Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Барбара на латыни означает «чужестранная женщина».

Еще   [X]

 0 

Орел в небе (Смит Уилбур)

Будущее Дэвида Моргана, наследника южноафриканской бизнес-империи, было определено от рождения.

Год издания: 2007

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Орел в небе» также читают:

Предпросмотр книги «Орел в небе»

Орел в небе

   Будущее Дэвида Моргана, наследника южноафриканской бизнес-империи, было определено от рождения.
   Но он восстал против благополучной, богатой жизни – во имя мечты.
   Ом хотел стать летчиком – и стал им.
   Он считал, что обретет в небе мир и свободу.
   Но когда взрыв заложенной террористами бомбы отнял зрение у его любимой, он решил отомстить.
   Он сел за штурвал сверхсовременного «истребителя» – и начал безжалостную охоту за преступниками.
   Его поле битвы – небо.
   И он или победит, или погибнет!


Уилбур Смит Орел в небе

   Эту книгу я посвящаю своей жене Низо,
   бесценному сокровищу моей жизни,
   с бесконечной любовью и искренней признательностью
   за благословенные годы нашей совместной жизни.

Выражение признательности

   Целому ряду жителей государства Израиль я благодарен за радушный прием и неоценимую помощь. К сожалению, не могу привести здесь все их имена.
   И, как обычно, мой самый главный помощник всегда был готов ободрить меня, воодушевить или подвергнуть сокрушительной критике именно тогда, когда это было необходимо. Посвящаю эту книгу ее сыну – моему пасынку – Дайетеру Шмидту.

* * *

   И четырех я не понимаю:
   Пути орла в небе,
   Пути змея на скале,
   Пути корабля среди моря
   И пути мужчины к девице.
Книга притчей Соломоновых, 30:18–19
   Он смотрел, как большой «кадиллак» с чернокожим шофером едет между огромными железными амбарами, и недовольно хмурился. Барни Вентер остро завидовал всем приметам богатства.
   «Кадиллак» свернул к стоянке для посетителей у стены ангара; из задней двери с мальчишеской живостью выскочил подросток, что-то сказал цветному шоферу и заторопился к Барни.
   Он двигался с неожиданным для его возраста изяществом, держался прямо, не спотыкался на чересчур длинных для его тела ногах. Пока юный отпрыск богатой семьи приближался к инструктору, зависть Барни росла. Он ненавидел этих неженок, но по иронии судьбы именно ему приходилось много времени проводить в их обществе. Только очень богатые люди могут позволить своим детям постигать тайны полета.
   Заниматься этим его вынуждал естественный процесс старения, постепенный износ тела. Два года назад, в возрасте сорока пяти лет, он не прошел строгую медицинскую комиссию, определяющую пригодность военных летчиков, и с тех пор катился под горку, чтобы окончить свои дни обычным летуном-бродягой, который водит изношенные машины каких-нибудь полулегальных чартерных компаний по тайным и неизведанным маршрутам.
   Эти мысли заставили его рявкнуть на остановившегося перед ним мальчика:
   – Мистер Морган, я полагаю?
   – Да, сэр, но вы можете звать меня Дэвид. – Мальчик протянул руку, и Барни машинально пожал ее, сам того не желая. Рука была узкая и сухая, но крепкая, сплошные мышцы и сухожилия.
   – Спасибо, Дэвид. – В голосе Барни звучала ирония. – А ты можешь и дальше называть меня «сэр».
   Он знал, что мальчику четырнадцать, но он был почти одного роста с Барни, с его пятью футами семью дюймами. Дэвид улыбнулся, и Барни ощутил почти осязаемое воздействие его красоты. Казалось, каждая черта этого лица создана великим художником. Возникало впечатление некой театральности, близкой к ненастоящести. Казалось, волосы на самом деле не могут так виться и блестеть, кожа – быть такой шелковистой и нежно окрашенной, а глаза – обладать такой глубиной и огнем.
   Барни понял, что любуется мальчиком, во власти его очарования, и резко отвернулся.
   – Пошли. – Он прошел в мастерскую, где стены украшали голые блондинки и предупредительные надписи, касающиеся кредиторов и тех, кто выполняет правый поворот.
   – Что ты знаешь о полетах? – спросил он у мальчика, когда они оказались в прохладной полумгле ангара, где длинными рядами стояли пестро раскрашенные самолеты, а потом через противоположную дверь снова вышли на яркое зимнее солнце.
   – Ничего, сэр.
   Признание откровенное, и Барни приободрился.
   – Но хочешь узнать?
   – О да, сэр!
   В ответе звучал энтузиазм, и Барни внимательнее взглянул на мальчика. Глаза у него темные, почти черные, только прямой солнечный свет окрашивает их густой синевой.
   – Хорошо, тогда приступим.
   Самолет ждал на бетонированной площадке перед ангаром.
   – Это «Сессна-150», моноплан с высоким расположением крыла.
   Барни начал круговой обход-проверку, а Дэвид внимательно следил за ним. Но когда Барни начал рассказывать о приборах и правилах взлета и выравнивания, он понял, что мальчик знает больше, чем следовало бы. Его ответы на риторические вопросы Барни были верны и точны.
   – Ты читал, – обвинил его Барни.
   – Да, сэр, – с улыбкой признался Дэвид. Зубы у него были белые и идеально ровные, а улыбка – неотразимая. Вопреки себе, Барни почувствовал, что мальчик начинает ему нравиться.
   – Ну хорошо, садись.
   В тесной рубке они пристегнулись, разместившись плечом к плечу. Барни объяснил назначение всех приборов и аппаратов и начал стартовую процедуру.
   – Общий включатель. – Он нажал красную кнопку. – Поворачивай ключ, как в машине.
   Дэвид наклонился вперед и повернул. Пропеллеры завертелись, двигатель ожил, несколько раз кашлянул и заработал со вполне правильным гулом. Они съехали с площадки. Дэвид быстро привыкал к рулям. Самолет остановился для последней проверки и радиоконтроля, потом вырулил на взлетную полосу.
   – Хорошо, выбери предмет в конце полосы. Целься в него и осторожно открывай дроссель.
   Машина ожила и покатила к далекой изгороди.
   – Руль на себя, полегче.
   И вот они уже в воздухе и быстро уходят от земли.
   – Спокойней, – сказал Барни. – Не прилипай к приборам. С ней нужно обращаться как с… – он смолк. Хотел сравнить машину с женщиной, но вовремя сообразил, что такое сравнение неуместно. – Обращайся с ней как с лошадью. Полегче. – И тут же почувствовал, как ослабла хватка Дэвида на руле. – Вот так, Дэвид.
   Он искоса взглянул на мальчика и вдруг почувствовал разочарование. Чутье подсказывало ему, что перед ним птица, один из тех редких представителей рода человеческого, для кого голубое небо – естественная среда. Но в первые мгновения полета на лице мальчика застыло выражение ужаса. Губы и ноздри обвело мраморно-белыми полосками, в темно-синих глазах показались тени, словно акулы под поверхностью летнего моря.
   – Левое крыло вверх! – рявкнул он разочарованно, надеясь вывести мальчика из шока. Крыло тут же поднялось и застыло, никакая правка не требовалась. – Выровняй машину. – Его руки лежали на приборной панели, но вмешательство было ни к чему. – Закрой дроссель. – Правая рука мальчика безошибочно нашла дроссель. Барни снова посмотрел на него. Выражение лица Дэвида не изменилось, и Барни неожиданно понял, что это не ужас, а экстаз.
   «Он птица», – удовлетворенно подумал Барни, и пока они выполняли обычный полет с разным набором высот и поворотов, он вспоминал, как тридцать лет назад другого мальчика в старом желтом «тигровом мотыльке» охватил такой же восторг.
   Они обогнули голубые горы в белых снежных шапках и полетели по ветру.
   – Ветер как море, Дэвид. На большой высоте он может мешать, а может и облегчить полет. Следи за ним. – Дэвид кивнул. Получая первые уроки летной науки, он наслаждался каждым мгновением полета.
   Они повернули на север над мрачными голыми землями, розоватыми и коричнево-дымчатыми, лишенными своих богатых золотистых одежд – пшеницы.
   – Теперь колесо и руль одновременно, Дэвид, – сказал Барни. – Попробуем резкий поворот. – Крыло пошло вниз, и горизонт перед носом самолета повернулся.
   Прямо впереди морские волны разбивались о длинные полосы желтовато-белого прибрежного песка. Атлантический океан, холодно-зеленый, зыбился под ветром, украшенный белыми пятнами пены.
   Снова на юг, вдоль береговой линии, откуда на них, прикрывая глаза руками, смотрели меленькие фигурки, на юг, к большой плоской горе, которая обозначала границу суши: под таким углом ее очертания казались незнакомыми. В заливе было множество кораблей, а под крутыми склонами горы теснились здания, в их окнах отражалось зимнее солнце.
   Еще один поворот, быстрый, уверенный; Барни убрал руки с приборов; «сессна» пролетела над Тайгербергом и взяла курс на аэродром.
   – Теперь я, – сказал Барни. Он перехватил управление, посадил машину и подрулил назад на площадку. Выключил двигатель.
   Они немного посидели молча. Оба чувствовали, что произошло что-то очень важное.
   – Все в порядке? – спросил наконец Барни.
   – Да, сэр, – кивнул Дэвид. Они отстегнули ремни и выбрались на бетон. Молча пошли в ангар. У входа остановились.
   – В следующую среду? – спросил Барни.
   – Да, сэр. – Дэвид направился к ожидающему «кадиллаку», но, пройдя с десяток шагов, остановился, повернул назад. – Так здорово мне еще никогда не было, – застенчиво сказал он. – Спасибо, сэр. – И пошел к машине. Барни смотрел ему вслед.
   «Кадиллак» тронулся, набрал скорость и исчез за деревьями у последнего здания. Барни усмехнулся, печально покачал головой и побрел в мастерскую. Сел в старое вращающееся кресло и положил ноги на стол. Достал из пачки смятую сигарету, расправил ее и закурил.
   – Здорово? – переспросил он, улыбаясь. – Болтовня! – Он бросил спичку в корзину для бумаг, но промахнулся.

   Телефон разбудил Митци Морган, и она, выбравшись из-под подушки, ощупью отыскала трубку.
   – Да?
   – Митци?
   – Папа, ты прилетишь? – Она почти проснулась, услышав голос отца и вспомнив, что сегодня он должен прилететь к ним в загородный дом.
   – Прости, девочка. Тут кое-что произошло. Не вырвусь до следующей недели.
   – О, папа! – выразила Митци свое разочарование.
   – Где Дэви? – быстро спросил отец, чтобы избежать дальнейших упреков.
   – Хочешь, чтобы он тебе перезвонил?
   – Нет, я подожду. Позови его.
   Митци встала, подошла к зеркалу и попыталась пригладить волосы. Светлые, вьющиеся, они приходили в беспорядок от первого же прикосновения солнца, соли или ветра. А ненависть к своим веснушкам она испытывала всякий раз, когда видела свое отражение.
   – Ты похожа на китайского мопса, – сказала она вслух, – на маленького толстого китайского мопса с веснушками, – и отказалась от попыток пригладить волосы. Дэвид видел ее такой много раз. Накинув на голое тело шелковый халат, она вышла в коридор и направилась мимо родительской спальни, где спала мать, в жилую часть дома.
   Дом состоял из ряда открытых галерей и флигелей – стекло, сталь, белая сосна… Галереи поднимались по дюнам от берега, сливаясь с морем и небом, только стекло отделяло людей от природы, и сейчас рассвет наполнял дом странным мерцающим светом, в котором массивный мыс Робберг, резко очерченный на фоне неба, казался легким перышком.
   В салоне все говорило о вчерашней вечеринке; двадцать постоянных гостей дома и множество других из летних домов на дюнах оставили следы своего пребывания: пролитое пиво, переполненные пепельницы, пластинки, небрежно вынутые из конвертов.
   Митци пробралась через этот кавардак к лестнице, ведущей к комнатам гостей. Осторожно толкнула дверь Дэвида: открыто. Вошла. Постель не смята, но джинсы и свитер брошены на стул, туфли небрежно скинуты.
   Митци улыбнулась и отправилась на балкон, высоко нависавший над пляжем, на уровне чаек, которые уже подбирали то, что за ночь выбросило море.
   Митци быстро запахнула халат, перелезла через перила и шагнула через пропасть на перила соседнего балкона. Спрыгнула на балкон, раздвинула занавески и прошла в спальню Марион.
   Марион – ее лучшая подруга. В глубине души Митци знала, что их прекрасные отношения сохраняются только потому, что ее, Митци, внешность составляет контраст с замечательной фигурой Марион и ее кукольной глазастой красотой. Кроме того, Митци – это бесконечные подарки и вечеринки, бесплатный отдых в каникулы и прочие радости.
   Подруга казалась во сне особенно хорошенькой, золотые волосы разметались по груди Дэвида. Митци переключила все свое внимание на двоюродного брата; глядя на него, она почувствовала стеснение в груди и какую-то вязкую тяжесть внизу живота. Ему всего семнадцать, но тело у него как у взрослого мужчины.
   Она решила, что любит его больше всех на свете. Он так красив, высок, строен и прекрасен, а его глаза способны разбить вам сердце.
   Пара в постели теплой ночью сбросила простыни; на груди у Дэвида волосы, густые, темные, курчавые, руки и ноги мускулистые, плечи широкие.
   – Дэвид, – негромко позвала Митци, касаясь его плеча. – Проснись.
   Он открыл глаза и мгновенно очнулся. Взгляд стал сознательным, сфокусировался.
   – Митц? Что?
   – Надевай штаны, воин. Папа у телефона.
   – Боже. – Дэвид сел, переложив голову Марион на подушку. – Который час?
   – Уже поздно, – сказала Митци. – Нужно ставить будильник, когда ходишь в гости.
   Марион что-то забормотала и натянула на себя простыню, когда Дэвид выбрался из постели.
   – Где телефон?
   – В моей комнате – но можешь поговорить по параллельному из своей.
   Она прошла за ним по балкону и свернулась в его постели, а Дэвид взял телефон и, волоча за собой шнур, принялся беспокойно расхаживать по ковру.
   – Дядя Пол? – сказал Дэвид. – Здравствуйте!
   Митци порылась в кармане халата, нашла пачку «голуаз», прикурила от своего «данхилла», но на третьей затяжке Дэвид протянул руку, взял у нее из губ сигарету и глубоко затянулся.
   Митци сморщила нос, чтобы скрыть смятение, которое вызывало в ней его обнаженное тело, и взяла другую сигарету.
   «Он бы умер, если бы знал, о чем я думаю», – сказала она себе и немного утешилась этой мыслью.
   Дэвид закончил разговор, положил трубку и повернулся к ней.
   – Он не приедет.
   – Знаю.
   – Но пришлет за мной Барни на «лире». Большое совещание.
   – Похоже на него, – сказала Митци и заговорила, убедительно подражая отцу: – Мы должны подумать о твоем будущем, мой мальчик. Ты должен готовиться к ответственности, которая вскоре ляжет на тебя.
   Дэвид усмехнулся и порылся в ящике шкафа в поисках шортов.
   – Вероятно, придется сказать ему.
   – Да, – согласилась Митци. – Придется.
   Дэвид надел шорты и повернулся к двери.
   – Молись за меня, куколка.
   – Тебе нужно больше, чем молитвы, воин, – успокоительно сказала Митци.
   После отлива пляж стал гладким и твердым, на песке – ни следа человека. Дэвид бежал легко, длинными прыжками, оставляя за собой влажную цепочку отпечатков.
   Взошло солнце и бросило розовый отблеск на море, горы Утениква окрасились пламенем, но Дэвид бежал, ничего не видя. Его мысли занимала предстоящая встреча с опекуном.
   Переломный момент в его жизни. Школа окончена, впереди открывается множество дорог. Он знал, что та, которую он выбрал, вызовет яростное сопротивление, и использовал последние часы одиночества, чтобы набраться сил для схватки.
   Туча чаек, собравшихся вокруг выброшенной на берег рыбы, при его приближении поднялась в воздух, их крылья закрыли низкое солнце; когда Дэвид пробежал, птицы снова сели.
   «Лир» он сначала увидел и только потом услышал. Самолет летел низко над горизонтом, поднимаясь и опускаясь, повторяя профиль горы Робберг. Потом совсем снизился и пролетел над берегом.
   Дэвид остановился, легко дыша даже после пробежки. Он приветственно вскинул обе руки. Сквозь перплексовое покрытие кабины виднелась голова Барни, тот улыбнулся и в ответ на приветствие тоже поднял руку.
   «Лир» повернул к морю, одним крылом почти касаясь гребней волн, потом вернулся. Дэвид стоял на берегу, а длинный стройный нос самолета все опускался и опускался, нацеливаясь на него, как копье.
   Как ужасная хищная птица, несся на него самолет; в последнее мгновение нервы Дэвида не выдержали, и он бросился на мокрый песок. Его ударил порыв воздуха, «Лир» набрал высоту и повернул в сторону летного поля.
   – Сукин сын! – пробормотал Дэвид, вставая и отряхиваясь. Он представил себе, как довольно ухмыляется сейчас Барни.

   «Я хорошо выучил его», – думал Барни, сидя в кресле второго пилота. Он смотрел, как Дэвид искусно ведет самолет на такой высоте, где мастерство не поможет без удачи.
   Барни слегка отяжелел, с тех пор как перешел на хлеба Морганов, живот чуть выдавался над поясом. Начавшие отвисать щеки придавали ему сходство с обиженной жабой, а шевелюра поредела и побелела.

   Глядя на Дэвида, Барни испытывал теплое чувство, хоть это никак не отражалось на его лице. Он уже три года был главным пилотом компании Морганов и понимал, чье влияние принесло ему эту должность. Теперь положение его было прочным и завидным. Он возил влиятельных людей в шикарных самолетах, и знал, что когда придет пора удалиться на пастбище, трава там будет сочной и густой. Компания Морганов заботилась о своих людях.
   И это успокаивало его, когда он смотрел, как его ученик ведет машину.
   Полет на такой высоте требует полнейшей концентрации внимания, и Барни напрасно ожидал от своего ученика хоть каких-то признаков расслабленности.
   Под ними пролетали длинные золотые пляжи Африки, перемежавшиеся скалами, дачными домиками и небольшими рыбацкими деревушками. «Лир» точно следовал береговой линии; они предпочли прямому курсу будоражащую радость полета.
   Перед ними открылась очередная полоска пляжа, но, подлетая, они заметили, что этот пляж занят.
   Две крошечные женские фигуры показались из воды и в панике побежали туда, где лежали полотенца и сброшенные бикини. Белые ягодицы резко контрастировали с загорелыми ногами. Барни и Дэвид рассмеялись.
   – Здорово ты их шуганул, Дэвид, – Барни с улыбкой оглядывался на исчезающие фигурки. Самолет летел на юг.
   У мыса Агулас они повернули в глубь суши, быстро набрали высоту над горами, потом снова снизились, и Дэвид повел машину к городу.
   Когда они шагали к ангару, Барни взглянул на Дэвида – снизу вверх: теперь Дэвид был выше его на шесть дюймов.
   – Не позволяй ему растоптать тебя, парень, – предупредил он. – Ты принял решение. И держись его.
   Дэвид повел свой зеленый спортивный английский «эм джи» по Де-Вааль-драйв и со склона горы взглянул на квадратное здание корпорации Морганов – монумент богатству и власти.
   Дэвид наслаждался его очертаниями, четкими, функциональными, как крыло самолета, но он знал, что парящая свобода этих линий обманчива. Это крепость и тюрьма.
   На перекрестке он свернул и, прежде чем спуститься в подземный гараж, подъехал к береговой линии, поглядывая на здание.
   Кабинеты высших руководителей располагались на самом верхнем этаже. Войдя, Дэвид миновал длинный ряд секретарш, которых отбирали по двум критериям: профессионализм и экстерьер. Их красивые лица расцвели улыбками, превращая окружающее в сад, полный экзотических цветов, и Дэвид поздоровался с каждой. В здании корпорации Морганов с ним обращались как с законным наследником престола.
   Марта Гудрич в собственном кабинете охраняла внутреннее святилище. Строгая, деловитая, она подняла голову от машинки.
   – Доброе утро, мистер Дэвид. Дядя вас ждет. И, я думаю, вам следовало надеть костюм.
   – Вы прекрасно выглядите, Марта. Похудели, и мне очень нравится ваша новая прическа. – Как всегда, это подействовало. Выражение ее лица смягчилось.
   – Не пытайтесь подольститься, – предупредила она. – Я не одна из ваших девчонок.
   Пол Морган стоял у окна, откуда открывался прекрасный вид на город. Он быстро повернулся к Дэвиду.
   – Здравствуйте, дядя Пол. Простите, у меня не было времени переодеться. Я решил явиться побыстрее.
   – Прекрасно, Дэвид. – Пол Морган окинул взглядом цветастую рубашку Дэвида, расстегнутую почти до пояса, широкий кожаный ремень, белые шорты и открытые сандалии. На нем все выглядит прекрасно, неохотно признал он. Даже самые дикие иностранные костюмы мальчишка носит с удивительным изяществом.
   – Приятно тебя увидеть. – Пол пригладил лацканы своего темного строгого пиджака и взглянул на племянника. – Входи. Садись вот здесь, у камина. – Как всегда, Дэвид, стоя, подчеркивал малый рост дяди. Пол был невысоким, широкоплечим, с толстой мускулистой шеей и квадратным подбородком. Как и у дочери, волосы у него были редкие, жесткие, лицо плоское и несколько свиноподобное.
   Все Морганы были таковы. Такими им и полагалось быть; экзотическая внешность Дэвида нарушала естественный порядок вещей. Конечно, это со стороны матери. Темные волосы, сверкающие глаза, буйный темперамент.
   – Ну что ж, Дэвид. Прежде всего, поздравляю тебя с результатами выпускных экзаменов. Я очень рад, – Пол Морган мог бы добавить, что испытывает большое облегчение. Обучение Дэвида протекало необычайно бурно. Высоты достижений сменялись глубинами провалов, и Дэвида спасало только влияние и богатство Морганов. Взять хоть интрижку с молодой женой учителя физкультуры. Пол так и не узнал правды, но сумел замять дело, пожертвовав школьной церкви новый орган и добившись для учителя стипендии в зарубежном университете. Сразу после этого Дэвид завоевал вожделенную премию Весселя за успехи в математике, и все было забыто – до тех пор, пока он не решил опробовать новый спортивный автомобиль своего воспитателя, разумеется без ведома этого джентльмена, и не вписался в крутой поворот на скорости девяносто миль в час. Машина не выдержала испытания; Дэвид выбрался из-под обломков и захромал домой с глубоким порезом на ноге. Снова потребовалось все влияние Морганов, чтобы загладить случившееся. Воспитателя удалось утихомирить покупкой новой, более дорогой машины, а «Группа Морган» добавила к сооружениям школы новый спортивный корпус.
   Парень легкомысленный, Пол знал это. Но еще он знал, что может с ним справиться. А тогда в руках его окажется оружие острое как бритва. У мальчишки были все качества, которые Пол Морган хотел видеть в своем наследнике. Живость и уверенность, способность быстро соображать и дух авантюризма, но главное – агрессивное отношение к жизни, желание соперничать, побеждать, то, что Пол называл «инстинктом убийцы».
   – Спасибо, дядя Пол. – Дэвид сдержанно принял поздравления. Они молчали, поглядывая друг на друга. Им никогда не было легко в общении, слишком они были разными – и в то же время очень похожими. Казалось, их интересы всегда вступают в противоречие.
   Пол Морган подошел к окну, так чтобы солнце светило из-за спины. Старый трюк, ставящий собеседника в неудобное положение.
   – Конечно, меньшего мы от тебя и не ожидали, – рассмеялся он, и Дэвид улыбнулся, обрадованный тем, что дядя почти развеселился. – А теперь пора подумать о твоем будущем. – Дэвид молчал. – Перед тобой широкий выбор, – сказал Пол Морган и тут же принялся сужать диапазон: – Но мне кажется, юридический факультет одного из американских университетов – то, что нужно. Я нажал кое на какие пружины, чтобы обеспечить тебе место в моем старом колледже…
   – Дядя Пол, я хочу летать, – негромко сказал Дэвид, и Пол Морган смолк. Выражение его лица слегка изменилось.
   – Мы обдумываем твою будущую карьеру, а не отдых.
   – Нет, сэр. Я имел в виду… полет как образ жизни.
   – Твоя жизнь здесь, в «Группе Морган». У тебя нет свободы выбора.
   – Я с вами не согласен, сэр.
   Пол Морган отошел от окна и перешел к камину. Он выбрал сигару из хьюмидора на каминной полке; обрезая кончик сигары, он негромко заговорил, не глядя на Дэвида.
   – Твой отец был романтиком, Дэвид. Он выбрался из моргановской системы, когда отправился в пустыню воевать, танкистом. Похоже, ты унаследовал его романтичность. – По его тону можно было решить, что он говорит о заразной болезни. Пол подошел к сидящему Дэвиду. – Скажи мне, чего ты хочешь.
   – Я записался в военно-воздушные силы, сэр.
   – Да? Уже подписал контракт?
   – Да, сэр.
   – На какой срок?
   – На пять лет. Кратчайший возможный срок службы.
   – Пять лет… – прошептал Морган. – Что ж, Дэвид, не знаю, что сказать. Ты знаешь, что ты последний из Морганов. У меня нет сына. Печально будет видеть огромное предприятие, где у руля нет никого из нас. Интересно, что бы подумал об этом твой отец…
   – Удар ниже пояса, дядя Пол.
   – Не думаю, Дэвид. Мне кажется, это ты ведешь себя нечестно. Тебе принадлежит большое количество акций корпорации Морганов, тебе передано и многое другое, и всегда подразумевалось, что ты примешь свои обязанности…
   «Хоть бы он заорал на меня, – в отчаянии подумал Дэвид. Он понимал, что именно об этом предупреждал его Барни. – Если бы он просто приказал, тогда бы я знал, как ответить». Но перед ним был человек – искусный манипулятор другими людьми, человек, всю жизнь распоряжавшийся людьми и деньгами, и в его руках семнадцатилетний мальчишка был податлив, как тесто.
   – Видишь ли, Дэвид, ты рожден для этого. Все остальное трусость или самообман… – «Группа Морган» тянула свои щупальца, как огромное хищное растение – шевелящиеся побеги, чтобы схватить его и сожрать… – Мы можем аннулировать твой контракт. Стоит лишь позвонить…
   – Дядя Пол! – Дэвид повысил голос, пытаясь заглушить этот мерный поток слов. – Мой отец. Он сделал это. Он вступил в армию.
   – Да, Дэвид. Но тогда было другое время. Один из нас должен был это сделать. Он был моложе – и, конечно, были и другие, личные соображения. Твоя мать… – он помолчал, потом продолжил: – А когда все было кончено, он вернулся и занял свое законное место. Нам его не хватает, Дэвид. После его смерти никто не сумел заполнить эту брешь. Я всегда надеялся, что ты это сделаешь.
   – Но я не хочу, – Дэвид покачал головой. – Не хочу провести жизнь здесь. – Он указал на гигантское сооружение из стекла и бетона, в котором они находились. – Не хочу ежедневно перелистывать стопы бумаг…
   – Это совсем не так, Дэвид. Здесь есть все – острые ощущения, вызов, бесконечное разнообразие…
   – Дядя Пол, – снова возвысил голос Дэвид. – Как называется человек, который досыта набил живот – и продолжает есть?
   – Ну послушай, Дэвид, – в голосе Пола Моргана прозвучали первые нотки раздражения, он нетерпеливо отмел вопрос.
   – Как вы назовете такого человека? – настаивал Дэвид.
   – Вероятно, его можно назвать обжорой, – ответил Пол Морган.
   – А как назвать обладателя многих миллионов, который кладет жизнь на то, чтобы заработать новые миллионы?
   Пол Морган застыл. Он долго смотрел на своего подопечного, прежде чем заговорил.
   – Ты меня оскорбляешь, – сказал он наконец.
   – Нет, сэр. Я не хотел этого. Вы не обжора, но я им стану.
   Пол Морган отвернулся и направился к своему столу. Сел в кожаное кресло с высокой спинкой и наконец закурил сигару. Они долго молчали, потом Пол Морган вздохнул.
   – Тебе придется потратить время на глупости, как и твоему отцу. Но мне жаль этих пяти лет.
   – Я не потрачу их зря, дядя Пол. Я получу диплом бакалавра в области проектирования летательных аппаратов.
   – Вероятно, тебе следует сказать нам спасибо и за это.
   Дэвид встал и подошел к нему.
   – Спасибо. Для меня это очень важно.
   – Пять лет, Дэвид. После этого ты мне нужен, – он чуть улыбнулся: – Ну, по крайней мере тебя заставят подстричься.

   Дэвид Морган летел в поднебесье, как молодой бог. Земля с высоты в пять миль казалась куском теплого мяса. Солнечный фильтр на шлеме Дэвида был опущен и скрывал восхищенное, почти благоговейное выражение его лица. Пять лет нисколько не притупили в нем ощущения силы и одиночества, которые он всегда испытывал в полетах на истребителе-перехватчике «мираж».
   Солнечный свет отразился от металла машины, одевая ее ослепительным сиянием, маленькие облака далеко внизу казались на фоне земли совсем незначительными, они бежали врассыпную от волка-ветра.
   Сегодняшний полет вызывал у Дэвида еще и печальное чувство утраты. Завтра последний день его службы. В полдень кончается его контракт, и Пол Морган ожидает, что он станет мистером Дэвидом, его собственным мальчиком в «Группе Морган».
   Он отбросил эту мысль и сосредоточился на наслаждении последними минутами; но очень скоро очарование было нарушено.
   – Зулу Ударник один. Это центр контроля. Доложите свое положение.
   – Центр контроля, говорит Зулу Ударник один, нахожусь по курсу в пятидесяти милях.
   – Ударник один, курс чист. Ваши цели в направлениях восемь и двенадцать. Начинайте поворот.
   Горизонт перед носом «миража» резко повернулся, одно крыло поднялось, самолет пошел вниз в резком контролируемом пике, как падающий сокол.
   Правая рука Дэвида быстро переместилась на управление оружием, он включил ракетное реле.
   Земля внизу выпрямилась, огромная, однообразная, усеянная низкими кустами, которые уносились назад, под крылья; «мираж» продолжал снижаться. На этой высоте от ощущения скорости захватывало дух. Впереди показалась и стала стремительно увеличиваться первая цель.
   «Пять», «шесть», «семь» – мелькали черные цифры на белом циферблате.
   Легкий поворот руля налево, прикосновение к рукоятке – оба движения автоматические, – и впереди загорелась схема наведения ракетного огня, концентрические круги, сужающиеся к цели, «кокс» на жаргоне летчиков, точное указание на центр цели.
   На скорости чуть выше звуковой Дэвид продолжал низко вести смертоносную машину. Он сосредоточенно выжидал. Когда нужный момент наступил, Дэвид приподнял нос «миража» и правой рукой в перчатке коснулся рычага пуска.
   Ревущая серебряная машина приняла положение для ракетного залпа в тот самый миг, когда цель оказалась в центре круга прицела.
   Маневр был проделан с автоматизмом, приобретенным в результате множества разнообразных тренировок, и Дэвид нажал на спуск. В движении машины ничто не изменилось, свист ракет почти потерялся в шуме мощного реактивного двигателя, но под крыльями показались две узкие дымовые полоски, и, чувствуя, что попал точно, Дэвид переключил дроссель, чтобы получить добавочное ускорение для подъема.
   – Прекрасно, – улыбнулся он, полулежа в кресле и глядя в яркую голубизну, куда устремился нос «миража»; перегрузка прижала его к спинке.
   – Привет, Ударник один. Это центр контроля. Точно в цель. Заслужили конфетку. Отличный выстрел. Жаль терять вас, Дэвид. – Это неслыханное нарушение дисциплины переговоров тронуло Дэвида. Ему тоже жаль терять – терять их всех. Он нажал кнопку своего джойстика и заговорил в микрофон шлема:
   – Говорит Ударник один, спасибо и пока. Конец связи.
   Наземная команда ждала его. Он со всеми обменялся рукопожатиями и грубоватыми шутками, в которых сказывались годы привязанности. Потом пошел в огромную металлическую пещеру, где сильно пахло смазкой и бензином и стояли ряды сверкающих перехватчиков. Даже на отдыхе они создавали впечатление скорости и напряжения.
   Дэвид коснулся холодного металла одного из них. Дневальный нашел его рядом с машиной; Дэвид пристально смотрел на изображение летающей кобры на фюзеляже.
   – Командир передает свои поздравления, сэр, и просит вас немедленно явиться к нему.
   Полковник «Растус» Науд – сухощавый, со сморщенным обезьяньим лицом – небрежно носил свой мундир и ленточки многочисленных наград. Он водил «харрикейны» в битве над Британией, «мустанги» в Италии, «спитфайры» и «Мессершмит-109» в Палестине и «сабры» в Корее и был слишком стар для своей нынешней должности, но ни у кого не хватало храбрости сказать ему об этом, тем более что он летал лучше и стрелял точнее отборных молодых летчиков своей эскадрильи.
   – Итак, мы наконец избавимся от вас, Морган, – приветствовал он Дэвида.
   – Только после прощальной вечеринки, сэр.
   – Ja, – кивнул Растус. – Вы мне доставили много беспокойства за эти пять лет. С вас ведро виски. – Он указал на жесткий стул у своего стола. – Садитесь, Дэвид.
   Он впервые назвал Дэвида по имени. Дэвид положил шлем на край стола и, неуклюжий в своем летном высотно-компенсирующем комбинезоне, опустился на стул.
   Растус долго набивал трубку крепкой магалисбергской махоркой, внимательно глядя на сидящего перед ним молодого человека. Он видел в нем те качества, которые так высоко ценил Пол Морган: агрессивность, стремление к соперничеству, все то, что делало его отличным пилотом-перехватчиком.
   Наконец он закурил, выпустил большой клуб голубого дыма и подвинул по столу к Дэвиду листки бумаги.
   – Прочтите и подпишите, – сказал он. – Это приказ.
   Дэвид быстро просмотрел документы, поднял голову и улыбнулся.
   – Вы сдаетесь нелегко, сэр, – признал он.
   Один документ содержал контракт на дополнительные пять лет службы, другой – приказ о производстве в очередное звание – из капитана в майоры.
   – Мы затратили много денег и времени, чтобы сделать вас таким, какой вы есть. Вы необычайно талантливы, мы развили ваш талант, и вот вы стали – не буду преуменьшать – отличным пилотом.
   – Простите, сэр, – искренне сказал Дэвид.
   – К дьяволу! – гневно ответил Растус. – Почему вы родились Морганом? Все эти деньги, они подрезают вам крылья, приковывают к столу.
   – Не в деньгах дело, – быстро ответил Дэвид. Он почувствовал, что при этом обвинении начинает сердиться.
   Растус цинично кивнул.
   – Ja, – сказал он, – я их тоже ненавижу. – Он взял документы, которые Дэвид отодвинул, и хмыкнул. – Недостаточно заманчиво, а?
   – Полковник, это трудно объяснить. Просто я чувствую, что есть еще кое-что, более важное, и я должен это найти. И оно не здесь. Мне придется поискать.
   Растус тяжело кивнул.
   – Ну хорошо, – сказал он. – Я сделал все, что мог. Теперь можете отвести своего многострадального командира в столовую и потратить часть миллионов Морганов на то, чтобы напоить его виски. – Он встал и лихо надел на поседевшую голову форменную фуражку. – Сегодня вечером мы с вами напьемся, потому что оба что-то теряем. И я, возможно, больше вашего.

   Любовь к мощным прекрасным машинам Дэвид унаследовал от отца. Клайв Морган с женой на новом спортивном «феррари» врезался в грузовик на неосвещенном перекрестке. Транспортная полиция определила, что в момент столкновения «феррари» шел со скоростью сто пятьдесят миль в час.
   Распоряжения Клайва Моргана касательно имущества, переходившего по наследству к его одиннадцатилетнему сыну, оказались тщательно продуманными и очень искусно составленными. Опекуном мальчика стал его дядя, Пол Морган, а все состояние было разделено на ряд трастовых фондов.
   Достигнув совершеннолетия, Дэвид получил доступ к первому такому фонду, что обеспечивало ему доход, скажем, преуспевающего хирурга. В этот день старый зеленый «эм джи» был заменен мощным голубым «мазерати», в традиции истинных Морганов.
   В двадцать третий день рождения к Дэвиду перешел контроль над овечьими ранчо в Карру, скотоводческими фермами в Юго-Западной Африке и Джабулани, огромным охотничьим хозяйством в Саби-Сэнд; управление этим имуществом успешно осуществляли доверенные лица.
   Двадцать пятый день рождения позволит ему распоряжаться фондом номер два, который наряду с большим количеством ценных бумаг предоставит ему два вклада в недвижимость: комплекс офисов и торговых центров и мощный строительный комплекс.
   К тридцати годам перед ним откроется еще один фонд, по размерам превосходящий два предыдущих: начнется передача основных ценностей его наследства.
   Затем через каждые пять лет, вплоть до достижения Дэвидом пятидесяти, ему будет открываться доступ к новым фондам и новым частям огромного состояния Морганов. Перед ним открывалась ошеломляющая перспектива богатства. Но, как прилавок, на котором слишком много съестного, она словно бы притупляла аппетит.
   Дэвид быстро ехал на юг, шуршали мишленовские металлизированные шины; он думал об этом богатстве, об огромной золотой клетке, о ненасытной пасти корпорации Морганов, которая раскрылась, чтобы проглотить его. Тогда он, как клетка тела медузы, станет частью целого, пленником собственных денег.
   Эта перспектива приводила его в ужас, к боли в глазах – следствию вчерашней глупости, когда он пытался пить наравне с полковником Растусом Наудом, – добавлялось ощущение пустоты в желудке.
   Он быстрее погнал «мазерати», пытаясь забыться в опьянении мощью и скоростью, и часы полетели так же стремительно, как мили. Было еще светло, когда он вошел в квартиру Митци на холме, выходящем на берег Клифтона, к холодному зеленому Атлантическому океану.
   В квартире Митци царил хаос, это по крайней мере не изменилось. У Митци постоянно жили гости, пили и ели за ее счет и без конца ссорились друг с другом, устраивая жуткий кавардак.
   В первой спальне, куда заглянул Дэвид, спала незнакомая темноволосая девушка в мужской пижаме. Во сне она сосала большой палец.
   Во второй спальне ему повезло больше. Она оказалась пустой, хотя постель не убрана, а на столике тарелки с остатками завтрака – яичницы.
   Дэвид бросил сумку на постель и достал плавки. Мигом переоделся, спустился по боковой лестнице на пляж и побежал – вначале рысцой, потом быстрее, потом понесся так, словно за ним гналось какое-то чудовище. В конце пляжа, где начинались скалы, он бросился в ледяной прибой и поплыл к груде водорослей. Холодная вода обжигала, и, выйдя из нее, он посинел и дрожал. Но ощущение, что его преследуют, исчезло, а возвращаясь рысцой в дом Митци, он слегка согрелся.
   Чтобы принять ванну, пришлось снять с веревок над ней множество трусиков и бюстгальтеров. Он до краев заполнил ванну горячей водой, погрузился в нее, и в этот момент дверь распахнулась и, как северный ветер, влетела Митци.
   – Где ты, воин? – Дверь хлопнула. – Я засекла твою машину в гараже и поняла, ты здесь!
   – Здесь, куколка, – отозвался он. Митци встала на пороге ванной, и они улыбнулись друг другу. Дэвид увидел, что она снова поправилась: пояс юбки распирало, под алым свитером большая бесформенная грудь. Она наконец отказалась от безнадежной войны с близорукостью, и на ее маленьком носике сидели очки в металлической оправе, а волосы торчали под самыми неожиданными углами.
   – Ах ты, красавчик, – воскликнула она, подходя, чтобы поцеловать его. При этом она вымазала свитер мыльной пеной. – Выпивка или кофе? – спросила она, и Дэвид сморщился при мысли об алкоголе.
   – Кофе было бы замечательно, куколка.
   Она принесла ему чашку и села на крышку унитаза.
   – Рассказывай все! – приказала она.
   Они болтали, когда заглянула красивая темноволосая девушка, все еще в мужской пижаме и с припухшими после сна глазами.
   – Это мой брат Дэвид. Правда, красавец? – представила его Митци. – А это Лиз.
   Девушка села на ведро в углу и посмотрела на Дэвида с таким восхищением, что Митци предупредила:
   – Спокойней, дорогая. Даже отсюда я слышу, как у тебя стучит ниже пояса, словно шариками для пинг-понга.
   Но девушка оказалась таким молчаливым эфирным созданием, что они забыли о ней и говорили, словно наедине. Наконец Митци без перехода добавила:
   – Папа тебя ждет и облизывается, словно голодный людоед. Я ужинала с ним в субботу вечером, он тебя вспомнил миллион раз, не меньше. Странно будет видеть тебя на верху здания Морганов, в угольно-черном костюме, на утреннем совещании в понедельник…
   Дэвид неожиданно встал в ванне, выплеснув потоки воды и мыльной пены, и принялся яростно растирать промежность. Девушки с интересом следили за ним, глаза темноволосой так расширились, что, казалось, заполнили все лицо.
   Дэвид снова сел, опять выплеснув воду через край.
   – Не пойду! – сказал он. Повисла долгая тяжелая тишина.
   – Как это – не пойдешь? – робко спросила Митци.
   – А вот так, – ответил Дэвид. – Не пойду в «Группу Морган».
   – Но ты должен!
   – Почему? – спросил Дэвид.
   – Ну, то есть, это решено. Ты обещал папе, что когда закончишь службу…
   – Нет, – ответил Дэвид, – я ничего не обещал. Это он так решил. Вот ты сейчас сказала про совещание утром в понедельник, и я понял, что не вынесу этого. Наверно, я всегда это знал.
   – Куда же ты пойдешь? – Митци опомнилась от удивления, и ее пухлые щеки залил румянец волнения.
   – Не знаю. Знаю только, что не буду смотрителем чужих достижений. «Группа Морган» не для меня. Ее создали дедушка, папа и дядя Пол. Слишком большое и холодное…
   Митци, разрумянившись, блестя глазами, кивнула в знак согласия, очарованная перспективой непослушания и открытого вызова.
   Дэвид тоже приободрился.
   – Я сам найду себе дорогу. Должно быть что-то другое, большее.
   – Да. – Митци кивнула так энергично, что очки чуть не свалились с носа. – Ты не такой, как они. Ты засохнешь и умрешь в деловом костюме.
   – Мне нужно найти свою дорогу, Митци. Она должна где-то быть.
   Красный от обжигающей воды, окутанный легкими струйками пара, Дэвид вышел из ванны. Он натянул махровый купальный халат и отправился в спальню, а девушки шли следом и кивали, одобряя провозглашение Дэвидом Морганом независимости. Но Митци, однако, все испортила.
   – А что ты скажешь папе? – спросила она.
   Вопрос остановил поток Дэвидова красноречия; задумавшись, Дэвид поскреб волосы на груди. Девушки ждали.
   – Он тебя вторично не отпустит, – предупредила Митци. – Без отчаянной борьбы.
   В этот миг храбрость покинула Дэвида.
   – Я уже все сказал ему однажды и повторять не буду.
   – Сбежишь молчком? – спросила Митци.
   – Я не собираюсь бежать, – с ледяным достоинством ответил Дэвид, доставая бумажник с кредитными карточками. – Просто оставляю за собой право самому определять свое будущее. – Он подошел к телефону и начал набирать номер.
   – Куда ты звонишь?
   – В аэропорт.
   – И куда полетишь?
   – Туда, куда летит первый рейс.
   – Я тебя прикрою, – преданно заявила Митци. – Ты правильно поступаешь, воин.
   – Еще бы, – согласился Дэвид. – Иду своим путем – и трахну всех остальных.
   – У тебя найдется для этого время? – хихикнула Митци, и тут темноволосая девушка впервые заговорила, хриплым напряженным голосом, не отрывая взгляда от Дэвида:
   – Не знаю, как остальные, но можно я буду первая?
   Поднеся телефонную трубку к уху, Дэвид взглянул на нее и с некоторым удивлением понял, что она говорит совершенно серьезно.

   Дэвид вышел в безличный бетонно-стеклянный зал прибытия аэропорта Шипол и остановился, чтобы порадоваться своему бегству и ощущению анонимности в равнодушной толпе. Кто-то коснулся его локтя, он повернулся и увидел высокого улыбающегося голландца, глядящего на него сквозь безободковые очки.
   – Мистер Дэвид Морган? – Дэвид смотрел на него, разинув рот. – Я Фредерик Ван Гент, из «Голландско-Индонезийской транспортной компании». Мы имеем удовольствие представлять в Голландии интересы компании «Перевозки Морганов». Большая честь познакомиться с вами.
   – О господи, нет! – устало прошептал Дэвид.
   – Простите?
   – Ничего. Прошу прощения. Приятно познакомиться, – Дэвид, сдаваясь, пожал руку голландца.
   – У меня для вас два срочных сообщения, полученных по телексу, мистер Морган. – Ван Гент театрально протянул бумаги. – Я специально приехал из Амстердама, чтобы доставить их.
   Первое – от Митци, поклявшейся не выдавать его.
   «Глубочайшие извинения твое местопребывание вырвано на дыбе клещами тчк будь храбр как лев зпт яростен как орел с любовью Митци».
   Дэвид сказал:
   – Заложила, сучка, – и открыл второй конверт.
   «Твои сомнения понятны ты прощен тчк уверен здравый смысл со временем приведет тебя к выполнению долга тчк твое место всегда ждет тебя с любовью Пол Морган».
   Дэвид сказал:
   – Хитрый старый ублюдок, – и сунул оба конверта в карман.
   – Будет ли ответ? – спросил Ван Гент.
   – Спасибо, нет. С вашей стороны было очень благородно так обеспокоиться.
   – Никакого беспокойства, мистер Морган. Могу я вам чем-нибудь помочь? Вам что-нибудь нужно?
   – Ничего, но еще раз спасибо.
   – Добрый вечер, сэр.
   Дэвид предъявил карточку «Эйвис».
   – Мне нужен небольшой автомобиль.
   – Минутку. У нас есть «Мустанг мах один». – Девушка была яркой блондинкой с чистым розовым лицом.
   – Превосходно, – заверил ее Дэвид.
   Заполняя бланк, она спросила:
   – Впервые в Амстердаме, сэр?
   – Говорят, самый интересный город Европы. Это верно?
   – Если знаешь, куда пойти, – ответила она.
   – Может, покажете? – спросил Дэвид, и она притворно-равнодушно, а на самом деле расчетливо, взглянула на него, приняла решение и продолжила писать.
   – Пожалуйста, подпишите здесь, сэр. Сумму снимут с вашего счета, – и добавила, понизив голос: – Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы по контракту, можете связаться со мной по этому телефону – после работы. Меня зовут Гильда.
   Гильда жила в квартире над каналом вместе с тремя другими девушками, которые не выразили удивления и не возражали, когда Дэвид принес по крутой лестнице свой единственный чемодан. Гильда показала ему несколько дискотек и кофейных баров, где мелкие отчаявшиеся людишки распинались о революции и откровениях гуру. Через два дня Дэвид убедился, что от всей этой малосъедобной дряни его тошнит и что умишко Гильды так же гладок и пуст, как ее личико. Он с беспокойством глядел на людей, которые съезжались в этот город отовсюду, привлеченные известием, что в Амстердаме самая понимающая полиция. Дэвид замечал в них симптомы собственного беспокойства, узнавал товарищей по несчастью. Но вот с низин, как души мертвых в Судный день, начал подниматься влажный холод, а если ты рожден под солнцем Африки, жалкое зимнее солнце севера не может его заменить.
   При расставании Гильда не проявила никаких эмоций, и Дэвид, на полную мощность включив нагреватели, понесся в «мустанге» на юг. На окраине Намюра на обочине стояла девушка в поношенных коротких брюках, из которых торчали загорелые ноги, несмотря на холод, голые. Она склонила золотую голову и подняла палец.
   Дэвид притормозил; шины протестующе взвизгнули. Он сдал задним ходом туда, где стояла девушка. Лицо ее было по-славянски плоским, светлые волосы свисали густыми прядями. Он решил, что ей лет девятнадцать.
   – По-английски говорите? – спросил он через окно. На холоде ее соски под тонкой тканью блузки казались твердыми шариками.
   – Нет, – ответила она, – но говорю по-американски. Подойдет?
   – Конечно. – Дэвид открыл дверцу, и она бросила на заднее сиденье сумку и скатанный спальный мешок.
   – Я Филли, – сказала она.
   – Дэвид.
   – Ты в шоу-бизнесе?
   – Боже, нет, а почему ты спрашиваешь?
   – Машина… лицо… одежда.
   – Машина взята в аренду, одежда украдена, и на мне маска.
   – Забавный парень, – сказала она, свернулась на сиденье, как котенок, и уснула.
   Он остановился в деревне у края Арденнского леса и купил свежего хлеба, большой кусок копченой свинины и бутылку шампанского. Когда он вернулся к машине, Филли проснулась.
   – Есть хочешь? – спросил он.
   – Конечно. – Она потянулась и зевнула.
   Он отыскал ведущую в лес просеку, по ней они добрались до поляны, где соборную зеленую полумглу пронизывали лучи яркого солнца.
   Филли выбралась из машины и осмотрелась.
   – Красиво, Дэви, – сказала она. Дэвид налил вина в бумажные стаканчики и нарезал перочинным ножом мясо, а Филли наломала хлеб. Они сидели на поваленном дереве и ели.
   – Так мирно и тихо, совсем не похоже на поле битвы. Здесь немцы предприняли последнее крупное наступление. Ты знаешь это?
   Рот Филли был набит хлебом и мясом, но это не помешало ей ответить:
   – Видела кино – Генри Фонда, Роберт Райан. Муть!
   – После всех этих смертей и безобразия в таком месте нужно заниматься чем-нибудь прекрасным, – сонно сказал Дэвид, а она проглотила хлеб, допила вино, поднялась и лениво пошла к «мустангу». Достала свой спальный мешок и разложила на мягкой траве.
   – Больше дела, меньше слов, – сказала она Дэвиду.

   Некоторое время в Париже казалось, что может произойти что-то значительное, что они чем-то важны друг для друга. Они сняли комнату с душем в маленьком, чистом и приятном пансионе недалеко от Сен-Лазара и весь день бродили по улицам, от площади Согласия до площади Звезды, потом мимо Эйфелевой башни и назад к Нотр-Дам. Поужинали в открытом кафе на бульваре, но в середине ужина зашли в эмоциональный тупик. Разговаривать вдруг стало не о чем, они одновременно почувствовали это, поняли, что совершенно чужие друг другу, их связывает только плоть, и от осознания этого обоим стало холодно. Они все-таки провели ночь вместе, даже механически занимались любовью, но утром, когда Дэвид вышел из душа, Филли, сидя на кровати, сказала:
   – Сматываешься.
   Это был не вопрос, а утверждение, и отвечать не требовалось.
   – Деньги есть? – спросил он. Она покачала головой. Дэвид достал два тысячефранковых банкнота и положил на стол. – Я оплачу внизу счет. – Он подхватил свой чемодан. – Живи спокойно.
   Париж для него потерял свою прелесть, и он двинулся на юг, к солнцу, потому что небо затянули черные тучи и еще до поворота на Фонтенбло пошел дождь. Дождь был такой, какой он считал возможным только в тропиках, настоящий потоп, все шоссе залило, дворники не успевали сметать воду с ветрового стекла, и Дэвид плохо видел дорогу.
   Его беспокоила неспособность установить длительные отношения с другим человеком. Все машины сбавили скорость, но он ехал по-прежнему быстро, чувствуя, как скользят шины по мокрому асфальту. Сейчас скорость его не успокаивала, и когда он южнее Вьенны выехал из полосы дождя, одиночество, казалось, бежало за ним следом, как волчья стая.
   Но первые лучи солнца поняли ему настроение, а потом за каменными стенами и строгими зелеными линиями виноградников показался ветровой конус, свисавший со столба как мягкая белая сосиска. В полумиле был съезд с шоссе и указатель: «Аэроклуб Прованса». Он доехал по узкой дороге до маленького аккуратного летного поля среди виноградников; на стоянке стоял самолет – «Марчетти Ф206». Дэвид вышел из машины и смотрел на него, как пьяница смотрит на первую за день порцию виски.
   Француз в конторе клуба напоминал гробовщика-неудачника и, даже когда Дэвид показал ему летную лицензию, летную книжку и много других бумаг, отказывался дать ему «марчетти». Дэвид может выбрать один из других самолетов, но «марчетти» не сдается. Дэвид добавил к груде документов пятисотфранковую купюру, и она тут же как по волшебству исчезла в кармане француза. Однако тот все равно не разрешил Дэвиду лететь в «марчетти» одному и настоял на том, чтобы сопровождать его в качестве инструктора.
   Дэвид медленно повел машину по полю. Это был акт протеста, он сознательно делал резкие остановки и повороты. Француз с глубоким чувством воскликнул: «Sacre bleu!»[2] – и оцепенел, но у него хватило ума не вмешиваться. Дэвид завершил маневр подъема и тут же повернул назад, пролетая в пятидесяти футах над виноградниками. Француз заметно расслабился, увидев руку мастера, а когда час спустя Дэвид приземлился, печально улыбнулся ему.
   – Замечательно! – сказал он и разделил с Дэвидом свой обед – свиную колбасу с чесноком и бутылку молодого красного вина. Хорошее настроение после полета и аромат чеснока оставались с Дэвидом до самого Мадрида.

   В Мадриде все и началось, словно было намечено заранее, словно он лихорадочно пересек пол-Европы, зная, что в Мадриде его ждет нечто очень важное.
   Он добрался до города к вечеру, торопясь поспеть к первому в сезоне бою быков, который должен был состояться на следующий день. Он читал Хемингуэя, Конрада и другие романтические описания корриды. И подумал: может, в этом для него что-то есть. В книгах все так замечательно – красота, благородство, возбуждение, и храбрость, и риск, и миг последнего решающего удара. Он хотел сам оценить все это, посидеть на обширной Плаза Дель Торро, а если понравится, позже отправиться на большой праздник в Памплоне.
   Дэвид остановился в «Гран Виа», где былую элегантность сменил простой комфорт, и коридорный раздобыл для него билет на следующий день. Дэвид устал от долгой езды и рано лег спать, а проснулся освеженный, с нетерпением ожидая начала дня. Нашел дорогу на арену и припарковал «мустанг» рядом с туристскими автобусами, которые даже в начале сезона заполонили всю стоянку.
   Снаружи арена показалась ему зловещей, точно храм какой-то языческой варварской религии: без ярусов сидений и узоров из керамических плиток; зато что ждет внутри, он знал по фильмам и фотографиям. Кольцо арены, засыпанное гладким чистым песком, флаги на фоне усеянного облаками неба, оркестр, исполняющий нечто бравурное, – и возбуждение.
   Возбуждение собравшихся зрителей, более сильное, чем на боях боксеров или международных футбольных матчах; толпа – бесконечные ряды напряженных белых лиц – гудела, и музыка усиливала напряжение.
   Дэвид сидел с группой молодых австралийцев в сувенирных сомбреро. Они передавали друг другу бурдюк с плохим вином, девушки чирикали и щебетали, как воробьи. Одна заметила Дэвида, потянула его за плечо и предложила вина. Хорошенькая кошечка – и по ее взгляду было ясно, что она предлагает не только вино, но он решительно отказался от обоих предложений и пошел за пивом к одному из разносчиков. Слишком свеж был опыт общения с девушкой в Париже. Когда Дэвид вернулся на место, австралийка неодобрительно взглянула на его пиво, повернулась и заулыбалась своим спутникам.
   Опоздавшие разыскивали свои места, напряжение быстро возрастало. Двое поднимались по ступеням прохода к тому месту, где сидел Дэвид. Молодая пара, лет двадцати с небольшим, но Дэвида прежде всего поразила аура дружбы и любви, которая окутывала их, обособляя от всех прочих.
   Держась за руки, они поднялись по ступеням, прошли мимо Дэвида и сели через проход от него и на ряд сзади. Девушка была высокой, длинноногой, в коротких черных сапогах и темных брюках, а поверх – оранжево-зеленый замшевый жакет, недорогой, но отличного качества и покроя. Ее волосы блестели на солнце, как свежевырубленный уголь, и мягкой волной падали на плечи. Лицо широкое, загорелое; особенно красивым его нельзя было назвать – рот великоват, да и глаза слишком широко расставлены, зато они были цвета дикого меда, темно-карие с золотыми искорками. Ее смуглый спутник тоже был высок и строен, с виду настоящий силач. Он вел ее на место, обнимая мускулистой загорелой рукой, и Дэвид почувствовал острый укол досады и зависти.
   «Громила хренов», – подумал он. Парочка сблизила головы и заговорила шепотом, а Дэвид отвернулся; их близость обострила его собственное одиночество.
   Начался парад тореадоров; блестки на их плащах и шитье на костюмах сверкали, словно чешуйки огромного ящера. Грянул оркестр, и на песок бросили ключи от бычьих загонов. Тореадоры расстелили плащи на барьере перед своими поклонниками и удалились.
   В наступившей паузе Дэвид снова взглянул на пару. Он вздрогнул, заметив, что они оба смотрят на него и девушка при этом что-то говорит. Она склонилась на плечо своего спутника, ее губы почти касались его уха, и Дэвид почувствовал, как внутри у него все сжимается под взглядом этих медово-золотых глаз. Мгновение они смотрели друг на друга, потом девушка вздрогнула и виновато отвела взгляд – но ее спутник продолжал открыто смотреть на Дэвида, чуть улыбаясь, и на сей раз взгляд отвел Дэвид.
   Внизу на арену выскочил, высоко подняв голову, бык и забуксовал по песку.
   Прекрасный, черный, блестящий, мышцы на шее и плечах вздувались, когда он поводил головой из стороны в сторону, и толпа взревела; бык повернулся и галопом понесся по арене за убегающим розовым пятном. Его провели по кругу, передавая от плаща к плащу, показывая его скорость и ловкость, совершенные серпы рогов с кремовыми кончиками. Потом привели лошадь.
   Ее появление приветствовали трубы, и пели они насмешливо, славя храбрость изъезженной клячи с тощей шеей и вздрагивающей шкурой, с одним завязанным слезящимся глазом – завязанным, чтобы она не видела ужаса, с которым ей предстояло встретиться.
   Лошадь развинченно шла по арене, слишком тощая, чтобы нести вооруженного пикадора; ее поставили перед быком – и тут всякая красота кончилась.
   Бык, наклонив голову, ринулся к ней, отбросил клячу к барьеру, а всадник наклонился над гладкой черной спиной и вогнал в нее пику, разорвав плоть, налегая на древко всей тяжестью, пока кровь, черная, как необработанная нефть, не потекла по гладкому боку и по ноге быка не полилась на песок.
   Взбешенный болью, бык рвал и бодал защитные подушки, закрывавшие бока клячи; они разошлись с легкостью театрального занавеса, и бык добрался до тощей плоти лошади, пронзая ее своими страшными рогами; лошадь закричала: он распорол ей брюхо и оттуда на песок вывалились пурпурно-розовые внутренности.
   У Дэвида от ужаса пересохло во рту, а толпа вокруг ревела, взбудораженная видом крови. Лошадь рухнула в водовороте песка и собственных внутренностей.
   Быка оттащили и стали бить упавшую лошадь; ее дергали за хвост, пока не заставили встать. И дрожащую, спотыкающуюся о собственные внутренности, наконец увели с арены.
   Дэвид хотел крикнуть: «Прекратите!» Но его мутило; виновато замерев от ощущения сопричастности этому безбожному ритуалу, он сидел молча. Тем временем быка поставили в центр арены, песок вокруг него был весь изрыт после ужасной схватки. Бык стоял, опустив голову, мордой почти касаясь песка, кровь и пена капали из его ноздрей, из разинутой пасти. Даже сквозь гул толпы Дэвид слышал резкий свист его тяжелого дыхания. Ноги быка дрогнули, он выпустил тонкую струю желтого навоза, испачкав задние ноги. Дэвиду это показалось последним унижением, и он обнаружил, что шепчет:
   – Нет! Нет! Прекратите! Пожалуйста, прекратите!
   Наконец появился человек в блестящем костюме и балетных туфлях, его шпага уткнулась в кость, лезвие согнулось, сверкая на солнце, и бык с трудом поднялся, разбрасывая большие капли крови.
   Шпагу подняли с песка и отдали человеку, и тот снова приблизился к умирающему животному, но клинок снова уткнулся в кость, и Дэвид наконец обрел голос и закричал:
   – Прекратите! Грязные ублюдки!
   Двенадцать раз человек в центре арены ударял шпагой, и каждый раз она вылетала у него из рук; наконец бык упал сам, ослабев от медленной потери крови, с сердцем, разбитым болью и унижением. Он еще раз попытался встать, но силы покинули его, и он был убит на месте кинжалом в основание шеи, а потом его потащила упряжка мулов; ноги быка нелепо торчали в воздухе, кровь оставляла на песке длинную темную полосу.
   Ошеломленный чудовищной жестокостью всего этого, Дэвид медленно повернулся и взглянул на девушку. Спутник склонился к ней и что-то шептал, пытаясь утешить.
   Она медленно качала головой, отказываясь понимать, ее глаза цвета меда налились слезами. Губы дрожали, щеки покраснели и блестели от слез.
   Спутник помог ей встать и мягко повел вниз по ступеням, как недавно овдовевшую с могилы мужа.
   Вокруг толпа смеялась и бурлила, наслаждаясь кровью и болью, и Дэвид чувствовал себя отверженным, отделенным от всех. Сердце его устремилось к плачущей девушке, во всей толпе только она казалась ему реальной. Он увидел достаточно, и знал, что никогда не поедет в Памплону. Он встал и вслед за девушкой ушел с арены, хотел поговорить с ней, сказать, что разделяет ее горе, но, когда добрался до стоянки, пара уже садилась в побитый старый «Ситроен CV100», и хотя он побежал, машина тронулась с места, выпустила облако голубого дыма, затрещала, как газонокосилка, и покатила на восток. С чувством утраты, смывшим хорошее настроение последних дней, Дэвид смотрел ей вслед.
   Два дня спустя, оставив всякую мысль о Памплоне и направляясь на юг, он снова увидел старый «ситроен». Машина под толстым слоем пыли и со стертыми покрышками выглядела еще более изношенной. Подвеска, казалось, с одной стороны просела, отчего у машины был подгулявший вид.
   Она стояла на заправочной станции у Саратоги, на дороге в Барселону, и Дэвид съехал с шоссе и припарковался у бензиновых насосов. Служащий в грязном комбинезоне под присмотром мускулистого молодого человека заправлял «ситроен». Дэвид быстро огляделся в поисках девушки: в машине ее не было. И тут он ее увидел.
   Она была в кантине[3] на другой стороне улицы, разговаривала с пожилой женщиной за стойкой. Девушка стояла спиной к нему, но Дэвид сразу узнал массу темных волос, теперь зачесанных наверх. Он быстро перешел через улицу, вошел в магазинчик и остановился у нее за спиной. Он не знал, что делать, и действовал по наитию.
   На девушке было короткое цветастое платье, обнажавшее спину и плечи, на ногах – открытые сандалии. Вблизи кожа ее казалась гладкой, как пластик, и эластичной, словно ее недавно умастили маслом, на шее росли мягкие волоски.
   Дэвид приблизился; она взяла свою покупку – сушеные финики – и пересчитывала сдачу. Он ощутил ее запах, легкие летние духи, которыми веяло от ее волос, и почувствовал искушение погрузить лицо в эту душистую гриву.
   Девушка с улыбкой повернулась и увидела его рядом с собой. И немедленно узнала: такое лицо не забудет ни одна женщина. Она вздрогнула. Улыбка исчезла, девушка стояла неподвижно, глядя на Дэвида – совершенно равнодушно, но губы слегка разошлись, а глаза мягко сверкали золотом. Эту ее своеобразную неподвижность ему еще предстояло хорошо узнать.
   – Я видел вас в Мадриде, – сказал он, – на бое быков.
   – Да, – она кивнула, голос ее не стал ни более дружеским, ни более враждебным.
   – Вы плакали.
   – Вы тоже. – Теперь ее голос звучал негромко и четко, произношение слишком безупречное для испанки.
   – Нет, – возразил Дэвид.
   – Вы плакали, – негромко настаивала она. – Вы плакали внутри. – И он согласно склонил голову. Неожиданно она протянула ему бумажный пакет с финиками. – Попробуйте, – сказала она и улыбнулась. Он взял один, надкусил сладкую мякоть, а девушка двинулась к выходу, каким-то образом передав ему приглашение идти с нею.
   Он вышел следом, и они через улицу взглянули на «ситроен». Служащий закончил заполнять бак, и спутник ждал девушку, опершись о капот старой машины. Он прикуривал сигарету, но поднял голову и посмотрел на них. Очевидно, он тоже узнал Дэвида, быстро выпрямился и бросил горящую спичку.
   Послышался мягкий воющий звук и тяжелый гул сотрясения воздуха. На асфальте вспыхнула лужица бензина. Огонь мгновенно охватил тыльную часть «ситроена» и принялся жадно пожирать кузов.
   Дэвид оставил девушку и побежал через дорогу.
   – Отойди от насоса, идиот! – кричал он на бегу застывшему от неожиданности водителю.
   Прекрасное пятое ноября,[4] замечательное пиротехническое зрелище, но Дэвид отключил ручной тормоз, поставил передачу в нейтральное положение, и вместе с водителем они откатили машину подальше от заправки на открытое место, а вокруг, словно бы прямо из-под земли, материализовалась толпа зевак; они ободряюще покрикивали, держась на безопасном расстоянии.
   Молодые люди успели даже вытащить с заднего сиденья багаж, прежде чем машину полностью охватило пламя, и тут появился запоздавший служитель с огромным алым огнетушителем. Под радостные аплодисменты толпы он залил жалкий маленький автомобиль потоком пены – и все кончилось. Толпа быстро рассеялась, смеясь, болтая и поздравляя любителя-пожарного: прекрасный номер с огнетушителем! А трое печально смотрели на почерневший обожженный остов «ситроена».
   – Вероятно, это своего рода милосердие: старушка жутко устала, – сказала наконец девушка. – Все равно что пристрелить лошадь со сломанной ногой.
   – Вы застрахованы? – спросил Дэвид, и спутник девушки рассмеялся.
   – Вы шутите – кто такое застрахует? Я заплатил за нее всего сто американских долларов.
   Парочка собрала свое имущество, и девушка быстро заговорила со своим спутником на каком-то чужом, слегка гортанном языке. Его звуки показались Дэвиду знакомыми. Он понял, о чем речь, и потому не удивился, когда девушка взглянула на него.
   – Нам нужно встретить кое-кого в Барселоне сегодня вечером. Это важно.
   – Поехали, – ответил Дэвид.
   Они отнесли багаж в «мустанг», и спутник девушки, поджав длинные ноги, уместился на заднем сиденье. Звали его Иосиф, Джозеф, но по совету девушки Дэвид называл его Джо. А она была Деброй – уменьшительное имя казалось пока еще неважным. Она сидела рядом с Дэвидом, плотно сдвинув колени и положив на них руки. Одним взглядом она оценила «мустанг» и его содержимое. Дэвид видел, что она отметила дорогие чемоданы, никоновскую камеру и цейссовский бинокль в отделении для перчаток, кашемировый джемпер, брошенный на сиденье. Потом искоса взглянула на него, казалось впервые заметив шелковую сорочку и золотые часы марки «Пиаже» на руке.
   – Блаженны нищие, – сказала она, – но, наверно, приятно быть богатым.
   Дэвиду это понравилось. Он хотел произвести на Дебру впечатление, заставить сравнивать его с рослым мускулистым парнем на заднем сиденье.
   – Поехали в Барселону, – рассмеялся он.
   Дэвид неторопливо проехал через окраины города, и Дебра оглянулась через плечо.
   – Тебе удобно? – спросила она на том же гортанном языке, каким пользовалась раньше.
   – Если ему неудобно, может бежать за машиной, – на том же языке ответил Дэвид.
   Она удивленно взглянула на него и восхищенно воскликнула:
   – Эй! Ты говоришь на иврите!
   – Не очень хорошо, – признался Дэвид. – Бульшую часть забыл. – И в его памяти ожила картина: он, десяти лет, сражается со странным, загадочным языком, на котором пишут справа налево, алфавит которого состоит из головастиков, а звуки произносят гортанью словно полощут горло.
   – Ты еврей? – спросила Дебра, поворачиваясь к нему. Она больше не улыбалась; вопрос явно имел для нее большое значение.
   Дэвид покачал головой.
   – Нет. – Эта мысль показалась ему забавной. – Я полуубежденный непрактикующий монотеист, выращенный и воспитанный в недрах христианской протестантской традиции.
   – Тогда зачем ты учил иврит?
   – Этого хотела моя мать, – объяснил Дэвид, снова чувствуя себя виноватым. – Она погибла, когда я был еще ребенком. И тогда я бросил это. Когда она умерла, это не казалось мне важным.
   – Твоя мать, – настойчиво продолжала Дебра, склоняясь к нему, – была еврейка?
   – Да. Конечно, – согласился Дэвид. – Но отец – протестант. Поднялся настоящий ад, когда папа на ней женился. Все были против. Но они все равно поступили по-своему.
   Дебра повернулась к Джо.
   – Ты слышал: он один из нас.
   – Да ну! – возразил Дэвид, продолжая смеяться.
   – Мазалтов!– сказал Джо. – Встретимся в Иерусалиме.
   – Вы израильтяне? – с новым интересом спросил Дэвид.
   – Сабры,[5] оба, – с гордостью и глубоким удовлетворением сказала Дебра. – Мы здесь в отпуске.
   – Должно быть, интересная страна, – сказал Дэвид.
   – Ну, как заметил Джо, тебе нужно встретиться с нами в Иерусалиме и посмотреть самому, – небрежно предложила она. – Ты имеешь право вернуться. – И сразу сменила тему. – Может эта машина идти быстрее? Нам нужно в семь быть в Барселоне.
   Отношения между ними заметно изменились, как будто исчезла невидимая преграда, как будто Дебра сделала какой-то очень важный вывод. Они выехали из города; впереди лежала открытая дорога, спускающаяся в долину Эбро, к морю.
   – Прошу не курить и пристегнуться, – сказал Дэвид и выпустил «мустанг» на свободу.
   Она сидела рядом с ним совершенно неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела прямо вперед, а повороты прыгали им навстречу, и голубые потоки воздуха обтекали тело «мустанга». На губах Дебры играла легкая восторженная улыбка, в глазах плясали золотые огоньки, и Дэвид понял, что скорость опьяняет ее, как и его.
   Он забыл обо всем, кроме девушки, сидящей рядом, и необходимости удерживать могучую ревущую машину на полосе покрытия.
   Однажды, когда они серией резких крутых поворотов спускались в сухую пыльную долину и руки Дэвида метались от руля к переключателю скоростей, а ноги плясали на педалях, Дебра возбужденно рассмеялась.
   В деревенской кантине они купили хлеба, сыра и бутылку белого вина и поели на парапете старинного каменного моста, а под ними журчала вода, мутная от растаявшего в горах снега.
   Дэвид бедром касался Дебры, когда они сидели рядом. Он чувствовал сквозь одежду ее упругое тело, она не отодвигалась. Щеки ее раскраснелись чуть больше, чем можно бы было ожидать даже на резком холодном ветру.
   Дэвида изумлял Джо. Тот, по-видимому, совершенно не понимал, что Дэвид нацелился на его девушку, и радовался как дитя, бросая камешки в проплывавших внизу форелей. Неожиданно Дэвиду захотелось, чтобы соперник сопротивлялся – тогда борьба будет более интересной, а Дэвид решил, что обязательно вступит в борьбу.
   Он перегнулся через Дебру за новым куском острого белого сыра, и его рука коснулась мучительно привлекательной двойной выпуклости ее груди. Джо, казалось, ничего не замечал.
   «Ну, давай, горилла, – презрительно подумал Дэвид. – Возмутись. Не сиди сиднем».
   Он хотел попробовать себя в схватке с этим парнем; по движениям Джо, по тому, как тот держался, Дэвид видел, что парень отлично умеет рассчитывать силы и уверен в себе. Лицо грубое, некрасивое, но Дэвид знал, что некоторым женщинам это нравится, да и медленная ленивая улыбка Джо его не обманывала – глаза у парня были быстрые и проницательные.
   – Хочешь за руль, Джо? – неожиданно спросил он, и по лицу Джо, как масло по воде, расплылась медленная улыбка. Глаза блеснули в предвкушении.
   – Неплохо бы, – ответил он, и Дэвид тут же пожалел о своем предложении: пришлось скорчиться на узком заднем сиденье. Первые пять минут Джо ехал осторожно, проверяя тормоза, переключая скорости, увеличивая обороты, чтобы освоиться и привыкнуть к характеру машины.
   – Да не бойся ее, – сказал Дэвид. Джо негромко хмыкнул, лицо его стало сосредоточенным, лоб прорезала морщина. Потом он кивнул самому себе, крепче взялся за руль, и Дебра взвизгнула, когда он переключил скорость. Джо аккуратно вписал машину в первый поворот, а Дэвид в это время машинально нажимал на несуществующую педаль и пытался проглотить комок в горле.
   Когда Джо остановил машину на стоянке аэропорта в Барселоне и выключил мотор, все несколько секунд молчали. Наконец Дэвид негромко сказал:
   – Сукин сын!
   И все рассмеялись. Дэвид почувствовал легкое сожаление из-за того, что придется отбить у этого парня девушку, – Джо начинал ему нравиться, он, сам того не желая, наслаждался его медлительной речью и движениями, спокойной уверенной улыбкой. Приходилось укреплять свою решимость.
   Они приехали за час до прибытия самолета, который должны были встретить, и отыскали в ресторане столик, откуда было видно на посадочную полосу. Дэвид заказал глиняный кувшин сангрии, а Дебра, сидевшая рядом с Джо, взяла его за руку, продолжая говорить, и отношение Дэвида к Джо подверглось новому испытанию.
   Когда официант принес вино, как раз садился частный самолет, и Джо поднял голову.
   – Знаешь что-нибудь о полетах? – вызывающе спросил Дэвид.
   – Немного, – признался Джо, но Дебра приняла вызов.
   – Джо служит в военно-воздушных силах, – гордо сказала она, и Дэвид удивленно посмотрел на них.
   – Дебра тоже, – рассмеялся Джо, и Дэвид перенес внимание на нее. – Она лейтенант в войсках связи.
   – Я резервистка, – сказала Дебра, – а Джо настоящий пилот. Пилот истребителя.
   – Пилот, – тупо повторил Дэвид. Он должен был сразу понять это по ясному устойчивому взгляду – признаку опытного пилота. По тому, как Джо вел «мустанг». Израильский военный летчик, он должен был участвовать во многих операциях. Дьявол, да они, поднимаясь в воздух, всякий раз участвуют в настоящих операциях. Он чувствовал, как его уважение к Джо растет.
   – На чем летаешь? На «фантомах»?
   – «Фантомы!» – Джо скорчил гримасу. – Это не полет. Все равно что работать на компьютере. Нет, мы летаем по-настоящему. Когда-нибудь слышал о «миражах»?
   Дэвид помигал, потом кивнул.
   – Да, – сказал он, – я о них слышал.
   – Ну вот, я летаю на «мираже».
   Дэвид засмеялся, качая головой.
   – В чем дело? – спросил Джо, переставая улыбаться. – Что в этом смешного?
   – Я тоже летаю на «миражах», – сказал Дэвид. Бесполезно сердиться, решил он. – Налетал больше тысячи часов на «мираже».
   Тут настала очередь Джо удивленно смотреть на него, а в следующее мгновение они одновременно заговорили – Дебра быстро поворачивала голову от одного к другому.
   Дэвид заказал еще один кувшин сангрии, но Джо не позволил ему заплатить. Он в пятый раз повторил:
   – Ну что за парень, – и ударил Дэвида по плечу. – Как он тебе, Дебра?
   Когда допивали второй кувшин, Дэвид прервал возбужденный разговор об авиации и спросил:
   – Кстати, кого мы встречаем? Мы проехали пол-Испании, а я и не знаю, кто этот парень.
   – Парень? Это девушка, – рассмеялся Джо, а за ним и Дебра.
   – Ханна, – она улыбнулась Джо, – его невеста. Она медицинская сестра в госпитале Хадашша и смогла вырваться только на неделю.
   – Твоя невеста? – прошептал Дэвид.
   – Они поженятся в июне, – Дебра повернулась к Джо. – Потребовалось два года, чтобы он решился.
   Джо в замешательстве улыбался, и Дебра схватила его за руку.
   – Твоя невеста? – повторил Дэвид.
   – Да что ты заладил одно и то же? – спросила Дебра. Дэвид указал на Джо, потом на Дебру.
   – А я-то думал… – запинаясь, начал он. – Да черт возьми…
   Дебра неожиданно поняла и ахнула. Она обеими руками прикрыла рот, глаза ее сверкали.
   – Ты хочешь сказать… ты подумал… О, нет!.. – она захихикала. Указала на Джо, потом на себя. – Ты об этом подумал?
   Дэвид кивнул.
   – Он мой брат, – заявила Дебра. – Джо мой брат, дурак! Иосиф Исаак Мардохей и Дебра Руфь Мардохей – брат и сестра.
   Ханна оказалась рослой девушкой с ярко-медными волосами и веснушками величиной с золотой соверен. Она была ниже Джо всего на дюйм-два, но, когда Ханна прошла таможню, Джо подхватил невесту и заключил в объятия.
   Казалось совершенно естественным, что их четверка держалась вместе. Проявив чудеса упаковки, разместили весь багаж в «мустанге» и поместились сами, причем Ханна сидела на заднем сиденье на коленях у Джо.
   – У нас есть неделя, – сказала Дебра. – Целая неделя! На что мы ее потратим?
   Они единодушно решили, что Торремолинос исключается. Он далеко на юге, да к тому же с тех пор, как Миченер написал своих «Рыбаков», он стал излюбленным местом всех бродяг и чудаков.
   – Я разговорилась с соседом в самолете. Выше по берегу есть место, называется Колера. У самой границы.
   Добрались они туда на следующее утро. Было самое начало сезона, поэтому они без труда нашли приятные номера в маленьком отеле на извилистой главной улице. Девушки поселились вместе, но Дэвид настоял, чтобы у него была отдельная комната. У него были определенные планы насчет Дебры, требовавшие уединения.
   У Дебры было голубое узенькое бикини, не вмещавшее грудь, которая оказалась еще пышнее, чем предполагал Дэвид. Шелковистая кожа сильно загорела, но сзади, когда девушка наклонялась за полотенцем, открывалась поразительно белая полоска. Талия у Дебры была тонкая, ноги длинные, она отлично плавала – когда они отправились к скалистому острову в полумиле от берега, она постоянно обгоняла Дэвида.
   Островок был в полном их распоряжении. Они нашли плоскую скалу, защищенную от ветра и освещенную солнцем, лежали на ней, сплетя пальцы. Соленая вода приклеила волосы Дебры к плечам, и они стали похожи на накидку из меха выдры.
   Они лежали на солнце и разговаривали. Им многое нужно было узнать друг о друге.
   Отец Дебры был одним из самых молодых полковников в Военно-воздушных силах США во время Второй мировой войны, но потом переселился в Израиль. И с тех пор там, теперь он генерал-майор. Они живут в старой части Иерусалима; дому уже пятьсот лет, но жить в нем хорошо.
   Она старший преподаватель английского языка в еврейском университете в Иерусалиме и – добавила она застенчиво – хочет писать. Уже вышел небольшой сборник ее стихов. Это произвело на Дэвида впечатление, он приподнялся на локте и посмотрел на нее с возрастающим уважением и с легкой завистью, как на человека, ясно видящего свой путь.
   Дебра лежала на солнце, закрыв глаза, капли воды, как драгоценные камни, сверкали на ее густых темных ресницах. Ее не назовешь прекрасной, решил он осмотрительно, но она хороша и очень-очень сексуальна. Конечно, она будет принадлежать ему. Дэвид в этом не сомневался, но почему-то ему не хотелось торопиться. Ему нравилось ее слушать; Дебра говорила необычно, и акцент ее куда-то пропал, хотя порой слышались отголоски ее американского происхождения – теперь, когда он об этом знал. Она сказала, что поэзия – это только начало. Она собирается написать роман о молодежи и о жизни в Израиле. У нее уже были общие наброски сюжета, и Дэвиду они показались интересными. Потом Дебра заговорила о своей земле и о живущих на ней людях. В Дэвиде вдруг что-то шевельнулось – ностальгия, глубокая расовая память. Он снова ощутил зависть. Эта девушка была так уверена в себе, в своем месте в жизни – она знала, где и каково ее предназначение, и это делало ее сильной. Рядом с ней Дэвид чувствовал себя незначительным и лишенным цели в жизни.
   Неожиданно она открыла глаза, слегка сощурилась на солнце и посмотрела на Дэвида.
   – О боже, – улыбнулась она. – Ты загрустил, Дэвид. Я тебя заговорила? – Он покачал головой, но не ответил на улыбку, и Дебра тоже стала серьезной.
   Она принялась внимательно рассматривать его лицо. Солнце подсушило его волосы, они стали мягкими, пушистыми и очень темными. Четко были очерчены тонкие, идеальных пропорций кости скул и челюстей, глаза, ясные и слегка миндалевидные, полные твердые губы, прямой нос с широкими ноздрями.
   Она протянула руку и коснулась его щеки.
   – Ты очень красив, Дэвид. Я такого красивого мужчины еще не видела.
   Он не шелохнулся. Она провела пальцами по его шее и груди, взлохматила темные курчавые волосы.
   Он медленно наклонился и накрыл ее губы своими. Губы у Дебры оказались теплыми, мягкими и солеными. Она подняла руки и обвила его шею. Они целовались, потом Дэвид протянул руку и расстегнул ее купальник на загорелой спине. Девушка сразу напряглась и попыталась отодвинуться.
   Дэвид держал ее мягко, но крепко, пробормотал что-то успокаивающее, снова поцеловал. Она медленно расслабилась, он продолжал ее целовать, но когда его руки перебрались ей на спину, Дебра снова напряглась и задрожала.
   Руки у него были опытные, привычные, он сумеет преодолеть сопротивление, не напугает ее. Дэвид сдвинул тонкий материал бикини и удивился упругости и тяжести ее груди, большие коричнево-розовые соски оказались каменно-твердыми под его прикосновением.
   Поразительно, совершенно для него непостижимо, необычно: Дэвид не привык к отказам, но Дебра положила руки ему на плечи и оттолкнула его с такой силой, что он потерял равновесие и соскользнул со скалы, ободрав локоть и остановившись у самой кромки воды.
   Он гневно вскочил на ноги, Дебра гибким движением тоже поднялась, на ходу застегивая купальник. Одним прыжком оказалась на краю скалы, нырнула, без брызг уйдя под воду, вынырнула на поверхность и крикнула:
   – Я тебя перегоню на обратном пути.
   Дэвид не принял вызова и с достоинством поплыл назад. Когда он, мрачный, вышел на берег, Дебра некоторое время разглядывала его лицо, потом улыбнулась.
   – Когда ты сердишься, ты кажешься десятилетним ребенком, – сказала она не слишком тактично, и Дэвид мрачно побрел в свою комнату.
   Он по-прежнему держался достойно и отчужденно, когда они вечером обнаружили дискотеку «2001 год», которую проводили ниже по берегу несколько парней-англичан. Они остановились у стола, за которым уже сидели две стюардессы и несколько оборванных бородачей. Музыка была достаточно громкой и ритмичной, чтобы сместить позвонки и вытряхнуть все внутренности, и стюардессы смотрели на Дэвида с почти набожным восторгом; Дебра с холодным интересом обратила на это внимание и предложила потанцевать. Слегка смягченный этой женской игрой, Дэвид отказался от своей маски ледяного короля.
   Они хорошо чувствовали друг друга, быстро уловили резкий ритм и с изяществом, привлекшим внимание остальных танцоров, исполнили примитивный танец, от которого несло Африкой.
   Когда ритм сменился, Дебра прижалась к Дэвиду всем телом. Он чувствовал, что от нее исходит какая-то электризующая, будоражащая сила, и понял, что отношения с этой женщиной никогда не будут спокойными и безмятежными. Слишком глубоки ее чувства, слишком сильны и всегда готовы к мгновенному выплеску.
   Когда музыка кончилась, они оставили Джо и Ханну за графином красного вина, а сами пошли по тихой улице к берегу.
   Луна освещала темные прибрежные утесы на берегу и отражалась в море множеством желтых бликов. Шумел легкий прибой, шуршал камешками; они разулись и пошли вдоль берега босиком, по щиколотку в воде.
   Потом отыскали углубление в утесе, почти скрытое со всех сторон, и остановились, чтобы снова поцеловаться. Дэвид ошибочно принял мягкость Дебры за приглашение продолжить с того места, где остановился днем.
   Дебра решительно отстранилась и гневно сказала:
   – Черт тебя побери! Ты умеешь чему-нибудь учиться? Я не хочу этого! Неужели нужно каждый раз начинать заново?
   – В чем дело? – ее тон обидел Дэвида, сопротивление рассердило. – Сейчас двадцатый век, дорогая. Девственницы в этом сезоне не в моде. Ты разве не слышала?
   – А избалованные мальчишки должны сперва подрасти, – ответила она.
   – Спасибо! – рявкнул он. – Терпеть оскорбления от профессиональной девственницы я не собираюсь.
   – Тогда почему бы тебе не уйти? – вызывающе сказала она.
   – Отличная мысль! – Он повернулся к ней спиной и пошел по берегу. Этого она не ожидала, хотела побежать за ним, но остановила гордость. Дебра прислонилась к скале.
   «Он не должен торопить меня, – жалобно думала она. – Я хочу его, так хочу, но ведь после Дуду он будет первым. Если бы он только дал мне время, все было бы в порядке, он не должен меня торопить. Если бы только он шел с той же скоростью, что я, помогал бы мне.
   Странно, как плохо я теперь помню Дуду. Прошло всего три года, но воспоминания о нем меркнут так быстро, что теперь я сомневаюсь, на самом ли деле любила его. Даже лицо его помню плохо, а вот в лице Дэвида знаю каждую черточку.
   Наверно, нужно догнать его и рассказать о Дуду, попросить его быть терпеливым, помочь мне. Наверно, нужно так сделать». Но она не сделала этого и медленно пошла по пляжу, через тихий город, в отель.
   Кровать Ханны пустовала. «Она теперь с Джо, лежит с ним, любит его. Мне следовало бы быть с Дэвидом, – подумала она. – Дуду мертв, а я жива, и я хочу Дэвида и должна быть с ним», – но она медленно разделась, легла в постель и долго лежала без сна.
   Дэвид стоял у входа на дискотеку и всматривался в мигающие огни и дым, в теплые испарения сотни тел. Стюардессы по-прежнему сидели за столом, но Джо и Ханна ушли.
   Дэвид пробрался между танцующими. Одна из стюардесс, высокая и светловолосая, с нежным румянцем на белом личике и кукольными глазами, подняла голову, увидела Дэвида, оглянулась в поисках Дебры, удостоверилась, что ее нет, и только тогда улыбнулась.
   Они потанцевали, не касаясь друг друга, потом Дэвид прислонился к ней и положил руки ей на бедра. Она прижалась к нему, раскрыв губы.
   – Комната у тебя есть? – спросил Дэвид. Она кивнула, проведя кончиком языка по губам.
   – Пошли, – сказал Дэвид.
   Было уже светло, когда Дэвид вернулся в свой номер. Побрился и собрал чемодан, удивляясь силе собственного гнева. Отнес багаж к стойке и заплатил по счету.
   Из столовой вышла Дебра, за ней Джо и Ханна. Они были одеты для пляжа, махровые халаты накинуты на купальники, они весело смеялись – пока не увидели Дэвида.
   – Эй! – окликнул его Джо. – Куда ты?
   – Хватит с меня Испании, – ответил ему Дэвид. – Принимаю добрый совет и уезжаю, – и почувствовал прилив торжества, заметив боль во взгляде Дебры.
   Джо и Ханна взглянули на нее, и она тут же справилась с собой. Улыбнулась, немного излишне весело, и подошла, протягивая руку.
   – Спасибо за помощь, Дэвид. Жаль, что тебе нужно уезжать. Было славно. – Голос ее слегка дрогнул. – Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь. Удачи.
   Она быстро отвернулась и вышла из холла. Ханна с застывшим лицом коротко кивнула Дэвиду и пошла за Деброй.
   – Пока, Джо.
   – Я отнесу твой багаж.
   – Не беспокойся. – Дэвид попытался остановить его.
   – Никакого беспокойства. – Джо отнес чемодан к «мустангу». Бросил его на заднее сиденье. – Проеду с тобой до вершины подъема, а оттуда вернусь пешком. – Он забрался на пассажирское сиденье и удобно устроился. – Мне нужно прогуляться.
   Дэвид повел машину, они молчали. Джо зажег сигарету и выбросил спичку в окно.
   – Не знаю, Дэвид, что произошло, но могу догадаться.
   Дэвид не ответил, он не отрывался от дороги.
   – У нее было трудное время. В последние дни все изменилось. Она стала другой. Счастливой. И мне показалось, что все кончится хорошо.
   Дэвид продолжал молчать, не помогая Джо. Почему этот болван лезет не в свое дело?
   – Она особенная, Дэвид. Не потому, что она моя сестра. На самом деле. Я думаю, ты это уже понял. Не думай о ней слишком плохо.
   Они добрались до вершины холма над городком и заливом. Дэвид подвел машину к обочине, но мотор не выключал. Посмотрел на ярко-синее море, туда, где оно встречалось с утесами и поросшим соснами плоскогорьем.
   – Она собиралась замуж, – негромко сказал Джо. – За отличного парня, старше ее, они вместе работали в университете. Он был водителем танка, резервистом, и на Синае сгорел в своем танке.
   Дэвид повернулся и взглянул на него, выражение его лица слегка смягчилось.
   – Она тяжело это перенесла, – упрямо продолжал Джо. – Последние несколько дней я впервые видел ее улыбку. Видел, что ее отпустило. – Он пожал плечами и улыбнулся, как большой сенбернар. – Прости, что посвящаю тебя в семейные дела, Дэви. Просто подумал, что тебе это поможет. – Он протянул широкую загорелую ладонь. – Приезжай к нам. Ты знаешь, это ведь и твоя страна. Мне хотелось бы показать ее тебе.
   Дэвид пожал ему руку.
   – Может, я так и сделаю, – сказал он.
   – Шалом.
   – Шалом, Джо. Удачи. – Джо вылез из машины, и, отъезжая, Дэвид видел, как он стоит, подбоченясь. Он помахал рукой, и тут его скрыл поворот дороги.

   В Остии, на дороге, ведущей в Рим, располагалась школа, где готовили гонщиков для «Формулы 1». Использовали заброшенный бетонный трек. Курс длился три недели и стоил 500 американских долларов.
   Дэвид остановился в «Эксцельсиоре» на Виа Венето и ежедневно ездил на трек. Он прошел весь курс, но уже к концу первой недели понял, что ему нужно не это. После свободного полета в небе ограничения трека действовали на него угнетающе, а ревущая мощь «тирелл форда» не могла сравниться с силой двигателя истребителя-перехватчика. И хотя он занимался без увлечения, природный талант гонщика и координация движений поставили его во главе списка успешно закончивших курс, и он получил предложение выступать за новую компанию, которая собиралась выпустить свою команду в соревнованиях «Формулы 1». Конечно, плату предлагали мизерную, и мерой его отчаяния служит то, что он едва не подписал контракт, но в последний момент Дэвид изменил решение и уехал.
   Он провел неделю в Афинах, скитаясь по яхт-клубам Пирея. Хотел купить моторную яхту и ходить чартерными рейсами к островам. Море, солнце и красивые девушки – эта перспектива казалась ему привлекательной, а сами яхты, белоснежные, с лакированными деревянными переборками – невыразимо прекрасными. Но за неделю он понял, что чартерные рейсы – это всего лишь плавучие гостиницы для скучающих загорелых туристов, страдающих морской болезнью.
   На седьмой день в Афинской гавани бросил якоря Шестой американский флот. Дэвид сидел за столиком в кафе на берегу и пил на солнце темное узо, рассматривая в бинокль самолеты на палубе авианосца. Он видел ряды «крусейдеров» и «фантомов» со сложенными крыльями. Глядя на них, он испытал чувство неодолимого влечения, почти духовную потребность. Он обшарил землю, и, кажется, на ней ничего подходящего для него нет. Дэвид отложил бинокль и посмотрел на небо. Высокие облака казались на голубом фоне серебристыми.
   Дэвид поднял стакан узо, нагревшегося на солнце, и отхлебнул сладковатый напиток.
   – Лучше всего дома.
   Он произнес это вслух, и тут в его воображении появился Пол Морган в своем высоком кабинете из стекла и стали. Как терпеливый рыболов, он расставил сети по всему миру. И вот леска, ведущая в Афины, дернулась. Дэвид представил себе то глубокое удовлетворение, с каким его дядя сматывает леску, вытаскивая слабо сопротивляющегося Дэвида. «Дьявол, – подумал он, – я всегда могу летать в резерве, и еще остается „лир“, если удастся увести его у Барни».
   Дэвид осушил стакан и резко встал, чувствуя, как слабеет его воля к сопротивлению. Он остановил такси и поехал в свой отель на площади Синдагма.
   Сопротивление его слабело так быстро, что ужинал он с Джоном Динопулосом, агентом «Группы Морган» в Греции, элегантным, изысканным стройным мужчиной с гладким загорелым лицом, седыми волосами и в безупречном костюме.
   Джон подобрал для Дэвида в спутницы звезду, снимающуюся в итальянских спагетти-вестернах. Молодая женщина с роскошной грудью и темными сверкающими глазами; грудь бурно заволновалась, а глаза возбужденно засверкали, когда Джон представил Дэвида как алмазного миллионера из Африки.
   Алмазы – самое великолепное, хотя и не самое значительное из вложений «Группы Морган».
   Вечер был теплый, и они сидели на террасе «Диониса». Ресторан был вырублен в скале холма Ликабетта, под самым собором Святого Павла.
   Внизу, по извилистой дороге через сосновый лес, от церкви двигался крестный ход с горящими свечами, в неподвижном ночном воздухе ясно слышалось пение. На далекой вершине холма виднелись освещенные величественные колонны Акрополя, словно вырезанные из слоновой кости, а за ними по глади залива рассыпались огни Шестого американского флота.
   – Великолепная древняя Греция, – сказала звезда итальянских вестернов, словно изрекая старинную мудрость, и положила руку в кольцах и перстнях на бедро Дэвида, а другой подняла стакан с красным самосским вином и бросила из-под густых ресниц многозначительный взгляд.
   Ее сдержанность производила впечатление, и только после того, как они насладились главным блюдом – молодым мясом, завернутым в виноградные листья и приправленным лимонным соком, она предложила, чтобы Дэвид финансировал ее следующую картину.
   – Давайте найдем место поспокойнее, где мы могли бы поговорить об этом… – сказала она, а какое место лучше ее номера?
   Джон Динопулос с улыбкой помахал им вслед и понимающе подмигнул – чем привел Дэвида в крайнее раздражение: он сразу увидел пустоту всего этого эпизода.
   У звезды оказался роскошный номер с толстыми белыми коврами и массивной кожаной мебелью. Дэвид налил себе выпить; она тем временем переоделась в костюм, более подходящий для обсуждения важных финансовых вопросов, и распустила волосы, густую гриву локонов. Дэвида вдруг затошнило от всего этого.
   – Простите, – сказал он. – Джон пошутил… Я не миллионер и предпочитаю мальчиков.
   Закрывая за собой дверь номера, он услышал, как разбился брошенный в нее стакан.
   У себя в отеле он заказал кофе и потом, повинуясь порыву, снова снял трубку и вызвал Кейптаун. Ответ пришел поразительно быстро, голос девушки на другом конце спросонок звучал хрипло.
   – Митци, – рассмеялся он. – Как дела, девочка?
   – Где ты, воин? Дома?
   – В Афинах, куколка.
   – В Афинах? Боже! Весело?
   – Ужасно!
   – Да! Еще бы. Греческие девушки никогда не будут такими, как в древние времена.
   – А как ты, Митци?
   – Я влюблена, Дэви. Правда влюблена. Мы собираемся пожениться. Здорово, правда?
   Дэвид ощутил обиду и зависть, услышав ее счастливый голос.
   – Здурово, куколка! Я его знаю?
   – Сесил Лавли, знаешь. Один из папиных сотрудников.
   Дэвид вспомнил рослого, плосколицего очкастого мужчину, всегда серьезного.
   – Поздравляю. – Дэвид чувствовал себя одиноким. Вдали от дома, а жизнь без него продолжается.
   – Хочешь поговорить с ним? – спросила Митци. – Я его разбужу. – На том конце послышался шепот, потом трубку взял Сесил.
   – Молодчина, – сказал ему Дэвид, и не солгал. Доля Митци в «Группе Морган» значительно превышала долю Дэвида. Сесил приобрел настоящую нефтяную скважину.
   – Спасибо, Дэви. – В голосе Сесила даже на расстоянии в пять тысяч миль слышалось замешательство – ведь его застали за разработкой скважины.
   – Послушай, Ромео. Попробуй только обмануть эту девочку, и я лично вырву тебе печень и заткну в глотку, ясно?
   – Ясно, – ответил Сесил, теперь в его голосе звучала тревога. – Даю тебе Митци.
   Она наболтала еще на пятьдесят долларов, прежде чем повесить трубку. Дэвид лежал, закинув руки за голову, и думал о своей мягкосердечной сестре и ее новом счастье. И вдруг совершенно неожиданно принял решение, которое исподволь зрело в сознании все эти недели после Испании. Он снова поднял трубку и позвонил в аэропорт.
   – Простите, что беспокою в такое время, – сказал он, – но мне нужно как можно быстрее улететь в Израиль. Пожалуйста, устройте это.

   Небо было затянуто мягкой золотистой дымкой, поднимавшейся из пустыни. Гигантский «Боинг-747» пробил ее, и перед самой посадкой Дэвид мельком увидел темно-зеленые цитрусовые сады. Аэровокзал самый обычный, как во всех аэропортах мира, но за его дверями земля, какой Дэвиду не приходилось видеть. Толпа, которая сражалась с ним за место в одном из больших черных шерутов, общественных автобусов, увешанных плакатами и наклейками, делала даже итальянцев образцом сдержанности и хороших манер.
   Но внутри, однако, все было как на семейном пикнике, и он чувствовал себя членом этой семьи. С одной стороны парашютист в берете и маскировочном костюме, с крылатой эмблемой на груди и автоматом «узи» на шее, предложил ему сигарету, с другой стороны девушка в мундире цвета хаки, с темными газельими глазами, которые становились еще темнее и задушевнее, когда она смотрела на Дэвида (а происходило это часто), поделилась с ним сэндвичем из пресного хлеба с жареным нутом, вездесущей питой – круглым плоским хлебцем, и фалафелью[6] и принялась практиковаться в английском. Пассажиры с передних сидений повернулись и приняли участие в разговоре, шофер тоже, однако при этом он не сбросил скорость, зато подчеркивал свои замечания яростными гудками клаксона и гневными криками в адрес пешеходов и других водителей.
   Запах цветов апельсина тяжело, как морской туман, лежал в береговых низинах, и для Дэвида он навсегда стал запахом Израиля.
   Автобус поднялся на Иудин холм, и Дэвид ощутил приступ ностальгии, когда они по извилистой дороге проехали через сосновые рощи мимо бледных блестящих склонов, где белые камни сверкали на солнце, как кости, а серебряные оливы изгибали стволы в грациозной агонии на террасах – памятнике шести тысячам лет терпеливого человеческого труда.
   Так похоже и в то же время чуть непохоже на милые сердцу холмы юга, которые он называл своим домом. Он не узнавал цветов, алых, как пролитая кровь, и вспышек солнечно-желтых соцветий на склонах, но вдруг у него перехватило горло, словно от физической боли: он увидел среди деревьев яркие шоколадно-белые крылья и узнал головку с хохолком – африканский удод, птица, ставшая символом его родины.
   Он чувствовал, как в нем нарастает возбуждение, неопределенное, ненаправленное, но усиливающееся: он приближается к женщине, за которой прилетел, и еще к чему-то, еще неведомому.
   И еще он испытывал чувство сопричастности. Симпатию к молодым людям, которые набились в автобус.
   – Смотрите! – воскликнула девушка, касаясь его руки и указывая на рассеянные вдоль дороги напоминания о войне: сгоревшие кузовы грузовиков и бронемашин, сохраненные в память о людях, погибших на дороге в Иерусалим. – Здесь был бой.
   Дэвид повернулся, заглянул ей в лицо, и увидел ту же силу и уверенность, которыми восхищался в Дебре. Эти люди живут одним днем и лишь по его завершении могут думать о новом дне.
   – А еще бои будут? – спросил он.
   – Да, – без малейшего колебания ответила девушка.
   – Почему?
   – Потому что… если тебе хорошо, ты должен за это драться, – и она широко развела руки, словно хотела обнять землю и весь ее народ, – все это наше, и все это хорошо, – сказала она.
   – Ты права, девочка, – согласился Дэвид, и они улыбнулись друг другу.
   Так они въехали в Иерусалим с его высокими, строгими жилыми кварталами из желтого камня, сгрудившимися на холме вокруг стен древней крепости – сердца города.
   TWA.[7] забронировала номер в отеле «Интерконтиненталь», когда Дэвид еще летел. Из окна номера открывался вид на Гефсиманский сад, на старый город с его башенками и шпилями, на золотой купол на вершине холма – центр христианства и иудаизма, святое место для мусульман, поле битвы последних двух тысячелетий, возрожденная древняя земля, и Дэвид ощутил глубочайшее благоговение. Впервые в жизни он осознал и начал постигать еврейскую часть своей души и подумал, что правильно поступил, прилетев в этот город.
   – Может быть, – вслух сказал он, – может быть, здесь я найду все.

   Под вечер Дэвид расплатился с таксистом на стоянке университета и позволил солдату у главного входа обыскать себя. Эти обыски при входе были настолько обычны, что скоро он перестал их замечать. Он удивился, увидев почти пустынный кампус, но потом вспомнил, что сегодня пятница, и темп жизни уже замедляется: наступает суббота.
   Иудины деревья на главной площади и вокруг бассейна были в полном цвету. Дэвид направился в административный корпус и обратился к дежурному, который уже собирался уходить.
   – Мисс Мардохей, – тот сверился со списком. – Да. Кафедра английского языка. На втором этаже Лейтермановского корпуса. – Он показал через стеклянную дверь. – Третье здание справа от вас. Идите сразу туда.
   Дебра была со студентами в аудитории. Поджидая ее, Дэвид отыскал на террасе скамью на солнце. Неожиданно он ощутил холодок неуверенности. Впервые после Афин он усомнился, есть ли у него основания ожидать, что Дебра Мардохей встретит его с распростертыми объятиями. Несмотря на прошедшее время, он затруднялся оценить, как он вел себя с ней. Дэвид, с его внешностью и богатством, никогда не грешил самокритикой. И вот, поджидая ее, он впервые в жизни подумал, что, вероятно, Дебра права и он вел себя как избалованный ребенок. Он все еще думал об этом, когда послышались голоса, застучали каблуки по плитам и на террасе показалась группа студентов с охапками книг. Проходя мимо, большинство девушек задумчиво поглядывали на него.
   Через некоторое время появилась Дебра. Она несла под мышкой книги, через плечо – сумку на ремне, волосы ее были забраны наверх и перевязаны на затылке; не накрашена, но платье – яркое, в больших оранжевых завитках. Кожаные сандалии на босу ногу. Рядом с ней шли две студентки, она о чем-то говорила с ними и не замечала Дэвида, пока он не встал. И тут она застыла – эту абсолютную неподвижность он заметил у нее еще в кантине в Сарагосе.
   Дэвид удивился тому, как неловко себя чувствует, словно руки и ноги у него выросли на десяток размеров. Он улыбнулся и неуверенно пожал плечами.
   – Здравствуй, Деб. – Собственный голос показался ему хриплым. Дебра вздрогнула и в панике попыталась пригладить волосы у висков, но ей помешали книги.
   – Дэвид… – Она сделала шаг к нему, остановилась, оглянулась на студенток. Те почувствовали ее смятение и исчезли, и она снова повернулась к нему.
   – Дэвид… – повторила она, и тут на ее лице появилось крайнее отчаяние. – О боже, а я даже губы не накрасила!
   Дэвид с облегчением рассмеялся и пошел к ней, расставив руки, а она бросилась к нему, но книги и сумка мешали, и Дебра, задыхаясь, раздраженно забормотала что-то. Наконец она избавилась от них, и они с Дэвидом обнялись.
   – Дэвид, – шептала она, обеими руками обнимая его за шею. – Ах ты, скотина, почему так долго? Я уже почти потеряла надежду.
   У Дебры был мотороллер, который она вела так отчаянно, что распугивала даже таксистов, пользовавшихся репутацией людей хладнокровных и бесстрашных до предела.
   Дэвид, примостившись на заднем сиденье, обнимал ее за талию и упрекал, когда она, обогнав транспортный поток, резко сворачивала перед носом у встречных машин. Мотороллер весело гудел.
   – Я счастлива, – объяснила Дебра через плечо.
   – Отлично. Тогда поживи еще немного, чтобы насладиться этим.
   – Джо удивится.
   – Если мы до него доберемся.
   – Что случилось с твоими нервами?
   – Только что все их растерял.
   Она по извилистой дороге спустилась в долину Эйн Карем, словно вела «мираж», а сама через плечо рассказывала о местах, через которые они проезжали.
   – Это монастырь Источника Марии, где она встретила мать Иоанна Крестителя – согласно христианскому учению, в котором ты такой дока.
   – Оставь историю, – взмолился Дэвид. – На повороте автобус.
   Под сенью олив лежала лишенная возраста деревня, в бока холма вросли церкви, монастыри, сады, окруженные высокими стенами, – оазис живописной древности, а в небе над вершиной маячили высотные дома современного Иерусалима.
   С главной улицы Дебра свернула в узкий переулок; по обе стороны поднимались высокие, изъеденные временем стены. Она затормозила у прочных металлических ворот.
   – Мы дома, – объявила она, завела мотороллер в сторожку у ворот, заперла ее и только потом открыла боковую калитку, таившуюся в углу стены.
   Они оказались в саду, обнесенном высокими стенами, чистыми, сверкавшими белизной. Во дворе росли оливковые деревья с толстыми кривыми стволами. На стены взбирались виноградные лозы и раскидывали над головой листву. На них уже висели зеленые гроздья.
   – Бриг – заядлый археолог-любитель, – Дебра указала на римские и греческие статуи у олив, на выставку глиняных амфор у стен и древние мозаичные плиты, выстилавшие дорогу к дому. – Разумеется, это запрещено законом, но он все свободное время проводит на раскопках древних поселений.
   Кухня была гигантская, с огромным открытым очагом; современная электрическая печь казалась в ней неуместной, но медные котлы были начищены до блеска, пол, выложенный плиткой, надраен, и пахло чрезвычайно приятно.
   Мать Дебры, высокая, стройная, со сдержанными манерами, казалась ее старшей сестрой. Сходство было поразительным, и, здороваясь с ней, Дэвид с удовольствием подумал, что так же будет выглядеть Дебра в ее возрасте. Дебра познакомила их и заявила, что Дэвид останется поужинать – факт, о котором до этой минуты он не подозревал.
   – Прошу вас, – слабо сопротивлялся он, – я не хотел бы вторгаться к вам. – Он знал, что вечер пятницы – особое время в еврейском доме.
   – Вы не вторгаетесь. Мы будем рады, – мать Дебры отклонила его возражения. – Здесь дом большинства парней из эскадрильи Джо, и нам это нравится.
   Дебра принесла Дэвиду пиво «голдстар», и они сидели на террасе, когда появился отец. Он прошел в калитку, пригнувшись под каменным карнизом; входя в сад, снял форменную фуражку.
   На нем был мундир; куртка, с матерчатыми нашивками, свидетельствующими о звании, и с крыльями на нагрудном кармане, расстегнута. Плечи слегка сутулые, вероятно, оттого, что ему часто приходится забиваться в тесную кабину истребителя, голова – лысая, с монашеским венчиком седых волос, под колючими усами сверкал золотой зуб. Большой крючковатый нос, нос библейского воина, темные глаза с такими же золотистыми искорками, как у Дебры. Властность и уверенность в себе этого человека мгновенно вызвали уважение Дэвида. Он встал, чтобы пожать генералу руку, и совершенно естественно обратился к нему «сэр».
   Бриг быстро и проницательно осмотрел Дэвида, но от оценок воздержался и не проявил ни удовольствия, ни разочарования.
   Позже Дэвид узнал, что Бриг – это сокращенное от Бриганд,[8] так прозвали его англичане в сорок восьмом году, когда он контрабандой провозил в Палестину оружие и самолеты. Теперь все, даже собственные дети, называли его так, и только жена звала его по имени – Джошуа.
   – Дэвид делит с нами сегодняшний шабатный ужин, – сказала ему Дебра.
   – Добро пожаловать, – ответил Бриг и повернулся, чтобы со смехом обнять своих женщин, потому что не виделся с ними с предыдущего шабата: обязанности удерживали его на базах и контрольных пунктах, рассеянных по всей стране.
   Появился Джо, тоже в мундире, небрежно расстегнутом летнем хаки; увидев Дэвида, он забыл свою медлительность, со смехом подбежал и заключил его в медвежьи объятия, бросив через плечо Дебре:
   – Ну, я оказался прав?
   – Джо говорил, что ты приедешь, – объяснила Дебра.
   – Похоже, я один об этом не знал, – заметил Дэвид.
   На обед собралось пятнадцать человек, и огонь свечей отражался в полированном дереве большого стола и больших серебряных субботних кубках. Бриг прочел короткую молитву – атласная, с золотой вышивкой ермолка выглядела на его лысой голове слегка неуместно, – потом своей рукой наполнил кубки вином, приветствуя каждого гостя. С Джо была Ханна, ее медные волосы блестели при свечах, с Дэвидом она поздоровалась сдержанно. Пришли два брата Брига с женами, детьми и внуками, за столом было шумно, дети требовали внимания, и разговор постоянно переходил с иврита на английский. Пища была экзотическая, острая, хотя вино, на вкус Дэвида, сладковатым. Сидя рядом с Деброй и разделяя ее принадлежность к этому счастливому обществу, он чувствовал приятное спокойствие. И вздрогнул, когда к нему обратился один из двоюродных братьев Дебры.
   – Вам, должно быть, нелегко… первый день в такой необычной стране, как Израиль. Вы ведь не еврей, не понимаете иврит…
   Слова звучали не зло, но разговор внезапно замер. Бриг, слегка нахмурившись, строго взглянул на того, кто невежливо обошелся с гостем.
   Дэвид видел, что Дебра пристально смотрит на него, как будто ждет, что он скажет, и неожиданно подумал о трех отречениях, которые существуют в христианстве, мусульманстве и, наверное, в законе Моисея. Он не хочет покидать этот дом, этих людей. Не хочет снова оказаться в одиночестве. Ему хорошо здесь.
   Он улыбнулся и покачал головой.
   – Необычно, да, но не так трудно, как вы думаете. Я понимаю иврит, хотя не очень хорошо говорю на нем. Видите ли, я еврей…
   Рядом с ним Дебра негромко вздохнула от удовольствия, и они с Джо быстро переглянулись.
   – Еврей? – переспросил Бриг. – Вы не похожи, – и Дэвид все объяснил, а когда он закончил, Бриг кивнул. Казалось, он слегка оттаял.
   – К тому же он летчик, – похвастала Дебра, и усы Брига встопорщились, как живые, ему пришлось приглаживать их платком, пока он внимательно разглядывал Дэвида.
   – Налет? – резко спросил он.
   – Тысяча двести часов, сэр, из них почти тысяча на реактивных.
   – Реактивные?
   – «Мираж».
   – «Мираж»! – Зубы Брига сверкнули. – Эскадрилья?
   – «Кобра».
   – Отряд Растуса Науда? – Ожидая ответ, Бриг смотрел на Дэвида.
   – Вы знаете Растуса? – удивился Дэвид.
   – Мы вместе летали на первых чешских «спитфайрах» – в сорок восьмом. Мы тогда называли его Батч Бен-Йок, Сын Нееврея. Как он? Тогда он был словно на пружинах.
   – Проворен, как всегда, сэр, – тактично ответил Дэвид.
   – Что ж, если вас учил летать Растус, должно быть, вы недурной пилот, – признал Бриг.
   Как правило, Военно-воздушные силы Израиля не используют иностранцев, но перед генералом был еврей, по всем признакам – первоклассный пилот. Бриг заметил удивительную стремительность, порыв, энергию, которые Пол Морган, строгий судья молодежи, тоже разглядел в племяннике и высоко оценил. Если только он не ошибся в своей оценке, а ошибался он очень редко, перед ним редкий экземпляр. Он снова посмотрел на молодого человека, отметив спокойный пристальный взгляд, который, казалось, был устремлен к далекому горизонту. Взгляд отличного стрелка, а все его пилоты хорошие стрелки.
   Для подготовки пилота истребителя требуются годы и не менее миллиона долларов. Время и деньги – для его страны это вопрос жизни и смерти, а из правил можно сделать исключение.
   Генерал взял бутылку вина и тщательно наполнил кубок Дэвида. «Позвоню Растусу Науду, – про себя решил он, – и узнаю побольше об этом молодце».
   Дебра смотрела, как ее отец расспрашивает Дэвида о причинах его приезда в Израиль, о планах на будущее.
   Она точно знала, о чем думает отец, потому что предвидела это. И потому, расчетливо и изобретательно, пригласила Дэвида на обед, чтобы представить его Бригу.
   Она снова переключила внимание на Дэвида, чувствуя при взгляде на него тепло и напряжение внизу живота и электрическое покалывание кожи.
   «Да, жеребец, – думала она, – теперь тебе не так легко будет ускользнуть. На этот раз я постараюсь тебя удержать, а вместе со мной и Бриг».
   Она подняла кубок, ласково улыбаясь Дэвиду.
   «Получишь то, что тебе нужно, но под звуки труб и колокольный звон», – молча пригрозила она, а вслух сказала:
   – Лэхаим! За жизнь! – И Дэвид повторил ее тост.
   «На этот раз я так легко не отступлюсь, – твердо сказал он себе, глядя, как огоньки свечей золотыми искорками взрываются в ее глазах. – Я получу тебя, моя черноволосая красавица, чего бы мне это ни стоило».

   Телефон у постели разбудил Дэвида на рассвете. Голос Брига звучал резко и напряженно, словно в конце рабочего дня:
   – Если у вас нет срочных дел на сегодня, я хотел бы кое-что показать вам.
   – Конечно, сэр. – Дэвид был захвачен врасплох.
   – Я подберу вас у отеля через сорок пять минут, успеете позавтракать. Ждите в вестибюле.
   Бриг приехал на маленькой невзрачной машине с гражданским номером, вел он ее быстро и умело. На Дэвида произвели впечатление точный расчет времени и координация движений: в конце концов Бригу уже перевалило за пятьдесят, и Дэвид взирал на столь почтенный возраст с благоговением и страхом.
   Они двинулись по главному шоссе в сторону Тель-Авива, и Бриг нарушил долгое молчание.
   – Вчера вечером я разговаривал с вашим командиром. Он удивился, услышав, что вы здесь. Сказал, что перед вашим уходом предлагал вам очередное звание и повышение…
   – Это был подкуп, – ответил Дэвид, и Бриг кивнул и заговорил. Дэвид молча слушал, с удовольствием разглядывая быстро меняющиеся пейзажи; они повернули на юг и стали спускаться с пологих холмов в сторону Беер-Шевы и пустыни.
   – Я везу вас на базу военно-воздушных сил. Могу добавить: в нарушение всех запретов и правил сохранения военной тайны. Растус заверил меня, что вы можете летать, но я хочу сам убедиться в этом.
   Дэвид быстро взглянул на него.
   – Мы полетим? – Он почувствовал глубокое приятное возбуждение, когда Бриг кивнул.
   – Мы воюем, поэтому вы примете участие в боевой операции, а это означает нарушение всех возможных правил. Впрочем, вы еще успеете убедиться, что мы часто действуем не по правилам.
   Он продолжал негромко говорить, объясняя свой личный взгляд на Израиль, его борьбу, цепь непрерывных успехов, и впоследствии Дэвид припоминал его отдельные фразы.
   «Мы создаем нацию, и кровь, на которой нас вынудили замесить фундамент, укрепила нас…»
   «Мы не хотим превращать Израиль в заурядное убежище для неудачников-евреев со всего света. Нам нужны крепкие, умные евреи…»
   «Нас три миллиона, а вокруг сто пятьдесят миллионов врагов, поклявшихся уничтожить нас…»
   «Проигрывая битву, они теряют несколько миль пустыни; проигрывая битву, мы теряем право на существование…»
   «Придется еще раз побить их. Они ничему не научились. Считают, что в сорок восьмом году их подвело вооружение, а потом линия Суэца была восстановлена, и они ничего не потеряли; думают, что в шестьдесят седьмом их обманули. Придется еще раз побить их, чтобы оставили нас в покое…»
   Он говорил как друг и союзник, и Дэвида согревало его доверие; он оживился в ожидании полета.
   Вдоль дороги защитным экраном росли эвкалипты, Бриг затормозил у изгороди из колючей проволоки, где красовалась надпись на двух языках: «Агротехнический экспериментальный центр Хаим Вайсман».
   Они свернули на проселок, проехали через плантации и оказались у новой изгороди и пропускного пункта среди деревьев.
   Охранник у ворот бегло просмотрел документы Брига: очевидно, здесь генерала хорошо знали. Они поехали дальше, между аккуратными участками различных зерновых. Дэвид узнал овес, ячмень, пшеницу и кукурузу – все это пышно разрослось на теплом весеннем солнце. Между полями тянулись длинные прямые дороги, вымощенные бетоном под цвет окружающей местности. Было что-то неестественное в этих ровных двухмильных полосах, пересекавшихся под прямыми углами; Дэвиду они показались знакомыми. Бриг заметил его интерес и кивнул.
   – Да, – сказал он, – взлетные полосы. Самолеты под землей. Мы не хотим использовать ту же тактику, что в шестьдесят седьмом.
   Дэвид обдумывал это, пока они быстро ехали к гигантскому бетонному бункеру, возвышавшемуся в отдалении. На полях работали ярко-алые тракторы, над головой ирригационное оборудование выбрасывало в воздух сверкающие страусиные перья брызг.
   Они достигли цели, и Бриг провел машину в широкие ворота примыкавшего к бункеру сооружения, похожего на амбар. Дэвид поразился, увидев вдоль стен «амбара» аккуратные ряды автобусов и автомобилей. Этого транспорта хватило бы для многих сотен пассажиров, однако он пока что заметил лишь нескольких трактористов.
   Тут тоже была охрана, солдаты в форме парашютистов, и когда Бриг повел Дэвида к округлому бункеру, тот неожиданно понял, что это маскировка. В этом прочном массивном сооружении из бетона размещалось все сложнейшее электронное и радарное оборудование современной военно-воздушной базы. Тут находились и центр управления, и ангар для четырех эскадрилий истребителей типа «мираж», сжато объяснил Бриг, когда они на лифте спускались под землю.
   Вышли они в приемной, где документы Брига снова проверили и вызвали майора-парашютиста, чтобы пропустить внутрь Дэвида; майор разрешил – неохотно и только по настоянию Брига. Потом Бриг провел Дэвида по покрытому ковром и снабженному кондиционированием подземному туннелю в помещение, где переодевались пилоты. Оно оказалось крытым черепицей, безупречно чистым, и хоть имело душевые и туалеты, но выглядело как гардеробная в каком-нибудь сельском клубе.
   Бриг заранее заказал обмундирование для Дэвида, на глаз определив размер, очень точно. Капрал без труда подобрал для него комбинезон, выдал сапоги, высотно-компенсирующий комбинезон, перчатки и шлем.
   Бриг взял форму из личного шкафчика, и они пошли в комнату ожидания, неуклюже двигаясь в раздутых комбинезонах, со шлемами в руках.
   Дежурные пилоты оторвались от шахмат и журналов, узнали генерала и встали, приветствуя его, но атмосфера была легкой и неформальной. Бриг пошутил, все посмеялись, и они с Дэвидом отправились в помещение для инструктажа.
   Быстро, но не опуская никаких подробностей, генерал рассказал о предстоящем патрульном полете, проверил, как Дэвид владеет радиоаппаратурой, помнит ли опознавательные сигналы и другие необходимые сведения.
   – Все ясно? – спросил он наконец и, когда Дэвид кивнул, продолжил: – Помните, что я вам говорил. Мы воюем. Если увидим чужих, нападаем немедленно. Ясно?
   – Да, сэр.
   – Последние несколько недель прошли спокойно, но вчера произошел конфликт у Эйн Нахава, нападение на пограничный патруль. Так что сейчас мы настороже. – Он взял шлем и планшет с картами, потом повернулся к Дэвиду, набычился, глядя на него своими свирепыми карими глазами с золотистыми искрами. – Погода ясная. Когда поднимемся на сорок тысяч, увидите все, каждый дюйм, от Рош Ханикры до Суэца, от горы Хермон до Эйлата; увидите, какая она маленькая, наша страна, как она уязвима для врагов, окружающих нас. Вы говорили, что ищете достойного дела… Может быть, защита судьбы и будущего трех миллионов человек – достойное занятие для мужчины?
   На маленькой электрической тележке они проехали по длинному подземному коридору и оказались в бетонном бункере, которым заканчивался луч звезды; центром этой звезды было огромное бетонное сооружение на поверхности. Здесь они слезли с тележки.
   В ряд стояли шесть «миражей», стройные, гладкие, с носами-иглами; они присели, как нетерпеливые звери на поводке; очертания их были привычны, хотя коричнево-зеленая маскировочная пустынная окраска и звезда Давида на фюзеляже казались странными.
   Бриг расписался за две машины; он улыбнулся, ставя под номером Дэвида имя «Батч Бен-Йок».
   – Прозвище не хуже других, летать не помешает, – сказал он. – У нас страна анонимов и вымышленных имен.
   Дэвид, чувствуя, что вернулся домой, разместился в тесной кабине. Абсолютно знакомо здесь было все, его руки привычно потянулись к массе переключателей, рычажков, приспособлений и приборов: он начал предполетную проверку.
   В замкнутом пространстве бункера гром двигателей ударил по барабанным перепонкам; этот грохот можно было вытерпеть только благодаря перфорированным стальным глушителям в стенах сооружения.
   Бриг – на голове у него был пестро раскрашенный шлем – взглянул на Дэвида и дал сигнал на взлет. Дэвид ответил тем же и протянул руку, чтобы закрыть перплексовый фонарь. Перед ними взвилась вверх стальная стена, лампочки над головой сменили красный цвет на зеленый.
   Никакой рулежки к месту взлета, никаких наземных процедур. Крыло к крылу они вынырнули по рампе из бункера на солнечный свет. Перед ними тянулась длинная коричневая взлетная полоса, и Дэвид до предела передвинул дроссель, включил форсаж, отмечая для себя, как тяга могучих двигателей передается через обивку сиденья. Они неслись меж зеленых полей, нос истребителя нацелился в синеву неба, и Дэвид снова испытал эйфорию полета на реактивной тяге.
   На высоте в сорок тысяч футов, выше потолка обычных пассажирских рейсов, они выровнялись, и Дэвид поместил свою машину под хвостом истребителя Брига, передвинул дроссель назад, переходя на крейсерскую скорость; его руки наслаждались знакомым ритуалом полета, голова в шлеме неустанно поворачивалась, осматривая каждый участок неба; время от времени он раскачивал машину, чтобы устранить слепое пятно за хвостом.
   Воздух был нереально прозрачен, и в этой хрустальной чистоте самые дальние горные хребты выступали резкими силуэтами, голубая дымка расстояния их почти не скрывала. На севере сверкало расплавленное серебро Средиземного моря, море в Галилее было мягкого зеленого цвета, а еще дальше к югу темнело на своем глубоком ложе иссушенной пустыни мрачное Мертвое море.
   Они полетели на север над хребтом Кармель и белыми зданиями Хайфы, с ее оранжево-золотыми пляжами, на которые волны накатывались мягким кремовым кружевом. Потом повернули назад, уменьшили скорость и стали медленно опускаться на патрульную высоту двадцать тысяч футов как раз над горой Хермон, где в ущельях еще лежал последний снег, обрамляя большую круглую вершину, как седины – лысину старика.
   Мягкая сонная зелень и пастельные тона радовали Дэвида, который привык к однообразной сепии Африки. Деревни жались к вершинам холмов, белые стены сверкали, как диадемы, над террасами склонов и темными пятнами обработанной земли.
   Потом они снова повернули на юг, пронеслись над долиной Иордана, над Галилейским морем, с его спокойными зелеными водами в окружении зарослей финиковых пальм и тщательно возделанных полей кибуцев; земля вздыбилась неровными, словно изорванными когтями огромного хищника, холмами, и «миражи» начали медленное снижение.
   Слева поднимались горы Эдома, враждебные и неприступные, а под ними в пустыне зеленел оазис: Иерихон. Впереди мерцала поверхность Мертвого моря. Бриг пошел вниз, и они пролетели над соленой водой так низко, что выхлопы реактивных двигателей взволновали ее поверхность.
   В шлемофонах прозвучал голос Брига:
   – Вам никогда не придется летать ниже – тысяча двести футов ниже уровня моря.
   Над шахтами добычи полезных ископаемых на южном берегу они опять начали подъем, перед ними открылись обожженные горные пустыни юга.
   – Кактус один, говорит Цветок Пустыни, – молчание в эфире снова было нарушено, но на этот раз Дэвид узнал позывные командного пункта. С ними говорили непосредственно из Главного центра управления Военно-воздушных сил, размещенного в каком-то тайном подземном бункере, местонахождение которого Дэвид никогда не узнает. Там тщательно отмечали их положение на экранах радаров.
   – Слушаю, Цветок Пустыни, – ответил Бриг, и разговор сразу стал неформальным, словно болтали два старых друга. Впрочем, так оно и было.
   – Бриг, это Мотти. Мы только что получили просьбу о поддержке из вашего района, – он быстро назвал координаты, – моторизованный патруль пограничной полиции подвергся нападению неопознанного самолета. Займись этим, ладно?
   – Беседер, Мотти, о'кей. – Бриг переключился на частоту полета. – Кактус два, иду на скорости перехвата, подтвердите, – сказал он Дэвиду, и они вместе повернули в новом направлении. – Включать радар нет смысла, – проворчал Бриг. – Объект сливается с поверхностью. Среди гор мы эту свинью не различим. Просто смотрите внимательней.
   – Беседер, – Дэвид уже подцепил это словечко. Любимое еврейское слово в стране, где редко когда все было в порядке.
   Дэвид увидел первым – с земли поднимался тонкий столб черного дыма, словно кто-то чиркнул карандашом по ослепительно синему горизонту.
   – Наземный дым, – сказал он в микрофон шлема. – На одиннадцать часов, низко.
   Бриг чуть повернул голову, отыскивая дым, и обнаружил его у границы своего поля обзора. Он хмыкнул. Растус прав по крайней мере в одном: у этого молодого человека глаз как у ястреба.
   – Перехожу на атакующую скорость, – сказал он, и Дэвид подтвердил и включил форсаж. Кожаная обивка сиденья у него за спиной прогнулась от перегрузки, Дэвид ощутил, как его прижимает к креслу: «мираж» перешел звуковой барьер.
   Возле столба дыма на тусклом коричневом фоне поверхности что-то на мгновение сверкнуло, Дэвид прищурился и разглядел крошечную фигурку, быструю, как птица; маскировочная раскраска помогала самолету слиться с пустыней, и он был нереален, как тень.
   – Бандит справа от дыма, – он назвал координаты.
   – Вижу, – сказал Бриг и переключился на командную волну: – Цветок Пустыни, вижу нарушителя. Прошу разрешения атаковать. – Решение должно быть принято на командном уровне.
   В ответ послышалось краткое:
   – Бриг, это Мотти. Бей его!
   Во время этих переговоров истребители продолжали нестись вниз с такой скоростью, что стали видны подробности разыгравшейся драмы.
   На пыльной пограничной дороге стояли три полицейские машины. Раскрашенные камуфляжными пятнами, они казались игрушечными в обширности пустыни.
   Одна машина горела. Грязно-черный дым прямым столбом поднимался в воздух – это и был привлекший их сигнал. На дороге распростерлось тело, человек застыл в нелепой неподвижности смерти, и вид его вызвал у Дэвида такое же глубокое и горькое негодование, как бой быков в Мадриде.
   Остальные машины стояли на дороге под разными углами; в кустах и среди камней Дэвид заметил их экипажи. Некоторые стреляли по самолету, который выполнял разворот, собираясь снова напасть.
   Дэвид раньше никогда не видел таких машин, но сразу узнал по фотографиям, которые так часто изучал. Русский «МиГ-17» Военно-воздушных сил Сирии. Невозможно ошибиться при виде этой высокой хвостовой плоскости. На пятнистом пустынном камуфляже видны красные, белые и черные розетки со звездчатыми зелеными серединами.
   МиГ завершил поворот и быстро шел к земле, приближаясь к машинам. Все внимание пилота сосредоточилось на беспомощных людях среди камней, и он не подозревал о страшной мести, которая неслась к нему с высоты.
   Бриг заходил сирийцу в хвост, атакуя в классическом стиле, сзади и сверху, а Дэвид держался за ним, охраняя его хвост, готовый поддержать атаку, если Бриг промахнется.
   Сириец открыл огонь, и рядом с людьми и машинами показались разрывы. Еще одна машина взорвалась, взметнув столб пламени и дыма.
   – Ублюдок, – прошептал Дэвид, держась за Бригом и глядя на опустошение, которое сириец произвел на земле, среди его народа. Впервые он подумал об этих людях как о своем народе и испытал холодную ненависть пастуха, на чье стадо напали.
   В памяти Дэвида всплыла поэтическая строчка: «Ассириец набросился, как волк на стадо», а руки его тем временем сами готовили указатели цели, выводили наружу из мягкой обкладки рукояти джойстика спусковой рычаг. Вспыхнул мягким зеленым огнем экран целеуказателя, и Дэвид, щурясь, взглянул на него.
   Бриг нападал, быстро догоняя неуклюжий МиГ, но в ту секунду, когда, знал Дэвид, генерал должен был стрелять, геометрия крыльев МиГа изменилась. В последний момент сириец увидел нападающего и сделал то единственное, что можно было сделать в его положении. Он полностью выпустил крылья, резко снизив скорость, и одновременно накренил крыло и пошел вниз, к земле.
   Бриг открыл огонь в тот миг, когда сириец ринулся вниз, ныряя под залп, как боксер под сильный удар. Дэвид видел, как высоко над ним прошла очередь, разорвав воздух над самолетом в пустынной окраске. Бриг уже пролетел дальше; ни один его снаряд не попал в цель, и он поднимался по большому кругу, сердясь на себя за неудачу.
   Увидев маневр противника, Дэвид среагировал мгновенно, чисто рефлекторно. Уменьшил тягу двигателей и нажал на воздушные тормоза «миража», чтобы хоть немного сбросить скорость.
   МиГ резко повернул вправо, стоя на крыле, которое, казалось, упиралось в черную пустынную землю. Дэвид отпустил тормоза, готовясь к следующему маневру, и тоже встал на крыло, повторяя отчаянные повороты сирийца на предельно низкой скорости, рискуя, что двигатель «миража» может заглохнуть.
   Сириец поворачивал ему навстречу, он летел медленнее и потому легче мог маневрировать; палец правой руки Дэвида все время касался рычага пуска, но МиГ постоянно уходил из центра целеуказателя.
   Перед двумя кружащими самолетами появилась цепь крутых утесов, изрезанных глубокими ущельями.
   МиГ не сделал попытки пролететь над ней, он выбрал узкий проход и юркнул в него, как хорек, отчаянно старающийся оторваться от преследователя.
   Дэвид вслед за сирийцем углубился в горное ущелье; стены утесов по обе стороны, казалось, касались крыльев. Ущелье резко повернуло налево, Дэвид опустил крыло и тоже повернул. Ущелье продолжало поворачивать направо и налево, на приборной доске перед Дэвидом вспыхнул предупреждающий красный огонь: маневренность «миража» находилась на пределе.
   Впереди в туннеле меж скал летел МиГ. Пилот оглянулся через плечо, увидел преследующий его «мираж», снова повернулся к приборам управления и опустил машину еще ниже, прижимаясь к неровным каменным стенам.
   Воздух в горах был горячим и неспокойным. «Мираж» подпрыгивал, упирался, рвался вверх, на свободу, а сириец впереди продолжал отклоняться от центра прицельного экрана Дэвида.
   Ущелье снова повернуло и сузилось, потом резко пошло вверх и уперлось в сплошную пурпурную стену из гладкого камня.
   Сириец оказался в ловушке. Ему пришлось начать крутой подъем, а направление его полета ограничивали скалы по обе стороны и впереди.
   Дэвид передвинул дроссель, включил форсаж, могучая машина взревела и рванулась к хвосту сирийца.
   Тянулись бесконечные микросекунды смертельной схватки, сириец лениво вполз в центр круга прицела, нос «миража», казалось, касался его хвостовой плоскости. Дэвид почувствовал, как бьет по его машине реактивная струя МиГа.
   Он нажал спуск. «Мираж» подпрыгнул, выпуская свой смертоносный груз двойным потоком пушечных залпов.
   Сириец распался, исчез во вспышке серебряного дыма, прорезанного яркими белыми молниями, отлетело выброшенное тело пилота. На мгновение оно повисло на экране Дэвида: руки и ноги широко раскинуты, крестом, на голове шлем, порывы ветра треплют одежду. И исчезло из вида. «Мираж» быстро поднялся из ущелья в открытое небо.
   Вокруг машин перемещались солдаты, подбирали раненых, укрывали мертвых, но все подняли головы, когда Дэвид летел назад. Он пролетел над ними так низко, что разглядел лица. Загорелые, некоторые с бородами или усами, сильные молодые лица с разинутыми ртами: они выкрикивали ему благодарности.
   «Мой народ», – подумал он. В крови по-прежнему бушевал адреналин, Дэвид испытывал необычайное возбуждение. Он по-волчьи улыбнулся людям внизу и поднял руку в перчатке, прежде чем подняться туда, где кружил в ожидании Бриг.
   После яркого солнца искусственное освещение бункера казалось тусклым. Инженер помог Дэвиду выбраться из кабины, его помощники окружили «мираж» – заправка, пополнение боезапаса. В небольших по численности военно-воздушных силах это была неотложная необходимость – в считанные мгновения подготовить самолет к новой схватке. Машина могла вернуться на поле битвы намного раньше соперника.
   Неловко выбравшись из тесной кабины, Дэвид пошел туда, где Бриг уже разговаривал с контролером полетов.
   Держа на руке пестрый шлем, он снимал перчатки, но когда Дэвид подошел, повернулся и сверкнул в улыбке золотым зубом.
   Генерал легонько шлепнул Дэвида по руке.
   – Да! – сказал генерал-майор Джошуа Мардохей. – Ты нам подходишь!

   Дэвид опоздал на встречу с Деброй, но она уже знала от отца почему.
   Они отправились в ресторанчик за башней Давида, в старый город за воротами Яффы. Помещение без особых претензий, макраме на стенах – все это не подготовило Дэвида к великолепной еде, которую им без задержки подал владелец-араб: мусака из цыплят с орехами и пряностями и на гарнир – кускус.
   Ели почти молча, Дебра быстро разобралась в настроении Дэвида и понимала его. После схватки его отпустило напряжение – это было своеобразное адреналиновое похмелье, – но вкусная еда и вино постепенно привели его в чувство, и за чашкой турецкого кофе, черного, сильно пахнущего кардамоном, Дебра смогла наконец спросить:
   – Что сегодня произошло, Дэвид?
   Прежде чем ответить, он отхлебнул кофе.
   – Я убил человека. – Она поставила чашку и серьезно смотрела на него, а он заговорил, рассказывая о подробностях преследования и убийства, и закончил, запинаясь: – Тогда я испытывал удовлетворение. Чувство достижения цели. Я знал, что поступаю как должно.
   – А теперь? – спросила она.
   – А теперь мне грустно, – он пожал плечами. – Грустно, что пришлось сделать это.
   – Мой отец, который всегда был солдатом, говорит, что только те, кто действительно участвовал в боях, понимают, как нужно ненавидеть войну.
   Дэвид кивнул.
   – Да, теперь я тоже это понимаю. Мне нравится летать, но я ненавижу уничтожение.
   Они снова помолчали, каждый по-своему думал о войне, оба пытались найти слова, чтобы выразить свое понимание.
   – И тем не менее это необходимо, – нарушила молчание Дебра. – Мы должны сражаться. У нас нет выбора.
   – Да, выбора нет, за спиной у нас море, а арабы держат нас за горло.
   – Ты говоришь как израильтянин, – негромко сказала Дебра.
   – Я сегодня принял решение. Вернее, меня заставил его принять твой отец. Он дал мне три недели на изучение иврита и завершение всех иммиграционных формальностей.
   – А потом? – Дебра наклонилась к нему.
   – Служба в военно-воздушных силах. Единственное, в чем я его одолел, – я поставил условие, чтобы у меня было то звание, какое я получил бы дома. Он торговался как старьевщик, но перевес был на моей стороне, и он это знал. Так что я получил что хотел. Майор – с испытательным сроком и подтверждением звания через двенадцать месяцев.
   – Замечательно, Дэви, ты будешь одним из самых молодых майоров в авиации.
   – Да, – согласился Дэвид, – и после уплаты налогов у меня останется почти столько же, сколько получает водитель автобуса на моей родине.
   – Неважно, – Дебра впервые улыбнулась. – Я помогу тебе с ивритом.
   – Я как раз хотел попросить тебя об этом, – ответил он на ее улыбку. – Пошли отсюда, я сегодня нервничаю, мне хочется пройтись.
   Они пошли по христианскому району. Открытые прилавки по обе стороны улицы были завалены яркими экзотическими товарами, кожей и украшениями; на узких улочках, где стены домов словно сходились над головой, почти ощутимой стеной стоял запах пряностей и пищи, канализации, затхлый запах скопления людей.
   Дебра завела его в магазинчик древностей на Виа Долороса, и владелец вышел к ним, приветственно кланяясь.
   – Ах, мисс Мардохей, как поживает ваш высокоуважаемый отец? – И бросился в глубину лавчонки за кофе.
   – Этот продавец почти честен и смертельно боится Брига.
   Дебра выбрала антикварную звезду Давида на тонкой золотой цепочке, и хотя Дэвид прежде никогда не носил драгоценностей, он покорно склонил голову и позволил Дебре надеть цепочку ему на шею. Золотая звезда легла на темные завитки волос на груди.
   – Это твой единственный знак отличия: у нас медалей обычно не дают, – со смехом сказала Дебра. – Добро пожаловать в Израиль.
   – Она прекрасна. – Дэвид был тронут и смущен подарком. – Спасибо. – Он застегнул рубашку и наклонился, чтобы поцеловать Дебру, но она быстро увернулась.
   – Не здесь. Он мусульманин и оскорбится до глубины души.
   – Ну хорошо, – сказал Дэвид. – Давай найдем место, где мы не оскорбим ничьи чувства.
   Они прошли сквозь Львиные ворота в большой стене и нашли укромную каменную скамью среди олив, близ мусульманского кладбища. В небе висел полумесяц, серебряный и таинственный, теплая ночь была полна ожидания и волнения, как новобрачная.
   – Ты не можешь оставаться в «Интерконтинентале», – сказала Дебра, и они оглянулись на освещенный силуэт здания за долиной.
   – Почему?
   – Ну, во-первых, это слишком дорого. На свое жалованье ты не можешь этого себе позволить.
   – Ты ведь не думаешь, что я буду жить на одно жалованье? – возразил Дэвид, но Дебра, словно не слыша, продолжала.
   – И что гораздо важнее, ты больше не турист. Поэтому ты не должен жить как турист.
   – Что же ты предлагаешь?
   – Можно найти тебе квартиру.
   – Кто будет заниматься домашним хозяйством, стиркой, готовкой? – яростно возразил он. – Я этого не умею.
   – Я, – сказала Дебра, и он на мгновение застыл, потом медленно повернулся и посмотрел на нее.
   – Что ты сказала?
   – Я сказала, что буду вести хозяйство, – прямо ответила она, но тут ее голос дрогнул. – Если, конечно, ты этого хочешь.
   Он долго молчал.
   – Послушай, Деб. Ты говоришь о совместной жизни? То есть общий дом, и все такое прочее?
   – Именно.
   – Но… – Он не знал, что сказать. Идея была новой, захватывающей и открывала невероятные возможности. Весь предыдущий опыт общения Дэвида с противоположным полом был не очень глубок, и он обнаружил, что стоит у границы неизвестной территории.
   – Ну? – спросила наконец Дебра.
   – Ты хочешь выйти за меня замуж? – он запнулся и откашлялся.
   – Я не уверена, что ты лучший товар на брачном рынке, милый Дэвид. Ты прекрасен, как рассвет, с тобой приятно, но ты слишком эгоистичен, незрел и избалован.
   – Большое спасибо.
   – Мне незачем подбирать слова, Дэвид: я ведь собираюсь отбросить всякую осторожность и стать твоей любовницей.
   – Ну и ну! – воскликнул он. Голос его оттаял. – Когда ты говоришь об этом так прямо, у меня голова идет кругом.
   – У меня тоже, – призналась Дебра. – Но есть условие: сперва мы найдем собственную квартиру. Ты должен помнить, что скалистые острова и жесткие пляжи меня не возбуждают.
   – Никогда не забуду, – согласился Дэвид. – То есть ты не хочешь за меня замуж? – Он обнаружил, что его смертельный ужас перед браком быстро рассеивается.
   – Я этого не сказала, – ответила Дебра. – Но давай примем решение, когда оба будем готовы.
   – Хорошо, куколка, – сказал Дэвид с широкой, почти идиотской улыбкой счастья.
   – А теперь, майор Морган, можете поцеловать меня, – разрешила она. – Но, пожалуйста, помни условие.
   Много времени спустя они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, и Дэвида встревожила неожиданная мысль.
   – Боже, – воскликнул он, – а что скажет Бриг?
   – Его мы с собой не возьмем, – ответила Дебра, и они оба рассмеялись, возбужденные нарушением приличий.
   – Серьезно, что ты скажешь родителям?
   – Навру с три короба, а они сделают вид, что верят. Предоставь мне беспокоиться об этом.
   – Беседер, – с готовностью согласился он.
   – Неплохо, – захлопала она в ладоши. – Попробуй снова поцеловать меня, – это было сказано на иврите.
   – Я люблю тебя, – сказал он на этом языке.
   – Умничка, – прошептала она. – Из тебя получится отличник.
   Оставалось одно сомнение, и Дебра высказала его у железных ворот, когда Дэвид наконец отвел ее домой.
   – Ты знаешь, что такое обрезание, в Ветхом Завете?
   – Конечно, – он улыбнулся и постриг пальцами как ножницами. В неярком свете было видно, что Дебра покраснела, голос ее звучал еле слышно.
   – Как ты на этот счет?
   – А вот это, – строго ответил Дэвид, – очень личный вопрос, и ответ на него девушки получают на личном опыте, – голос его стал сладострастным, – очень нелегком…
   – Всякое знание драгоценно, как золото, – негромко ответила она, – и не сомневайся – я буду искать ответ очень прилежно.

   Дэвид обнаружил, что найти квартиру в Иерусалиме – задача, сравнимая с поиском святого Грааля. Хотя многоэтажные дома воздвигались с невероятной энергией, спрос на квартиры намного превышал предложение.
   Отец одной из студенток Дебры оказался агентом по продаже недвижимости и принял ее затруднения близко к сердцу. Список очередников, ожидающих новые квартиры, был бесконечен, но изредка освобождалось жилье в старых зданиях, и он использовал все свои связи, чтобы получить его.
   Днем, в самое неожиданное время, Дебра отправляла срочный сигнал, Дэвид забирал ее из университета, и они ехали смотреть новый вариант.
   Последняя квартира напомнила Дэвиду кадры из фильма «Лоуренс Аравийский»: безжизненная пальма перед домом, выставка яркого разноцветного белья на каждом балконе и окне и все звуки и запахи арабского верблюжьего рынка вместе с игровой площадкой детского сада – об этом напоминал гул детских голосов во дворе.
   Две комнаты и общая ванная. Розы и завитки на обоях поблекли, за исключением тех участков, где их закрывала мебель предыдущих жильцов.
   Дэвид распахнул дверь ванной и, не входя, осмотрел рваный линолеум на полу, грязную побитую ванну; раскрыв дверь чуть пошире, он увидел в полумраке унитаз с сиденьем, висящим криво, как нимб пьяного ангела.
   – Вы с Джо сможете что-то переделать, – неуверенно сказала Дебра. – Не так уж плохо.
   Дэвид вздрогнул и закрыл дверь, словно это была крышка гроба.
   – Ты шутишь, конечно, – сказал он, и решимость Дебры дрогнула, яркая улыбка исчезла, губы задрожали.
   – О, Дэвид, так мы никогда не найдем себе дом!
   – Верно. – Дэвид энергично потер ладони. – Пора подключать передовой отряд.
   Он не знал, в каком виде представлена «Группа Морган» в Иерусалиме, но нашел в списке деловых учреждений Моргановский финансовый институт. Исполнительным директором оказался рослый мрачный джентльмен по имени Арон Коган, обладатель роскошной конторы в здании банка Леуми, напротив главпочтамта. Он пришел в отчаяние, узнав, что член семейства Морганов уже десять дней находится в Иерусалиме, а он об этом не ведает.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →