону холмов Понгола. Там есть миссионерская школа и небольшой поселок, но в целом местность очень глухая. Там нас будет ждать транспорт, однако до лагеря нам придется добираться еще часа два, – объяснил генерал.
   – Вы не будете против, если мы немного снизимся, генерал? – спросила Сэлли-Энн, и Питер Фунгабера хмыкнул.
   – Нет смысла спрашивать о причине. Сэлли-Энн пытается убедить меня в важности диких животных, особенно их защиты.
   Сэлли-Энн потянула ручку газа и направила самолет вниз. Уже становилось теплее, и маленький самолет заплясал в потоках воздуха, которые поднимались от холмов. Они летели над совершенно лишенной населения и неосвоенной местностью.
   – Богом забытые горы, – пробурчал генерал. – Нет постоянных источников воды, кислая почва, муха цеце.
   Тем не менее Сэлли-Энн удалось заметить у пересохшего русла реки стадо крупных горбатых антилоп, а потом, миль через двадцать, одинокого слона.
   Она опустилась до высоты верхушек деревьев, выдвинула закрылки и несколько раз облетела слона, отсекая его от леса и заставляя оставаться на открытой местности. Слон был вынужден следить за кружившей машиной, вытянув хобот и расставив уши.
   – Он великолепен! – воскликнула она, и ветер унес ее слова. – Каждый бивень не менее ста фунтов. – Она одной рукой фотографировала животное через открытое окно, и электропривод «Никона» жужжал, протягивая пленку через фотоаппарат.
   Они летели так низко, что, казалось, слон может дотянуться хоботом до крыла. Крейг отчетливо видел влажные выделения желез за его глазами и почувствовал, что вцепился руками в подлокотники.
   Сэлли-Энн наконец выровняла крылья и набрала высоту. Крейг с облегчением расслабился.
   – Испугались, мистер Меллоу? Ноги похолодели, вернее, нога.
   «Стерва», – подумал Крейг. Это был удар ниже пояса. Она уже разговаривала с Питером Фунгаберой.
   – Мертвым это животное в лучшем случае стоит десять тысяч долларов. Живым – в десять раз больше, если не считать слонов, отцом которых он еще станет.
   – Сэлли-Энн убеждена, что в стране действует распространенная сеть браконьеров. Она показала мне ряд очень интересных фотографий, и я начинаю разделять ее тревогу.
   – Мы должны их найти и уничтожить, генерал, – настаивала она.
   – Найди их для меня, Сэлли-Энн, и я их уничтожу. Я уже дал слово.
   Слушая их разговор, Крейг вдруг испытал старомодное чувство, которое родилось, когда он впервые увидел их вместе. Нельзя было не заметить согласия между ними. Фунгабера был исключительно красивым мужчиной. Он обернулся и заметил внимательный и оценивающий взгляд генерала, который тот моментально попытался скрыть улыбкой.
   – Ваше мнение по этому вопросу, мистер Меллоу? – спросил генерал, и Крейг неожиданно для себя рассказал ему о планах, касающихся «Вод Замбези» на Чизарире. Он рассказал ему о черных носорогах, об охраняемых заповедниках, и Сэлли-Энн слушала его не менее внимательно, чем генерал. Когда он закончил свой рассказ, все помолчали немного, а потом генерал сказал:
   – Вы говорите разумные вещи, мистер Меллоу. Именно в таких планах отчаянно нуждается наша страна, и потенциальную прибыль смогут оценить даже самые отсталые и наивные люди.
   – Может, быть будет проще называть меня Крейгом, генерал?
   – Спасибо, Крейг, для друзей я – Питер.
   Через полчаса Крейг заметил, как на солнце блеснула оцинкованная крыша, и Сэлли-Энн сказала:
   – Миссионерская школа Тути.
   Она начала снижаться для посадки. Она облетела церковь, и Крейг успел заметить крошечные фигурки людей рядом с хижинами.
   Полоса была короткая, узкая и неровная, ветер боковой, но Сэлли-Энн подошла к ней немного боком и резко выровняла самолет перед самой посадкой, прижимая правое крыло поворотом колеса. Крейг понял, что она действительно была хорошим пилотом.
   Рядом с полосой, под деревом, стоял армейский «лендровер» песочного цвета, три десантника отдали честь Питеру Фунгабере, топнув тяжелыми ботинками, подняв клубы пыли и хлопнув ладонями по прикладам винтовок. Пока Крейг помогал Сэлли-Энн привязать самолет, военные загрузили их скудный багаж в «лендровер».
   – Как вы думаете, здесь есть женская уборная? – спросила Сэлли-Энн, когда автомобиль поравнялся со зданием школы рядом с церковью.
   Питер легонько стукнул водителя стеком по плечу, и «лендровер» остановился.
   На террасе толпились дети с широко раскрытыми удивленными глазами, потом вышла директор школы, чтобы встретить поднимавшуюся по ступеням Сэлли-Энн. Она была примерно того же возраста, с длинными стройными ногами под простой хлопчатобумажной юбкой. Ее одежда была хирургически чистой и отглаженной, белые спортивные тапочки – идеально чистыми. У нее было типичные для девушки нгуни круглое лицо, белоснежные зубы, глаза как у газели, кожа, похожая на бархат, и грациозная осанка. Умное лицо с тонкими чертами было просто прелестным.
   Они о чем-то поговорили, и девушка провела Сэлли-Энн в дом.
   – Думаю, нам следует понять друг друга, Крейг, – сказал Питер, провожая девушек взглядом. – Я заметил, как ты смотрел на меня и Сэлли-Энн. Позволь сказать, что я восхищаюсь работой Сэлли-Энн, ее умом, ее увлеченностью, тем не менее в отличие от многих моих соплеменников меня мало интересуют близкие отношения с белой женщиной. Я нахожу белых женщин мужеподобными и слишком властными, а белую плоть – безжизненной. Прошу простить меня за слишком откровенные слова.
   – Я очень рад их слышать, Питер. – Крейг улыб-нулся.
   – С другой стороны, эта учительница показалась мне… ты мастер слова, подскажи.
   – Соблазнительной.
   – Неплохо.
   – Цветущей.
   – Еще лучше. Я действительно должен найти время и прочитать твою книгу. – Он вдруг стал серьезным и продолжил: – Ее зовут Сара. Она отличный специалист, получила диплом учителя средней школы, училась на медсестру. Она красива, но скромна, почтительна и покорна, получила традиционное воспитание. Ты заметил, что она не смотрит прямо на мужчин? Это было бы невежливо. – Питер одобрительно кивнул. – Современная женщина со старомодной нравственностью. Странно, но ее отец – знахарь, который одевается в звериные шкуры, предсказывает будущее, разбрасывая вокруг кости, и моется не чаще одного раза в год. Африка. Моя чудесная, бесконечно поразительная, неизменная, постоянно изменяющаяся Африка.
   Женщины вышли из-за здания школы, оживленно разговаривая, и Сэлли-Энн стала фотографировать учеников. Дети и их учительница выглядели почти одинаково юными. Мужчины наблюдали за ними от «лендровера».
   – Питер, ты производишь впечатление человека действия, и я не думаю, что выкуп за невесту будет проблемой, – сказал Крейг. – Чего же ты ждешь?
   – Она – матабелка, а я – машон. Капулетти и Монтекки. Этим все сказано.
   Дети, под руководством Сары, спели им приветственную песню с террасы, потом наизусть рассказали алфавит и таблицу умножения, пока Сэлли-Энн запечатлевала на пленке сосредоточенные выражения их лиц. Потом Сэлли-Энн села в «лендровер», а дети долго кричали что-то им вслед и махали руками, пока не скрылись за клубами пыли.
   Дорога была неровной, и машина прыгала на глубоких рытвинах, выбитых в сезон дождей в черной земле, а потом засохших до состояния бетона. Сквозь деревья были видны голубоватые горы на северном горизонте, казавшиеся отвесными, зазубренными и неприветливыми.
   – Горы Понгола, – пояснил Питер. – Очень плохие места.
   Потом он начал рассказывать, что они увидят, доехав до места назначения.
   – Эти центры перевоспитания не являются концентрационными лагерями, скорее, как следует из названия, их можно назвать центрами обучения и адаптации к нормальной жизни.
   Он бросил взгляд на Крейга.
   – Тебе, как и всем нам, хорошо известно, что нам пришлось пережить ужасную гражданскую войну. Одиннадцать лет ада, которые довели до звероподобного состояния практически целое поколение. Начиная с юношества, они не представляли себе жизни без автомата в руках, их не учили ничему, кроме разрушения, они не узнали ничего, кроме того, что исполнения желания можно добиться, убив любого, кто стоит на твоем пути.
   Питер Фунгабера помолчал, и Крейг понял, что он вновь переживает свою жизнь в те ужасные годы.
   – Этих бедняг, – сказал Питер, вздохнув, – обманули их лидеры. Для поддержания их духа в годы тягот и лишений войны они давали обещания, которые не могли быть выполнены. Им обещали плодородные земли, сотни голов лучшего скота, деньги, автомобили и столько жен, сколько они пожелают. – Питер сердито махнул рукой. – Когда их надежды на богатую жизнь не оправдались, они восстали против тех, кто ее обещал. Каждый был вооружен, каждый был солдатом, который уже убивал и мог убить не задумываясь. Что нам оставалось? – Питер взглянул на часы. – Пора пообедать и дать ногам отдохнуть.
   Водитель остановил джип у дамбы и деревянного моста над рекой, прохладные воды которой струились по песчаным берегам, поросшим приветственно кивавшим высоким тростником. Солдаты разожгли костер, стали жарить початки кукурузы и заваривать малавийский чай, а Питер неторопливо направился со своими гостями к дамбе, продолжая лекцию:
   – У нас давно существовал один обычай. Если молодой человек становился непослушным и начинал с пренебрежением относиться к законам племени, его отправляли в лесной лагерь, в котором старейшины выбивали из него дурные привычки. Центр перевоспитания является современной версией такого традиционного лесного лагеря. Я не буду ничего скрывать от вас. Центр, который мы собираемся посетить, не является фешенебельным домом отдыха. Опасные люди, которые в нем содержатся, воспринимают только достаточно жесткое обращение. С другой стороны, это не лагерь смерти, скорее его можно назвать исправительными казармами британской армии.
   Крейг не мог не поразиться честности Питера Фунгаберы.
   – Вы сможете поговорить с любым из содержащихся под стражей, но я должен попросить вас, особенно это относится к вам, Сэлли-Энн, не бродить по лесу без сопровождения. – Питер улыбнулся. – Место весьма отдаленное и дикое. Дикие звери, например, гиены и леопарды, привлеченные отходами и сточными водами, стали бесстрашными и наглыми. Если вы захотите покинуть лагерь, обратитесь ко мне, и я распоряжусь об охране.
   Они скромно пообедали, очищая жареные початки пальцами и запивая их черным, крепким, переслащенным чаем.
   – Если вы готовы, можем продолжить путь. – Питер провел их к «лендроверу», и через час они подъехали к центру перевоспитания Тути.
   Во время гражданской войны здесь находился один из «защищенных поселков», в которых правительство Смита пыталось защитить чернокожих крестьян от преследований партизан. На вершину центрального холма, на котором была уничтожена вся растительность, были подняты гигантские гранитные глыбы, из которых был сложен небольшой форт с амбразурами для пулеметов, вышками, окопами и блиндажами. Ниже располагался лагерь, представлявший собой ряды глинобитных хижин, расположенные вокруг плаца или футбольного поля, судя по примитивным воротам. Ближе к форту была возведена чисто побеленная стена, предназначение которой Крейгу было непонятно.
   Лагерь, помимо глубокого рва, был окружен двумя рядами колючей проволоки. Ограждение было очень плотным, и высота его составляла не менее десяти футов. Дно рва было утыкано заостренными деревянными колами, углы форта охранялись сторожевыми вышками. Часовые у единственных ворот отдали честь Питеру, и «лендровер» поехал по огибавшей плац грунтовой дороге.
   На самом солнцепеке двести или триста молодых чернокожих, одетых только в шорты цвета хаки, старательно занимались гимнастикой под крики одетых в военную форму инструкторов. В крытых соломой хижинах без стен сотни других заключенных сидели ровными рядами на голой земле и хором повторяли написанный мелом на доске урок.
   – Проведем экскурсию чуть позже, – сказал Питер. – Сначала надо удобно разместить вас.
   Крейга поселили в блиндаже форта. Земляной пол был чисто подметен и смочен водой, чтобы не поднималась пыль, и в блиндаже было прохладно. Из обстановки Крейг увидел только тростниковый коврик и занавеску из мешковины, закрывавшую вход. На коврике он увидел коробку спичек и упаковку свечей и подумал, что, вероятно, такие предметы роскоши предназначались только особо важным гостям.
   Сэлли-Энн поселили в блиндаже, отделенном от его временного пристанища окопом. Казалось, ее совсем не смутили примитивные удобства, так как Крейг увидел, что она сидит на коврике в позе лотоса, спокойно протирает линзу объектива и заряжает фотоаппарат новой пленкой.
   Питер Фунгабера, извинившись, направился по окопу на командный пункт, находившийся на вершине холма. Через несколько минут заработал генератор, и Питер заговорил по системе оповещения слишком быстро, чтобы Крейг смог понять, на языке шона. К ним он спустился через полчаса.
   – Через час стемнеет. Мы спустимся и посмотрим, как содержащиеся под стражей получают вечернюю пищу.
   Тишину в очереди за пищей нарушало только шарканье ног. Не было слышно шуток, не видно улыбок на лицах. В глазах людей не было заметно даже малейшего любопытства по поводу приехавших белых посетителей и генерала.
   – Простая пища, – пояснил Питер. – Кукурузная лепешка и овощи.
   Каждому заключенному бросали в миску черствую белую лепешку, поверх которой клали горку вареных овощей.
   – Мясо – раз в неделю. Табак – раз в неделю. Причем возможно наказание в виде лишения этих продуктов за плохое поведение. – Питер говорил чистую правду. Все люди были худыми, под твердыми мышцами были видны ребра, на телах не было ни капли жира. Они жадно проглотили ужин, даже не садясь на землю, и вытерли начисто миски пальцами. «Худые, но не истощенные, – подумал Крейг. – Не переедают, но и не голодают». И тут он подозрительно прищурился.
   – Этот человек ранен.
   Фиолетовый синяк был виден даже на черной коже.
   – Можешь поговорить с ним, – предложил Питер.
   – Что случилось с вашей спиной? – спросил Крейг на синдебеле, и человек тут же ответил:
   – Меня наказали.
   – За что?
   – За драку.
   Питер подозвал охранника и о чем-то тихо поговорил с ним.
   – Он ударил другого заключенного оружием, сделанным из заостренной проволоки, – объяснил он Крейгу. – Лишен мяса и табака на два месяца, наказан пятнадцатью ударами тяжелой палкой. Именно такое антиобщественное поведение мы пытаемся предотвратить.
   – Завтра вы осмотрите лагерь, – сказал Питер, когда они шли по плацу мимо побеленной стены. – Мы уедем рано утром.
   Они поужинали с офицерами в столовой, причем пища отличалась от той, что давали заключенным, лишь наличием прядки жилистого мяса непонятного происхождения и сомнительной свежести. Поужинав, Питер Фунгабера покинул с офицерами блиндаж, оставив Крейга с Сэлли-Энн.
   Прежде чем Крейг придумал, что следует сказать, Сэлли-Энн резко встала и вышла из блиндажа. Терпение Крейга практически иссякло, и он рассердился на нее. Вскочив, он последовал за ней и нашел ее на одной из пулеметных площадок. Она сидела на мешке с песком, поджав колени, и смотрела на расположенный внизу лагерь. Почти полная луна уже поднялась над горами на горизонте. Она не обернулась, когда Крейг подошел, и он почувствовал, что гнев исчез так же внезапно, как и появился.
   – Я вел себя как свинья, – сказал он.
   Она ничего не сказала, только крепче сжала колени.
   – Я переживал не самое лучшее время, когда мы впервые встретились, – упрямо продолжал он. – Не буду утомлять подробностями, но книга, которую я пытался написать, не получалась, я не знал, что делать. Я отыгрался на вас.
   Она по-прежнему словно не слышала его. В лесу за двойным ограждением вдруг раздался ужасный крик, за которым последовал безрадостный хохот, переходивший в плач и завывания, и тут же кто-то ответил завыванием и хохотом, постепенно переходившем в вопли агонии в дюжине точек по периметру лагеря.
   – Гиена, – сказал Крейг, и Сэлли-Энн поежилась и выпрямилась, готовая встать.
   – Прошу вас. – Крейг услышал нотки отчаяния в своем собственном голосе. – Еще минуту. Я отчаянно искал возможность извиниться.
   – В этом нет необходимости, – сказала она. – Слишком дерзким с моей стороны было полагать, что вам понравятся мои работы. – Ничто в ее голосе не говорило о стремлении помириться. – Полагаю, сама напросилась, а вы поставили меня на место!
   – Ваши работы… ваши фотографии… – Он говорил едва слышно. – Они испугали меня. Вот почему моя реакция была такой язвительной, такой мальчишеской.
   Она повернулась, чтобы посмотреть на него, и луна посеребрило ее лицо.
   – Испугали?
   – Привели в ужас. Понимаете, я был не способен работать. Я начинал думать, что действительно был писателем одной книги, что книга была лишь счастливой случайностью, что у меня совершенно нет таланта. Я возвращался к буфету и каждый раз находил его пустым…
   Она не отрываясь смотрела на него таинственно темными глазами, чуть приоткрыв рот.
   – …а потом вы нанесли удар этими проклятыми фотографиями и предложили им соответствовать.
   Она едва заметно покачала головой.
   – Возможно, вы не хотели, чтобы предложение прозвучало так, но для меня это был вызов. Вызов, принять который у меня не хватило смелости. Я был напуган, набросился на вас, о чем страшно жалею с той самой минуты.
   – Вам они понравились?
   – Они потрясли мой маленький мирок. Они снова показали мне Африку и наполнили меня тоской. Увидев их, я понял, что потерял. Меня обуяла тоска по родине, словно маленького мальчика в первую ночь в школе-интернате. – Ему было стыдно за свой прерывающийся от волнения голос. – Это ваши фотографии заставили меня вернуться сюда.
   – Я этого не знала, – сказала она.
   Крейг чувствовал, что глаза заполнились слезами, знал, что если попробует заговорить снова, это будет скорее рыдание, а не нормальный голос.
   Внизу в лагере кто-то начал петь чистым тенором, доносившимся до вершины холма, так что Крейг мог понять слова. Это был старинный боевой напев воинов-матабелов, но сейчас он исполнялся как похоронная песнь, выражавшая, казалось, все страдания и всю трагедию континента. Даже гиены перестали хохотать, пока продолжалась песня:
Кроты – под тяжестью земли.
«Они мертвы?» – спрашивают дочери машобане.
Прислушайтесь, прелестные девы, разве вы не слышите,
Как кто-то шевелится в темноте?

   Голос певца наконец смолк, и Крейг представил сотни молодых воинов, лежавших на циновках и, так же как и он, опечаленных песней.
   – Спасибо, что вы сказали, – снова заговорила Сэлли-Энн. – Знаю, чего вам это стоило.
   Она легонько прикоснулась к его руке кончиками пальцев, и от этого прикосновения затрепетало его сердце.
   Потом она легко спрыгнула с парапета и скользнула в окоп. Он услышал, как задернулась занавеска на входе, потом увидел вспышку спички, когда Сэлли-Энн зажгла свечу.
   Он знал, что не сможет заснуть, поэтому остался на площадке, послушать африканскую ночь, посмотреть на луну. Постепенно он почувствовал, как с ними приходят слова, словно заполняется водой пересохший колодец, ощутил, как исчезает печаль, а ее место занимает возбуждение.
   Он спустился в блиндаж и зажег свечу, потом достал из сумки блокнот и шариковую ручку. Слова кипели и пенились в голове, как молоко на плите. Он коснулся ручкой линованной бумаги, и она заскользила по строчкам, как живое существо. Слова били из него струей долго сдерживаемого оргазма и ложились на бумагу. Он прекращал писать только для того, чтобы заменить огарок новой свечой.
   К утру глаза его покраснели, их жгло от напряжения. Он чувствовал слабость, словно пробежал слишком большую дистанцию чересчур быстро, но в то же время он чувствовал странный восторг, глядя на исписанный на три четверти блокнот.
   Приподнятое состояние не оставляло его все залитое ослепительным солнцем утро, восторг даже усилился, когда он понял, как изменилось отношение к нему Сэлли-Энн. Она по-прежнему была замкнутой и молчаливой, но по крайней мере слушала, что он говорит, и отвечала серьезно и продуманно. Пару раз она даже улыбнулась, в эти моменты ее слишком крупный нос и большой рот чудесно гармонировали с остальными частями лица. Крейг чувствовал, что ему трудно сосредоточиться на положении людей, ради которых они приехали сюда, пока он не услышал, как Сэлли-Энн не заговорила с ним – впервые непринужденно, – не понял, как она сочувствует им.
   – Было бы так просто отнестись к ним, как к злостным преступникам, – пробормотала она, наблюдая за их лишенными выражения лицами и настороженными взглядами, – если забыть о том, что они были лишены какого бы то ни было человеческого влияния. Многих из них захватили прямо в классах, когда им едва исполнилось десять лет, и вывезли в тренировочные лагеря партизан. У них никогда ничего не было, никакой собственности, кроме «АК-47» в руках. Разве мы можем рассчитывать на то, что они будут уважать право собственности других? Крейг, спросите, сколько ему лет.
   – Он не знает, – перевел ответ Крейг. – Не знает, когда родился, где его родители.
   – Он лишен даже простого права по рождению, – сказала Сэлли-Энн, и Крейг вдруг вспомнил, как часто он грубо отказывался от не устраивавшего его вина в ресторане, как бездумно мог купить новый костюм или заказать билет в первом классе, тогда как у этих людей не было ничего, кроме рваных шорт, даже пары башмаков или одеяла.
   – Пропасть между имущими и неимущими доведет этот мир до разрушения, – продолжала Сэлли-Энн, запечатлевая своим «Никоном» эту тупую животную покорность, которая находилась уже за пределами отчаяния. – Спросите этого человека, как к нему здесь относятся.
   Крейг задал вопрос, но человек уставился на него непонимающе, словно вопрос был совершенно бессмысленным. Хорошее настроение Крейга начинало исчезать.
   В открытых хижинах велись занятия по политической грамоте, на которых объяснялась роль гражданина, достойного доверия, в социалистическом государстве. Нарисованные на досках схемы показывали взаимоотношения между парламентом, судебной и исполнительной ветвями власти. Нарисовали их неловкие руки полуграмотных, скучающих инструкторов, а потом их повторяли, как попугаи, сидевшие на корточках заключенные. Совершенно очевидное отсутствие у них понимания ввергло Крейга в еще большую тоску.
   Когда они возвращались в форт по склону холма, Крейг повернулся к Питеру Фунгабере:
   – Все эти люди – матабелы?
   – Именно так, – согласился Питер. – Мы разделяем племена, чтобы избежать трений.
   – А где-нибудь есть заключенные шоны? – не унимался Крейг.
   – Конечно, – заверил его Питер. – Лагеря, в которых они содержатся, находятся в горах на востоке. Условия содержания такие же.
   На закате был включен генератор, питавший радио, а через двадцать минут в блиндаж, в котором Крейг правил рукопись, вошел Питер Фунгабера:
   – Крейг, для вас есть сообщение, переданное Морганом Оксфордом из посольства США.
   Крейг мгновенно вскочил на ноги. Он договорился о том, что ответ Генри Пикеринга передадут ему по возможности быстро. Он взял тетрадный листок, на котором Питер записал радиограмму, и прочел: «Для Меллоу. Точка. Мой личный энтузиазм по поводу вашего проекта не разделен другими. Точка. Эш Леви не согласен авансировать или выступить гарантом. Точка. Кредитный отдел требует дополнительного обеспечения для открытия финансирования. Точка. Сожаления и наилучшие пожелания. Генри».
   Крейг пробежал глазами радиограмму, потом прочел медленно и внимательно.
   – Это меня не касается, – пробормотал Питер. – Но я полагаю, что сообщение касается ваших планов по строительству лагеря «Воды Замбези»?
   – Именно, и теперь, боюсь, с этими планами покончено, – с горечью сообщил Крейг.
   – Генри?
   – Друг, банкир. Возможно, я слишком полагался на него.
   – Да, – задумчиво произнес Питер. – Вероятно, именно так.
   Крейг долго не мог заснуть, несмотря на то, что он не спал прошлой ночью. Циновка была жесткой, к тому же адский хор гиен соответствовал его мрачному состоянию.
   Весь долгий путь к миссии Тути он сидел рядом с водителем на переднем сиденье и не принимал участия в разговоре Питера с Сэлли-Энн. Только сейчас он понял, как рассчитывал на приобретение «Ролендс», и испытывал горький гнев по отношению к Эшу Леви, который отказался его поддержать, Генри Пикерингу, который не сделал все, что мог, и треклятому Кредитному отделу, который не видел дальше собственного носа.
   Сэлли-Энн настояла на остановке у школы, чтобы еще раз пообщаться с учительницей Сарой. На этот раз Сара была готова и угостила гостей чаем. Крейг не хотел участвовать в пустом разговоре, поэтому устроился на террасе подальше от других и принялся без особого энтузиазма размышлять, как можно обойти отказ Генри Пикеринга.
   Сара тихонько подошла к нему с эмалированной кружкой на резном деревянном подносе. Предлагая чай, она повернулась спиной к Питеру Фунгабере.
   – Когда крокодил-людоед знает, что его ищет охотник, он зарывается в ил на дне самого глубокого омута, – произнесла она тихо на синдебеле, – а когда охотится леопард, он охотится в темноте.
   Удивленный Крейг смотрел ей прямо в глаза. Они не были опущены, как раньше, а гневно сверкали.
   – Щенки Фунгаберы вели себя шумно, – так же тихо продолжила она. – Они не могли есть, пока ты был там. Они проголодались. Ты слышал их, Куфела?
   На этот раз Крейг был просто поражен. Она использовала кличку, которую дал ему товарищ Бдительный. Как она ее узнала? Кого она называла щенками Фунгаберы?
   Крейг ничего не успел ответить, потому что Питер, заметив выражение его лица, легко и быстро встал и подошел к Саре. Чернокожая девушка мгновенно опустила взгляд, быстро сделала реверанс и отошла с пустым подносом в руках.
   – Не позволяй разочарованию слишком угнетать себя, Крейг. Присоединяйся к нам. – Питер дружески обнял Крейга за плечи.
   Они уже почти подъехали к взлетной полосе, когда Сэлли-Энн вдруг наклонилась и дотронулась до плеча Крейга.
   – Я вдруг подумала. Место, которое вы называете «Водами Замбези», находится в получасе лета отсюда. Я нашла реку Чизарира на карте. Мы можем сделать крюк и пролететь над ним по пути домой.
   – Нет смысла, – сказал Крейг.
   – Почему? – не поняла она, и он передал ей листок с сообщением Генри Пикеринга.
   – О, как мне жаль. – Она говорила совершенно искренне, и Крейг немного успокоился.
   – Я хочу увидеть это место, – вдруг вмешался в разговор Питер Фунгабера, а когда Крейг покачал головой, произнес более резким, не терпящим возражения тоном: – Мы полетим туда.
   Крейг лишь равнодушно пожал плечами.
   Крейг и Сэлли-Энн склонились над картой.
   – Омуты должны быть здесь, где приток впадает в основное русло. – Сэлли-Энн быстро работала над картой с циркулем и компьютером сноса.
   – О’кей, – сказала она наконец. – Время полета двадцать две минуты, если ветер не изменится.
   Когда они взлетели, Сэлли-Энн начала внимательно рассматривать местность и сравнивать ее с картой. Крейг размышлял над словами молодой матабелки. «Щенки Фунгаберы». Почему-то эти слова звучали угрожающе, но больше его тревожило то, что девушка назвала его Куфелой. Могло быть только одно объяснение – девушка была связана или являлась членом группы партизан. Но что она хотела сказать аллегорией о крокодиле и леопарде, и кто такие щенки Фунгаберы? Кроме того, насколько беспристрастной и надежной могла быть девушка, если симпатизировала партизанам?
   – Я вижу реку, – сообщила Сэлли-Энн, перевела рычаг управления двигателем и начала пологое снижение с поворотом в сторону блестевшей между деревьями воды.
   Она летела очень низко над самым берегом и, несмотря на густую растительность, сумела разглядеть небольшие стада диких животных и один раз даже похожую на скалу тушу черного носорога в зарослях эбеновых деревьев.
   – Посмотрите туда! – вдруг воскликнула она.
   На берегу реки был участок открытой местности, окаймленный деревьями. Трава там была выщипана зебрами, которые, поднимая клубы пыли, в панике убегали от приближавшегося самолета.
   – Готова поспорить, я смогу там сесть. – Сэлли-Энн выдвинула закрылки и опустила нос самолета, чтобы обеспечить себе лучший обзор. Потом она выпустила шасси.
   Она несколько раз пролетела над открытым участком, с каждым разом опускаясь все ниже, пока на четвертом круге колеса не оказались всего в двух-трех футах над землей, и сидевшие в кабине люди могли разглядеть каждый отпечаток копыт на пыльной земле.
   – Твердая и ровная, – сказала она и, сделав очередной круг, села, мгновенно включив тормоз безопасности, благодаря которому самолет остановился, не прокатившись по земле и ста пятидесяти шагов.
   – Леди птица, – похвалил ее Крейг, и она ответила на комплимент улыбкой.
   Они оставили самолет и направились к лесу, прошли сквозь него по звериной тропе и вышли на каменистый обрыв над рекой.
   Пейзаж был прекрасным и чисто африканским. Белые песчаные берега и блестевшая как чешуя змеи, отполированная водой галька, свисающие над зеленой водой ветви с гнездами ткачиков, высокие деревья со змеевидными, цепляющимися за камни корнями, а за всем этим – девственный лес.
   – Какая прелесть, – сказала Сэлли-Энн и отошла с фотоаппаратом.
   – Отличное место для одного из ваших лагерей, – сказал Питер Фунгабера и показал на огромные кучи слонового навоза на белом песке.
   – Превосходный вид.
   – Да, мог бы таким оказаться, – согласился Питер. – Слишком жаль упускать за такую цену. Прибыль может составить несколько миллионов.
   – Для доброго африканского социалиста ты говоришь как мерзкий капиталист, – мрачно произнес Крейг.
   Питер усмехнулся:
   – Говорят, социализм – идеальная философия, если ее оплачивают капиталисты.
   Крейг резко поднял взгляд и впервые заметил в глазах Питера Фунгаберы огонек старой доброй европейской алчности. Оба помолчали, наблюдая, как Сэлли-Энн пытается найти самую выгодную композицию из деревьев, скал, воды и неба.
   – Крейг, – произнес Питер, очевидно, приняв решение, – если я договорюсь о коммерческом обеспечении, необходимом для Всемирного банка, я рассчитываю получить долю акций «Ролендс».
   – Полагаю, ты имеешь на это право. – Крейг почувствовал, как загорелся огонек надежды, и вдруг услышал голос Сэлли-Энн:
   – Уже темнеет, а до Хараре лететь два с половиной часа.
   На базе Нью Сарум Питер Фунгабера пожал им обоим руки.
   – Надеюсь, у вас получатся превосходные фотографии, – сказал он Сэлли-Энн и повернулся к Крейгу. – Ты остановился в «Мономотапе»? Свяжусь с тобой в ближайшие три дня.
   Он сел в армейский джип, кивнул водителю и махнул им стеком на прощание.
   – У вас есть машина? – спросил Крейг, а когда Сэлли-Энн покачала головой, добавил: – Не могу обещать, что вожу машину так же хорошо, как вы летаете. Хотите рискнуть?
   Она снимала квартиру в старом квартале напротив Резиденции губернатора. Он подъехал к входу.
   – Может быть, поужинаем?
   – Крейг, у меня так много работы.
   – Очень быстро, обещаю в качестве заключения мира. Доставлю вас домой к десяти. – Он театральным жестом перекрестился, и Сэлли-Энн смилостивилась.
   – О’кей, в семь часов здесь, – сказала она, и Крейг проводил ее взглядом, пока она не скрылась в подъезде. Походка была быстрой и совершенно деловой, а движения ягодиц в синих джинсах совершенно фривольными.
   Сэлли-Энн предложила поужинать в мясном ресторане, где ее, как королевскую особу, приветствовал огромный бородатый владелец и где подавали лучшую говядину, которую Крейг когда-либо пробовал – мягкую, нежную и сочную. Они пили каберне с мыса Доброй Надежды, и разговор, после несколько натянутого начала, становился более свободным.
   – Все было не так уж плохо, пока я работала техническим помощником в «Кодаке», а когда меня стали приглашать в экспедиции в качестве фотографа и я стала устраивать выставки, он не мог этого вынести. Первый мужчина, приревновавший меня к «Никону».
   – Долго вы были женаты?
   – Два года.
   – Детей нет?
   – Слава Богу, нет. – Она ела так же, как ходила – быстро, аккуратно и без лишних движений, правда, с явным удовольствием. Поужинав, она взглянула на свой золотой «Ролекс».
   – Вы обещали отвезти меня домой к десяти, – сказала она и, несмотря на его отчаянные протесты, скрупулезно разделила счет и оплатила половину.
   Когда он остановился у ее дома, она очень серьезно посмотрела на него и спросила:
   – Кофе?
   – С огромным удовольствием. – Он начал открывать дверь, но она его остановила:
   – Договоримся сразу. Кофе – растворимый «Нескафе», и никакой гимнастики, ничего больше, о’кей?
   – О’кей, – согласился он.
   – Тогда пошли.
   В квартире он увидел портативный магнитофон, обитые парусиной подушки и односпальную складную кровать, на который был аккуратно расстелен ее спальный мешок. Пол, если не считать подушек, был голым, но отполированным, на стенах висели ее фотографии. Он принялся их рассматривать, пока она приготавливала кофе на крохотной кухне.
   – Если нужна ванна, – крикнула она, – она здесь, только будьте крайне осторожны!
   Он оказался скорее в темной комнате, чем в ванной. Душевая кабина была закрыта светонепроницаемой накидкой на молнии, а там, где у большинства женщин лежали мыло и туалетные принадлежности, он увидел баночки с химическими реактивами и пачки фотобумаги.
   Они устроились на подушках, стали пить кофе, слушать Пятую симфонию Бетховена и говорить об Африке. Один или два раза она процитировала его книгу, то есть явно внимательно ее изучила.
   – Мне завтра рано вставать… – Она взяла у Крейга пустую чашку. – Спокойной ночи, Крейг.
   – Когда мы снова увидимся?
   – Не знаю точно. Рано утром я вылетаю в горный район, не знаю, надолго ли. – Она увидела выражение его лица и смягчилась. – Могу позвонить в «Моно», когда вернусь, если вы хотите.
   – Хочу.
   – Крейг, вы начинаете мне нравиться, возможно, как друг, но роман мне не нужен. Я все еще обижена, надеюсь, мы оба это понимаем, – сказала она, пожимая ему руку на пороге квартиры.
   Несмотря на ее отказ, Крейг был странно доволен собой. Он решил пока не анализировать свои чувства к ней, не пытаться определить свои намерения. Было просто приятно находиться рядом с нормальной женщиной, а не с очередной профессиональной охотницей за знаменитостями, пытающейся занести его имя в свой список. Его физическое влечение лишь усиливалось ее отказом, он уважал ее талант и ее достижения, они оба любили Африку и относились с сочувствием к жившим здесь людям.
   – На сегодня хватит, – сказал он себе, припарковывая «фольксваген».
   В холле его встретил помощник директора, театрально заламывавший руки.
   – Мистер Меллоу, – сказал он у себя в кабинете. – Когда вас не было, меня посетили сотрудники специального отдела полиции. Я вынужден был открыть ваш личный сейф и впустить их в ваш номер.
   – Черт возьми! – воскликнул Крейг. – А они имеют право так поступать?
   – Вы не понимаете, они могут делать все, что захотят, – поспешил заверить его помощник. – Мистер Меллоу, уверяю вас, они ничего не забрали из сейфа.
   – Тем не менее я хотел бы проверить.
   Он просмотрел чеки, сумма совпадала. Его обратный билет, как и паспорт, был в полном порядке, но они рылись в «аварийном комплекте» Генри Пикеринга. Позолоченный значок инспектора не лежал в кожаном футляре.
   – Кто мог приказать устроить такой обыск? – спросил он у помощника, закрыв сейф.
   – Только кто-то, занимающий очень высокий пост.
   «Тунгата Зебив, – подумал он с горечью. – Любопытный и злобный ублюдок. Как ты изменился».
* * *
   Крейг отвез свой отчет о посещении центра перевоспитания Тути в посольство для передачи Генри Пикерингу. Морган Оксфорд принял документы и предложил Крейгу кофе.
   – Я могу задержаться здесь дольше, чем думал, – сообщил Крейг дипломату, – а работать в номере отеля крайне неудобно.
   – Квартиру найти дьявольски трудно. – Морган пожал плечами. – Постараюсь что-нибудь сделать.
   Он позвонил на следующий день:
   – Крейг, одна из наших девушек уезжает домой на месяц. Она большая ваша почитательница и согласна пересдать квартиру за шестьсот долларов. Она улетает завтра.
   Квартира была однокомнатной, но достаточно удобной и просторной. Был широкий стол, который мог служить письменным. Крейг положил на него пачку бумаги «Тайпекс», использовав в качестве пресс-папье кирпич, рядом разместил свой оксфордский словарь и громко произнес:
   – Снова работа.
   Он почти забыл, как быстро течет время в стране, где сбываются мечты, и с неподдельной радостью смотрел на сложенные на столе исписанные листы.
   Морган Оксфорд звонил дважды и оба раза приглашал его на дипломатические приемы, Крейг каждый раз отказывался и наконец отключил телефон. Смилостивился он лишь на четвертый день. Телефон зазвонил практически сразу, как только он вставил вилку в розетку.
   – Мистер Меллоу, – услышал он голос явно африканца. – Мы нашли вас с большим трудом. Прошу вас, не вешайте трубку, с вами будет говорить генерал Фунгабера.
   – Крейг, это Питер, – услышал он знакомый голос с акцентом. – Можем встретиться сегодня в три? Я пришлю машину.
   Частная резиденция Питера Фунгаберы находилась в пятнадцати милях от города на холмах, окружавших озеро Макилване. Дом был построен в двадцатых годах богатым эмигрантом – младшим сыном английского самолетостроителя. Его окружала широкая терраса с резными карнизами, а кроме того – пять акров лужаек и цветущих деревьев.
   Охранник из Третьей бригады в полной боевой форме тщательно проверил Крейга и водителя, прежде чем впустить их в дом. Питер Фунгабера уже стоял на террасе, когда Крейг стал подниматься по ступенькам. Он был в белых хлопчатобумажных слаксах и алой рубашке с короткими рукавами, которые прекрасно подходили к его бархатной черной коже. Дружески обняв Крейга за плечи, он подвел его к сидевшей на террасе группе людей.
   – Крейг, позволь представить тебе мистера Мушареву, управляющего земельным банком Зимбабве. Это – его помощник мистер Капвепве, а это – мой адвокат мистер Коэн. Господа, позвольте представить знаменитого писателя мистера Крейга Меллоу.
   Он обменялся рукопожатиями с представленными людьми.
   – Что-нибудь выпьешь, Крейг? Мы пьем «Кровавую Мэри».
   – Вполне устраивает, Питер.
   Слуга в напоминавшей о колониальных временах белой канзе принес Крейгу стакан, а когда он ушел, Питер Фунгабера просто сказал:
   – Земельный банк Зимбабве согласился стать твоим личным гарантом в получении кредита Всемирного банка в сумме пять миллионов долларов.
   У Крейга отвисла челюсть.
   – Ваша связь с Всемирным банком не была сильно охраняемой тайной. Нам тоже хорошо известен Генри Пикеринг. – Питер улыбнулся и быстро продолжил: – Конечно, существуют определенные условия и оговорки, но я не считаю их чересчур запретительными. – Он повернулся к своему белому адвокату: – Иззи, ты подготовил документы? Отлично, передай мистеру Меллоу экземпляр, а потом прочти для всех нас.
   Изадор Коэн поправил очки, разложил перед собой на столе толстую пачку документов и начал:
   – Во-первых, оформлено разрешение на покупку земли, – сказал он. – Разрешается Крейгу Меллоу, британскому подданному и гражданину Зимбабве, приобрести контрольный пакет акций землевладельческой частной компании, известной под названием «Ролендс Лтд». Разрешение подписано президентом страны и скреплено министром сельского хозяйства.
   Крейг подумал об обещании Тунгаты Зебива не допустить выдачи такого разрешения, потом вспомнил, что министр сельского хозяйства был зятем Питера Фунгаберы. Он бросил взгляд на генерала, но тот сосредоточенно слушал адвоката.
   Приступая к очередному документу, Изадор Коэн не пропускал ни единой строчки даже в преамбуле и делал паузы в конце каждого параграфа, чтобы ответить на вопросы.
   Крейг был настолько возбужден, что не мог сидеть на месте, говорить спокойно и по-деловому. Мгновенная паника, которую он испытал при упоминании Питером Всемирного банка, давно была забыта, он готов был пуститься в пляс по террасе. «Ролендс» были его, поместье «Кинг Линн» было его, поместье «Квин Линн» было его, «Воды Замбези» были его!
   Но даже в таком возбужденном состоянии его не мог не насторожить один параграф, который прочел Изадор Коэн.
   – А это что, черт побери, значит: враг государства и народа Зимбабве? – воскликнул он с жаром.
   – Стандартный пункт всех наших официальных документов, – успокоил его Изадор Коэн. – Не более чем выражение патриотического чувства. Земельный банк является государственной организацией. В том случае, если заемщик будет заниматься изменнической деятельностью и будет объявлен врагом государства и народа, Земельный банк будет вынужден аннулировать все обязательства по отношению к виновной стороне.
   – А этот пункт законен? – Крейг все еще сомневался, а когда адвокат попытался его успокоить, спросил:
   – Вы уверены, что банк-кредитор примет этот пункт?
   – Он уже так поступил, подписав другие контракты о поручительстве, – сказал управляющий банком. – Как сказал мистер Коэн, это не более чем стандартный пункт.
   – Кроме того, Крейг, – сказал с улыбкой Питер, – ты ведь не собираешься возглавить вооруженное восстание с целью свержения законного правительства?
   Крейг слабо улыбнулся в ответ.
   – Хорошо, – сказал он наконец, – если американский банк-кредитор такой пункт устраивает, он должен быть законным.
   Чтение заняло около часа, потом управляющий Мушарева подписал каждый экземпляр, а его помощник и Питер Фунгабера заверили его подпись. Потом настала очередь подписи Крейга, за ним снова расписались свидетели, наконец Изадор Коэн приложил печать комиссара по приведению к присяге на каждый документ.
   – Все, джентльмены. Подписано, скреплено печатью и вручено.
   – Кстати, неужели забыл сказать. – Питер Фунгабера зло усмехнулся. – Вчера в десять часов утра по нью-йоркскому времени управляющий Капвепве разговаривал с Пикерингом. Деньги будут предоставлены вам, как только он получит на руки гарантию. – Он кивнул застывшему рядом слуге. – Можешь принести шампанское.
   Они выпили друг за друга, за Земельный банк, за Всемирный банк, на компанию «Ролендс», и только когда вторая бутылка была пуста, оба банкира неохотно покинули дом.
   Когда их лимузин скрылся за поворотом, Фунгабера взял Крейга под руку.
   – А теперь, Крейг, мы можем обсудить мой гонорар. Мистер Коэн подготовил бумаги.
   Крейг прочел их и почувствовал, как от лица отхлынула кровь.
   – Десять процентов, – прохрипел он. – Десять процентов полностью оплаченных акций «Ролендс».
   – Обязательно следует изменить название. – Питер Фунгабера нахмурился. – Как ты видишь, мистер Коэн будет владеть акциями в качестве моего доверенного лица. Это позволит избежать лишних хлопот в будущем.
   Крейг притворился, что перечитывает контракт, чтобы выиграть время и обдумать протест. Генерал и адвокат молча наблюдали за ним. Десять процентов были чистым грабежом, но к кому еще он мог обратиться?
   Изадор Коэн медленно открутил колпачок с ручки и передал ее Крейгу.
   – Думаю, вы поймете, что министр и высший офицер армии окажется весьма полезным пассивным партнером, – сказал адвокат, и Крейг взял ручку.
   – Составлен в одном экземпляре. – Питер по-прежнему улыбался. – И он останется у меня.
   Крейг кивнул.
   Не будет никаких доказательств заключения сделки. Акции будут принадлежать доверенному лицу, единственный документ – на руках у Питера Фунгаберы. В случае возникновения спора слово Крейга будет рассматриваться против слова старшего министра. Но ему были нужны акции «Ролендс». Он хотел эти земли больше всего на свете.
   Он подписал последнюю страницу контракта, и Питер Фунгабера, заметно успокоившись, приказал принести третью бутылку шампанского.
* * *
   До этого момента Крейгу была нужна пачка бумаги и ручка, а время он мог растрачивать безрассудно, в зависимости от сиюминутных интересов.
   И вдруг на него свалилась огромная ответственность собственности, и времени стало катастрофически не хватать. Предстояло сделать так много и так быстро, что он почувствовал себя потрясенным нерешительностью, пораженным своей безрассудной храбростью, впавшим в отчаяние от собственных организаторских способностей.
   Ему была нужна поддержка и поощрение, и он сразу же подумал о Сэлли-Энн. Он съездил к ней домой, но окна были закрыты, почтовый ящик переполнен, и на его стук никто не ответил.
   Он вернулся в свою квартирку, сел за стул, положил перед собой лист бумаги и озаглавил его «Что необходимо сделать».
   Он вспомнил, что когда-то одна девушка сказала ему: «Никогда не отказывайся от того, что ты умеешь делать действительно хорошо». Но писательский труд совсем не был похож на то, что предстояло сделать – поставить на ноги многомиллионную скотоводческую компанию. Он почувствовал, что начинает паниковать, и взял себя в руки. Он принадлежал к роду скотоводов, он вырос, вдыхая аммиачный запах коровьего навоза, научился оценивать живой скот, когда был совсем маленьким и сидел в седле перед Баву, как воробей на столбе ограды.
   «Все у меня получится», – сказал он себе со всей яростью и принялся составлять список.

   1) Позвонить Джоку Дэниелсу. Дать согласие на покупку «Ролендс».
   2) Слетать в Нью-Йорк
   а) Встреча во Всемирном банке.
   б) Открыть текущие счета и разместить средства.
   в) Продать «Баву».
   3) Слетать в Цюрих
   а) Подписать договор о покупке акций.
   б) Произвести платеж продавцам.
   Паника начинала отступать. Он снял трубку и позвонил в «Бритиш Эруэйс». Они могли предложить вылет в пятницу в Лондон, а оттуда на «Конкорде» в Нью-Йорк.
   Джока Дэниелса удалось застать в конторе.
   – Куда ты пропал, черт возьми?
   По голосу было ясно, что Джок уже неплохо начал вечернюю выпивку.
   – Поздравляю, Джок. Ты только что заработал двадцать пять тысяч комиссионных, – сообщил Крейг и долго наслаждался воцарившейся тишиной.
   Список становился все длиннее, ему уже едва хватало двенадцати страниц.

   39) Выяснить, здесь ли Окки ван Ренсбург.

   Окки был механиком «Кинг Линн» на протяжении двадцати лет. Дед Крейга хвастался, что Окки мог разобрать трактор «джон дир» и из запасных частей собрать один «кадиллак» и два «роллс-ройса силвер клауд». Такой человек был просто необходим Крейгу.
   Крейг отложил ручку и улыбнулся, вспомнив о старике.
   – Мы возвращается домой, Баву, – сказал он громко.
   Крейг взглянул на часы, было почти десять вечера, но он знал, что не сможет заснуть.
   Набросив легкий свитер, он отправился побродить по ночным улицам и через час стоял рядом с домом Сэлли-Энн. Ноги привели его сюда сами, так ему показалось.
   Он почувствовал легкое волнение – окно было открыто, в квартире горел свет.
   – Кто там? – услышал он ее приглушенный голос.
   – Крейг.
   – Уже почти полночь, – услышал он после долгого молчания.
   – Только что было одиннадцать, я должен вам кое-что сказать.
   – О’кей, дверь не заперта.
   Она была в темной комнате. Он слышал, как плещутся химикаты.
   – Освобожусь минут через пять! – крикнула она. – Знаете, как приготовить кофе?
   Она вышла в просторном вязаном платье до колен, с распущенными волосами. Он никогда ее не видел такой.
   – Если новости плохие… – предупредила она его, сжав кулаки.
   – Я получил «Ролендс», – сказал он, и теперь она молча уставилась на него.
   – Кто или что такое «Ролендс»?
   – Компания, которой принадлежат «Воды Замбези». Теперь они принадлежат мне. «Воды Замбези» – мои. Достаточно хорошая новость?
   Она бросилась к нему, подняв руки, чтобы обнять, он пошел к ней, но она быстро пришла в себя и остановилась, заставив его поступить так же. Их разделяли два шага.
   – Чудесные новости, Крейг. Я так рада за вас. Что произошло? Я думала, что все уже кончено.
   – Питер Фунгабера договорился о гарантии под кредит пять миллионов долларов.
   – Мой Бог! Пять миллионов? Вы берете в долг пять миллионов. А какие будут проценты?
   Ему не хотелось об этом думать, и это отразилось на его лице, так что она моментально раскаялась в произнесенных словах.
   – Извините, я задала бестактный вопрос. Я действительно рада за вас. Это нужно отпраздновать… – Она поспешила отойти от него.
   В шкафу на кухне ей удалось найти бутылку с остатками виски «Гленливет», и она добавила их в обжигающе горячий кофе.
   – За успех «Вод Замбези». – Она приветственно подняла чашку. – Расскажите мне обо всем, потом… у меня тоже есть новости для вас.
   Было уже далеко за полночь, а он продолжал рассказывать ей о своих планах развития двух ферм на юге, перестройки усадьбы, закупки племенного скота, но особенно подробно он говорил о «Водах Замбези» и дикой природе, прекрасно понимая, что именно это интересует ее больше всего.
   – Я подумал… что в планировании и разбивке участков для лагеря должна принять участие женщина, причем обладающая чутьем художника, знающая и любящая дикую природу Африки.
   – Крейг, если вы пытаетесь описать меня, то позвольте напомнить, что я получила грант Уорлд Уайлдлайф Траст и обязана работать только на него.
   – Это не займет много времени, – попытался возразить он. – Мне нужна всего лишь консультация. Можете прилететь в любой удобный для вас день. – Он почувствовал, что ее сопротивление ослабевает. – Потом, когда лагерь начнет работать, я хотел бы, чтобы вы провели ряд лекций с показом ваших слайдов. – Он понял, что затронул нужную струну. Как любого настоящего художника, ее прельщала перспектива выставить свои произведения.
   – Я ничего не обещаю, – сказала она, но они оба знали, что она сделает это, и Крейг почувствовал, как с плеч свалилась очередная гора забот.
   – Вы сказали, что у вас есть новости, – напомнил он в надежде продлить вечер с ней. Но он не был готов к перемене ее настроения на исключительную серьезность.
   – Да, у меня есть новости. – Она замолчала, словно для того, чтобы собраться с мыслями, потом продолжила: – Я вышла на след главного браконьера.
   – Мой Бог! Того мерзавца, который истребил стада слонов? Вот это новости. Где? Как?
   – Вы знаете, что последние десять дней я провела в горах на востоке. Я не сказала вам, что занимаюсь исследованиями леопардов по заказу Уайлдлайф Траст. На меня работают люди во всех местах обитания леопардов. Мы составляем карты территорий, подсчитываем популяцию, ведем учет добычи, пытаемся определить влияние на них притока людей. В связи с этим я пришла к одному из таких людей. Он исключительно дурно пахнущий браконьер из племени шанганов, ему лет восемьдесят, его младшей жене – семнадцать, и она на прошлой неделе родила ему двойню. Он законченный мошенник с исключительным чувством юмора и пристрастием к шотландскому виски. Он стал крайне разговорчивым после пары глотков «Гленливета». Мы встречались с ним в горах Вумба, в лагере кроме нас никого не было, и после второго глотка он сказал, что ему предложили по двести долларов за каждую шкуру леопарда. Причем заказчик готов купить любое количество и снабдит его стальными капканами. Я налила ему еще виски, и он сказал, что предложение поступило от хорошо одетого чернокожего, приехавшего на правительственном «лендровере». Мой старик сказал, что боится ареста и заключения, но его заверили в полной безопасности. Сказали, что он будет находиться под защитой одного из главных вождей в Хараре, товарища министра, который был знаменитым полевым командиром во время войны, до сих пор командующего частной армией.
   На кровати лежала жесткая картонная папка. Сэлли-Энн взяла ее и положила Крейгу на колени. Открыв ее, он увидел на первой странице полный список кабинета министров Зимбабве. Двадцать шесть имен и занимаемых должностей.
   – Мы можем практически сразу сократить список. Очень немногие министры действительно участвовали в боевых действиях, – сказала Сэлли-Энн. – Многие из них переждали войну в апартаментах отеля «Ритц» в Лондоне или на даче для гостей на Каспийском море.
   Она села на подушку рядом с Крейгом и перевернула страницу.
   – Шесть имен, – сказала она. – Шесть полевых командиров.
   – Все равно слишком много, – пробормотал Крейг, заметив, что возглавлял список Питер Фунгабера.
   – Еще не все, – сказала Сэлли-Энн. – Частная армия. Скорее всего диссиденты. Все диссиденты – матабелы. И возглавлять их должен представитель этого племени.
   Она открыла последнюю страницу, на которой было написано одно имя.
   – Один из наиболее удачливых полевых командиров. Матабел. Глава министерства туризма, к которому относится департамент дикой природы. Мысль довольно старая и банальная, но часто бывает так, что тот, кто охраняет сокровищницу, первым разграбляет ее.
   Крейг едва слышно произнес имя:
   – Тунгата Зебив.
   Он не хотел, чтобы это было правдой.
   – Но он же служил со мной в департаменте охраны диких животных, он был моим лесничим…
   – Как я уже сказала, у хранителей больше возможностей грабить, чем у других.
   – Но зачем Сэму деньги? Главный браконьер получает миллионы долларов. Сэм живет крайне скромно, это всем известно, у него нет большого дома, нет дорогих машин, он не дарит дорогих подарков женщинам, не владеет землей, у него нет других экстравагантных привычек.
   – За исключением, возможно, самой дорогостоящей, – тихо возразила Сэлли-Энн. – Власти.
   Дальнейшие возражения Крейга остались непроизнесенными, и она кивнула.
   – Власть. Неужели вам не понятно, Крейг? Обеспечение частной армии диссидентов требует затрат, больших затрат.
   Крейг вынужден был признать, что сказанное не было лишено смысла. Генри Пикеринг предупреждал его о готовящемся с помощью Советов перевороте. Во время войны русские поддерживали фракцию матабелов ЗИПРА, таким образом, их кандидатом, несомненно, должен был быть матабел.
   Но Крейг продолжал сопротивляться, хвататься за воспоминания о человеке, который был его другом, вероятно, лучшим другом в жизни. Он вспомнил врожденную порядочность получившего воспитание в христианской миссии Самсона Кумало, его честность и прямоту. Вспомнил о том, как он предпочел уволиться вместе с самим Крейгом из департамента охраны диких животных, когда у них возникли подозрения, что их непосредственный начальник замешан в браконьерстве. И сейчас он сам стал главным браконьером? Человек, который проникся к нему состраданием и позволил увезти из Африки свое единственное сокровище – яхту? Он стал теперь жадным до власти заговорщиком.
   – Он – мой друг, – сказал Крейг.
   – Был, но изменился. При вашей встрече с ним он объявил себя вашим врагом, – заметила Сэлли-Энн. – Вы сами сказали об этом.
   Крейг кивнул и вдруг вспомнил обыск своего сейфа в отеле, произведенный полицией по приказу сверху. Тунгата, должно быть, подозревал, что Крейг является агентом Всемирного банка, мог догадаться, что ему поручили собрать информацию о браконьерстве и заговоре. Именно этим можно было объяснить его яростное противодействие планам Крейга.
   – Не хочу думать об этом, – сказал он. – Мне ненавистна сама мысль, но, возможно, вы правы.
   – Я уверена.
   – Что вы собираетесь делать?
   – Передать Питеру Фунгабере собранные доказательства.
   – Он раздавит Сэма, – тихо произнес Крейг и мгновенно услышал ответ:
   – Тунгата – воплощение зла, Крейг. Он расхититель!
   – Он – мой друг!
   – Он был вашим другом, – поправила его Сэлли-Энн. – Вы не знаете, кем он стал, вы не знаете, что произошло с ним в лесу. Война может изменить любого человека. А власть могла изменить его еще более радикально.
   – Боже мой, как мне жаль.
   – Пойдемте со мной к Питеру Фунгабере. Будьте рядом, когда я приведу свои доводы и доказательства против Тунгаты Зебива. – Сэлли-Энн легонько пожала его руку.
   Крейг не совершил ошибку и не ответил на рукопожатие.
   – Мне очень жаль, Крейг. – Она еще раз сжала его ладонь. – Правда жаль.
   Она убрала свою руку.
* * *
   Питер Фунгабера согласился встретиться с ними рано утром, и они вместе отправились к нему в дом на берегу Макилване.
   Слуга проводил их в кабинет генерала – огромную практически пустую комнату, выходившую на озеро и раньше служившую бильярдной. Одну стену занимала огромная карта страны, испещренная разноцветными значками. Длинный стол под окнами был завален отчетами, сообщениями и парламентскими документами. В центре, не застеленного ковром, каменного пола стоял письменный стол из красного африканского тика.
   Питер Фунгабера встал из-за стола, когда они вошли в комнату. Он был одет только в простую белую набедренную повязку. Кожа блестела, как отполированная, а под ней шевелились, словно живые кобры в мешке, тугие мышцы. Питер Фунгабера явно поддерживал себя в отличной форме, как и подобало настоящему воину.
   – Прошу прощения за мой вид, – произнес он с улыбкой, – но я гораздо комфортнее чувствую себя настоящим африканцем.
   Перед столом стояли низкие резные скамеечки из черного дерева.
   – Я прикажу принести стулья, – предложил Питер. – Здесь редко бывают белые гости.
   – Нет-нет. – Сэлли-Энн легко расположилась на скамеечке.
   – Вы знаете, что я всегда рад вас видеть, но ровно в десять я должен быть в парламенте, – поторопил их Питер.
   – Тогда я сразу перейду к делу, – сказала Сэлли-Энн. – Кажется, мы знаем имя главного браконьера.
   Питер уже собирался сесть, но резко наклонился вперед, а взгляд его стал острым и требовательным.
   – Ты говорил, что мне достаточно назвать только имя, и ты уничтожишь его, – напомнила Сэлли-Энн.
   – Назови, – приказал он, но Сэлли-Энн назвала свои источники и объяснила выводы, как сделала это для Крейга. Питер Фунгабера выслушал ее молча, иногда он хмурился или задумчиво кивал, следя за ходом размышлений. Потом она сделала заключение – назвала последнее имя в списке.
   – Товарищ министр Тунгата Зебив, – тихо повторил за Сэлли-Энн Питер Фунгабера и медленно опустился на стул. Взяв со стола хлыст, он принялся похлопывать им по ладони, глядя поверх головы Сэлли-Энн на висевшую на стене карту.
   Молчание продолжалось долго. Первой не выдержала Сэлли-Энн:
   – Итак?
   Питер Фунгабера опустил взгляд на ее лицо.
   – Вы заставляете меня брать из костра голыми руками самый горячий уголь. Вы уверены, что на ваш вывод не повлияло то, как обошелся товарищ Зебив с мистером Крейгом Меллоу?
   – Нисколько, – тихо ответила Сэлли-Энн.
   – Я так и думал. – Питер Фунгабера посмотрел на Крейга.
   – Что скажешь?
   – Он был моим другом и оказал мне большую услугу.
   – Это было достаточно давно, – заметил Питер. – Теперь он объявил себя твоим врагом.
   – Это не мешает мне по-прежнему испытывать к нему чувства любви и восхищения.
   – И все же?..
   – И все же я считаю, что Сэлли-Энн может быть права, – неохотно подтвердил Крейг.
   Питер Фунгабера встал из-за стола и подошел к карте.
   – Вся страна напоминает пчелиный улей, – произнес он, рассматривая разноцветные флажки. – Матабелы на грани восстания. Здесь! Здесь! Здесь! Их партизаны концентрируются в лесу! – Он постучал пальцем по карте. – Мы были вынуждены пресечь заговор их безответственных лидеров, целью которого являлось вооруженное восстание. Нкомо – в изгнании, два министра были арестованы по обвинению в измене. Тунгата Зебив – единственный матабел, оставшийся в кабинете. Он пользуется огромным уважением даже у представителей других племен, а матабелы просто боготворят его, считают единственным лидером. Если мы тронем его…
   – Ты позволишь ему уйти! – воскликнула Сэлли-Энн. – Ему все сойдет с рук. В этом весь ваш социалистический рай. Один закон для народа, другой для…
   – Замолчи, женщина, – приказал Фунгабера, и она повиновалась.
   Он вернулся к столу.
   – Я лишь объяснял вам возможные последствия поспешных действий. Арест Тунгаты Зебива может ввергнуть всю страну в хаос кровопролитной гражданской войны. Я не сказал, что не предприму никаких действий, но предприму я их, только получив окончательные доказательства и показания независимых свидетелей, непредвзятость которых будет безукоризненной. – Он не сводил глаз с карты. – Мир уже обвиняет нас в геноциде матабелов, хотя мы лишь поддерживаем власть закона и пытаемся определить правила сосуществования с этим воинственным и неуправляемым племенем. В данный момент Тунгата Зебив является единственным разумным умиротворяющим фактором, и мы не можем позволить себе лишиться его без достаточных оснований.
   Он замолчал, и заговорила Сэлли-Энн:
   – Мы обсудили с Крейгом еще один аспект, который я пока не упоминала. Если Тунгата Зебив является браконьером, прибыли он использует для достижения особой цели. Он ведет скромную жизнь, без видимых признаков экстравагантности, но мы знаем о существовании связи между ним и диссидентами.
   Выражение лица Питера Фунгаберы стал жестким, взгляд – просто ужасным.
   – Если это Зебив, – пообещал он скорее себе, чем ей, – он не уйдет от меня. И у меня будут доказательства, которые признает весь мир.
   – Тогда тебе следует поторопиться, – язвительно заметила Сэлли-Энн.
* * *
   – Вы выбрали удачное время для продажи. – Агент по продаже яхт, стоявший в кокпите «Баву», выглядел настоящим моряком в двубортном блейзере и морской фуражке с якорем, купленными за семьсот долларов в магазине «Бергдорф Гудман». Его идеально ровный загар был получен под лампой в нью-йоркском атлетическом клубе. Мелкие морщинки вокруг пронзительных голубых глаз, Крейг был уверен в этом, возникли не от того, что он часто щурился сквозь секстант, и не от тропического солнца в далеких морях, а от пристального разглядывания ценников и цифр на чеках.
   – Процентные ставки понизились, люди с удовольствием покупают яхты.
   Крейг чувствовал себя так, словно обсуждает условия развода с адвокатом или договаривается с директором похоронной конторы. Слишком долго «Баву» была частью его жизни.
   – Она в отличном состоянии, течи нет, готова к выходу, цена разумная. Завтра покажу ее потенциальным покупателям.
   – Убедитесь в том, что меня здесь нет, – предупредил его Крейг.
   – Я вас понимаю, мистер Меллоу. – Этот человек даже умел разговаривать как сотрудник похоронного бюро.
* * *
   Эш Леви, когда Крейг позвонил ему, тоже говорил как сотрудник похоронного бюро. Тем не менее он прислал на пристань посыльного, чтобы забрать первые три главы, написанные Крейгом в Африке. Потом Крейг отправился на обед с Генри Пикерингом.
   – Как я рад тебя видеть! – Крейг забыл, как ему нравился этот человек во время двух коротких встреч.
   – Давай сначала закажем, – предложил Пикеринг и остановил свой выбор на бутылке «Гран Эчезо».
   – А ты отчаянный парень, – произнес Крейг с улыбкой. – Я всегда боялся произносить это название, чтобы люди не подумали, что у меня начался приступ чиханья.
   – Многие люди поступают так же. Вероятно, именно поэтому это одно из наименее известных превосходных вин. Слава Богу, цена на него достаточно низкая.
   Они оценили аромат вина и оказали ему внимание, которого оно, несомненно, заслуживало. Затем Генри поставил свой бокал на стол.
   – Теперь расскажи, что ты думаешь о генерале Питере Фунгабере.
   – Все есть в моих отчетах. Ты их не читаешь?
   – Читаю, но все равно расскажи. Иногда в разговоре упоминаются детали, не попавшие в отчет.
   – Питер Фунгабера – культурный человек. Он говорит на превосходном английском в отношении подбора слов, силы выражений, но с сильным африканским акцентом. В форме он выглядит как генерал британской армии. В гражданской одежде он похож на звезду телесериала, а в набедренной повязке он похож на самого себя, то есть на африканца. Именно это мы почему-то всегда забываем. Мы знаем все о загадочности китайцев, о флегматичности британцев, но часто забываем об особенностях характера чернокожих африканцев…
   – Есть! – самодовольно пробормотал Генри Пикеринг. – Этого не было в отчетах. Продолжай, Крейг.
   – Мы считаем их медлительными, в соответствии с нашими стандартами постоянной гонки, но не понимаем, что это проявление не лени, а скорее тщательного рассмотрения и обдумывания перед действием. Мы считаем их простыми и прямыми, в то время как на самом деле они наиболее скрытные и не поддающиеся пониманию люди, они более замкнуты в своем племени, чем любой шотландец. Они могут продолжать кровную вражду сотни лет, не хуже сицилийцев…
   Генри Пикеринг слушал его крайне внимательно и задавал наводящие вопросы только в том случае, если Крейг замедлял повествование.
   Один раз он спросил:
   – Кое-что я до сих пор не понял, Крейг. В чем заключается разница между матабелами, ндебелами и синдебеле. Можете объяснить?
   – Француз называет себя французом, а англичане совсем по-другому. Матабел называет себя ндебелом, а мы называем его матабелом.
   – А, – Генри кивнул, – говорит он на языке синдебеле.
   – Именно. На самом деле слово «матабел» приобрело дополнительный колониальный оттенок со времени обретения страной независимости…
   Их разговор продолжался легко и непринужденно, поэтому Крейг крайне удивился, когда обнаружил, что они остались едва ли не одни в зале, а рядом со столиком стоит официант со счетом.
   – Я лишь пытался сказать, – произнес Крейг, – что колониализм оставил в Африке ряд привнесенных ценностей. Африка их отторгнет и вернется к старым традициям.
   – И вероятно, станет значительно счастливее, – закончил за него Генри Пикеринг. – Так, Крейг, ты, несомненно, оправдал свое жалованье, и я действительно рад, что ты туда возвращаешься. Мне кажется, что скоро ты станешь самым эффективным полевым агентом на том театре. Когда ты намерен вернуться?
   – Я прилетел в Нью-Йорк только за чеком.
   Генри Пикеринг засмеялся своим заразительным смехом.
   – Ты намекаешь при помощи кувалды, я уже дрожу от перспективы когда-нибудь услышать от тебя прямое требование. – Он расплатился по счету и встал. – Наш адвокат уже ждет. Сначала ты отдашь нам тело и душу, и только потом я предоставлю тебе право на получение кредита на сумму пять миллионов долларов.
   В лимузине было прохладно и тихо, хорошая подвеска позволяла сглаживать все неровности нью-йоркских улиц.
   – Теперь расскажи подробнее о выводах Сэлли-Энн относительно главы браконьерской сети, – предложил Генри.
   – В данный момент я не вижу более подходящей фигуры на роль главного браконьера и, возможно, лидера диссидентов.
   Генри немного помолчал.
   – Чем, как тебе кажется, вызвано нежелание действовать генерала Фунгаберы? – спросил он чуть позже.
   – Он осторожный человек и африканец. Он не будет торопиться. Он все тщательно обдумает, аккуратно расставит сети, а когда начнет действовать, думаю, вы все будете поражены его разрушительностью, скоростью и решительностью.
   – Я хотел бы, чтобы он получил от тебя всю возможную помощь. Полное содействие, прошу тебя.
   – Ты знаешь, что Тунгата был моим другом.
   – Он по-прежнему тебе верен?
   – Не думаю, если он виновен.
   – Отлично! Совет директоров весьма доволен твоими успехами. Мне приказали сообщить о повышении твоего вознаграждения до шестидесяти тысяч в год.
   – Очень мило. – Крейг улыбнулся. – Очень поможет выплачивать проценты с пяти миллионов.
* * *
   Было еще светло, когда Крейг вышел из такси у ворот пристани. Косые лучи заходившего солнца превратили отвратительный нью-йоркский смог в приятный сиреневый туман, сглаживающий угрюмые силуэты бетонных башен.
   Крейг ступил на площадку трапа, угол яхты изменился и предупредил о его приходе человека в кокпите.
   – Эш! – Крейг был крайне удивлен. – Эш Леви, добрая фея всех начинающих писателей.
   – Дружище! – Эш направился к нему по палубе неуверенными шагами сухопутного человека. – Я не мог больше ждать, я должен был увидеть тебя немедленно.
   – Весьма тронут. – Тон Крейга был крайне язвительным. – Ты всегда прибегаешь галопом, стоит мне попросить о помощи.
   Эш решил не замечать язвительности и обнял Крейга.
   – Я прочел, потом перечитал и запер в сейфе. – Голос его сорвался. – Это просто прекрасно.
   Крейг еле сдержался, чтобы не сказать очередную колкость и внимательно поискал на лице Эша признаки неискренности. Но увидел в обычно непроницаемых глазах за стеклами очков в золотой оправе слезы.
   – Крейг, это лучшее, что ты создал.
   – Всего три главы.
   – Я словно получил удар под дых.
   – Нужно многое доработать.
   – Не согласен с тобой, Крейг. Должен признаться, что я начинал сомневаться, сможешь ли ты написать еще одну книгу. Я сидел здесь несколько часов, много думал и вдруг понял, что могу процитировать куски прочитанных глав наизусть.
   Крейг внимательно наблюдал за ним. Слезы могли оказаться отражением солнечных лучей от воды. Эш снял очки и громко высморкался. Слезы оказались настоящими, но Крейг все равно не верил, существовал лишь один способ проверить.
   – Эш, можешь выплатить аванс?
   Деньги были ему не нужны, но он нуждался в окончательном подтверждении.
   – Крейг, сколько ты хочешь? Двести тысяч?
   – Значит, ты говоришь правду? – Крейг облегченно вздохнул, почувствовав, что вечные сомнения писателя исчезли, пусть на короткий промежуток времени. – Эш, давай выпьем.
   – Давай сделаем еще лучше, давай напьемся.
   Крейг сидел на корме, задрав ноги на рудерпост, наблюдал, как влага образует маленькие бриллианты на бокале, и не слушал, как Эш восторгается книгой. Он позволил себе немного пофантазировать, насладиться приятными мыслями, причем не всеми сразу, а каждой в отдельности.
   Приятных мыслей было много. Он вспомнил «Кинг Линн», и его ноздри заполнялись запахом богатых пастбищ Матабелеленда. Он думал о «Водах Замбези» и снова слышал хруст терновника под натиском огромного тела носорога. Он думал о двадцати главах, которые последуют за первыми тремя, и пальцы дрожали от предвкушения. Возможно, в этот момент он был самым счастливым человеком на земле.
   Потом он вдруг подумал, что настоящее ощущение счастья наступает, если разделить его с другим человеком, и нашел внутри себя пустое пространство и тень тоски, когда вспомнил о странных глазах в крапинку и молодых чувственных губах. Он захотел рассказать ей обо всем, показать эти три первые главы и вдруг всей душой пожелал оказаться там, где была Сэлли-Энн, в Африке.
* * *
   На площадке подержанных автомобилей, примыкавшей к аукционному залу Джока Дэниелса, он нашел неплохой «лендровер». Закрыв уши для пылких речей Джока, он слушал двигатель. Клапаны нуждались в регулировке, но стука не было слышно. Передний привод включался плавно, сцепление держало, тормоза работали. Когда он совершил пробную поездку по разбитым дорогам и глубоким оврагам на границе города, отвалился глушитель, но все остальное держалось крепко. Когда-то он мог разобрать и собрать свой старый «лендровер» за выходные, поэтому знал, что эту машину можно спасти. Он сбил цену на тысячу долларов, все равно переплатил, потому что торопился.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →