Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Слоны - единственные животные, которые неспособны прыгать.

Еще   [X]

 0 

Свирепая справедливость (Смит Уилбур)

Четыреста ни в чем не повинных пассажиров «боинга» стали заложниками террористов, которые подчиняются таинственному Калифу.

Год издания: 2006

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Свирепая справедливость» также читают:

Предпросмотр книги «Свирепая справедливость»

Свирепая справедливость

   Четыреста ни в чем не повинных пассажиров «боинга» стали заложниками террористов, которые подчиняются таинственному Калифу.
   Командование международной антитеррористической группы «Атлас» собиралось пойти на уступки, но руководитель одного из ее подразделений Питер Страйд отправил своих людей на штурм «боинга» и... спас заложников.
   Победа? Проступок?
   Нет, должностное преступление, за которое Страйда с позором уволили из армии.
   Но он не из тех, кто сдается. Страйд готов продолжить охоту на Калифа – в одиночку.


Уилбур СМИТ СВИРЕПАЯ СПРАВЕДЛИВОСТЬ

   В аэропорте Виктория острова Маэ, входящего в состав Республики Сейшельские Острова, на са–молет «Британских авиалиний» сели всего пят–надцать человек.
   В очереди на таможенный досмотр отдельно от остальных расположились две парочки – молодые, загорелые, спокойные, явно довольные своим пребыванием в этом тропическом раю. Среди четверки сразу бросалась в глаза сногсшибательная красотка.
   Высокая, длинноногая, с красивой шеей и гордо посаженной головой. Густые золотистые светлые волосы заплетены и уложены короной; кожа сияет на солнце здоровьем и молодостью; движения мягкие, плавные, грациозные, точно у большой хищной кошки. На голых ногах – открытые сандалии, выгоревшие подрубленные джинсы обтягивают крепкие округлые ягодицы, тонкая ткань майки с крупной надписью: «ПОМЕШАНА НА ЛЮБВИ» над изображением большого кокосового ореха [1] обтягивает большие острые груди.
   Девушка ослепительно улыбнулась темнокожему сейшельскому таможеннику и протянула ему американский паспорт с золотым орлом, однако, повернувшись к своему спутнику, бегло заговорила по-немецки. Получив свой паспорт обратно, она вместе с остальными прошла в зону спецконтроля.
   Здесь она вновь улыбнулась, теперь уже двум сейшельским полицейским, проверявшим наличие оружия, и сняла с плеча сумку.
   – Хотите проверить? – спросила она, и все рассмеялись. В сумке лежали самые популярные островные сувениры – два кокосовых ореха, крупные, вдвое больше человеческой головы. Такие же орехи были и у спутников девушки, и полицейские оставили эти более чем знакомые предметы без внимания. Они небрежно провели металлоискателем вдоль сумки, которая представляла основной багаж молодых людей. Прибор загудел, и один из парней смущенно достал и предъявил небольшой фотоаппарат. Снова раздался смех, и полицейский пропустил группу в накопитель.
   Там уже толпились транзитные пассажиры, летевшие с Маврикия, а за окном виднелся огромный «Боинг-747 Джамбо»,[2] освещенный прожекторами; вокруг него сновали заправщики.
   В зале яблоку негде было упасть, и четверо встали кружком под одним из больших вентиляторов: ночь была жаркая, в душном помещении пахло табаком и разгоряченными потными телами.
   Блондинка – она была на два дюйма выше обоих мужчин и на целую голову выше второй девушки – весело болтала со своими спутниками, смеялась. Эта четверка стала центром внимания сотни пассажиров. Когда молодые люди оказались в накопителе, их манера держаться едва заметно изменилась: им определенно полегчало, словно они одолели серьезное препятствие, смех выдавал почти лихорадочное возбуждение. Не в силах стоять неподвижно, они беспрестанно переступали с ноги на ногу, поправляли волосы или одежду.
   Хотя это несомненно была компания близких друзей, державшаяся особняком, один из пассажиров оставил жену и через весь зал направился к ним.
   – Послушайте, вы говорите по-английски? – спросил он, приближаясь.
   Это был полный мужчина лет под пятьдесят – густая седая шевелюра, очки в темной роговой оправе; уверенные манеры выдавали человека успешного и состоятельного.
   Четверка неохотно расступилась, и высокая блондинка ответила, словно остальные уполномочили ее на это:
   – Конечно. Я американка.
   – Серьезно? – Мужчина усмехнулся. – Тут вот какое дело… – Он смотрел на девушку с нескрываемым восхищением. – Хотел спросить, что это за штуки. – Он кивнул на сумку с орехами.
   – Кокосы, – ответила блондинка.
   – Ах да. Я о них слышал.
   – Их еще называют «орехи любви», – продолжала девушка, наклоняясь и открывая тяжелую сумку. – Видите почему? – Она показала на один из плодов. Двойные сросшиеся полушария очень походили на человеческие ягодицы. – Вот зад. – Блондинка улыбнулась. Зубы у нее были такие белые, что казались сделанными из прозрачного фарфора. – А вот перед, – она повернула орех и показала мужчине точное подобие mons veneris,[3] вплоть до курчавых волос. Было ясно, что девушка слегка кокетничает, но не без издевки. Она изменила позу, подав бедра чуть вперед, и мужчина невольно увидел ее собственный mons, отчетливо обрисовавшийся под хлопчатобумажной тканью брюк, – треугольник, разделенный складкой ткани.
   Щеки пассажира порозовели, губы раскрылись в непроизвольном легком выдохе.
   – У мужского растения тычинка – с вашу руку. – Глаза девушки широко распахнулись и стали похожи на фиалки. На другом конце зала жена ее собеседника, предупрежденная извечным женским чутьем, встала и направилась к ним. Она была гораздо моложе своего мужа и двигалась тяжело и неуклюже из-за беременности.
   – Сейшельцы говорят, что в полнолуние мужское дерево вытягивает из земли корни и идет совокупляться к женскому…
   – Длиной и толщиной с руку… – вторя насмешке, улыбнулась рядом с блондинкой красивая миниатюрная брюнетка. – Вот это да!
   Девицы демонстративно уставились на ширинку назойливого пассажира. Тот поежился, и при виде его смущения парни заулыбались.
   К мужчине подошла жена, потянула его за руку. Шея у нее покраснела, на верхней губе, как прозрачные волдырьки, выступили капельки пота.
   – Гарри, мне нехорошо, – тихонько пожаловалась она.
   – Мне пора, – с облегчением пробормотал тот. Вся его самоуверенность исчезла. Он взял жену за руку и увел.
   – Узнали? – спросила брюнетка по-немецки, по-прежнему улыбаясь; говорила она еле слышно.
   – Гарольд Маккевитт, – на том же языке и так же негромко ответила блондинка. – Нейрохирург из Форт-Уорта. Читал заключительный доклад на последнем заседании съезда в субботу, – продолжала она. – Крупная рыба, очень крупная, – и, как кошка, провела кончиком языка по верхней губе.
   В это утро понедельника в накопителе из четырехсот одного пассажира триста шестьдесят были хирургами (среди прочих – врачи с мировым именем из Европы и Англии, Соединенных Штатов и Японии, Южной Америки и Азии) или женами хирургов. Все они участвовали в работе съезда, который завершился двадцатью четырьмя часами раньше на острове Маврикий, в пятистах милях к югу от острова Маэ. Почти все билеты на первый после съезда рейс были закуплены заранее.
   – Объявляется посадка на рейс ноль семь ноль «Британских авиалиний» в Найроби и Лондон; транзитных пассажиров просят пройти через главный выход. – В голосе диктора звучал резкий креольский акцент. Все двинулись к выходу.

   – Диспетчер, говорит «Спидберд [4] ноль семь ноль», прошу разрешения на взлет.
   – «Ноль семь ноль», взлет разрешен с полосы один.
   – Прошу внести изменения в полетный план рейса на Найроби. Наш код для автоматического контроля будет четыреста один. Все пассажирские места заняты.
   – Принято, «Спидберд», изменение внесено.
* * *
   Огромный самолет набирал высоту. В салоне первого класса горели надписи «Пристегнуть ремни» и «Не курить». Блондинка и ее спутник сидели в просторных креслах «1а» и «1б», сразу перед переборкой, отделяющей салон первого класса от кабины пилотов и кухни. Места, которые занимала молодая пара, были забронированы за несколько месяцев.
   Блондинка кивнула спутнику, и тот наклонился вперед, заслоняя ее от пассажиров, сидящих через проход. Девушка открыла сумку, достала кокос и положила его себе на колени.
   Орех был аккуратно распилен по естественной перемычке, «молоко» и белая мякоть плода убраны, половинки скорлупы снова склеены, так же аккуратно. Место соединения можно было разглядеть только при внимательном осмотре.
   Девушка вставила в шов маленький металлический инструмент и резко повернула. С негромким щелчком половинки разошлись, точно створки раковины.
   Внутри на полосках пенопласта лежали два гладких, серых яйцевидных предмета размером с бейсбольный мяч.
   Это были гранаты восточно-германского производства с маркировкой: «МК1У(С)», принятой в армиях Варшавского договора. Наружная оболочка каждой гранаты представляла собой пластиковую броню того типа, что используется в противопехотных минах, чтобы их нельзя было обнаружить электронными металлоискателями. Желтая полоска, опоясывавшая каждую гранату, указывала, что граната не осколочная, а предназначена для создания сильной взрывной волны.
   Блондинка взяла гранату в левую руку, отстегнула ремень и встала. Остальные пассажиры не проявили никакого интереса к тому, что она направилась за портьеру, в кабину пилотов. Однако техник и две стюардессы, тоже пристегнувшиеся ремнями, пристально взглянули на нее.
   – Простите, мадам, но я попрошу вас вернуться на место и не вставать, пока горит надпись.
   Блондинка подняла левую руку и показала им блестящее серое яйцо.
   – Это специальная граната, предназначенная для уничтожения экипажа танка, – негромко сообщила девушка. – Она порвет фюзеляж этого самолета, как бумажный мешок, или убьет взрывной волной всех в радиусе пятидесяти ярдов. – Блондинка следила за их лицами и увидела, как там ядовитым цветком расцвел страх. – Если я отниму руку, через три секунды произойдет взрыв. – Девушка смолкла. Ее глаза возбужденно блестели, дышала она быстро и неглубоко. – Вы, – блондинка выбрала техника, – отведете меня к пилотам, остальным оставаться на местах. Ничего не делать, ничего не говорить.
   Когда она вошла в небольшую кабину, с трудом вмещавшую экипаж и огромное количество приборов и электронного оборудования, трое мужчин с легким удивлением оглянулись. Красотка подняла руку и показала, что в ней.
   Ее поняли мгновенно.
   – Я принимаю командование самолетом, – объявила она и добавила, обращаясь к бортинженеру: – Выключите все оборудование связи.
   Бортинженер быстро оглянулся на командира и, когда тот коротко кивнул, послушно начал отключать радио: сверхвысокие частоты, высокие частоты, ультравысокие частоты.
   – Спутниковую связь тоже, – приказала девушка.
   Бортинженер взглянул на нее, удивленный такими познаниями.
   – И не трогайте кнопку.
   Он моргнул. Никому, ни одной живой душе, если та не работала в компании, не полагалось знать о специальном реле: стоит ему нажать на кнопку у своего колена, и в Хитроу немедленно получат особый сигнал, объявят чрезвычайное положение и смогут прослушивать все, что делается в пилотской кабине. Инженер убрал руку.
   – Уберите предохранитель контура реле. – Блондинка безошибочно указала на ящик над головой инженера.
   Тот снова взглянул на командира, но голос девицы ударил, как жало скорпиона:
   – Делайте, что я говорю.
   Он осторожно извлек предохранитель, и блондинка заметно успокоилась.
   – Прочтите разрешение на полет, – приказала она.
   – Нам разрешен перелет в Найроби по радару и безостановочный подъем на крейсерскую высоту в тридцать девять тысяч футов.
   – Когда следующий сигнал «Все в норме»?
   Сигнал «Все в норме» – стандартный сеанс связи с аэропортом Найроби, подтверждение, что полет проходит по плану.
   – Через одиннадцать минут тридцать пять секунд. – Бортинженер был молодой, симпатичный, темноволосый и крутолобый, с бледной кожей и быстрыми четкими движениями, выработанными специальными тренировками.
   Девушка повернулась к командиру «боинга». Их взгляды встретились, эти двое изучали друг друга. У командира короткостриженные почти седые волосы плотно прилегали к большой круглой голове. Толстая шея, мясистое румяное лицо крестьянина или мясника – но глаза холодные. Держался он спокойно, без суеты; с ним следовало считаться, и девушка сразу это поняла.
   – Я хочу, чтобы вы поняли: я настроена решительно, – сказала она, – и с радостью пожертвую жизнью. – Бесстрашно глядя в глаза летчику, она заметила, как в них появляется уважение. Отлично – все, как она рассчитала.
   – Верю, – командир кивнул.
   – Вы отвечаете за четыреста семнадцать человек на борту самолета, – продолжала она. (Летчик смолчал.) – Они в безопасности, пока вы точно выполняете мои приказы. Обещаю.
   – Хорошо.
   – Вот наш пункт назначения. – Блондинка протянула маленькую белую карточку с машинописным текстом. – Мне нужен новый курс с учетом метеопрогноза и расчетное время прибытия. Курс измените сразу после очередного контрольного сигнала, через… – она взглянула на бортинженера.
   – Девять минут тридцать восемь секунд, – быстро ответил тот.
   – …и измените мягко. Плавненько. Мы ведь не хотим, чтобы пассажиры расплескали шампанское, верно?
   За те несколько секунд, что девушка провела в кабине пилотов, у нее установился странный контакт с командиром: открытая враждебность, к которой примешивались невольное взаимное уважение – и сексуальное влечение. Блондинка сознательно оделась так, чтобы ничего не скрывать; от возбуждения ее соски затвердели, потемнели и красноречиво выделялись под тонкой тканью платья. Кабину заполнил мускусный женский запах, усиленный возбуждением.
   Несколько минут все молчали, затем бортинженер нарушил тишину:
   – Тридцать секунд до контрольного сигнала.
   – Хорошо, включи высокие частоты и передай сигнал.
   – Аэропорт Найроби, говорит «Спидберд ноль семь ноль».
   – Слушаем вас, «Спидберд ноль семь ноль».
   – Все в норме, – сказал инженер в микрофон.
   – Принято, «ноль семь ноль». Следующий сеанс связи через сорок минут. Отбой.
   – Отбой.
   Девушка с облегчением вздохнула:
   – Ладно. Выключите радио. – И обратилась к командиру: – Отключите автопилот и ложитесь на новый курс. Посмотрим, умеете ли вы быть нежным.
   Поворот был выполнен за две минуты и выполнен великолепно: при развороте на 76 градусов стрелка указателя направления не отклонилась ни на волос, и, когда все было кончено, блондинка впервые улыбнулась.
   Великолепной солнечной улыбкой, сияя белоснежными зубами.
   – Хорошо, – сказала она, улыбаясь командиру в лицо. – Как вас зовут?
   – Сирил, – после мгновенного колебания ответил он.
   – Можете называть меня Ингрид, – сказала она.

   Никакого точного расписания, кроме часов огневой подготовки (пистолет и автоматическое оружие), у Питера Страйда не было. Но в отряде «Тор» от стрельб не освобождали никого, даже техников.
   В остальное время Питер постоянно был чем-то занят, и главное место в его непрерывной деятельности отводилось знакомству с новейшим электронным оборудованием связи, установленным в его командирском самолете. Это заняло половину утра, и он едва успел присоединиться к своей штурмовой группе в салоне транспортного «Геркулеса»: предстояла тренировка.
   Питер ушел с борта в составе первой десятки. Прыгали с пятисот футов, парашюты раскрывались, казалось, лишь за мгновение до того, как люди касались земли. Однако боковой ветер задувал достаточно сильно, чтобы разбросать десант даже при высадке с такой высоты. С точки зрения Питера, первое приземление прошло недостаточно кучно: группе потребовалось две минуты сорок восемь секунд, чтобы проникнуть в покинутое административное здание, одиноко стоящее на территории военной базы на равнине Солсбери.
   – Если бы там держали заложников, мы бы успели только подтереть их кровь, – мрачно сказал Питер своим людям. – Повторить высадку!
   На этот раз здание окружили за минуту пятьдесят, на десять секунд улучшив результат подразделения Колина Нобла.
   Чтобы отметить это событие, Питер с пренебрежением отказался от военного транспорта и пять миль до взлетной полосы отряд бежал – в полной боевой выкладке, с огромными кипами парашютного шелка.
   «Геркулес» ждал, чтобы отвезти их на базу, но уже стемнело, когда он приземлился и вырулил на закрытую площадку отряда «Тор» в конце главной полосы.
   Питера так и подмывало предоставить подведение итогов Колину Ноблу. Шофер уже должен был забрать на станции Ист-Кройдон Мелиссу-Джейн, и сейчас та ждала Питера в его новом коттедже всего в полумиле от ворот базы – одна.
   Он не видел ее уже шесть недель, с тех пор как принял «Тор», поскольку за все это время не дал себе ни дня передышки. Однако, испытывая некоторую неловкость оттого, что потакает своим слабостям, он задержался еще на несколько минут, чтобы коротко переговорить с Колином Ноблом.
   – Что думаешь делать в выходные? – спросил тот.
   – Сегодня меня ведут на какую-то попсу… На «Живых мертвецов», что ли, – Питер усмехнулся. – Она думает, я жить не смогу, если не услышу «Мертвецов».
   – Передай Эм Джи мой привет и поцелуй, – сказал Колин.
   Питер высоко ценил возможность побыть в одиночестве. Большую часть взрослой жизни он провел в офицерских казармах и столовых, постоянно окруженный людьми. Но нынешняя должность иногда позволяла ему уединяться.
   Коттедж находился всего в четырех с половиной минутах езды от базы, но словно на острове. Дом сдавался с обстановкой, а арендная плата приятно удивила Питера. За высокой живой изгородью из шиповника, на тихой аллее среди заброшенного сада, коттедж за несколько дней стал его домом. Питеру даже удалось распаковать книги. Книги, собранные почти за двадцать лет и хранимые как раз на такой случай. Приятно было громоздить их на столе в небольшом кабинете или на ночном столике в спальне, хотя возможности читать у него по-прежнему почти не было. Слишком много времени и сил отнимала новая работа.
   Мелисса-Джейн, должно быть, услышала скрип гравия под колесами «ровера» – она, разумеется, ждала – и выбежала из дверей на подъездную дорогу, прямо в лучи фар. Питер забыл, до чего она милая. У него сжалось сердце.
   Когда он вышел из машины, Мелисса-Джейн бросилась к нему и обхватила, крепко-крепко. Он тоже обнял ее, и они долго стояли так, молча, не в силах говорить. Эм Джи была ужасно нежная и теплая. И живая.
   Наконец Питер взял ее за подбородок и заглянул в лицо. Огромные фиолетовые глаза наполнились слезами счастья, Мелисса-Джейн громко засопела. В ней уже проступала старомодная английская фарфоровая красота; этой девочке не грозили страдания из-за угрей или мучительное созревание.
   Питер серьезно поцеловал ее в лоб.
   – Простудишься, – сварливо сказал он.
   – Ой, папа, какой ты ворчун. – Она улыбнулась сквозь слезы, встала на цыпочки и поцеловала его в губы.
   Они ели лазанью и кассату [5] в итальянском ресторане в Кройдоне. Говорила в основном Мелисса-Джейн. Питер смотрел и слушал, наслаждаясь ее свежестью и молодостью. Трудно было поверить, что ей нет еще четырнадцати – физически очень развитая (груди под белым свитером с высоким воротником больше не казались нераспустившимися бутонами), Мелисса-Джейн вела себя как вполне зрелая женщина, и лишь изредка смешки и молодежный жаргон выдавали ее.
   Вернувшись в коттедж, она приготовила «Овалтин»,[6] и они выпили его у огня, заранее планируя каждую минуту выходных и старательно обходя пропасти и негласные табу в своих отношениях, средоточием которых была «мама».
   Когда пришла пора ложиться спать, Эм Джи села к Питеру на колени и пальцами разгладила ему морщинки на лице.
   – Знаешь, на кого ты похож? – спросил она.
   – Говори, – подбодрил он.
   – На Гэри Купера [7]… только моложе, конечно, – торопливо добавила она.
   – Да уж, – усмехнулся Питер. – Ты-то откуда знаешь о Гэри Купере?
   – По телику в воскресенье показывали «Полдень».
   Эм Джи снова поцеловала его. У ее губ был вкус сахара и «Овалтина», а волосы пахли чистотой и свежестью.
   – Сколько тебе лет, пап?
   – Тридцать девять.
   – Ну, это ведь не так уж много, – неуверенно утешила она.
   – Иногда я кажусь себе старым, как динозавр…
   В этот миг возле пустой чашки загудело – резко, назойливо, – и Питер почувствовал, как внутри у него все сжалось.
   «Не сейчас, – взмолился он про себя. – Не сегодня. Я ведь так давно с ней не виделся».
   Приборчик был размером с пачку сигарет, с одним-единственным гневно алеющим глазком. Питер неохотно взял приспособление и, по-прежнему держа дочь на коленях, включил миниатюрную рацию и нажал кнопку приема.
   – Тор один, – сказал он.
   Едва слышный из-за помех – прибор работал почти на пределе дальности – пришел ответ:
   – Генерал Страйд, «Атлас» объявил «Альфу».
   «Опять ложная тревога, – с горечью подумал Питер. За последний месяц „Альфу“ объявляли раз десять… – Но почему именно сегодня?»
   «Альфой» назывался сигнал к началу антитеррористической операции, по которому группа собиралась и ждала команды «Браво» – приказа на вылет.
   – Передайте «Атласу», через семь минут мы будем в состоянии «Браво».
   Четыре с половиной минуты из этих семи нужны ему, чтобы добраться до базы. Решение снять дом вдруг показалось опасным излишеством. За четыре с половиной минуты могут погибнуть невинные люди.
   – Дорогая, – он нежно прижал к себе Мелиссу-Джейн, – прости.
   – Да ладно, – напряженно бросила она.
   – Скоро мы опять увидимся, я обещаю.
   – Ты всегда обещаешь, – прошептала девочка, хотя видела, что отец ее уже не слушает. Питер выпустил ее и встал, стиснув зубы; густые темные брови почти сошлись над узким прямым аристократическим носом.
   – Закрой за мной, дорогая. Если это «Браво», я пришлю за тобой шофера. Он отвезет тебя в Кембридж, и я позвоню маме, чтобы она тебя ждала.
   Натягивая теплую армейскую шинель, он вышел в ночь; Мелисса-Джейн услышала, как заработал стартер, заскрипели по гравию шины и шум мотора стал удаляться.

   Диспетчер в Найроби выждал пятнадцать секунд после назначенного для сейшельского рейса времени и вызвал борт сам – раз, другой, третий, – но не получил ответа. Он проверил другие каналы, в том числе чрезвычайный, для непрерывной связи с рейсом 070. Тщетно.
   Прошло сорок пять секунд с тех пор, как «Спидберд 070» должен был появиться в эфире. Диспетчер взял желтую карточку рейса из гнезда «все в норме» и переложил в другое – «нет связи». Немедленно включились системы поиска и оповещения.
   Через две минуты тринадцать секунд после того, как «Спидберд 070» не вышел на связь, на стол диспетчера в Хитроу легло срочное сообщение, а еще шестнадцать секунд спустя был информирован «Атлас», и команда «Тор» получила сигнал «Альфа».

   До полнолуния остается три дня, лишь верхний край лунного диска чуть заслонен земной тенью. Но с высоты полета он кажется большим, как солнце, а его золотистый свет определенно красивее.
   В тропической летней ночи небо затянули большие серебряные облака; они собирались в величественные грозовые тучи, еще более великолепные в лунном свете.
   Самолет стремительно скользил в тучах, как огромный стриж.
   Слева под крылом вдруг открылась темная пропасть в облаках, и в ее глубине замерцали огоньки, точно свет умирающей звезды.
   – Мадагаскар, – сказал капитан; его голос прозвучал в тихой кабине неожиданно громко. – Мы на курсе.
   Девушка у него за спиной пошевелилась и, прежде чем заговорить – впервые за последние полчаса, – осторожно переложила гранату в другую руку.
   – Пассажиры могли проснуться и заметить это. – Она взглянула на часы. – Пора их разбудить и сообщить приятную новость. – Блондинка повернулась к бортинженеру. – Пожалуйста, включите свет в салоне и дайте мне микрофон.
   Сирил Уоткинс, командир, вновь подумал, что захват тщательно спланирован заранее. Девушка выбрала время для объявления так, чтобы пассажиры меньше всего были способны к сопротивлению. Их разбудят в два часа ночи после беспокойного сна в трансконтинентальном лайнере, и реакцией их, скорее всего, будет мрачная покорность.
   – Свет включен, – бортинженер передал Ингрид микрофон.
   – Доброе утро, леди и джентльмены. – Голос блондинки звучал тепло, ясно и четко. – Жаль будить вас в столь непривычное время, однако мне необходимо сделать очень важное объявление, и я хочу, чтобы все его внимательно выслушали. – Она помолчала. Пассажиры в огромном салоне зашевелились, начали поднимать головы, приглаживали волосы, моргали, еще не вполне проснувшись. – Как видите, горит свет. Пожалуйста, убедитесь, что ваши соседи проснулись и пристегнуты. Стюардессы, проверьте, все ли в порядке. – Она снова помолчала. Ремни помешают неожиданным действиям, вызванным шоком. Девушка отсчитала по своим часам шестьдесят секунд и продолжила: – Прежде всего позвольте представиться. Меня зовут Ингрид. Я командир группы Армии борьбы за права человека…
   Услышав столь напыщенное название, капитан Уоткинс цинично скривил губы, но смолчал, глядя в темное звездное небо.
   – Самолет находится под моей командой. Отныне ни при каких обстоятельствах вам нельзя покидать свои места; это можно делать только с разрешения моих подчиненных, иначе самолет будет взорван и все находящиеся на борту погибнут, – закончила она и тут же повторила свое объявление на беглом немецком, потом на менее беглом, но вполне сносном французском и вернулась к английскому. – Бойцы Армии борьбы одеты в красные рубашки, чтобы их можно было узнать, и вооружены.
   Тем временем ее спутники открывали двойное дно своих сумок. Там обнаружилось небольшое пространство глубиной два и площадью четырнадцать на восемь дюймов, тем не менее, вполне достаточное, чтобы вместить двенадцатизарядный пистолет и десять обойм. Складной ствол пистолета, гладкий, длиной четырнадцать дюймов, был сделаны из пластмассовой брони. Этот материал не выдержал бы напора газов новейших взрывчатых веществ; он рассчитан на меньшую скорость и давление бездымного пороха. Казенник и двойная рукоять, тоже из пластика, собирались мгновенно. Металлическими в этом оружии были только стальной ударник и небольшая пружина, не крупнее заклепки; металлоискатель в аэропорту Маэ их не обнаружил. У патронов гильза и основание тоже пластиковые, металлический – только капсюль из алюминиевой фольги, вообще не вызывающий возмущений в электрическом поле. Патроны упакованы в специальные пояса. Пистолет, черный и уродливый, заряжался как обычный дробовик, гильзы не выбрасывались, а отдача была такая, что могла сломать стрелку руку, если слабо ухватить рукоять. Но на расстоянии в тридцать футов у этих патронов развивалась огромная убойная сила, с двенадцати футов они выпускали человеку кишки, а с шести – сносили голову. В то же время корпус межконтинентального воздушного лайнера таким патроном не пробьешь. Идеальное оружие для захвата.
   За несколько секунд были собраны и заряжены три таких пистолета. Двое мужчин натянули поверх маек ярко-алые рубашки и заняли посты – один в конце салона первого класса, второй в конце туристического салона; они стояли, подчеркнуто демонстрируя свое уродливое оружие.
   Стройная, хорошенькая темноволосая немка оставалась на своем месте чуть дольше; она быстро и аккуратно вскрыла остальные кокосы и переместила их содержимое в две сумки. Гранаты отличались от той, что держала в руках Ингрид, двойной красной полосой посередине. Это означало, что они снабжены электронным детонатором.
   Снова послышался ясный молодой голос Ингрид, и длинные ряды пассажиров – все они теперь окончательно проснулись – слушали напряженно и неподвижно, на всех лицах читались потрясение и тревога.
   – Боец, идущий сейчас по салону, размещает гранаты большой ударной силы…
   Брюнетка двинулась по проходу; через каждые пятнадцать шагов она открывала над головой пассажиров один из багажных ящиков, вкладывала туда гранату и закрывала. Пассажиры дружно поворачивали головы, с ужасом следя за ней.
   Одной такой гранаты довольно, чтобы разрушить самолет; их конструкция позволяет уничтожить взрывной волной экипаж танка за шестидюймовой броней. Боец разместит четырнадцать таких гранат вдоль всего самолета. Их можно взорвать одновременно электронным взрывателем – вот он, у меня под рукой… – В голосе зазвучало озорство, легкий смешок. – Тогда взрыв услышат даже на Северном полюсе!
   По рядам пассажиров прошло движение, словно бродячий ветерок взъерошил листья на дереве; заплакала женщина. На этот приглушенный невыразительный звук никто не оглянулся.
   – Но не волнуйтесь. Этого не произойдет. Ведь все будут точно выполнять указания… а когда все закончится, вы будете гордиться своим участием в операции. Мы все – участники благородного, великого дела, борцы за свободу и достоинство человека. Сегодня мы делаем большой шаг в новый мир – мир, очищенный от несправедливости и тирании, мир общего блага и процветания.
   Женщина все плакала; к ее всхлипам присоединился детский, более резкий и громкий плач.
   Брюнетка вернулась на место и взяла фотоаппарат, на который среагировал металлоискатель в аэропорту Маэ. Повесив его на шею, она принялась собирать два оставшихся пластмассовых пистолета. Собрав оружие, она побежала в кабину пилотов, где рослая блондинка поцеловала ее – страстно и бесстыдно, прямо в губы.
   – Карен, liebling,[8] ты чудо. – Ингрид взяла у брюнетки фотоаппарат и повесила себе на шею. – Это вовсе не то, что вы думаете, – объяснила она. – Это радиовзрыватель гранат, размещенных в фюзеляже.
   Капитан молча кивнул, и Ингрид с явным облегчением нажала кнопку предохранителя на гранате, которую так долго продержала в руке. Гранату она отдала второй девушке.
   – Сколько до берега? – спросила она, надевая пояс с патронами.
   – Тридцать две минуты, – быстро ответил бортинженер. Ингрид раскрыла казенник пистолета, зарядила оружие и снова защелкнула.
   – Теперь вы с Генри можете сесть, – сказала она Карен. – Постарайтесь уснуть.
   Операция может затянуться на много дней, и главной опасностью для них станет усталость. Именно поэтому они действовали такой большой группой. Отныне, за исключением крайних случаев, двое всегда будут дежурить, двое – отдыхать.
   – Пока у вас все проходит очень профессионально, – сказал Сирил Уоткинс, капитан.
   – Спасибо. – Ингрид рассмеялась и дружески положила руку ему на плечо. – Мы очень тщательно готовились к этому дню.

   Подъезжая к базе, Питер Страйд трижды мигнул фарами, часовой вовремя открыл ворота, и машина миновала их, не снижая скорости.
   Никаких прожекторов, никакой суматохи – только два самолета рядом в гулком просторном ангаре.
   «Геркулес», казалось, целиком занимал здание, построенное для меньших по размерам бомбардировщиков времен второй мировой войны. Высокий вертикальный плавник хвоста заканчивался в нескольких футах от балок потолочного перекрытия.
   Рядом с ним командный реактивный «Хокер Сиддли – 125» казался хрупким и бесполезным. Различное, американское и английское, происхождение самолетов подчеркивало, что группа представляет объединенные усилия двух государств.
   О том же напоминало и присутствие Колина Нобла. Питер выключил мотор, и Колин подошел:
   – Прекрасная ночь, Питер.
   Невозможно было не узнать акцент американца со Среднего Запада, хотя Колин больше походил на преуспевающего торговца подержанными машинами, чем на полковника морской пехоты США. Вначале Питеру казалось, что такое строгое распределение сил и средств между двумя государствами ослабит действенность «Атласа». Теперь эти сомнения исчезли.
   На Колине был невзрачный синий комбинезон и кепи, и то, и другое – с вышитой эмблемой «Тор Коммьюникейшнз»; было сделано все возможное, чтобы Колин выглядел скорее техником, чем военным.
   Колин – заместитель Питера. Они знакомы всего шесть недель, с тех пор, как Питера назначили на должность. После короткого периода взаимной настороженности между ними возникли взаимное уважение и приязнь.
   Колин среднего роста и тем не менее производит впечатление крупного человека. На первый взгляд он может показаться толстым; его тело чем-то напоминает жабье – однако у него нет ни капли жира, лишь мышцы и кости. В свое время Колин выступал в тяжелом весе за Принстон и позднее за морскую пехоту; его нос над большим смешливым ртом сломан сразу под переносицей и кривоват.
   Колин сознательно культивирует шумные манеры спортсмена-профессионала, но его глаза цвета жженого кофе умны и все замечают. Он крепок и хитер, как старый бродячий кот. Завоевать уважение Питера Страйда нелегко; Колин добился этого за шесть недель.
   Сейчас он стоял между самолетами и смотрел, как его люди с привычной сноровкой готовятся к «Альфе».
   Оба самолета, выкрашенные, как принято на коммерческих авиалиниях, – в синее, белое и золотое, со стилизованным портретом бога грома на хвосте и надписью «Тор Коммьюникейшнз» на фюзеляже, могли совершить посадку в любом аэропорту мира, не вызвав особого любопытства.
   – Что стряслось, Колин? – спросил Питер Страйд, захлопнув дверцу «ровера» и торопясь навстречу американцу. Ему потребовалось некоторое время, чтобы приспособиться к языку и привычкам своего заместителя. Он давно уже понял, что полковник Колин Нобл не будет всякий раз называть его «сэр», пусть он и самый молодой в английской армии генерал-майор.
   – Исчез самолет.
   «Это мог быть и поезд, посольство, океанский лайнер – все, что угодно», – подумал Питер.
   – «Британские авиалинии». Ради бога, давай уйдем с холода. – Колин поежлся. Ветер трепал его комбинезон, дергал за рукава.
   – Где?
   – В Индийском океане.
   – Все готово для «Браво»? – спросил Питер, когда они забрались в командирский самолет.
   – Все.
   Изнутри «Хокер» был переоборудован и превращен в удобный штаб и центр связи.
   Непосредственно за рубкой располагались четыре удобных кресла для офицеров. Отдельный отсек в тылу занимали два инженера-электронщика со своим оборудованием, дальше помещались небольшой туалет и кухня.
   Один из техников увидел входящего Питера.
   – Добрый вечер, генерал Страйд. Мы установили прямую связь с «Атласом».
   – Давайте его на экран, – приказал Питер, усаживаясь в кожаное кресло за небольшим рабочим столом.
   Прямо перед Питером располагался четырнадцатидюймовый главный экран, над ним еще четыре небольших экрана для телесовещаний. Главный экран осветился, и на нем возникло изображение большой благородной головы с львиной гривой волос.
   – Добрый день, Питер. – Улыбка – теплая, обаятельная, располагающая.
   – Добрый вечер, сэр.
   Доктор Кингстон Паркер слегка наклонил голову, принимая это указание на разницу во времени между Вашингтоном и Англией.
   – Пока что мы в полном неведении. Знаем только, что борт ноль семь ноль «Британских авиалиний» – четыреста один пассажир, шестнадцать членов экипажа, – совершающий рейс Маэ – Найроби, тридцать две минуты назад не вышел на связь.
   Паркер, помимо множества других обязанностей, возглавлял специальную службу контроля и в этом качестве докладывал непосредственно президенту США. Он был личным и очень близким другом президента. Они учились в одной группе в Аннаполисе,[9] окончили курс в числе двадцати лучших, но в отличие от президента Паркер сразу пошел на правительственную службу.
   Он был прекрасным актером, талантливым музыкантом, автором четырех научных работ по философии и политологии и известным шахматистом, вдобавок человеком необыкновенного обаяния и огромного интеллекта. И в то же время это была таинственная личность: он старательно избегал пристального внимания средств массовой информации и старательно скрывал свое честолюбие – а Паркер был честолюбив: для него даже пост президента Соединенных Штатов не был несбыточной мечтой. Паркер на редкость искусно и настойчиво брался за любое дело, которое ему поручали.
   Несколько раз Питер встречался с ним лично. Он даже провел неделю в нью-йоркском доме Паркера, и его уважение к этому человеку стало безграничным. Питер понимал: Паркер прекрасно подходит на роль главы столь сложной организации, как «Атлас», – тут требовался философ, не просто служака, плюс такт и обаяние дипломата, чтобы непосредственно общаться с главами двух правительств и при необходимости быстро принимать решения, от которых зависят сотни невинных жизней, решения, влекущие за собой самые серьезные политические последствия.
   Быстро и четко Паркер сообщил Питеру все, что было известно о рейсе 070 и о тех стандартных процедурах, которые уже осуществлялись. Потом он сказал:
   – Я не хотел бы казаться паникером, но, по-моему, на этот раз цель исключительно удачная. На борту известнейшие хирурги мира, об их съезде объявлено восемнадцать месяцев назад. Врачи обычно пользуются большим вниманием общественности, и среди них представители самых разных национальностей: американцы, англичане, французы, скандинавы, немцы, итальянцы. Самолет английский, а значит, место посадки будет выбрано так, чтобы еще усложнить дело и помешать контрмерам. – Паркер смолк, его лоб прорезала легкая морщинка тревоги. – Я привел «Меркурий» в состояние «Альфа»: если это действительно теракт, место посадки может оказаться и в восточных регионах.
   «Атлас» располагал тремя одинаковыми группами. «Тор» использовали только в Европе и Африке. «Меркурий» обосновался на американской военно-морской базе в Индонезии, и зоной его действий считались Азия и Австралия, а «Диана» находилась непосредственно в Вашингтоне, готовая к контрмерам в любом районе американских континентов.
   – У меня на связи Таннер из «Меркурия». Питер, я свяжусь с вами через несколько секунд.
   – Хорошо, сэр.
   Экран потемнел; в соседнем кресле Колин Нобл закурил дорогую голландскую сигару и положил ноги на стол.
   – Говорят, великий бог Тор однажды явился на Землю поразвлечься. Закончив забавляться с девственницей, он решил сообщить ей, какую честь он ей оказал. «Я Тор», – сказал он. «Я тоже, – ответила она, – но все равно было приятно».
   Питер печально покачал головой.
   – И это смешно? – спросил он.
   – Надо же как-то скоротать время, – Колин взглянул на часы. – Если тревога опять ложная, это будет тринадцатая подряд. – Он зевнул. Делать было нечего. Все уже сделано. Все готово. В огромном транспортном «Геркулесе» готов к немедленному использованию сложный арсенал разнообразного оборудования. На борт погрузились тридцать отлично натренированных бойцов. Экипажи обоих самолетов на местах, установлена спутниковая связь с компьютерами разведки в Вашингтоне и Лондоне. Оставалось только ждать – большая часть жизни солдата проходит в ожидании, но Питер так и не смог к этому привыкнуть. Теперь ему помогало общество Колина Нобла.
   Когда жизнь проходит среди множества мужчин, трудно установить близкие отношения. Но в более ограниченных рядах «Тора», на общей работе, они сдружились, и их беседы всегда носили непринужденный и отчасти непристойный характер. Сейчас они переходили от одной темы к другой, но оба оставались настороже, готовые к немедленным действиям.
   Кингстон Паркер снова появился на экране и сообщил, что, несмотря на все принятые меры, установить местонахождение борта 070 пока не удалось; со спутника сделана фотография местности, но с ней можно будет ознакомиться только через четырнадцать часов. Прошел уже час шесть минут с тех пор, как «Спидберд 070» не дал сигнал «Все в норме», и Питер неожиданно вспомнил Мелиссу-Джейн. Он попросил связать его с коттеджем. Ответа не было: значит, шофер уже забрал ее. Питер повесил трубку и позвонил Синтии в Кембридж.
   – Черт возьми, Питер. Как нехорошо с твоей стороны. – Синтия только что проснулась, говорила капризно, и неприязнь Питера к ней мигом ожила. – Мелисса так ждала этого…
   – Да, я знаю, я тоже ждал.
   – …а мы с Джорджем договорились… – Джордж был новым мужем Синтии, профессором политической истории; Питеру он, несмотря ни на что, нравился. Прежде всего тем, что очень хорошо относился к Мелиссе-Джейн.
   – Трудности службы, – сказал Питер, и Синтия заговорила резче.
   – Как часто я это слышала – и надеялась никогда больше не услышать. «Знакомая песня». – Он решил прекратить разговор.
   – Послушай, Синтия. Мелисса уже возвращается…
   Большой телеэкран перед ним вспыхнул. В глазах Кингстона Паркера светилось сожаление, он словно горевал обо всем человечестве.
   – Мне пора, – сказал Питер женщине, которую когда-то любил, и тут же прервал связь и повернулся к экрану, весь внимание.
   – Южноафриканский радар ПВО зафиксировал неопознанную цель, приближающуюся к их воздушному пространству, – сказал Кингстон Паркер. – Скорость и положение указывают на «ноль семь ноль». Южноафриканцы направили на перехват «мираж». Я не сомневаюсь, что мы имеем дело с террористическим актом. Пора переходить к состоянию «Браво», Питер.
   – Мы готовы, сэр.
   Колин Нобл, по-прежнему с сигарой в зубах, снял ноги со стола.
* * *
   Цель была хорошо видна на экране. Пилот ведущего истребителя «Мираж Ф-1» дал полетному компьютеру команду «атака», приведя вооружение – ракеты и авиационную пушку – в боевую готовность. Компьютер рассчитал время перехвата – 33 секунды, курс цели – постоянный, скорость относительно поверхности – 483 узла.
   Перед пилотом театрально поднимался занавес рассвета. С неба, пронизанного золотыми копьями, сходили лавины серебряных и розовых облаков. Пилот подался вперед, натягивая привязные ремни, и рукой в перчатке поднял дымчатую лицевую пластину шлема, стараясь увидеть цель.
   Глаз опытного стрелка различил на фоне облаков и солнечного света темную точку, и пилот сделал еле уловимое движение, свернув с лобового курса.
   Точка быстро увеличивалась. Самолеты сближались на общей скорости полторы тысячи миль в час; опознав цель, пилот истребителя мгновенно начал вертикальный подъем, прошел в пяти тысячах футов над целью и тотчас сбросил скорость, уравнивая ее со скоростью большого самолета внизу.
   – Чита, говорит ведущий «Бриллианта», вижу цель, это «Боинг 747» «Британских авиалиний».
   – Ведущий «Бриллианта», говорит Чита, продолжайте полет над целью, высота – пять тысяч футов, никаких угрожающих действий. Рапортуйте каждые шестьдесят секунд.

   Командирский реактивный самолет генерал-майора Питера Страйда стремительно несся на юг, обгоняя своего громоздкого спутника. С каждой минутой расстояние между самолетами росло, и к тому времени, как Питер достигнет пункта назначения, где бы это ни было, их будут разделять тысячи миль.
   Однако невысокая скорость огромного «Геркулеса» становится преимуществом, когда возникает необходимость доставить тяжелый груз людей и оборудование в самые неожиданные уголки земли, на короткие необустроенные посадочные полосы, да еще в труднейших условиях, которых больше всего опасаются пилоты.
   Задача «Хокера» – как можно быстрее доставить Питера Страйда к месту действия, задача генерала – тянуть, медлить, торговаться, пока не прибудет штурмовая группа во главе с Колином Ноблом.
   Однако они оставались на связи, и на маленьком телеэкране перед Питером время от времени появлялось изображение главного трюма «Геркулеса». Отрываясь от работы, Питер мог видеть своих людей: все в неприметных комбинезонах «Тора», они спокойно сидели или лежали в трюме «Геркулеса» – ветераны, искушенные в недоброй игре «ожидание». В глубине за небольшим рабочим столом сидел Колин Нобл, просматривая длиннейший контрольный список состояния «Чарли»[10] – этапа, следующего за подтверждением факта деятельности террористов.
   Глядя на Колина Нобла за работой, Питер в который раз подумал об огромной стоимости «Атласа» – платили в основном США из бюджета своей разведки – и о тех препятствиях, которые пришлось преодолеть, чтобы осуществить этот проект. Только успех израильтян в Энтеббе и немцев в Могадишу сделал это возможным, но и те и другие по-прежнему оказывали ожесточенное сопротивление идее совместных антитеррористических действий.
   Центральный экран на консоли перед Питером щелкнул, загудел, осветился, и Кингстон Паркер, еще не появившись на нем, заговорил.
   – Боюсь, мы на этапе «Чарли», – негромко сказал он. Питер почувствовал, что кровь быстрее потекла по жилам. Что естественно для солдата, чья жизнь – лишь подготовка к единственному мгновению. Приветствуя этот миг, Питер в то же время презирал себя за это: ни один нормальный человек не станет радоваться предстоящему насилию, смертям и связанным с ними несчастьям и страданиям.
   – …южноафриканцы опознали «ноль семь ноль». Самолет вошел в их воздушное пространство сорок пять секунд назад.
   – Радиоконтакт установлен? – спросил Питер.
   – Нет. – Паркер покачал крупной головой. – Лайнер не выходит на связь; вероятно, боевики контролируют ситуацию, поэтому я останусь за своим столом, пока дело не завершится.
   Кингстон Паркер никогда не пользовался эмоционально окрашенным словом «террористы» и не любил слышать его из уст подчиненных. «Никогда не допускайте слепой ненависти к противнику, – сказал он однажды Питеру. – Поймите его мотивы, признайте и уважайте его силу… и вы будете лучше подготовлены к встрече с ним».
   – На какое сотрудничество мы можем рассчитывать? – спросил Питер.
   – Все африканские государства, с которыми мы успели связаться, пообещали полную поддержку, в том числе разрешение на пролет над их территорией, посадки и заправку. Обещана помощь и со стороны Южной Африки. Я говорил с их министром обороны, и он предложил любое возможное сотрудничество. Разумеется, «ноль семидесятому» в посадке откажут, и самолет, надо полагать, полетит дальше к северу, в одно из черных государств. Вероятно, это и есть цель боевиков. Думаю, мое мнение о Южной Африке вам известно, но должен сказать, что в данном вопросе они проявили себя очень хорошо.
   На экране появилась большая черная трубка из бриара, и Паркер начал набивать ее табаком. Руки у него были крупные, под стать остальному, но пальцы длинные и тонкие, как у пианиста – впрочем, он и был пианистом. Питер вспомнил аромат табака, который курил Паркер. Сам он не курил, но тем не менее этот запах не казался ему отталкивающим. Оба молчали, погрузившись в раздумья. Паркер слегка хмурился, сосредоточенно разглядывая трубку. Потом вздохнул и поднял голову.
   – Ну хорошо. Посмотрим, что вы приготовили.
   Питер просмотрел записи.
   – Я подготовил четыре возможных сценария и план наших действий в соответствии с каждым из них, сэр. Важнее всего определить, в каком стиле действуют угонщики: в немецком или итальянском.
   Паркер кивнул. Хоть все это хорошо знакомо обоим, нужно пройтись еще раз. С «захватом по-итальянски» разобраться легче: обычно это простое требование денег. Немецкая традиция требовала освобождения заключенных, социальных и политических уступок, затрагивающих не одно государство.
   Они работали около часа, потом их прервали.
   – Боже! – Это крепкое для Паркера выражение выдало глубину его волнения. – Есть новости…

   Только когда борт 070, не обращаясь за разрешением к диспетчерам, начал снижение и прочие стандартные процедуры, предшествующие посадке, командование Южно-Аф–риканских Военно-воздушных сил сообразило, что сейчас произойдет.
   Немедленно поступил приказ хранить молчание на всех частотах, после чего на подлетающий самолет обрушился град требований покинуть воздушное пространство ЮАР. Никакого ответа не последовало. В ста пятидесяти морских милях от международного аэропорта Яна Смита «боинг» еще больше снизил скорость и вошел в контролируемое воздушное пространство.
   – Борт ноль семь ноль «Британских авиалиний», говорит диспетчерская аэропорта Яна Смита, вам повторно отказано в посадке. Вы слышите меня, ноль семь ноль?
   – Борт ноль семь ноль «Британских авиалиний», говорит командование военно-воздушных сил. Вы нарушили границы национального воздушного пространства. Немедленно поднимитесь до тридцати тысяч футов и возьмите курс на Найроби.
   Теперь «боинг» находился на расстоянии в сто морских миль и снизился до пятнадцати тысяч футов.
   – Ведущий «Бриллианта», говорит Чита. Попытайтесь заставить цель повернуть.
   Длинный, стройный самолет в пятнистой коричнево-зеленой маскировочной окраски стремительно снижался, быстро догоняя гиганта с несколькими двигателями. Сразу за хвостом «боинга» он нырнул и появился перед его весело раскрашенным в красное, белое и синее носом.
   Пилот «миража» искусно подвесил свою проворную машину в ста футах перед «боингом» и покачал крыльями – «следуйте за мной».
   «Боинг» спокойно продолжал движение, словно ничего не видел и не понял. Пилот «миража» слегка подтолкнул рычаг управления, и зазор между самолетами сузился до пятидесяти футов. Истребитель вновь покачал крыльями и по приказу Читы начал поворот на север.
   «Боинг» невозмутимо летел к Йоханнесбургу, вынудив пилота «миража» отказаться от попыток увести его.
   «Мираж» вернулся, держась чуть выше выхлопов левых двигателей «боинга», поравнялся с рубкой – и пилот получил возможность заглянуть в нее через разделявшие их пятьдесят футов.
   – Чита, говорит «Бриллиант-один». Мне хорошо видна их рубка. В ней четвертый человек. Женщина. Кажется, с автоматическим пистолетом.
   Видны были мучнисто-белые лица двух пилотов: они смотрели на перехватчик. Женщина наклонилась над левым сиденьем и иронически подняла свое черное оружие. Она улыбнулась. Пилот «миража» был так близко, что разглядел ее белые зубы.
   – …молодая женщина, светлые волосы, mooi, baie mooi, – доложил пилот и тут же перевел: – Хорошенькая, очень хорошенькая.
   – «Бриллиант-один», говорит Чита. Попробуйте лобовую атаку.
   «Мираж» с громом унесся, стремительно набирая высоту; четыре истребителя повторили маневр, выстроившись «пятерней»; теперь все они висели перед «боингом».
   – Чита. Позицию для лобовой атаки заняли.
   – «Бриллиант». Ложная атака. В линию. Интервал пять секунд. Минимальное разделение. Повторяю, огонь не открывать. Повторяю, атака ложная.
   – «Бриллиант-один». Понял. Ложная атака.
   «Мираж Ф-1» качнул крыльями, опустил нос. Его скорость мгновенно возросла, и он с громом преодолел звуковой барьер, приближаясь к «боингу» с явно агрессивными намерениями.
   Сирил Уоткинс увидел его на расстоянии в семь миль.
   – О Господи! – закричал он. – Они не шутят! – Он качнулся вперед, собираясь взять на себя управление «боингом», прервать сближение, которым руководил автопилот.
   – Идем прежним курсом, – Ингрид впервые за все время повысила голос. – Прежним. – Она прицелилась в бортинженера. – Штурман нам теперь не нужен.
   Командир замер. «Мираж» стремительно приближался. Вот он заполнил собой все лобовое стекло, но в самое последнее мгновение, чуть приподняв нос, промчался несколькими футами выше. Воздушная волна подхватила большую машину и закачала ее, как пушинку одуванчика.
   – Второй! – закричал Сирил Уоткинс.
   – Я серьезно! – Ингрид ткнула стволом в шею бортинженера, тот ударился лбом о край консоли компьютера, и на его бледной коже выступила алая кровь.
   Воздушные волны ударяли в «боинг» одна за другой: «миражи» продолжали атаку. Ингрид крепко держалась свободной рукой, чтобы не упасть, но по-прежнему прижимала пистолет к шее бортинженера.
   – Я серьезно! – кричала она. – Я его убью!
   В кабину из салона доносились крики пассажиров.
   Последний «мираж» пролетел мимо. Автопилот «боинга» быстро пришел в норму и снова взял курс на маяк аэропорта Яна Смита.
   – Все, цирк кончился, – сказала Ингрид. Отступив от бортинженера, она позволила ему поднять голову и рукавом рубашки вытереть кровь. – Тут им ничего такого не позволят. Мы в контролируемом пространстве. – Она указала вперед. – Смотрите!
   «Боинг» летел на высоте пять тысяч футов. Горизонт затянуло смогом и знойным маревом. Слева поднимались гладкие силуэты градирен Кемптонской электростанции, а еще ближе – ядовито-желтые терриконы, рассевшиеся на однообразном африканском высоком вельде. Шахты окружало множество поселков, сотни оконных стекол сверкали на утреннем солнце, словно огни маяков.
   Еще ближе чернели длинные, прямые посадочные полосы аэропорта Яна Смита.
   – Садитесь на полосу двадцать один, – приказала Ингрид.
   – Нельзя…
   – Выполняйте, – рявкнула девушка. – Диспетчеры расчистят нам дорогу. Они не могут остановить нас.
   – Могут, – ответил Сирил Уоткинс. – Посмотрите на площадку.
   Они были так близко, что легко рассмотрели пять бензозаправщиков с надписью «Шелл» на кузовах.
   – Они перекрывают полосу.
   Вместе с огромными бензозаправщиками ехали пять ярко-красных пожарных машин и две белые машины скорой помощи. Они мчались по траве вдоль края полосы, а потом все: и бензозаправщики, и пожарные, и санитарные машины – выстроились вдоль осевой линии полосы через каждые пятьсот ярдов.
   – Нам не сесть, – сказал командир.
   – Отключите автопилот и ведите вручную, – голос девушки изменился, теперь он звучал жестко и резко.
   «Боинг» снизился на тысячу футов и нацелился на полосу двадцать один. Прямо перед его носом вызывающе вспыхивали красные мигалки пожарных машин.
   – На таран не пойду, – решительно сообщил Сирил Уоткинс, и в его голосе больше не было ни колебаний, ни сомнений. – Мы уходим.
   – Садитесь на траву! – крикнула девушка. – Слева от полосы открытое пространство. Садитесь туда!
   Но Сирил Уоткинс наклонился вперед и начал передвигать рычаги. Двигатели взвыли, «боинг» задрал нос и начал подъем.
   Молодой бортинженер повернулся в кресле и смотрел через ветровое стекло вперед, напрягшись всем телом. Алая полоска на лбу резко выделялась на бледной коже.
   Правой рукой он держался за край стола, костяшки пальцев побелели и блестели, как яичная скорлупа.
   Почти не пошевелившись, блондинка прижала к этой окостеневшей руке ствол пистолета.
   Послышался грохот, такой оглушительный в замкнутой кабине, что от него едва не лопнули барабанные перепонки. Отдача высоко отбросила оружие, и оно оказалось вровень с золотистой головой девушки; резко запахло сгоревшим бездымным порохом.
   Бортинженер недоуменно смотрел на стол. В крышке образовалась дыра с чайную чашку величиной, с блестящими рваными краями из обнажившегося металла.
   Выстрел разорвал бортинженеру руку по запястью. Отстреленная кисть валялась в стороне, между креслами пилотов, из размозженной плоти торчала кость. Кисть дергалась, как искалеченное насекомое.
   – Идите на посадку, – велела девушка. – На посадку – или следующим выстрелом я разнесу ему голову.
   – Гадина! – рявкнул Сирил Уоткинс, глядя на оторванную руку.
   – Если не сядете, будете виноваты в его смерти.
   Бортинженер прижал обрубок руки к животу и молча согнулся, лицо его исказилось.
   Сирил Уоткинс с трудом оторвал взгляд от искалеченной руки и посмотрел вперед. Между сигнальными огнями взлетной полосы и узкой рулежной дорожкой расстилалось большое открытое пространство, покрытое скошенной травой высотой по колено. Командир знал: почва здесь твердая и ровная.
   Рука Сирила – как будто бы сама по себе – мягко отвела назад дроссели. Гул двигателей стих, нос машины вновь опустился.
   Командир вел лайнер над полосой, пока не оказался над огнями разметки. Он не хотел, чтобы водители машин догадались о его намерении и успели помешать ему.
   «Сука, убийца, – твердил он про себя. – Грязная сволочь!»
   Он круто наклонил «боинг», нацелил его на полоску заросшей травой земли и, отключив дроссели, удерживая самолет в чуть приподнятом положении, полетел над самой травой.
   Огромная машина коснулась земли и заходила ходуном. Сирил Уоткинс отчаянно вцепился в руль, пытаясь удержать его; в то же время второй пилот переключил двигатели на реверс и до упора вдавил педаль главного тормоза.
   Мимо правого крыла промелькнули пожарные машины и бензозаправщики. Самолет едва не задел их. Изумленные лица водителей показались очень близкими и бледными – и борт 070 пронесся мимо. Скорость быстро снижалась, «боинг» встал на носовое колесо, его закачало, но он остановился прямо перед кирпичным зданием, где размещался главный радар.
   Было 7 часов 25 минут по местному времени. «Спидберд 070» совершил посадку.

   – Они сели, – объявил Кингстон Паркер. – Как вы понимаете, чтобы помешать им приземлиться, мы шли на самые крайние меры. Кстати, выбор места посадки дает ответ на один из ваших вопросов, Питер.
   – Немецкий стиль, – кивнул тот. – Дело политическое. Я согласен, сэр.
   – Значит, нам с вами предстоит увидеть наяву тот ужас, который мы обсуждали только как отвлеченную теорию… – Паркер поднес к сигаре тонкую восковую свечу, дважды затянулся и только потом продолжил: – …морального оправдания подобных действий.
   – Мы снова разойдемся во мнениях, сэр, – перебил Питер. – Морального оправдания таким действиям нет.
   – Правда? – спросил Паркер, качая головой. – А как же немецкие офицеры, убитые на улицах Парижа бойцами Сопротивления?
   – Была война! – воскликнул Питер.
   – Может быть, группа, захватившая «ноль семидесятый», тоже считает, что ведет войну…
   – С невинными жертвами?
   – «Хагана»[11] тоже приносила в жертву невинных, хотя сражалась за правое дело.
   – Я англичанин, доктор Паркер: не ждите, что я стану потворствовать убийству английских женщин и детей, – Питер напрягся.
   – Конечно, – согласился Паркер. – Поэтому не будем говорить о мау-мау в Кении [12] и о современной Ирландии. Но как же Французская революция или насаждение католицизма посредством немилосердных преследований и изощреннейших пыток? Имели ли эти действия моральное оправдание?
   – Я назвал бы их понятными, но достойными осуждения. Терроризм же нельзя морально оправдать ни при каких обстоятельствах. – Питер сознательно использовал это слово и увидел, как густые брови Паркера слегка приподнялись.
   – Есть терроризм сверху – и снизу. – Паркер намеренно повторил нелюбимое слово. – Определим терроризм как крайнюю форму физического или психологического принуждения, направленного на подчинение других людей воле террориста. Существует террор закона – страх перед виселицей, террор религии – страх перед адом, родительский террор – страх порки. Оправдано ли все это с точки зрения нравственности, и если да, то в большей ли степени, чем устремления слабых, бедных, политически угнетенных, бессильных жертв несправедливого общества? Если мы хотим задушить их крик протеста…
   Питер неловко подвинулся в кресле.
   – Протест, выходящий за рамки закона…
   – Законы пишут люди – почти всегда богатые и могущественные, люди их меняют – обычно после военных действий. Движение суфражисток, борьба за гражданские права в этой стране… – Паркер смолк и усмехнулся. – Простите, Питер. Я порой увлекаюсь. Гораздо труднее быть либералом, чем тираном. Тиранов редко терзают сомнения. – Паркер откинулся на спинку кресла и сделал такой жест, словно отбрасывал нечто ненужное. – Я думаю оставить вас на пару часов. Пересмотрите свои планы в связи с новым развитием событий. Но сам я уже не сомневаюсь, что мы имеем дело с политически обоснованными действиями боевиков, а не с обычной бандой похитителей, которые, как в старые добрые времена, гонятся только за наживой. Я уверен, что, прежде чем мы с вами встретимся, нам придется до некоторой степени пересмотреть свои убеждения и нравственные принципы.

   – Второй поворот направо, – негромко скомандовала Ингрид, и «боинг» повернул по траве к рулежной дорожке. Шасси, по-видимому, не пострадало, но теперь, когда самолет покинул свою естественную среду, он утратил грацию и красоту и стал тяжелым и неуклюжим.
   Девушка никогда раньше не бывала в кабине севшего «Джамбо», и высота над поверхностью произвела на нее впечатление. Эта высота пробудила в ней ощущение отстраненности, неуязвимости.
   – Теперь налево, – приказала она, и «боинг» отвернул от главного здания аэропорта к южному концу полосы. На балконе и на смотровой площадке аэровокзала уже толпились сотни любопытных, но на самой площади аэропорта всякое движение прекратилось. Брошенные машины и бензозаправщики, на бетоне ни души.
   – Остановитесь здесь. – Ингрид указала на открытую площадку в четырехстах ярдах от ближайшего здания, на полпути от накопителей к ангарам и хранилищу горючего. – На перекрестке.
   Сирил Уоткинс в мрачном молчании выполнил приказ и повернулся на сиденье:
   – Мне нужно вызвать санитарную машину, чтобы его увезли.
   Второй пилот и стюардесса уложили бортинженера на пол рубки, у самого выхода. С помощью льняных салфеток они пытались перевязать рану и остановить кровотечение. Запах бездымного пороха смешивался теперь с запахом свежей крови.
   – Из самолета никто не выйдет. – Девушка покачала головой. – Он слишком много знает о нас.
   – Господи, Ингрид, ему нужна медицинская помощь!
   – На борту триста врачей, – равнодушно ответила она. – Лучших в мире. Двое из них могут пройти сюда и заняться им.
   Она присела боком на окровавленный стол бортинженера и взяла в руки микрофон внутренней связи. Даже в гневе Сирил Уоткинс отметил: всего один раз посмотрев, что к чему, она уверенно справилась со сложным оборудованием связи. Очень сообразительная и хорошо обученная дамочка.
   – Дамы и господа, мы совершили посадку в аэропорту Йоханнесбурга. Здесь мы пробудем долго, может быть, несколько дней или даже недель. Потребуется все наше терпение, и должна предупредить, всякое непослушание будет сурово наказано. Уже была предпринята попытка сопротивления. В результате один из членов экипажа получил серьезное ранение и может умереть. Подобные случаи нам больше не нужны. Однако я снова предупреждаю вас, что при необходимости мои бойцы и я станем стрелять не колеблясь или даже взорвем гранаты, размещенные над вашими головами.
   Она помолчала и подождала, пока войдут два врача. Они склонились над раненым. От шока тот дрожал, как в лихорадке, белая рубашка была обильно забрызгана кровью. Девушка не проявила никакой озабоченности, никакого колебания, и спокойно продолжала:
   – Двое моих бойцов сейчас пройдут по рядам и соберут паспорта. Пожалуйста, приготовьте документы.
   Она чуть повела глазами, уловив какое-то движение. Из-за служебных ангаров появились четыре бронированных машины. Это была местная версия французских броневиков: высокие тяжелые шины, башня и непропорционально длинный орудийный ствол, нацеленный вперед. Бронемашины осторожно повернули и остановились за триста ярдов от «боинга» в четырех точках – против концов крыльев, хвоста и носа; теперь длинные стволы смотрели на самолет.
   Девушка презрительно следила за тяжелой техникой, пока перед ней не остановился один из врачей, полный, невысокий, лысеющий – но храбрый.
   – Этого человека нужно немедленно отправить в больницу.
   – Об этом не может быть и речи.
   – Я настаиваю. Его жизнь в опасности.
   – Все наши жизни в опасности, доктор. – Она помолчала и подождала, чтобы до него дошло. – Напишите, что вам необходимо. Я позабочусь, чтобы вы все получили.

   – Они уже шестнадцать часов на земле, но единственный контакт до сих пор – требование медикаментов и подключения к магистральной электролинии. – Кингстон Паркер снял пиджак и расслабил узел галстука – это единственное говорило о длительном бдении.
   Питер Страйд кивнул, глядя на экран.
   – Какие выводы сделали ваши врачи по списку медикаментов? – спросил он.
   – Похоже на огнестрельное ранение. Группа крови – третья положительная, довольно редкая, но она указана в служебных данных у одного члена экипажа. Десять литров плазмалита В, установка для переливания крови, шприцы, морфий, пенициллин для инъекций, противостолбнячная сыворотка – все необходимое для лечения серьезной травмы.
   – Они подключены к стационарному источнику питания? – спросил Питер.
   – Да, иначе четыреста человек уже задохнулись бы без кондиционирования. Администрация аэропорта провела кабель и подключила его к внешнему источнику питания. Теперь все системы самолета, даже кухонное оборудование, действуют.
   – Значит, мы в любое время можем отключить их. – Питер сделал пометку в блокноте. – Никаких требований? Никаких переговоров?
   – Нет, ничего. Они вроде бы хорошо понимают, как вести себя в таких обстоятельствах… в отличие от наших друзей – страны, где они сели. Похоже, нам придется иметь дело с менталитетом типа Уайатта Эрпа…[13] – Паркер помолчал. – Простите, Уайатт Эрп – шериф с Дикого Запада…
   – Я видел фильм и читал книгу, – бросил Питер.
   – Ну так вот. Южноафриканцы горят желанием взять самолет штурмом, а наш и ваш послы с трудом удерживают их от этого. Эти ребята готовы пинком открыть двери салуна и ворваться туда, паля из шестизарядных револьверов. Наверно, они тоже видели этот фильм.
   По спине Питера прошел холодок ужаса.
   – Это была бы катастрофа, – быстро сказал он. – Те, в самолете, настроены решительно.
   – Убеждать меня вам не нужно, – хмыкнул Паркер. – Сколько вам еще лететь до «Яна Смита»?
   – Семь минут назад мы пересекли реку Замбези. – Питер искоса бросил взгляд в перплексовое окно, но землю внизу скрывали облака и дымка. – Лететь еще два часа десять минут, а штурмовая группа – в трех часах сорока минутах за нами.
   – Ну хорошо, Питер. Мне снова пора связаться с ними. Правительство Южной Африки назначило срочное заседание всех членов кабинета, на нем в качестве советников и наблюдателей присутствуют оба наших посла. Мне кажется, пора сообщить им о существовании «Атласа». – Он ненадолго умолк. – По крайней мере, теперь у нас есть оправдание существования «Атласа», Питер. Единая организация, способная действовать, невзирая на границы, быстро и самостоятельно. Вы должны знать, что я уже получил согласие президента и вашего премьер-министра на операцию «Дельта» – под мою ответственность…
   Операция «Дельта» – это собственно боевая операция.
   – …но еще раз должен подчеркнуть, что разрешу «Дельту» только в самом крайнем случае. Вначале я хочу услышать и обдумать их требования, и в этом смысле мы готовы к переговорам…
   Кингстон Паркер продолжал говорить, а Питер Страйд опустил голову и закрыл подбородок рукой, скрывая раздражение. Они вновь затронули спорную тему, и ему снова придется выразить несогласие.
   – Всякий раз как вы позволяете боевику уйти невредимым после теракта, вы создаете условия для новых.
   – Разрешение на этап «Дельта» у меня есть, – повторил Паркер резко, – но я хочу, чтобы вам было ясно: я использую его только в крайнем случае. Мы не банда убийц, генерал Страйд. – Паркер кивнул своему помощнику за пределами экрана. – Я на связи с Южно-Африканским правительством, расскажу об «Атласе».
   Экран потемнел.
   Питер Страйд вскочил и попробовал походить между сиденьями, но места для его высокой фигуры было мало, и он в досаде опять упал в кресло.

   В одном из помещений западного крыла Пентагона Кингстон Паркер встал из-за стола связи. Два техника-связиста уступили ему дорогу, а личный секретарь открыл дверь во внутренние помещения.
   Для такого крупного человека Паркер двигался с удивительным изяществом, в его теле не было ни капли лишнего жира, только крупные крепкие кости и поджарая плоть. Одет он был в дорогой костюм, отлично сшитый – лучший, какой могла предложить Пятая авеню, – но заношенный почти до дыр. Воротничок рубашки тоже чуть махрился, носы итальянских туфель сносились. По-видимому, Паркер был совершенно равнодушен к одежде. Но носил он ее с определенным щегольством и выглядел лет на десять моложе своих пятидесяти трех, лишь несколько серебряных прядок сверкали в его густой шевелюре.
   Внутренние помещения, меблированные со спартанской скромностью, создавали впечатление утилитарности и безликости, как во всяком правительственном учреждении. Паркеру здесь принадлежали только книги, занимавшие множество полок, и рояль. «Бехштейн» казался чересчур большим для кабинета; проходя мимо него, Паркер легко провел рукой по клавишам, но не задержался и направился дальше, к столу.
   Усевшись во вращающееся кресло, он принялся просматривать десятки лежавших на столе папок с разведданными, последние затребованные им распечатки. Биографии, оценки и характеристики всех участников операции со «Спидберд 070».
   Здесь были досье на обоих послов – розовые обложки с пометкой «Только для руководителей департаментов» свидетельствовали о высочайшем уровне секретности. Четыре зеленые папки – меньший уровень секретности – содержали материалы по членам Южно-Африканского правительства, имеющим право принимать решения в условиях чрезвычайного положения. В самой толстой папке хранились данные на премьер-министра Южно-Африканской Республики. Паркер в который раз бегло отметил: во время Второй мировой войны этот человек был брошен пробританским правительством генерала Яна Смита в тюрьму за то, что вел вооруженную борьбу против участия свой страны в этой войне. Паркер задумался о том, как теперь этот человек отнесется к вооруженным боевикам нового поколения.
   Лежали здесь и досье на министров обороны и юстиции, тонкие папки начальника полиции и его заместителя, облеченных властью принимать необходимые решения на месте. Из всех этих людей только премьер-министр отличался сильным характером – мощный, похожий на бульдога, на него нелегко повлиять, нелегко разубедить. Кингстон Паркер инстинктивно чувствовал: высшая власть – здесь.
   В самом низу стопки ждала еще одна розовая папка; ее листали так часто, что картонная обложка протерлась на сгибе. Первые записи были сделаны два года назад, и с тех пор папка ежеквартально пополнялась.
   Заголовок: «СТРАЙД ПИТЕР ЧАРЛЬЗ»; и пометка: только для руководителя «Атласа» .
   Кингстон Паркер, вероятно, мог бы процитировать содержимое этой папки наизусть. Тем не менее он развязал тесемки и раскрыл папку у себя на коленях.
   Попыхивая трубкой, он начал перелистывать страницы досье.
   Вначале основные жизненные вехи. Родился в тридцать девятом, имеет брата-близнеца, отец – военный, погиб через три года после рождения сыновей, когда танковая бригада, которой он командовал, встретилась в пустынях Северной Африки с сокрушительным ударом корпуса Эрвина Роммеля. Старший из близнецов унаследовал титул баронета, Питер пошел по хорошо известному в таких семьях пути: Харроу и Сандхерст [14]; впрочем, Питер уже тогда изумлял семью необыкновенными успехами в учебе и явным нежеланием заниматься командными видами спорта, которым предпочитал гольф, теннис и длительные пробежки.
   Тут Кингстон Паркер ненадолго задумался. Вот первые проявления норова, который порой приводит в замешательство даже его. Паркер, испытывавший общее для интеллектуалов презрение к военным, предпочел бы иметь дело с человеком, который больше отвечает расхожему представлению о крепколобом солдате.
   Когда юный Питер Страйд пошел служить в часть, которой когда-то командовал его отец, казалось, что его недюжинный интеллект наконец-то направлен в обычное русло, а тяга к независимости в мыслях и действиях усмирена, хотя и не забыта… А потом часть направили на Кипр в момент предельного обострения внутренней политической обстановки. Через неделю молодой Питер Страйд был временно откомандирован в распоряжение армейской разведки, причем командир дал ему самую похвальную рекомендацию. Вероятно, он тоже начал понимать: трудно удержать чудо-дитя рядом с офицерской столовой.
   В тот раз военное ведомство сделало удивительно верный выбор. За следующие шестнадцать лет Страйд не допустил ни единой ошибки, если не считать брака, завершившегося через два года разводом. Останься он в своей части, это могло бы отразиться на его карьере, но после Кипра продвижение Страйда по служебной лестнице оказалось таким же нетиповым и стремительным, как его мышление.
   С тех пор он отточил свои способности и приобрел новые при выполнении десятков сложных заданий; вопреки традициям британской армии, он еще до тридцати лет стал старшим офицером.
   У него появились влиятельные друзья и сторонники по обе стороны Атлантики и в штаб-квартире НАТО. Проведя три года в Брюсселе, он был произведен в генерал-майоры и назначен начальником английской разведки в Ирландии. Этой работе он отдавал все свои способности, вкладывал в нее всю свою одержимость.
   Именно ему Англия была обязана значительным прогрессом в подавлении ирландского терроризма; Питер серьезно изучил вопросы партизанской войны в городе, психологию и менталитет боевиков и внес очень большой вклад в эту область исследований.
   В конце концов была сформулирована концепция «Атласа», и Питер, естественно, возглавил список возможных претендентов на пост главы новой организации. Казалось, изберут именно его: американцев поразила глубина его исследования, а друзья по НАТО не забыли о нем. В принципе его кандидатуру одобрили. Однако в последний момент возникло ожесточенное сопротивление назначению профессионального военного на такую деликатную должность. Сопротивление возникло одновременно и в Уайтхолле, и в Вашингтоне – и победило.
   Кингстон Паркер выколотил трубку, пересек комнату и положил папку на пюпитр рояля. Сел и, по-прежнему глядя в печатные страницы, заиграл.
   Поток музыки, прекрасные воздушные звуки Листа не мешали ему думать, скорее помогали.
   Паркер с самого начала не хотел назначения Страйда, считая его опасным и предчувствуя, что честолюбие и устремления генерала трудно будет контролировать. Паркер предпочел бы собственных выдвиженцев: Таннера, который командовал сейчас «Меркурием», или Колина Нобла; он ожидал, что Страйд откажется от должности, которая явно не соответствует его возможностям и таланту.
   Однако Страйд принял назначение и возглавил «Тор». Паркер подозревал, что за этим скрывается необычная мотивировка, и постарался при первой же возможности лично изучить Страйда. В пяти различных случаях он приказывал Страйду прибыть в Вашингтон и сосредоточивал на нем всю силу своего личного обаяния. Он даже пригласил генерала пожить в своем нью-йоркском доме, немало часов посвятил беседам на самые разные темы – и вынес из этих бесед опасливое уважение к уму этого человека, в то же время придя к твердому заключению относительно его будущего в «Атласе».
   Паркер перелистнул страницу «Оценка личности». Он давно привык начинать поиск слабых мест своих противников с промежности. Страйд не выказывал никаких необычных сексуальных предпочтений. Несомненно не гомосексуалист, напротив. В досье имелся список женщин, с которыми у Страйда после развода была связь: свыше десяти имен. Но все в тайне и с соблюдением приличий. Три дамы из списка были замужем, но не за его подчиненными и вообще не имели отношения к военным или к людям, которые могли бы как-то повлиять на карьеру Страйда.
   У всех этих женщин было нечто общее: все высокие, умные и преуспевающие. Одна – журналистка, чью колонку печатало множество изданий, другая – бывшая модель, занявшаяся конструированием и изготовлением одежды и завоевавшая себе место на этом специфическом рынке в Лондоне и в Европе. Примадонна Шекспировского королевского театра… Паркер просмотрел список: сам он не уважал и не терпел людей, которые уступали требованиям своей плоти. Приучив себя к монашескому целомудрию, всю свою сексуальную энергию Паркер преобразовал в умственную; с другой стороны, этот человек, Страйд, вполне мог иметь две или даже три связи одновременно.
   Паркер перешел ко второй слабости. Наследство Страйда очень пострадало от грабительских английских налогов, но и сейчас годовой доход генерала превышал двадцать тысяч фунтов стерлингов, а если прибавить к этому генерал-майорское жалованье и различные надбавки, Страйд вполне мог позволить себе жить безбедно. И даже экстравагантное хобби: он собирал редкие книги (а также, ядовито отметил про себя Паркер, еще более экстравагантную коллекцию редких женщин).
   Впрочем, никаких следов незаконных доходов не было: ни счетов в швейцарских банках, ни вкладов в золоте, ни собственности за рубежом, ни владения компаниями, во главе которых стояли бы подставные лица, – а Паркер чрезвычайно тщательно искал эти следы: они означали бы получение дополнительной платы, возможно, от иностранных государств. Такому человеку, как Страйд, было что предложить, и цены он мог назначать сам, но, кажется, этого не делал.
   Страйд не курил; Паркер вытащил изо рта свою старую вересковую трубку и несколько мгновений любовно разглядывал ее. Одна из его немногих слабостей, достаточно безобидная, что бы ни утверждал главный военный хирург США. Паркер вновь крепко зажал трубку в зубах.
   Страйд употреблял алкоголь – умеренно, и слыл знатоком вин. Иногда играл на скачках, но для него это было скорее своего рода социальное общение, нежели серьезное увлечение. Никаких следов пристрастия к другим азартным играм. Вдобавок генерал не охотился и не стрелял, то есть пренебрегал двумя исконными развлечениями английского джентльмена. «Возможно, он по неким нравственным соображениям не одобряет виды спорта, связанные с кровопролитием, – подумал Паркер, – хотя это маловероятно, поскольку Страйд великолепно владеет ружьем и пистолетом. На Мюнхенской олимпиаде он входил в английскую сборную, завоевал золотую медаль в стрельбе из пистолета с пятидксяти метров и до сих пор ежедневно не менее часа проводил в тире».
   Паркер обратился к медицинским документам. Великолепная физиология. В тридцать девять лет Страйд весил на один фунт меньше, чем в двадцать один год, и по-прежнему был тренированным, как солдат на передовой. Паркер отметил, что за последний месяц Страйд шестнадцать раз прыгал с парашютом. А вот времени на гольф после прихода в «Атлас» у генерала не оставалось, хотя во время службы в штабе НАТО Страйд давал другим игрокам большую фору.
   Паркер закрыл досье и негромко заиграл, но ни прикосновение к прохладным клавишам, ни чарующие звуки знакомой музыки не могли хотя бы отчасти унять его беспокойство. Досье было подробное, но давало ответ не на все вопросы. Например, почему Страйд согласился принять «Тор» – он был не из тех, кто действует необдуманно. Но больше всего Паркера занимал навязчивый вопрос, насколько в этом человеке сильна привычка к независимому мышлению, до какой степени развито честолюбие, куда способен привести острый ум. Короче говоря, какую угрозу этот человек способен представлять для «Атласа» на пути к выполнению этой организацией ее главной задачи.
   – Доктор Паркер, сэр… – Помощник негромко постучался и вошел. – Есть новости.
   Паркер негромко вздохнул.
   – Иду, – сказал он, из-под длинных сильных пальцев вырвались последние печальные и прекрасные звуки, и он поднялся.

   «Хокер» почти неслышно снижался. На высоте пять тысяч футов пилот выключил двигатели и более не касался рычагов управления. Самолет, планируя, пролетел над самой автостоянкой, над оградой летного поля и коснулся земли в двадцати ярдах за полосатой разметкой начала взлетно-посадочной полосы «один пять». И сразу включил максимальное торможение. «Один пять» – вспомогательная поперечная полоса, а у «Хокера» очень короткий пробег. От «Спидберда 070», стоявшего на главной полосе, его полностью скрывали здания аэропорта.
   Пилот развернул «Хокер» на 360 градусов и осторожно, на самой малой скорости, лишь бы самолет двигался, вернулся на полосу «один пять».
   – Отлично, – похвалил Питер Страйд, сидевший в кресле позади пилота. Он был почти уверен, что никто на борту 070 не заметил их появления. – Нам приготовили укрытие, там можно будет подключиться к магистрали, это в северной части… – Питер смолк, увидев, что им машет работник аэропорта; дальше виднелась тесная кучка ожидающих – четыре человека. Трое в камуфляже, а четвертый – в аккуратном синем мундире с золотыми нашивками старшего офицера Южно-Африканской полиции и в фуражке.
   Офицер первым встретил Питера, когда тот спустился по трапу.
   – Принслоу, – представился он, и они обменялись рукопожатием, – генерал-лейтенант.
   Старше Питера по званию, но не армейский, а из полиции. Крепкий, чуть полноватый, не моложе пятидесяти пяти. Очки в стальной оправе. Тяжелые черты лица, мясистые щеки и губы – такие Питер часто видел у голландских и бельгийских крестьян, когда служил в Голландии. Человек земной, суровый и консервативный.
   – Позвольте представить комманданта Бунзайера.
   «Коммандант» – армейское звание, равное полковнику. Этот моложе, но с таким же сильным акцентом и такими же тяжелыми чертами лица. Высокий, всего на дюйм ниже Питера. Оба южноафриканца смотрели недовольно, с подозрением, и причина этого сразу же стала ясна.
   – Мне сообщили, что я поступаю в ваше распоряжение, генерал.
   Офицеры слегка передвинулись и теперь стояли лицом друг к другу. Питер сразу понял: не вся враждебность нацелена на него. И здесь армия не дружила с полицией. Питер снова подумал, как выгодно отличается в этом отношении «Атлас».
   Одна-единственная четко проведенная вертикаль подчиненности и ответственности совершенно необходима. Питер вспомнил перестрелку в аэропорту Ларнаки между египетскими коммандос и национальной гвардией Кипра. Террористы ушли без единой царапины, а взлетное поле было усеяно горящими обломками египетского транспортного самолета и десятками мертвых и умирающих египтян и киприотов.
   Первый принцип стратегии террористов – наносить удар там, где перекрываются зоны ответственности разных государств. «Атлас» преодолевал эту трудность.
   – Спасибо. – Питер без всякой рисовки принял командование. – Моя штурмовая группа высадится через три часа. Разумеется, мы используем силу только в крайнем случае, но если до этого дойдет, я задействую исключительно бойцов «Атласа». Хочу, чтобы вы поняли это с самого начала. – Он увидел, как разочарованно дернулся рот одного из офицеров.
   – Мои люди специально обучены…
   – Самолет английский, большинство заложников англичане и американцы. Это политическое решение, полковник. Но я буду приветствовать вашу помощь в других сферах, – тактично отверг его предложение Питер. – Прежде всего подскажите, пожалуйста, где нам разместить оборудование для наблюдения. А потом вместе осмотрим местность.
* * *
   Питер без труда нашел, где разместить свой передовой наблюдательный пункт – в кабинете управляющего службами аэропорта, просторной и скудно обставленной комнате на третьем этаже здания аэровокзала. Оттуда открывался вид на всю зонуобслуживания и южную часть полосы, где стоял «боинг».
   Когда отсюда эвакуировали служащих, окна оставили открытыми, и менять что-либо в помещении не требовалось.
   Сверху нависал смотровой балкон, он затенял кабинет, и любому наблюдателю, даже с помощью сильной оптики, не удалось бы заглянуть внутрь. Очевидно, похитители ожидали, что за ними будут наблюдать сверху, из стеклянной башни диспетчерской. Любое преимущество, пусть даже такое незначительное, могло оказаться важным.
   Оборудование для наблюдения было компактным и легким, телевизионные камеры – не больше восьмимиллиметровой модели для домашнего использования; такую камеру вместе с алюминиевым треножником человек может унести в одной руке. Однако камера давала электронное увеличение изображения до эквивалента 800-миллиметровой фокусной длины; это изображение выводилось на панель управления «Хокера» и одновременно записывалось на видео.
   Усилитель звука был более громоздким, но тоже легким, четырехфутовая тарелка-антенна с микрофоном в центре. Телескопический прицел позволял нацелить усилитель на источник звука со снайперской точностью. Направив его на губы человека в восьмистах ярдах от наблюдателя, можно было слышать речь нормальной громкости; звук также передавался в оперативный штаб и записывался на магнитофон.
   В кабинете разместились два связиста Питера с достаточным запасом кофе и пончиков, а Питер в сопровождении южноафриканского полковника и своего штаба отправился наверх, в стеклянную диспетчерскую.

   Из башни открывался вид на все летное поле, ангары и зону обслуживания. Сейчас там оставались только военные.
   – Все въезды в аэропорт перекрыты. Впускают только пассажиров с билетами и разрешением на вылет; никаких любителей ужасов; используется только северное крыло аэровокзала.
   Питер кивнул и повернулся к старшему диспетчеру.
   – Что с вылетами?
   – Мы отказали всем частным рейсам, прилетающим и улетающим. Все местные рейсы перенесены в аэропорты Лансерия и Джермистон. Сейчас мы принимаем и обслуживаем только международные полеты по расписанию, но примерно с трехчасовым опозданием.
   – Не приближаются ли к «ноль семидесятому» другие самолеты?
   – К счастью, зал международных вылетов расположен дальше всех, подъездные пути в южной части аэропорта закрыты. Как видите, мы очистили всю зону; три самолета «Южно-Африканских авиалиний» проходят осмотр и обслуживание, но ближе чем в тысяче ярдов от «ноль семидесятого» никаких самолетов нет.
   – Возможно, придется перекрыть все движение, если… – Питер помолчал, – …вернее, когда начнутся осложнения.
   – Хорошо, сэр.
   – А пока продолжайте действовать в том же духе. – Питер поднял бинокль и снова очень тщательно осмотрел огромный «боинг».
   Тот стоял особняком, тихий и с виду пустой. Яркая веселая раскраска придавала ему праздничный вид. Красные, синие и белые полосы сверкали на солнце высокого вельда. Самолет стоял боком к башне, все иллюминаторы и двери были закрыты.
   Питер медленно прошелся взглядом по длинному ряду перплексовых иллюминаторов на фюзеляже, но на каждом была опущена темная шторка, и круглые окна походили на глаза мертвого насекомого.
   Питер перевел взгляд чуть выше – на фонарь пилотской кабины. Он был завешен изнутри одеялами, не позволявшими видеть экипаж или похитителей – или стрелять по кабине, хотя до ближайшего угла аэровокзала было не больше четырехсот ярдов. С новыми оптическими прицелами опытные снайперы «Тора» могли с такого расстояния вогнать пулю в любой глаз человека, на выбор.
   По бетону рулежной дорожки вился тонкий черный электрический кабель, соединявший самолет с источником электроэнергии, – длинная уязвимая пуповина. Питер задумчиво рассмотрел кабель, потом оглядел четыре броневика и, озабоченный, слегка наморщил лоб.
   – Полковник, пожалуйста, отзовите эти машины. – Он старался скрыть раздражение. – С задраенными башнями ваши экипажи там поджариваются, как рождественские гуси.
   – Генерал, считаю своим долгом… – начал Бунзейер, но Питер опустил бинокль и улыбнулся. Очаровательная дружеская улыбка застала полковника врасплох: до сих пор лицо Питера оставалось строгим и неулыбчивым. Но глаза Страйда не улыбались, они смотрели сурово.
   – Я хочу по возможности разрядить атмосферу. – Необходимость давать объяснения раздражала Питера, но он продолжал улыбаться. – Тот, на кого нацелены четыре пушки, более склонен к жестким решениям и может сам спустить курок. Держите их поблизости на всякий случай, если угодно, но уберите с глаз долой – и дайте им отдохнуть.
   Полковник с недовольным видом передал приказ по рации, висевшей у него на поясе, и броневики тотчас ожили и медленно скрылись за ангарами. Питер без всяких угрызений совести продолжил:
   – Сколько людей вы развернули? – Он указал на цепь солдат вдоль смотрового балкона, а после на головы у ангаров, заметные на голубом фоне африканского неба.
   – Двести тридцать человек.
   – Уберите, – приказал Питер, – и пусть в самолете видят, что ваши люди уходят.
   – Всех? – недоверчиво переспросил полковник.
   – Всех, – подтвердил Питер, и его улыбка превратилась в оскал, – да поживее.
   Бунзейер усваивал быстро, а потому сразу поднес рацию ко рту. Несколько минут солдаты на балконе строились, потом строем ушли. Над парапетом отчетливо просматривались стальные каски и стволы. Все это должны были увидеть в «боинге».
   – Вы обращаетесь с этими… с этими скотами… – в голосе полковника звучал сдерживаемый гнев, – …чересчур мягко.
   Питер прекрасно знал, что его ожидает.
   – Если вы не прекратите размахивать пистолетом у них под носом, полковник, они все время будут настороже. Пусть немного успокоятся, расслабятся, почувствуют себя уверенней.
   Он говорил, не отрываясь от бинокля, выбирая взглядом опытного солдата позиции для своей четверки снайперов. Вряд ли их удастся задействовать – их задача уложить всех террористов одновременно, – но по дренажной канаве можно подобраться к небольшой постройке, где размещается один из радаров и маяки срочной посадки. Постройка находится в тылу противника. Вряд ли похитители ожидают обстрела оттуда. Точка за точкой Питер рассматривал диспозицию, записывал наблюдения в небольшой переплетенный в кожу блокнот, разглядывал крупномасштабную карту аэропорта, рассчитывал градиенты и углы полей обстрела, подыскивал укрытия, определял «время выполнения задачи», если боевики выйдут из ближайшего укрытия; пытался найти новые решения, перехитрить врага, по-прежнему безликого и потому бесконечно грозного.
   Потребовался час напряженной работы, прежде чем он почувствовал удовлетворение. Теперь он может сообщить о своем решении Колину Ноблу, приближающемуся на борту «Геркулеса», и через четыре минуты после того, как шасси самолета коснется земли, все его люди с их разнообразными умениями и сноровками займут нужные позиции.
   Питер оторвался от карты и сунул блокнот в нагрудный карман. Снова внимательно оглядел в бинокль безмолвный самолет с зашторенными иллюминаторами – но на этот раз позволил себе роскошь эмоций.
   Он почувствовал, как из недр его души поднимаются гнев и ненависть, как убыстряется ток крови и напрягаются мышцы живота и бедер.
   Снова перед ним многоглавое чудовище. Залегло в засаде, готовое к прыжку, ждет, как бывало уже не раз.
   Ему вдруг вспомнились осколки стекла на булыжных мостовых Белфаста, сверкавшие под фонарями, как алмазы; вспомнился густой запах взрывчатки и крови.
   Вспомнилась мертвая молодая женщина у тротуара перед развороченным нутром фешенебельного лондонского ресторана. Взрыв обнажил ее прекрасное юное тело, оставив только обрывки кружевного французского белья.
   Вспомнилась семья – отец, мать, трое маленьких детей, – сгоревшая в своей машине; их обугленные тела корчились в пламени, словно исполняя жуткий медленный танец. С того дня Питер не мог есть жареную свинину.
   Вспомнились испуганные глаза ребенка, глядящие сквозь кровавую маску; рядом с девочкой – ее оторванная рука, бледные пальцы еще сжимают маленькую грязную тряпичную куклу.
   Эти разрозненные картины мелькали в его памяти, питая ненависть, пока та не заполнила все его существо; от нее защипало глаза, и пришлось опустить бинокль и вытереть их тыльной стороной ладони.
   Вот враг, с которым он уже встречался. Однако чутье предостерегало: с их последней встречи враг стал сильнее, потерял последнее сходство с человеком. Питер старался обуздать ненависть, чтобы та не мешала ему рассуждать здраво – впереди ждали трудные часы и дни. Но чувство было слишком сильно, а он сдерживал его слишком долго.
   Ему чудился в этой ненависти вражий голос. Именно ненависть питала извращенную философию и чудовищные действия врага; опуститься до ненависти значило опуститься на дочеловеческий уровень. Но ненависть не сдавалась.
   Питер Страйд полностью отдавал себе отчет в том, что источник этой ненависти – не только память об ужасной смерти и искалеченных телах, которых он навидался в прошлом. Скорее ее породила угроза, которую враг представлял для всего общества, цивилизованных порядков, законности. Если позволить злу восторжествовать, писать законы станут революционеры с безумным взглядом и зажатым в кулаке пистолетом, править миром – разрушители, а не созидатели. Подобная возможность вызывала у Питера Страйда еще большее отвращение, чем кровь и насилие, и ненависть его была ненавистью солдата. Ибо только солдат знает, что такое ужасы войны.
   Инстинкт бойца призывал его немедленно выступить и уничтожить врага, но ученый и философ в нем предупреждал: еще не время – и огромным усилием воли Питер обуздал свое желание.
   В то же время он понимал, что поставил под угрозу всю свою карьеру именно ради этого момента, этой непосредственной встречи со злом.
   Когда ему не дали возглавить «Атлас» и взамен назначили политика, Питеру следовало бы отклонить назначение на меньшую должность в той же организации. Перед ним открывались иные возможности, но он предпочел остаться в проекте – и надеялся, что никто не почувствовал глубину его негодования. Бог свидетель, у Кингстона Паркера с тех пор не было оснований жаловаться. Никто в «Атласе» не работал с большей отдачей, и Питер много раз доказывал свою верность.
   Теперь ему казалось, что все это было не зря – миг, ради которого трудился Питер, наконец наступил. Там, на раскаленном бетоне под африканским солнцем, его ждал враг – не на тихом зеленом острове под дождем, не на грязных улицах густонаселенного города, но это был все тот же старый враг, и Питер знал: его время пришло.

   Когда Питер забрался в салон «Хокера», превращенный в его штаб-квартиру, и опустился в кожаное кресло, связь уже установили, и на главном экране был Колин Нобл. На правом верхнем экране помещалось панорамное изображение южной части главной полосы; в самом его центре, как орел в гнезде, сидел «боинг». На другом экране виднелась пилотская кабина самолета при максимальном увеличении, с такими четкими подробностями, что Питер без труда прочел на ярлычке название фирмы, изготовившей одеяло, которым занавесили окно. На третьем экране была диспетчерская: на переднем плане перед экранами радаров – сотрудники в рубашках с коротким рукавом, а у них за спиной, за большими окнами, все тот же «боинг». Камеры час назад установили в здании аэропорта. Еще один экран оставался темным. Главный экран заполнило знакомое добродушное лицо Колина Нобла.
   – Будь у тебя кавалерия, а не десант, – усмехнулся Питер, – ты был бы здесь еще вчера…
   – Куда торопиться, приятель? Я вижу, веселье еще не началось. – Колин улыбнулся с экрана и сдвинул бейсболку на затылок.
   – В точку, – согласился Питер. – Мы даже не знаем, кто организовал эту гулянку. Какова последняя оценка времени прибытия?
   – Ветер попутный… Будем через час двадцать две, считая с этого момента, – ответил Колин.
   – Ну хорошо, перейдем к делу, – сказал Питер и начал знакомить Нобла со своими решениями, сверяясь с записями в блокноте. Иногда он просил операторов сменить кадр, и те в соответствии с его указаниями давали панораму или крупный план, показывали радарную станцию или вентиляторы служебного ангара, за которыми Питер решил поместить снайперов. Изображение передавалось и в просторный трюм «Геркулеса», чтобы те, кто займет ту или иную позицию, могли заранее изучить ее и тщательно подготовиться. Оно же с незначительным искажением передавалось через спутник на экран в центральном штабе «Атласа» в западном крыле Пентагона. Развалившись в кресле, точно старый лев, Кингстон Паркер следил за каждым словом разговора и отвлекся лишь однажды, когда помощник принес ему телексы. И немедленно распорядился выйти на связь с Питером.
   – Простите за вмешательство, Питер, но у нас есть полезные сведения. Предположив, что боевики сели на «ноль семидесятый» в Маэ, мы связались с сейшельской полицией и попросили проверить список пассажиров. Там на борт поднялось пятнадцать человек, десять из них – жители Сейшел. Местный торговец с женой и восемь детей в возрасте от восьми до четырнадцати лет. Это дети служащих, нанятых правительством Сейшел для работы по контракту; они возвращаются в свои школы к новому учебному году.
   Питер ощутил, как на него огромной тяжестью наваливается ужас. Дети. Почему-то юные жизни казались более важными и хрупкими. Но Паркер продолжал говорить, держа в левой руке ленту телекса, в правой – трубку и почесывая шею черенком.
   – Далее, английский бизнесмен из компании «Шелл Ойл» – он хорошо известен на острове – и четверо туристов: американка, француз и двое немцев. Эти четверо держались вместе, и таможенники и полицейские их хорошо запомнили. Две женщины и двое мужчин, все молодые. Салли-Энн Тейлор, двадцати пяти лет, американка; Хайди Хоттшаузер, двадцати четырех, и Гюнтер Ретц, двадцати пяти лет, немцы; Анри Ларусс, двадцати шести лет, француз. Полиция собрала сведения об этой четверке. Они провели две недели в отеле «Риф» близ Виктории, женщины в одном двухместном номере, мужчины – в другом. Большую часть времени плавали и загорали – до тех пор, пока пять дней назад в порт Виктории не пришла небольшая океанская яхта: тридцать пять футов, одиночное кругосветное плавание, на борту американец. С тех пор четверка все время проводила на яхте; за двадцать четыре часа до отправления «ноль семидесятого» та отплыла.
   – Если яхта доставила им вооружение и взрывчатку, значит, операцию планировали заблаговременно, – задумчиво сказал Питер. – И чертовски хорошо планировали. – Он снова почувствовал укол возбуждения: враг начинал обретать лицо, зверь обрисовался яснее – и стал еще уродливее и отвратительнее. – Имена по компьютеру пробили? – спросил он.
   Паркер кивнул:
   – Результат нулевой. Либо о них нет никаких данных, либо имена и паспорта поддельные…
   Он замолчал: на экране, показывающем диспетчерскую, возникло какое-то движение; по второму каналу связи послышался голос. Он звучал чересчур пронзительно, и техник быстро подстроил частоты. Голос оказался женским, свежим, чистым, молодым и звучал по-английски с еле заметным западно-американским акцентом.
   – Диспетчерская «Яна Смита», говорит командир группы Армии борьбы за права человека. «Спидберд ноль семь ноль» в наших руках. Примите сообщение.
   – Контакт! – выдохнул Питер. – Наконец-то контакт!
   На малом экране Колин Нобл улыбнулся и ловко перекатил сигару из одного угла рта в другой.
   – Начинается гульба, – заявил он, но в его голосе прозвучали острые, как лезвие бритвы, ноты, и этого не мог скрыть веселый тон.

   Трое членов экипажа были удалены из кабины пилотов и заняли освободившиеся места четверки.
   Ингрид превратила рубку «боинга» в свой штаб. Она быстро просматривала груду паспортов, отмечая на схеме размещения пассажиров имя и национальность каждого.
   Дверь в кухню оставалась открытой, но, если не считать гудения кондиционеров, в большом самолете было совершенно тихо. Разговоры в салонах были запрещены, и по проходам живым напоминанием об этом прохаживались коммандос в красных рубашках.
   Установили распорядок пользования туалетом: пассажир обязан вернуться на место, и только после этого можно встать следующему. Двери туалета должны были постоянно оставаться открытыми, чтобы коммандос видели вошедшего туда.
   Несмотря на тишину, в самолете царило напряжение. Мало кто из пассажиров спал – в основном дети, остальные, с напряженными осунувшимися лицами, сидели неподвижно и с ненавистью и страхом наблюдали за своими похитителями.
   В кабину вошел Анри, француз.
   – Броневики отходят, – сказал он. Стройный, с очень юным лицом и мечтательными глазами поэта. Светлые усы подковкой казались на этом лице наклеенными.
   Ингрид взглянула на него.
   – Зря ты так нервничаешь, cheri.[15] – Она покачала головой. – Все будет в порядке.
   – Я не нервничаю, – напряженно ответил юноша.
   Она добродушно усмехнулась и погладила его по щеке.
   – Я не хотела тебя обидеть. – Она притянула его лицо к себе и поцеловала Анри, глубоко просунув язык ему в рот. – Ты доказал свою храбрость – часто доказывал, – прошептала она.
   Он со стуком положил пистолет на стол и потянулся к ней. Три верхние пуговицы красной хлопчатобумажной рубашки Ингрид были расстегнуты. Она позволила ему просунуть руку и нащупать ее груди.
   Тяжелые, круглые; Анри тяжело задышал, касаясь сосков, которые сразу напряглись. Но, когда он свободной рукой хотел расстегнуть Ингрид брюки, она грубо оттолкнула его.
   – Потом, – бросила она, – когда все будет кончено. – И, наклонившись вперед, приподняла краешек одеяла, закрывавшего лобовое стекло кабины. Солнце светило очень ярко, но глаза Ингрид быстро привыкли, и она увидела над парапетом смотрового балкона цепочку голов в шлемах.
   «Значит, войска тоже убирают. Пора начинать переговоры… но пусть еще немного поварятся в собственном соку».
   Она встала, застегнулась, поправила на шее фотоаппарат, ненадолго задержалась у выхода, приводя в порядок копну золотистых волос, и медленно прошлась по всему проходу, изредка останавливаясь – то чтобы получше укрыть спящего ребенка, то чтобы внимательно выслушать жалобы беременной жены техасского нейрохирурга.
   – Вас и детей первыми выпустят из самолета, обещаю.
   Дойдя до лежащего бортинженера, она склонилась над ним.
   – Как он?
   – Сейчас спит. Я сделал ему укол морфия, – ответил толстый маленький врач, пряча глаза, чтобы она не увидела в них ненависть. Раненая рука, поднятая, чтобы остановить кровотечение, неподвижно торчала в коконе повязки. Она казалась странно короткой, на белых бинтах алела просочившаяся кровь.
   – Вы молодец, – Ингрид коснулась руки врача. – Спасибо.
   Он удивленно взглянул на нее, и она улыбнулась – такой ясной, милой улыбкой, что он смягчился.
   – Это ваша жена? – негромко, так, чтобы слышал только врач, спросила Ингрид, и он кивнул, покосившись на пухлую маленькую еврейку в соседнем кресле. – Я постараюсь, чтобы она была в числе первых, кто выйдет из самолета, – пообещала девушка. Тронутый, он поблагодарил. Ингрид встала и двинулась дальше.
   Рыжеволосый немец стоял в начале пассажирского салона, рядом с портьерой, отгораживавшей вторую кухню. Черные длинные волосы падали на плечи, на напряженном осунувшемся лице религиозного фанатика горели темные глаза. Из-за шрама поперек верхней губы казалось, что парень постоянно улыбается.
   – Курт, все в порядке? – спросила Ингрид по-немецки.
   – Жалуются на голод.
   – Покормим через два часа – но хуже, чем они ожидают, – и она презрительным взглядом обвела салон. – Толстые, – негромко сказала она, – раскормленные, жирные буржуазные свиньи. – Уходя за портьеру, она приглашающе взглянула на Курта. Тот сразу прошел туда, задернув за собой занавеску.
   – Где Карен? – спросила девушка, пока он расстегивал пояс. Ей это было очень нужно, возбуждение и кровь воспламенили ее.
   – Отдыхает – в конце салона.
   Ингрид расстегнула пуговицу на шортах и потянула вниз молнию.
   – Хорошо, Курт, – хрипло сказала она, – только быстро, очень быстро.

   Ингрид сидела на месте бортинженера, за ней стояла темноволосая девушка. Поверх красной рубахи на брюнетке был патронташ, а на бедре висел пугающе большой пистолет.
   Ингрид поднесла микрофон ко рту и заговорила, пальцами другой руки расчесывая золотистую путаницу своих прядей.
   – …Сто девяносто восемь граждан Британии. Сто сорок шесть американцев… – Она читала список заложников. – На борту сто двадцать две женщины и двадцать шесть детей моложе шестнадцати лет. – Она говорила минут пять, потом смолкла, поерзала в кресле и через плечо улыбнулась Карен. Темноволосая девушка улыбнулась в ответ, протянула узкую руку и погладила блондинку по голове.
   – Мы записали ваше сообщение.
   – Зовите меня Ингрид. – Девушку улыбнулась в микрофон, и ее улыбка стала злой. Наступило молчание. Потрясенный диспетчер приходил в себя.
   – Принято, Ингрид. Хотите еще что-нибудь сказать?
   – Да, диспетчерская. Поскольку самолет английский и свыше трехсот пассажиров – англичане и американцы, мне нужны представители посольств этих стран. В течение двух часов они должны выслушать мои условия освобождения пассажиров.
   – Оставайтесь на связи, Ингрид. Мы вернемся, как только свяжемся с послами.
   – Не шутите со мной, диспетчерская, – хлестнул голос девушки. – Мы оба прекрасно знаем, что они сейчас дышат вам в шею. Передайте, что их человек нужен мне через два часа – иначе я вынуждена буду прикончить первого заложника.

   Питер Страйд разделся до трусов. На ногах у него были только матерчатые тапочки. Ингрид настаивала на личной встрече, и Питера обрадовала возможность приблизиться к противнику.
   – Мы будем прикрывать каждый дюйм твоего пути туда и назад, – сказал Питеру Колин Нобл, суетясь около него, как тренер возле боксера перед гонгом. – Я лично подбирал стрелков.
   Снайперы были вооружены специальными, ручной сборки, «Магнумами-222» с подогнанными стволами: это оружие стреляло маленькими легкими пулями, развивающими огромную скорость и обладающими страшной убойной силой. Боеприпасы были под стать стволам: каждый патрон был изготовлен и доведен вручную. Обычные оптические прицелы и телескопические прицелы инфракрасного видения делали это оружие одинаково смертоносным и днем, и ночью. Траектория пули на протяжении семисот футов оставалась четкой и ровной. Превосходно сделанное оружие, точные механизмы, уменьшающие опасность для заложников и случайных зрителей. Легкая пуля повалит человека на землю со свирепой силой, точно напавший носорог, но застрянет в его теле и не убьет того, кто стоит за ним.
   – Ты уже весь в мыле, – хмыкнул Питер. – Они собираются говорить, не стрелять – пока.
   – Эта женщина, – предупредил Колин, – вот кто опасен.
   – Гораздо важнее стволов камеры и звукозаписывающее оборудование.
   – Я уже прошелся и раздал десяток пинков. За эти съемки ты легко получишь «Оскара» – ручаюсь. – Колин взглянул на часы. – Пора. Не заставляй даму ждать. – Он легонько сжал плечо Питера. – Держись спокойно, – сказал он, и Питер вышел на солнечный свет, подняв обе руки с раскрытыми ладонями и растопыренными пальцами.
   Тишина давила не меньше, чем сухая жара, но так и было задумано. Не желая создавать помех своему записывающему оборудованию, Питер остановил всякое движение, распорядившись выключить машины и механизмы по всей зоне обслуживания.
   Слышался только звук его шагов; Питер шел быстро, но это был самый долгий переход в его жизни, и чем ближе он подходил к самолету, тем больше тот нависал над ним. Питер понимал, его заставили раздеться почти догола не только, чтобы не дать спрятать оружие, но и стремясь поставить в невыгодное положение, вынудить чувствовать себя уязвимым. Старый трюк – в гестапо пленных всегда раздевали перед допросом, поэтому Питер держался вызывающе прямо, довольный тем, что тело у него поджарое и крепкое, а мышцы, как у спортсмена. Не хотел бы он пройти эти четыреста ярдов пузатым стариком с отвислыми грудями.
   Он прошел половину пути, когда передняя дверь, сразу за кабиной пилотов, отодвинулась назад, и в квадратном проеме появилось несколько фигур. Питер прищурился: двое, нет, трое в форме «Британских авиалиний»: два пилота и между ними – стройная фигура стюардессы.
   Они стояли плечом к плечу, но за ними виднелась еще одна голова, светловолосая. Однако освещение и угол зрения мешали разглядеть подробности.
   Подойдя ближе, он увидел: у того пилота, что постарше (справа), седые волосы, круглое румяное лицо – это Уоткинс, командир экипажа. Хороший человек. Питер читал его личное дело. Бегло скользнув взглядом по второму пилоту и стюардессе, он сосредоточил все свое внимание на том, кто стоял за ними, но только когда встал непосредственно под открытым люком, сумел ясно увидеть лицо.
   Питера поразила красота этой золотой головы, гладкое молодое загорелое лицо, потрясающая невинность широко расставленных спокойных голубых глаз… в первое мгновение он не поверил, что перед ним террористка, но тут девушка заговорила.
   – Я Ингрид, – представилась она. И Питер подумал, что самые красивые цветы бывают ядовитыми.
   – Я полномочный представитель английского и американского правительств, – ответил он и перевел взгляд на мясистое румяное лицо Уоткинса. – Сколько на борту угонщиков?
   – Никаких вопросов! – яростно рявкнула Ингрид. Сирил Уоткинс, не меняя выражения лица, вытянул вдоль бедра четыре пальца правой руки.
   Это было очень важное подтверждение тому, что они уже заподозрили, и Питер почувствовал благодарность.
   – Прежде чем мы обсудим ваши условия, я из чистой человечности хотел бы обеспечить благополучие заложников.
   – О них хорошо заботятся.
   – Нужны ли вам пища или питьевая вода?
   Девушка запрокинула голову и рассмеялась.
   – Чтобы вы подмешали туда слабительное – и мы сидели бы в дерьме? Хотите выкурить нас вонью?
   Питер не стал настаивать. Врач уже подготовил судки с начиненной препаратом едой.
   – У вас на борту раненый?
   – Никаких раненых на борту нет, – отрубила девушка, сразу перестав смеяться, но Уоткинс сложил большой и указательный палец кольцом, тем самым противореча ей, и Питер заметил на рукавах его белой рубашки засохшую кровь. – Хватит, – предупредила Ингрид Питера. – Еще один вопрос, и переговорам конец.
   – Хорошо, – не раздумывая согласился Питер. – Больше вопросов не будет.
   – Цель нашей группы – свержение жестокого, бесчеловечного неоимпериалистического фашистского режима, который держит эту страну в рабстве и нищете, отказывая большинству населения и пролетариату в основных человеческих правах.
   «А вот это, – с горечью подумал Питер, – самое скверное, что могло случиться, хоть и выражено в духе левых безумцев». Миллионы людей во всем мире мгновенно проникнутся сочувствием к угонщикам, и Питеру станет еще труднее работать. Террористы избрали «благородную» цель.
   Девушка продолжала говорить – напряженно, с почти религиозной страстностью, и, слушая ее, Питер все более убеждался, что перед ним фанатичка, отстоящая на волосок от безумия. Она выкрикивала свои обвинения и проклятия неожиданно визгливым голосом, а когда смолкла, Питер понял: эта способна на все, никакая жестокость, никакая низость ее не отпугнут. Такая не остановится и перед самоубийством, а заодно уничтожит «боинг» со всеми его пассажирами; Питер заподозрил, что она даже приветствует возможность самопожертвования, и почувствовал, как по спине прошел холодок.
   Теперь они молча глядели друг на друга; лихорадочное, фанатичное выражение сошло с лица девушки. Ингрид перевела дух. Питер, борясь с дурными предчувствиями, ждал, пока она окончательно успокоится и продолжит.
   – Первое наше требование, – девушка наконец овладела собой и проницательно посмотрела на Питера. – Наше заявление должно быть передано по всем телепрограммам Англии и Соединенных Штатов, а также по местным телеканалам. – Питер почувствовал, как его обычная ненависть к телевизору перекрывает все остальные чувства. Опустошающая разум электронная подмена мыслей, смертельно опасное изобретение, предназначенное для промывания мозгов и навязывания мнений! Он ненавидел этот ящик не меньше, чем насилие, которое тот с такой легкостью поставлял в каждый дом. – Нас должны услышать в Лос-Андже–лесе, Нью-Йорке, Лондоне и Йоханнесбурге в девятнадцать часов по местному времени…
   «Ну разумеется – в лучшее время, и средства массовой информации зубами и когтями ухватятся за новость, ибо это их хлеб насущный… порнографы насилия!» – подумал Питер.
   Высоко над ним девушка в открытом люке махнула толстым светло-желтым конвертом.
   – Здесь текст заявления и список. Сто двадцать девять имен. Все эти люди арестованы бесчеловечным полицейским режимом. В этом перечне – подлинные руководители Южной Африки. – Она бросила конверт. Он упал у ног Питера.
   – Второе наше требование – всех указанных в этом списке посадить на самолет, который предоставит местное правительство. Доставить на борт того же самолета один миллион золотых крюгеррэндов. Самолет полетит в страну, на которой остановят свой выбор освобожденные политические лидеры. Золото пойдет на создание правительства в изгнании, пока подлинные вожди местного населения не получат возможность вернуться на родину.
   Питер наклонился и поднял конверт. Он быстро подсчитывал. Один крюгеррэнд стоит по меньшей мере 170 долларов. Следовательно, угонщики требуют выкуп по меньшей мере в сто семьдесят миллионов долларов.
   Посчитал он и другое.
   – Миллион крюгеров весит больше сорока тонн, – сказал он девушке. – Как это можно поместить в самолет?
   Девушка замялась. Питер слегка утешился – оказывается, не все так тщательно продумано. Если они допустили одну небольшую ошибку, могли быть и другие.
   – Правительство предоставит достаточно транспорта для золота и арестованных, – после недолгого колебания отрезала девушка.
   – Это все? – спросил Питер; солнце жгло его обнаженную кожу, капли пота стекали по бокам. Он не ждал такого скверного поворота событий.
   – Самолет должен вылететь завтра до полудня, или мы начнем казнь заложников.
   Питера захлестнула волна ужаса: «Казнь». Девушка воспользовалась юридическим термином, и Страйд понял, что она выполнит свое обещание.
   – Когда самолет с заключенными прибудет в избранный его пассажирами пункт назначения, нам дадут условный сигнал, и мы немедленно освободим всех детей и женщин.
   – А мужчин? – спросил Питер.
   – В понедельник, шестого – через три дня – Генеральная Ассамблея ООН в Нью-Йорке должна принять резолюцию об обязательных для всех экономических санкциях по отношению к Южной Африке: полное эмбарго на торговлю нефтью и торговлю вообще, прекращение всех транспортных и иных сообщений, блокада границ и портов миротворческими силами ООН. Проведение всеобщих свободных выборов под наблюдением инспекторов ООН…
   Питер пытался предугадать требования Ингрид. Он, конечно, знал о проекте этой резолюции – его предложили Шри-Ланка и Танзания. Совет Безопасности ее несомненно отклонит. Однако выбор времени для выдвижения требований натолкнул Питера на новые и чрезвычайно тревожные соображения. У него защемило сердце. Зверь вновь сменил обличье. Захват самолета, вне всяких сомнений, не случайно произошел через три дня после выдвижения проекта резолюции. Вывод напрашивался пугающий, слишком страшный, чтобы задумываться над ним: попустительство – если не прямое пособничество террору – со стороны глав правительств разных стран…
   Девушка снова заговорила.
   – Если какой-либо член Совета Безопасности ООН – США, Британия или Франция – использует свое право вето, чтобы отклонить резолюцию, самолет и все его пассажиры взлетят на воздух.
   Питер, утратив дар речи, оцепенело глядел на светловолосую красавицу – она казалась совсем девочкой, юной и свежей.
   Когда способность говорить вернулась к нему, он прохрипел:
   – Вряд ли у вас на борту хватит взрывчатки, чтобы осуществить эту угрозу.
   Блондинка что-то сказала человеку, стоявшему за ней, и через несколько мгновений бросила к ногам Питера что-то темное и круглое.
   – Ловите! – крикнула она, и Питер удивился тяжести этого предмета. Потребовалось всего несколько мгновений, чтобы он понял, что это.
   – С электронным взрывателем! – Ингрид рассмеялась. – Их у нас столько, что я могу дать вам образец.
   Пилот, Сирил Уоткинс, пытался что-то сообщить Питеру, касаясь груди, но того занимала взрывчатка, которую он держал в руках. Он знал: одной такой гранаты достаточно, чтобы уничтожить «боинг» и всех находящихся на борту.
   «Что хочет сказать Уоткинс?»
   Пилот дотронулся до своей шеи. Питер посмотрел на шею девушки. Маленький фотоаппарат.
   «Что-то связывает этот аппарат с гранатами? Это пытается сообщить пилот?»
   Но вот девушка заговорила снова.
   – Отнесите это своим хозяевам – пусть трепещут. Их ждет гнев масс. Революция грянула, – сказала она, и дверь самолета закрылась. Питер услышал щелчок замка.
   Он повернулся и начал долгий обратный путь, держа в одной руке конверт, в другой гранату. Внутри у него все переворачивалось.

   Угловатая фигура Колина Нобла почти полностью загораживала вход в кабину «Хокера». На этот раз его лицо было серьезным, ни следа смеха в глазах или углах широкого дружелюбного рта.
   – На связи доктор Паркер, – сказал Колин Питеру, и тот, торопливо застегивая комбинезон, устремился в кабину, их оперативный штаб. – Мы записали каждое слово, и он, считай, присутствовал при этой сцене.
   – Дело плохо, Колин, – проговорил Питер.
   – Это хорошая новость, – отозвался тот. – Поговоришь с Паркером, сообщу тебе плохую.
   – Спасибо, приятель. – Питер протиснулся мимо Колина в кабину и опустился в кожаное кресло командира.
   На экране за своим столом, просматривая распечатку разговора Питера с Ингрид, сидел Кингстон Паркер – в зубах погасшая трубка, широкий лоб в хмурых складках. Паркер изучал требования террористов.
   Связист предупредил:
   – Генерал Страйд, сэр.
   Паркер поднял голову и посмотрел в камеру.
   – Питер. Мы с вами одни. Я блокировал все остальные каналы связи, а единственную запись мы потом изымем. Мне хочется сперва узнать о вашей первой реакции, а потом уже связаться с сэром Уильямом и Констеблом… – Сэр Уильям Дэвис был английским послом, а Келли Констебл – послом США в Южной Африке. – Мне нужна ваша первая, непосредственная реакция.
   – У нас серьезные неприятности, сэр, – сказал Питер, и большая голова кивнула. – Мои специалисты по оружию сейчас занимаются гранатой, но нет никаких сомнений, что угонщики в силах физически уничтожить «ноль семидесятый» со всеми, кто на борту. И, по-моему, не один раз.
   – А психологически?
   – Думаю, наша террористка – последовательница Бакунина и Жана-Поля Сартра.
   Паркер снова угрюмо кивнул, и Питер продолжал:
   – Анархисты верят, что уничтожение – единственный созидательный акт, верят, что в насилии человек воссоздает себя. Вспомните слова Сартра: когда революционер убивает, умирает тиран и рождается свободный человек.
   – Пойдет ли она этим путем? – настаивал Паркер.
   – Да, сэр, – без колебаний ответил Питер. – Прищучьте ее, и она пойдет на любую крайность – вы знаете этот образ мыслей. Разрушение прекрасно, самоуничтожение дает бессмертие. По-моему, она выберет именно этот путь.
   Паркер вздохнул и постучал черенком трубки по крупным белым зубам.
   – Да, это согласуется с нашими сведениями о ней.
   – Вы разыскали данные? – немедленно спросил Питер.
   – Мы получили первоклассную запись голоса, и компьютер сопоставил ее с изображением.
   – Кто она? – нетерпеливо перебил Питер; ему не нужно было напоминать, что, как только блондинка начала высказывать свои требования, увеличенное изображение и запись голоса ушли в компьютеры разведки.
   – Ее настоящее имя Хильда Бекер. Американка в третьем поколении, немецкого происхождения. Отец – преуспевающий дантист, овдовел в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Тридцать один год…
   Питеру показалось, что она моложе: обманула свежая, чистая кожа.
   – Коэффициент интеллекта – сто тридцать восемь. В шестьдесят пятом – шестьдесят восьмом годах училась в Колумбийском университете. Магистр современной политической истории. Член СДО – «Студенты за демократическое общество».
   – Да, – нетерпеливо сказал Питер, – знаю.
   – Активистка антивоенных кампаний периода войны во Вьетнаме. Работала над планом переправки обвиняемых в Канаду. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году арестована за хранение марихуаны, осуждена не была. Руководила беспорядками в кампусах в шестьдесят восьмом. Арестована за изготовление бомбы в университете Батлера. Освобождена. В семидесятом покинула Америку, чтобы продолжить образование в Дюссельдорфе. С семьдесят второго – доктор политэкономии. Известны ее связи с Гудрун Энслин и Хорстом Малером из группы Баадера-Мейнхоф. После обвинения в причастности к похищению и убийству Генриха Кохлера, западногерманского промышленника, ушла в подполье…
   «Ее биография – почти классический пример формирования современного революционера», – с горечью подумал Питер, – прекрасное изображение зверя».
   – По-видимому, прошла подготовку в лагерях ООП в Сирии в семьдесят шестом или семьдесят седьмом. С тех пор явных контактов нет. Принимает наркотики – производные каннабиса; бисексуальна, чрезвычайно активна в этом отношении… – Паркер поднял голову. – Это все, что у нас есть.
   – Да, – негромко повторил Питер, – такая пойдет до конца.
   – Ваши предположения и прогнозы?
   – Я считаю, что операция организована на очень высоком уровне, возможно, правительственном…
   – Доказательства! – рявкнул Паркер.
   – Совпадение во времени с принятием резолюции ООН, предложенной несколькими государствами.
   – Хорошо, продолжайте.
   – Мы впервые имеем дело с прекрасно организованным и имеющим серьезную поддержку терактом, цель которого ясна и отвечает не только скрытым интересам той или иной группировки боевиков. Нам предъявили требования, по поводу которых сто миллионов американцев и пятьдесят миллионов англичан скажут: «Черт возьми, это разумно!»
   – Продолжайте, – сказал Паркер.
   – Боевики выбрали удачную мишень – ЮАР, парию западной цивилизации. Резолюция получит сотню голосов, а массы американцев и англичан спросят себя, должны ли они жертвовать четырьмя сотнями жизней своих самых достойных граждан ради поддержки правительства, чья политика им отвратительна.
   – И? – Паркер наклонился над столом, внимательно глядя на экран. – По-вашему, они пойдут на сделку?
   – Боевики? Могут. – Питер помолчал и продолжил: – Вам известны мои взгляды, сэр. Я вообще против переговоров с этими людьми.
   – Даже в таких обстоятельствах? – спросил Паркер.
   – Особенно в таких обстоятельствах. Мои взгляды на политику этой страны совпадают с вашими, доктор Паркер. Нам выпало испытание. Какими бы справедливыми ни казались нам требования боевиков, мы должны до последнего противиться той манере, в какой они предъявлены. Если эти люди одержат победу, мы подвергнем опасности все человечество.
   – Ваша оценка возможности успешного противодействия? – вдруг спросил Паркер, и хотя Питер понимал, что этот вопрос будет задан, он некоторое время колебался.
   – Полчаса назад я ставил бы десять против одного, что смогу осуществить этап «Дельта» ценой жертв только среди захватчиков.
   – А теперь?
   – Теперь я знаю, что это не одурманенные фанатики. Они, вероятно, подготовлены и вооружены не хуже нас, а операция готовилась годами.
   – Каковы же наши возможности?
   – Я сказал бы, что золотой середины нет. Потерпев неудачу, мы получим сто процентов жертв. Погибнут все на борту и вся команда «Тора», участвующая в операции.
   – Ладно, Питер. – Паркер откинулся в кресле, что означало конец беседы. – Я переговорю с президентом и премьер-министром, они поддерживают со мной связь. Затем поставлю в известность послов и в течение часа вернусь к вам.
   Экран опустел, и Питер почувствовал, что сумел подавить свою ненависть. Теперь он был холодно спокоен и готов к эффективным действиям, как скальпель хирурга. Готов к работе, к которой так тщательно готовился, и способен хладнокровно оценивать свои шансы на успех и поражение.
   Он нажал кнопку вызова. Колин ждал за звуконепроницаемой переборкой в командной кабине и появился немедленно.
   – Парни разобрали гранату. Первый сорт. Предположительно взрывчатка новейшего советского производства, граната фабричного изготовления. Профессиональное оружие – и оно сработает. Сработает, парень, не сомневайся.
   Питер в общем-то не нуждался в этом подтверждении. Колин, усевшись в кресло напротив Питера, продолжал:
   – Мы пропустили запись через телепринтер Вашингтона… – Он наклонился и проговорил в микрофон: – Пустите запись, вначале без звука. – И мрачно сказал Питеру: – Это и есть дурная новость, которую я пообещал.
   На центральном экране пошла запись, сделанная из кабинета, выходящего на зону обслуживания.
   Изображение «боинга». Задний план искажен увеличением и волнами нагретого воздуха, поднимающимися от раскаленного бетона.
   На переднем плане голые плечи и спина Питера, он идет к самолету. Пленку проматывают с замедлением, так что Питер почти не сдвигается с места.
   Неожиданно передняя дверь самолета начала отодвигаться, и оператор мгновенно еще увеличил изображение.
   Показались два пилота и стюардесса. Несколько кадров, и изображение опять увеличилось. Объектив быстро приспособился к темноте внутри, показалась голова великолепной блондинки. Но вот эта голова чуть повернулась, милые губы шевельнулись: прежде чем снова повернуться лицом к камере, девушка что-то сказала – как будто два слова.
   – Хорошо, – сказал Колин. – Прогоните еще раз, со звуком.
   Снова пошла запись: открылась дверь, показались трое заложников, золотая голова повернулась, и на фоне сильного треска и шипения послышались слова Ингрид: «Нет слайда».
   – Нет слайда? – переспросил Питер.
   – Давайте еще раз и пропустите звук через фильтр, – приказал Колин.
   На экране знакомое изображение, золотая голова на длинной шее поворачивается.
   – Это слайд? – Питер был не вполне уверен, что расслышал верно.
   – Хорошо, – сказал Колин технику. – Пустите снова с резонансной модуляцией.
   Снова то же изображение: голова девушки, полные губы раскрылись, девушка что-то говорит кому-то невидимому в салоне.
   Теперь слышно было ясно и четко. Террористка сказала: «Это Страйд». И Питеру показалось, что его ударили кулаком в живот.
   – Она тебя узнала, – сказал Колин. – Нет, дьявольщина, она рассчитывала, что придешь ты!
   Мужчины переглянулись. На красивом жестком лице Питера отразилось дурное предчувствие. «Атлас» был одной из самых засекреченных организаций. Лишь двадцать человек за ее пределами знали о ее существовании. В том числе президент США и премьер-министр Великобритании.
   Несомненно, всего четверо или пятеро знали, кто командует отрядом «Тор» в «Атласе». И тем не менее, слова девушки не вызывали сомнений.
   – Прокрутите еще раз, – резко приказал Питер.
   Они напряженно ждали этих двух слов, и вот свежий молодой голос произнес их.
   «Это Страйд», – сказала Ингрид, и экран потемнел.
   Питер закрыл глаза и помассировал веки. С легким удивлением он понял, что не спал уже сорок восемь часов, но его беспокоила не физическая усталость, а нежданное и отчетливое сознание предательства и неслыханного зла.
   – Кто-то выдал «Атлас», – негромко сказал Колин. – Какой-то подонок. Теперь они должны все о нас знать.
   Питер опустил руку и открыл глаза.
   – Я должен снова поговорить с Кингстоном Паркером.
   Паркер на экране казался рассерженным и взвинченным.
   – Вы перебили президента!
   – Доктор Паркер, – спокойно сказал Питер, – обстоятельства изменились. По моему мнению, вероятность успешного проведения «Дельты» значительно уменьшилась. Теперь шансы по крайней мере равные.
   – Понятно. – Паркер сдержал гнев. – Это важно. Я сообщу президенту.

   Сливные баки в уборных давно заполнились, чаши унитазов тоже. Несмотря на кондиционеры, вонь пропитала салоны.
   От строгого распределения и ограничения пищи и воды большинство пассажиров впало в оцепенение или страдало от голода, дети капризничали и плакали.
   Страшное напряжение начинало сказываться и на похитителях. Они несли без преувеличения непрерывную вахту: четыре часа беспокойного сна, потом четыре часа бдительности и действий. Красные хлопчатобумажные рубашки измялись и – следствие нервного и физического напряжения – под мышками потемнели от пота, глаза налились кровью, настроение упало.
   Незадолго до полуночи темноволосая Карен сорвалась – пожилой пассажир не сразу подчинился ее требованию вернуться на место после похода в туалет. Впав в истерический гнев, она несколько раз ударила старика по лицу рукоятью пистолета и рассекла ему щеку до кости. Только Ингрид смогла успокоить ее, увела в отгороженную портьерой кухню туристского салона, ласкала и обнимала.
   – Все будет хорошо, liebchen. – Она погладила Карен по голове. – Надо еще чуточку потерпеть. Ты же сильная. Еще несколько часов, и мы примем дозу. Уже скоро.
   В течение нескольких следующих часов Карен старательно сдерживала дрожь в руках и, хотя была бледна, смогла снова занять свое место в конце салона.
   Казалось, силы Ингрид неиссякаемы. Ночью она медленно расхаживала по проходу, тихонько разговаривая с теми пассажирами, кто не мог уснуть, успокаивая их обещанием немедленного освобождения.
   – Завтра утром мы получим ответ на свои требования, и все женщины и дети будут освобождены – все будет в порядке. Подождите немного и увидите.
   В самом начале первого к ней в кабину пилотов пришел толстячок-врач.
   – Бортинженер очень плох, – сказал он. – Если его немедленно не увезти в больницу, он умрет.
   Ингрид прошла к бортинженеру и склонилась над ним. Кожа у него была сухая и обжигающе горячая, дыхание неровное и поверхностное.
   – У него отказывают почки, – пояснил врач. – Последствия шока. Здесь мы не можем ему помочь. Его нужно отправить в больницу.
   Ингрид взяла бортинженера за здоровую руку.
   – Увы, это невозможно.
   – Разве вам не жаль его? – горько спросил врач.
   – Жаль – но жаль и все человечество, – ответила она. – Он один. А там миллионы.

   Гору с плоской вершиной освещали прожектора. Был самый разгар отпускного сезона, и прекраснейший залив мира демонстрировал свои прелести десяткам тысяч туристов и отпускников.
   В пентхаусе высокого здания, названного, как многие строения и общественные сооружения в Южной Африке, в честь политической посредственности, допоздна заседал кабинет министров и его советники по особым вопросам.
   Во главе длинного стола виднелась плотная, грузная фигура премьер-министра с бульдожьей головой, мощная и неподвижная, как гранитная скала в южноафриканском вельде. Премьер-министр главенствовал в этой большой, обшитой панелями комнате, хотя почти ничего не говорил, лишь изредка одобрительно кивал или хрипло ронял несколько слов.
   На другом конце стола плечом к плечу, подчеркивая свою солидарность, сидели два посла. Иногда около них звонили телефоны, и они выслушивали последние сообщения из посольств или инструкции глав своих правительств.
   Справа от премьер-министра сидел красивый, с ухоженными усами, министр иностранных дел, человек огромного обаяния, известный своей умеренностью и здравомыслием – однако сейчас он был мрачен и напряжен.
   – Ваши правительства не раз заявляли о политике отказа от переговоров с террористами и о полном непринятии их требований – почему же сейчас вы настаиваете на более мягком подходе?
   – Мы не настаиваем, господин министр, мы лишь напоминаем об огромном интересе общественности к этому делу как в Соединенном Королевстве, так и в моей стране, – сказал Келли Констебл – стройный, привлекательный, умный и умеющий убеждать представитель демократической партии, назначенный новой американской администрацией. – Благополучный исход дела отвечает интересам вашего правительства даже больше, чем нашего. Мы просто предлагаем пойти на некоторые уступки.
   – Командир «Атласа», находящийся на месте действия, оценивает вероятность успеха боевой операции всего как пятьдесят процентов. Мое правительство считает такой риск неприемлемым. – Это вступил в разговор сэр Уильям Дэвис – профессиональный дипломат, почти достигший пенсионного возраста, седой, увядший человек в очках в золотой оправе, говоривший высоким ворчливым голосом.
   – Мои люди считают, что мы могли бы добиться большего, – сказал министр обороны, тоже в очках; говорил он с сильным и резким африканерским акцентом.
   – «Атлас» – самая подготовленная и оснащенная антитеррористическая организация в мире, – напомнил Келли Констебл, и премьер-министр хрипло вмешался:
   – На этой стадии, джентльмены, попытаемся найти мирное решение.
   – Согласен, господин премьер-министр, – энергично кивнул сэр Уильям. – Однако должен заметить, что требования террористов отчасти совпадают с предложениями правительства Соединенных Штатов…
   – Сэр, вы выступаете в поддержку этих требований? – тяжело, но довольно равнодушно спросил премьер-министр.
   – Я только хочу подчеркнуть, что их требования будут встречены в моей стране с сочувствием и что моему правительству легче будет использовать свое право вето на Генеральной Ассамблее в понедельник, если будут сделаны некоторые уступки в других отношениях.
   – Это угроза, сэр? – спросил премьер-министр. Легкая невеселая улыбка не смягчила вопрос.
   – Нет, господин премьер-министр, обычный здравый смысл. Принятие и проведение в жизнь упомянутой резолюции означало бы для вашей страны экономический крах. Она погрузится в анархию, в политический хаос, станет уязвимой для проникновения Советов. Мое правительство не хочет этого – однако и подвергать опасности жизнь четырехсот своих граждан тоже не хочет. – Келли Констебл улыбнулся. – Боюсь, мы должны найти мирное решение этой трудной проблемы.
   – Министр обороны предложил выход.
   – Господин премьер-министр, если ваши военные нападут на самолет без предварительного согласия глав американского и английского правительств, наши страны откажутся от своего права вето и, к сожалению, к вашей стране будут применены жесткие санкции.
   – Даже если штурм удастся?
   – Даже в этом случае. Мы настаиваем на том, чтобы решение о начале штурма принимал исключительно «Атлас», – серьезно сказал Констебл и более мягко добавил: – Давайте обсудим минимальные уступки, на которые готово пойти ваше правительство. Чем дольше мы будем вести переговоры с террористами, тем выше вероятность мирного решения. Неужели нельзя хоть в чем-то пойти им навстречу?

   Ингрид лично наблюдала за раздачей завтрака. Каждому пассажиру выдали по куску хлеба, одному печенью и чашке сладкого кофе. Голод ослабил способность заложников к сопротивлению, и даже после еды все остались вялыми и равнодушными.
   Ингрид прошлась между пассажирами, раздавая сигареты из не облагаемого таможенной пошлиной запаса самолета. Негромко поболтала с детьми, остановилась, чтобы улыбнуться одной из матерей. Заложники уже прозвали ее «хорошая». Пройдя по салону первого класса, она по одному вызывала к себе товарищей, и те по очереди съели сытный завтрак, состоящий из яиц, хлеба с маслом и копченой рыбы. Ингрид хотелось, чтобы ее товарищи сберегли как можно больше сил и энергии. Использовать стимуляторы до полудня они не могли. Наркотики обеспечивали нужный эффект только в течение семидесяти двух часов. Затем человек становился непредсказуемым в своих действиях и решениях. Санкции, предложенные в проекте резолюции, Совет Безопасности должен был ратифицировать в следующий понедельник, в полдень по нью-йоркскому времени – то есть в семь вечера по местному.
   До тех пор все ее люди должны быть активны и в хорошей форме, и потому Ингрид не решалась слишком рано прибегнуть к стимуляторам, хотя понимала, что недостаток сна и напряжение сказываются и на ней. Она нервничала и раздражалась, а разглядывая свое лицо в зеркале в зловонном туалете, заметила, что глаза покраснели, и впервые увидела морщинки в углах рта и глаз. Это разозлило ее. Ингрид была ненавистна мысль о старости, и даже в вонючей уборной она слышала запах своего немытого тела.
   Немец Курт полулежал в кресле пилота, положив пистолет на колени; он громко храпел, красная рубашка была расстегнута до пояса, волосатая грудь поднималась и опускалась. Он был небрит, длинные черные волосы падали на глаза. Ингрид уловила запах его пота и отчего-то почувствовала возбуждение. Она принялась внимательно разглядывать Курта. В нем чувствовалась жестокость и грубость, мужественность революционера, что всегда сильно привлекало ее – возможно, именно поэтому много лет назад она заинтересовалась радикалами. И она вдруг ужасно захотела Курта. Но когда разбудила его, положив руку ему между ног, глаза у немца были налиты кровью, изо рта дурно пахло, и даже искусный массаж не помог завести его. Через минуту с разочарованным возгласом блондинка отвернулась.
   Чтобы унять возбуждение, Ингрид взяла микрофон и включила динамики в пассажирских салонах. Она понимала, что действует неразумно, но начала говорить.
   – Внимание. Очень важное сообщение. – Она внезапно страшно разозлилась на всех. Они принадлежат к классу, который она ненавидит и презирает, к классу, олицетворяющему несправедливое больное общество, с которым она поклялась бороться. Жирные самодовольные обыватели. Они похожи на ее отца, и она ненавидит их, как ненавидела его. Начав говорить, Ингрид сообразила, что они не поймут ее языка, языка нового политического порядка, и ее гнев и раздражение, направленные против них и всего общества, усилились. Она не сознавала, что неистовствует, пока вдруг словно со стороны не услышала свой крик, похожий на крик смертельно раненного животного, – и тут же замолчала.
   У нее кружилась голова, так что пришлось ухватиться за край стола; сердце частило и бухало о ребра. Ингрид тяжело дышала, словно пробежала большое расстояние. Ей потребовалась целая минута, чтобы взять себя в руки.
   Когда она снова заговорила, голос ее все еще звучал прерывисто.
   – Сейчас девять, – сказала она. – Если в течение трех часов тираны не уступят нам, мне придется начать казнь заложников. Три часа, – зловеще повторила она, – всего три часа.
   Теперь она бродила по самолету, как большая кошка по клетке перед кормлением.
   – Два часа, – сообщила девушка.
   Пассажиры отшатывались, когда она проходила мимо.
   – Один час. – В ее голосе звучала садистская радость предвкушения. – Сейчас выберем первых.
   – Но вы обещали, – взмолился маленький врач, когда блондинка вытащила из кресла его жену, а француз повел ее в кабину.
   Ингрид не обратила на него внимания и повернулась к Карен.
   – Возьми ребенка, мальчика или девочку, – приказала она, – ах, да, и еще беременную. Пусть видят ее большой живот. Перед этим они не устоят.
   Карен увела заложников в кухню переднего салона и под дулом пистолета заставила сесть рядком на откидные места членов экипажа.
   Дверь в салон была открыта, и в кухню ясно доносился голос Ингрид, которая по-английски объясняла французу Анри:
   – Чрезвычайно важно, чтобы срок ультиматума не истек без последствий. Если это сойдет им с рук, нам перестанут верить. Совершенно необходимо хотя бы на первый раз показать зубы. Пусть поймут, что наши ультиматумы не подлежат обсуждению, они окончательны…
   Девочка заплакала. Ей было тринадцать, и она понимала опасность. Жена маленького врача обняла ее за плечи и нежно прижала к себе.
   – «Спидберд ноль семь ноль», – неожиданно ожило радио, – сообщение для Ингрид.
   – Говорите, диспетчерская, Ингрид слушает. – девушка схватила микрофон, предварительно захлопнув дверь.
   – Представитель правительств Англии и Америки хочет передать вам предложения. Готовы записывать?
   – Ответ отрицательный, – спокойно и невыразительно ответила Ингрид. – Повторяю: ответ отрицательный. Передайте представителю, что я согласна только на личные переговоры – и еще передайте, что осталось всего сорок минут до срока. Пусть поторопится, – предупредила она. Положила микрофон и повернулась к Анри.
   – Все в порядке. Сейчас примем дозу. Наконец они зашевелились.

   Снова безоблачный день, солнечные лучи ярко отражаются от металлических частей самолета. Жар проникает сквозь матерчатые подошвы тапочек, жжет голую шею.
   Как и в первый раз, передняя дверь открылась, когда Питер прошел половину пути по бетону.
   На этот раз заложников не было, люк оставался темным пустым прямоугольником. Сдерживая желание поспешить, Питер шел с достоинством, высоко подняв голову, крепко сжав челюсти.
   Он был в пятидесяти ярдах от самолета, когда в проеме появилась девушка и остановилась, с ленивой грацией перенеся весь вес на одну длинную, загорелую голую ногу, слегка согнув вторую. На бедре – большой пистолет, узкая талия обвязана патронташем.
   Она с легкой улыбкой следила за приближением Питера. Вдруг по ее груди заползала яркая точка, похожая на броско окрашенное насекомое. Девушка презрительно взглянула на Страйда.
   – Это провокация, – заявила она. Было совершенно ясно: она знает, что это лазерный прицел одного из снайперов, укрывшихся в здании аэропорта. Легкое нажатие пальца, и пуля калибра 0.222 войдет точно в грудь, превратит сердце и легкие в кровавые лохмотья.
   Питер разозлился – снайпер включил прицел без приказа – но в то же время невольно восхитился храбростью девушки, способной смеяться над печатью смерти на своей груди.
   Питер резко махнул правой рукой, и светлое пятнышко почти мгновенно исчезло: снайпер выключил прицел.
   – Так-то лучше, – девушка улыбнулась и одобрительно оглядела Питера. – Ты в хорошей форме, малыш, – сказала она. Под ее взглядом гнев генерала вспыхнул снова.
   – Отличный плоский живот, – не унималась Ингрид, – сильные ноги, да и такие мышцы не наработаешь за письменным столом. – Она задумчиво поджала губы. – Знаешь, я думаю, ты полицейский или военный. Вот что я думаю, малыш. Я думаю, ты вонючий легавый. – Теперь ее голос звучал резко, а кожа словно утратила прежнюю свежесть и потускнела. Вообще она казалась старше.
   Питер тем временем подошел достаточно близко, чтобы разглядеть своеобразный алмазный блеск глаз, заметить, что тело угонщицы сводит от напряжения, заставляющего делать неожиданные резкие движения. Девушка несомненно находилась под действием наркотиков. Он столкнулся с политической фанатичкой, за которой тянется длинный шлейф насилия и смерти, и наркотик уничтожает последнее, что в ней остается человеческого. Он понял: эта девица опаснее раненого зверя, опаснее загнанного в угол леопарда или акулы-людоеда, почуявшей одуряющий запах крови.
   Он смолчал, глядя ей в глаза и держа руки на виду, остановился под открытым люком и стал хладнокровно ждать следующего хода противника.
   Наркотик в крови не давал девушке стоять спокойно. Она переминалась с ноги на ногу, брала в руки оружие, трогала висящий на шее фотоаппарат. Сирил Уоткинс хотел что-то сообщить про эту камеру, и Питер неожиданно понял, что именно. «Взрыватель гранат? – подумал он и решил: – Почти наверняка. Вот почему аппарат все время при ней». Девушка заметила, куда он смотрит, и виновато опустила руку, подтвердив его вывод.
   – Заключенные готовы к отправке? – спросила она. – Золото погружено? Трансляцию подготовили?
   – Правительство Южной Африки учло настоятельные просьбы правительств Великобритании и Соединенных Штатов Америки.
   – Хорошо, – кивнула она.
   – Проявив гуманность, правительство Южной Африки согласилось освободить заключенных, указанных в вашем списке…
   – Да.
   – Они вылетят в ту страну, какую выберут.
   – А золото?
   – Правительство Южной Африки решительно отказывается финансировать незаконную оппозицию, опирающуюся на иностранную помощь, и снабжать освобожденных средствами.
   – А наш телеэфир?
   – Правительство Южной Африки считает, что ваше заявление не соответствует действительности, что оно чревато нежелательными последствиями, угрожающими закону и порядку в стране, и не дает согласия на передачу вашего заявления.
   – Значит, они приняли только одно наше требование… – Девушка заговорила еще резче и судорожно передернула плечами.
   – Заключенных освободят при одном непременном условии… – быстро вставил Питер.
   – А именно? – На щеках девушки выступили два ярких пятна.
   – В ответ на освобождение политических заключенных правительство требует полного освобождения всех заложников – не только женщин и детей, всех, кто находится на борту самолета. Вам и вашим товарищам гарантируют беспрепятственный отлет за пределы страны вместе с освобожденными заключенными.
   Тряхнув золотом волос, девушка запрокинула голову и безудержно расхохоталась. Ее смех звучал дико, безумно, но в глазах не было веселья. Это были свирепые, жестокие глаза орла. Смех неожиданно смолк, и девушка заговорила, ровно, твердо и невыразительно:
   – Значит, нам вздумали ставить условия? Им кажется, что они в силах выхолостить резолюцию ООН, верно? Что после освобождения заложников фашистским правительствам Америки и Англии удастся безнаказанно наложить на нее вето?
   Питер молчал.
   – Отвечай! – неожиданно взвизгнула Ингрид. – Нас не приняли всерьез?
   – Я только посыльный, – ответил он.
   – Нет, – обвиняюще крикнула девушка. – Ты убийца. Ты натаскан убивать. Ты легавый! – Она обеими руками подняла пистолет и направила Питеру в лицо.
   – Какой ответ передать? – спросил Питер, никак не реагируя на нацеленное на него оружие.
   – Ответ… – Девушка снова заговорила почти обычным тоном. – Ну да, ответ. – Она опустила пистолет и посмотрела на наручные часы из нержавеющей стали. – В три минуты первого – через три минуты по окончании срока ультиматума. Они обязательно получат ответ. А как же.
   Она огляделась, почти недоуменно.
   Питер заподозрил, что наркотик оказывает побочное действие. Может быть, она приняла слишком много, а может, тот, кто рассчитывал дозы, не учел предыдущих сорока восьми бессонных часов напряжения.
   – Ответ, – мягко напомнил он, не желая провоцировать новый взрыв.
   – Да. Подожди, – сказала Ингрид и неожиданно исчезла в полутьме внутри самолета.

   Карен с горящими темными глазами стояла перед четырьмя заложниками, рассаженными на откидных местах. Она оглянулась на Ингрид, та коротко кивнула, и Карен снова повернулась к пленникам.
   – Пошли, – негромко приказала она, – сейчас мы вас выпустим. – И осторожно помогла встать беременной женщине.
   Ингрид оставила ее и быстро прошла в задний салон. Снова коротко кивнула, теперь Курту, и тот отбросил волосы со лба и сунул пистолет за пояс.
   Из ящика у себя над головой он извлек две пластиковые гранаты. Держа по гранате в каждом кулаке, он зубами вытащил чеки и надел кольца на мизинцы.
   Раскинув руки, как распятый, он пошел по проходу.
   – Гранаты на взводе. Никому не двигаться, никому не покидать свои места – что бы ни случилось. Оставайтесь на местах.
   Четвертый похититель тоже держал в руках две гранаты.
   – Никому не двигаться. Никаких разговоров. Все остаются на местах. – Он повторил это по-немецки и по-английски, в его глазах был тот же жесткий, стеклянный наркотический блеск.
   Ингрид вернулась в кабину.
   – Пойдем, милая. – Она обняла девочку, чтобы вывести ее в проем люка, но девочка в ужасе отшатнулась.
   – Не трогай меня, – прошептала она, и глаза ее широко раскрылись от ужаса.
   Мальчик оказался моложе и доверчивее. Он с готовностью взял Ингрид за руку. У него были густые курчавые волосы и глаза цвета темного меда.
   – Папа здесь? – спросил он.
   – Да, дорогой. – Ингрид сжала его руку. – Ты хороший мальчик и скоро увидишь папу.
   Она вывела его в открытый люк.
   – Стой тут, – велела она.

   Когда высоко над ним в двери показался мальчик, Питер Страйд растерялся. Чуть позже рядом с мальчиком встала полная женщина средних лет в дорогом, но мятом шелковом платье. «Вероятно, от Нины Риччи», – мелькнула у Питера неуместная мысль. Волосы женщины, уложенные в сложную прическу и залитые лаком, растрепались, лицо было доброе и мягкое. Она ободряюще положила мальчику руку на плечи.
   Следом показалась женщина повыше и помоложе, с бледной чувствительной кожей; ноздри и веки у нее покраснели от слез или от аллергии, а шея и плечи пошли пятнами от гнева. Под свободным хлопчатобумажным платьем нелепо торчал огромный живот. Неуклюже расставив тонкие белые ноги, она стояла, моргая на ярком свету, еще не успев отвыкнуть от полумрака салона.
   Четвертой и последней вышла девочка, и Питер с внезапной болью в груди подумал: «Мелисса-Джейн». Потребовалось не меньше десяти бешеных ударов сердца, прежде чем он понял, что это не его дочь… но у девочки было такое же милое викторианское лицо, классическая кожа англичанки – как лепесток розы, и холеное, почти зрелое тело с небольшой грудью, узкими мальчишескими бедрами и длинными ногами.
   В ее огромных глазах застыл ужас, и она почти сразу поняла, что Питер – ее надежда на спасение. Взгляд девочки обратился к нему с немой мольбой.
   – Пожалуйста, – прошептала она. – Не позволяйте им обижать нас. – Она говорила так тихо, что Питер с трудом разбирал слова. – Пожалуйста, сэр. Помогите нам.
   Но Ингрид уже вернулась и резко заговорила:
   – Вам придется поверить, что мы держим слово. Вам и вашим злобным хозяевам-капиталистам придется понять, что на любое нарушение сроков ультиматума у нас один ответ – казнь. Мы докажем, что ради революции не остановимся ни перед какими жертвами. Вам придется понять, что наши требования необходимо выполнять точно, без изъятий – и они не подлежат обсуждению. Мы продемонстрируем вам, какова цена просрочки. – Она помолчала. – Новый срок – полночь. Если наши условия и тогда не будут выполнены, вы будете знать, какую цену придется заплатить. – Она снова смолкла, но ее голос тут же перешел в истерический крик: – Вот эта цена! – И Ингрид скрылась в полутьме.
   Беспомощный от ужаса, Питер Страйд пытался придумать что-нибудь, чтобы предотвратить неизбежное.
   – Прыгай! – крикнул он, поднимая обе руки к девочке. – Прыгай, быстрее! Я поймаю!
   Но девочка колебалась – высота составляла почти тридцать футов. Она неуверенно остановилась на краю.
   В десяти шагах за ней плечом к плечу стояли темноволосая Карен и светловолосая девушка с пышной гривой. Они одновременно подняли большие пистолеты с короткими стволами, держа их низко, обеими руками, и встали таким образом, чтобы мягкие тяжелые свинцовые пули ударили в спины всех четырех пассажиров.
   – Прыгай! – отчетливо долетел до кабины голос Питера, и рот Ингрид искривился в страшной пародии на улыбку.
   – Давай! – сказала она, и женщины одновременно нажали на курок. Два выстрела слились в громовой рев, стволы изрыгнули облака синего порохового дыма, по всей кабине разлетелись обрывки горящего поролона, и удар пуль о живую плоть прозвучал так, словно о стену разбили арбуз.
   Во второй раз Ингрид выстрелила на мгновение раньше Карен. Снова ошеломляющий взрыв звука – и в наступившей ужасной тишине послышался истошный крик террористов в салонах:
   – Никому не шевелиться! Сидеть!

   Питеру Страйду показалось, что эти несколько мгновений растянулись на много часов. Они бесконечно повторялись в его сознании, как ряд стоп-кадров из какого-то чудовищного фильма. Каждый кадр обособлялся от остальных, так что впоследствии всегда можно будет воссоздать их все, полностью, без искажений, и снова во всей полноте испытать парализующую тошнотворность этих мгновений.
   Первая пуля досталась беременной. Женщина раскололась, точно переспелый плод – выстрел развалил ее разбухшее тело от позвоночника до пупка, – ее бросило вперед, она перевернулась в воздухе, ударилась о бетон и безжизненно застыла, неловко сплетя незагорелые руки и ноги.
   Полная женщина крепко обхватила мальчика. Они стояли на самом краю люка, вокруг клубился сизый пороховой дым. Хотя женщина сохраняла равновесие, туго натянутый бежевый шелк ее платья покрылся десятками крошечных прорех, словно его десятки раз проткнули острой швейной иглой. Такие же дырочки испещрили белую школьную рубашку мальчика, и вокруг каждой стремительно расцвели, все шире расползаясь на ткани, маленькие алые цветы. Оба молчали, изумленные, недоумевающие. Грянул следующий выстрел, и они мягко, словно в их телах не было костей, повалились вперед, по-прежнему держась друг за друга. Их падение казалось бесконечно долгим, но наконец закончилось. Они упали на труп беременной.
   Питер кинулся вперед, подхватил падающую девочку, и тяжесть ее тела заставила его опуститься на колени. Он мгновенно вскочил и побежал, держа ее, как спящего ребенка, одной рукой под колени, другой – за плечи. Ее хорошенькая головка билась о его плечо, тонкие шелковистые волосы лезли ему в лицо, мешая видеть.
   – Не умирай. – Питер обнаружил, что твердит это в такт бегу. – Не умирай. – Но он чувствовал, как теплая кровь течет по его животу, пропитывает трусы, скатывается по бедрам.
   Из здания аэропорта выбежал Колин Нобл и попытался перехватить у него девочку, но Питер не отдал.
   Он передал хрупкое неподвижное тело врачу «Тора» и молча стоял рядом, пока доктор быстро работал. Лицо Питера оставалось каменным, губы превратились в тонкую полоску. Наконец врач поднял голову.
   – Боюсь, она мертва, сэр.
   Питер коротко кивнул и отвернулся. Его шаги гулко прозвучали на мраморе пустынного зала аэропорта. Колин Нобл молча шел рядом. Его лицо было таким же пустым и невыразительным, как у Питера. Они поднялись в кабину командирского «Хокера».
* * *
   – Сэр Уильям, вы упрекнули нас в том, что мы содержим врагов государства в заключении без суда. – Министр иностранных дел подался вперед и, обвиняя, поднял палец. – Но вы, англичане, сами нарушили гражданские права и «Хабеас корпус»,[16] приняв закон о предотвращении терроризма, а задолго до того, на Кипре и в Палестине, тоже бросали в тюрьмы без суда. А ваш блок «H» в Ольстере – чем это лучше того, что мы вынуждены делать здесь?
   Сэр Уильям, английский посол, негодующе забормотал, собираясь с мыслями.
   Келли Констебл спокойно вмешался:
   – Джентльмены, мы пытаемся найти общую почву, а не спорные области. Под угрозой сотни жизней…
   Резкий телефонный звонок перекрыл гул кондиционеров, и сэр Уильям с терпеливым облегчением поднес трубку к уху, но, по мере того как он слушал, кровь отливала от его лица, и оно приобрело землистый оттенок.
   – Понятно, – сказал он наконец. – Благодарю. – Он положил трубку и через длинный стол из полированного гринхарта посмотрел на внушительную фигуру премьера. – Господин премьер-министр… – голос его дрогнул, – …с прискорбием сообщаю, что террористы отвергли компромиссные предложения вашего правительства и десять минут назад убили четверых заложников.
   Слушатели недоверчиво ахнули.
   – Заложникам – двум женщинам и двум детям, мальчику и девочке – выстрелили в спину, а тела выбросили из самолета. Террористы установили новый срок ультиматума – их требования должны быть приняты сегодня в полночь. В противном случае последуют новые жертвы.
   Тишина длилась почти минуту. Один за другим присутствующие поворачивали головы, и наконец все посмотрели на большую понурую фигуру во главе стола.
   – Обращаюсь к вам во имя человечности, сэр, – нарушил молчание Келли Констебл. – Нужно спасти хотя бы женщин и детей. Мир не позволит нам сидеть сложа руки, пока их убивают.
   – Мы возьмем самолет штурмом и освободим пленных, – тяжело сказал премьер-министр.
   Но американский посол покачал головой.
   – Мое правительство непреклонно, сэр, как и правительство моего английского коллеги… – Он взглянул на сэра Уильяма. Тот утвердительно кивнул. – Мы не можем допустить и не допустим риска массового убийства. Если вы пойдете на штурм самолета, наши правительства откажутся от попыток смягчить условия резолюции ООН и не наложат на нее вето в Совете Безопасности.
   – Однако если мы согласимся с требованиями этих… этих нелюдей, – последнее слово премьер-министр выговорил с яростью, – мы подвергнем наш народ чудовищной опасности.
   – Господин премьер-министр, у нас всего несколько часов, чтобы найти решение. Потом убийства начнутся снова.

   – Вы сами оценили шансы на успех «Дельты» как половинные, – заметил Кингстон Паркер, хмуро глядя на Питера Страйда с экрана. – Ни президент, ни я не считаем это приемлемым.
   – Доктор Паркер, они убивают детей и женщин здесь, на этом самом бетоне. – Питер старался говорить нейтрально, держа себя в руках.
   – Сейчас на Южно-Африканское правительство оказывают очень серьезное давление, чтобы убедить его принять условия освобождения женщин и детей.
   – Это ничего не решит. – Питер больше не мог сдерживаться. – Завтра ночью мы окажемся точно в такой же ситуации.
   – Если удастся освободить женщин и детей, число жизней, подвергающихся опасности, уменьшится, а за сорок часов ситуация может измениться – мы выигрываем время, Питер, даже если за это придется дорого платить.
   – А если южноафриканцы не согласятся? Если к полуночи согласие не будет получено, что тогда, доктор Паркер?
   – Трудно сказать, Питер, но если это произойдет… – длинные, изящные пальцы Паркера изобразили жест покорности, – …мы можем потерять еще четыре жизни, однако это лучше, чем ускорять убийство четырехсот. А после южноафриканцы не выдержат. Им придется согласиться на освобождение женщин и детей – любой ценой.
   Питер не верил своим ушам. Он знал, что вот-вот сорвется; ему требовалось несколько секунд, чтобы успокоиться. Он опустил взгляд к столу, к своим сцепленным рукам. На правой под ногтями темнели полумесяцы засохшей крови девочки, которую он принес от самолета. Вдруг Питер расцепил пальцы и сунул руки в карманы синего «торовского» комбинезона. Глубоко вдохнул, на мгновение задержал дыхание, медленно выдохнул.
   – Если об этом трудно говорить, доктор Паркер, утешайтесь тем, что смотреть на это гораздо труднее.
   – Я понимаю ваши чувства, Питер…
   – Не думаю, сэр. – Питер медленно покачал головой.
   – Вы солдат…
   – …и только солдат может по-настоящему ненавидеть насилие, – закончил за него Питер.
   – Личным чувствам здесь категорически не место, – Паркер говорил резко. – Вынужден еще раз напомнить, что «добро» на переход в состояние «Дельта» – с согласия президента и вашего премьер-министра – даю только я. Без моего приказа никаких активных действий не будет. Ясно, генерал Страйд?
   – Ясно, доктор Паркер, – спокойно ответил Питер. – Мы надеемся получить отличную видеозапись следующего убийства. Я пришлю экземпляр в вашу личную коллекцию.

   Незадолго до объявления чрезвычайного положения всего в тысяче ярдов от «Спидберд 070» сел другой «Боинг 747», но служебные ангары и угол здания аэровокзала полностью скрыли его от похитителей.
   Он был раскрашен оранжевыми и синими полосами «Южно-Африканских авиалиний», на хвосте красовалась летящая газель, но в остальном он представлял собой почти точную копию захваченного самолета. Даже расположение кабин соответствовало плану «Спидберд 070», переданному телепринтом из Хитроу, штаб-квартиры «Британских авиалиний». Удачное совпадение – и Колин Нобл немедленно его использовал. Он провел в этом самолете уже семь учебных «Дельт».
   – Ну, ладно, парни, попробуем еще наддать. Мне нужно, чтобы от начала до вторжения прошло меньше четырнадцати секунд.
   Бойцы штурмового отряда, сидевшие кружком на бетоне, переглянулись, и кое-кто театрально закатил глаза. Колин не обратил на это внимания.
   – Попробуем уложиться в девять, – сказал он и встал.
   В штурмовую группу входило шестнадцать человек – семнадцать, когда к ним присоединялся Питер Страйд. Остальные сотрудники «Тора» были техническими специалистами: электронщики и связисты, четыре лучших снайпера, оружейник-квартирмейстер, сержант – специалист по взрывчатке и разминированию, врач, повар, три сержанта-техника под командой лейтенанта, пилоты и другой летный персонал. Большой отряд, и каждый человек незаменим.
   У бойцов – цельный костюм, из одного куска; облегающий черный нейлон, чтобы растворяться в темноте. На шеях болтаются готовые к немедленному использованию газовые маски. Черные брезентовые ботинки с высокой шнуровкой, с мягкими резиновыми подошвами для неслышного бега. У каждого свое особое оружие и оборудование либо на спине, либо на черном поясе. Никаких громоздких бронежилетов, которые так затрудняют движения и цепляются за препятствия, никаких жестких шлемов, которые могут ударом о металл предупредить противника.
   Почти все здесь молодые люди двадцати с небольшим лет, отобранные из морской пехоты США и британских коммандос, того самого отряда, которым когда-то командовал Питер. Все отлично подготовлены и чрезвычайно опасны.
   Колин Нобл молча смотрел, как его подчиненные занимают обозначенные мелом на бетоне позиции, представляющие выходы из аэровокзала и ближайших к борту 070 служебных ангаров. Он искал проявлений небрежности, малейших отступлений от немыслимо жестких стандартов, которые сам установил в «Торе». И ничего не находил.
   – Ну хорошо, до ракет – десять секунд, – сказал он.
   «Дельта» начинается с отвлекающего маневра: по носу штурмуемого самолета выпускают осветительные ракеты, которые спускаются на маленьких парашютах. Расчет делается на то, что террористы соберутся в кабине и попытаются выяснить, что происходит. Яркий свет к тому же обожжет им сетчатку глаз и на много минут лишит их способности видеть в темноте.
   – Ракеты! – крикнул Колин, и штурмовая группа перешла к действиям.
   Первыми к хвосту покинутого самолета ринулись двое с «палками» – длинными зондами из нержавеющей стали с гибкой пластмассовой муфтой, прикрепленными к баллону с газом на плече у бегущего. В баллоне у первого находился воздух, сжатый под давлением в 250 атмосфер, а к концу двадцатифутового зонда крепился алмазный резец пневматического сверла. Этот боец падал на одно колено под гигантским брюхом самолета, в десяти футах за шасси, поднимал зонд и прижимал сверло точно к месту, выбранному по чертежам изготовителя «боинга»: толщина корпуса там минимальна, и сразу за тонким сплавом начинается пассажирский салон. Скрежет сверла должен был скрывать рев двигателей самолета, стоящего на южной стороне аэровокзала. На то, чтобы прорезать корпус и вставить в отверстие, проделанное сверлом, второй зонд, ушло три секунды.
   – Питание отключено, – объявил Колин: описанные действия отключали электропитание самолета, тем самым прекращая работу кондиционеров.
   Второй номер изобразил, как выпускает из своего баллона в помещения самолета газ. Этот газ с легким запахом свежевыкопанных трюфелей назывался просто: «ФАКТОР В»; при пятипроцентной концентрации в воздухе он за десять секунд частично парализовал человека. Начальными симптомами отравления были утрата контроля над мышцами, раскоординация движений, нарушение речи и расстройство зрения. Вдыхание «Фактора В» на протяжении двадцати секунд приводило к полному параличу, тридцати – к потере сознания; за две минуты отказывали легкие и наступала смерть. Противоядием служил свежий воздух или – еще лучше – чистый кислород; восстановление происходило быстро, без каких бы то ни было побочных эффектов.
   За людьми с «палками» следовал штурмовой отряд, разбитый на четыре группы. Эти группы садились и ждали под крыльями – в масках, с оружием и оборудованием, готовым к немедленному использованию.
   Колин следил за стрелкой секундомера. Подвергать пассажиров действию «Фактора В» дольше десяти секунд он не мог. На борту были старики, дети и больные астмой; когда стрелка достигла отметки десять секунд, он рявкнул: «Питание включено!»
   Кондиционеры немедленно начали вытягивать газ из самолета: сигнал к началу проникновения.
   Две группы по складным алюминиевым лестницам поднялись на основания крыльев и разбили стекла люков экстренной эвакуации. Две другие занялись главным входом, но могли лишь изображать действие специальных молотов, прорывающих металл; не могли они и пустить в ход парализующие гранаты.
   – Пошли! – Командир группы, изображавший на этой тренировке Питера Страйда, дал сигнал к штурму самолета, и Колин остановил секундомер.
   – Время? – послышался негромкий голос у него за плечом, и он быстро обернулся. Колин был так поглощен своей задачей, что не слышал, как подошел Питер.
   – Одиннадцать секунд, сэр. – Ответ по уставу свидетельствовал о том, что полковника Колина Нобла застали врасплох. – Неплохо – но и не очень хорошо. Повторим.
   – Пусть отдохнут, – приказал Питер. – Я переговорю с ними.
   Все встали у выходящего на юг окна башни диспетчерской и в сотый раз за день принялись разглядывать большой красно-бело-синий самолет.
   Полуденный зной поднял облака. На небе громоздились серебряные грозовые тучи; с завесой тропических ливней в кильватере они плыли на горизонте, создавая грандиозный фон, чересчур театральный, чтобы быть настоящим, а закатное солнце, нашарив в этих тучах просветы, просовывало туда длинные золотые пальцы, усиливая впечатление ненастоящести.
   – Шесть часов до срока, – Колин Нобл нашарил в карманах очередную черную сигару. – Есть новости от местных властей?
   – Никаких. Вряд ли они согласятся.
   – До следующего расстрела. – Колин откусил кончик сигары и гневно выплюнул его. – Два года я ради этого ломаю спину на тренировках, а теперь нам связывают руки.
   – Если разрешат «Дельту», когда бы ты начал? – спросил Питер.
   – Как только стемнеет, – сразу ответил Колин.
   – Нет. Они еще под сильным действием наркотиков, – рассуждал Питер. – Дадим им возможность пройти через вершину и начать спуск. Я думаю, следующую дозу они примут незадолго до того, как истечет срок ультиматума. Я бы напал чуть раньше… – Он помолчал, подсчитывая. – Без четверти одиннадцать, за семьдесят пять минут до окончания срока.
   – Если объявят «Дельту», – сказал Колин.
   – Если объявят «Дельту», – согласился Питер, и оба ненадолго замолчали. – Слушай, Колин. Меня мучает вот что. Если они узнали меня, что еще они знают о «Торе»? Может, они знакомы и с нашим планом штурма самолета?
   – Господи, я об этом не подумал!
   – Я ищу возможность изменить план, как-то сменить шаблон, сделать что-то такое, чего они не ожидают.
   – Мы два года надрывались, чтобы все шло точно по плану… – Колин засомневался. – Ничего нельзя менять.
   – Ракеты, – сказал Питер. – Обойдемся без сигнала о начале штурма. Пойдем без ракет.
   – Эти уроды разбегутся по всему самолету, смешаются с пассажирами и экипажем…
   – На Ингрид была красная рубашка. Я думаю, они все в таких, чтобы отличаться от заложников. Если моя догадка неверна, придется действовать в израильском стиле.
   Израильский стиль – это приказ всем лечь и расстрел тех, кто не подчинился или проявляет агрессию.
   – По-настоящему важна только девка. Девка с фотоаппаратом. Парни посмотрели записи с ней?
   – Знают ее физиономию лучше собственных, – ответил Колин и добавил: – Эта дрянь чертовски красива… Пришлось трижды прокручивать запись казни, дважды замедленно, чтоб задавить в них рыцарей. – Трудно заставить мужчину убить красивую девушку, но с такой отлично обученной фанатичкой, как Ингрид, секундное колебание могло оказаться критическим. – И еще я приказал им посмотреть на девочку, прежде чем ее отвезли в морг. Теперь у них нужный настрой. – Колин пожал плечами. – Но, дьявольщина, «Атлас» не разрешит «Дельту». Мы зря тратим время.
   – Хочешь проиграть подготовительный этап? – спросил Питер и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Будем считать, что мы получили от «Атласа» «добро» на «Дельту». Начни подготовку к операции точно в двадцать два сорок пять по местному времени. Делай все по-настоящему, до мельчайших подробностей.
   Колин медленно повернулся и взглянул в лицо командиру; тот смотрел спокойно, открыто, честно; энергичные очертания рта и подбородка не дрогнули.
   – Проиграть? – негромко переспросил Колин.
   – Конечно, – коротко и нетерпеливо ответил Питер Страйд, и Колин пожал плечами.
   – Дьявольщина, я ведь здесь только работаю. – И он отвернулся.
   Питер поднял бинокль и медленно осмотрел огромную машину от хвоста до носа: никаких признаков жизни, все иллюминаторы плотно закрыты. Питер неохотно опустил бинокль чуть ниже и увидел груду тел, все еще сиротливо лежащих на бетоне под передним входом.
   Приблизиться к самолету боевики позволили лишь четырежды: для подключения электричества, доставки медикаментов и два раза – Питеру. Всем прочим в доступе было отказано. Ни заправки горючим, ни очистки туалетов, ни поставки продовольствия – угонщики не разрешили даже убрать тела расстрелянных заложников, усвоив уроки прошлых угонов: в Могадишу жизненно важная информация о самолете была получена при очистке туалетов и канализации, а в аэропорте Лод спецназ проник в самолет под предлогом доставки пищи.
   Питер продолжал смотреть на трупы, и, хоть он привык к смерти в самых уродливых формах, вид этих тел подействовал на него на редкость сильно. Они свидетельствовали о презрении к строжайшим табу общества. Теперь Питер был полностью согласен с решением Южно-Африканской полиции не пропускать в ворота аэропорта журналистов и телеоператоров. Он знал, пресса всего мира гневно, в самых сильных выражениях, протестует против попыток лишить ее исконного, от Бога, права нести в дома всех цивилизованных людей безобразные картины страшных смертей и зла, любовно запечатленные в цвете, с дотошным профессиональным вниманием к самым жутким подробностям. Без этой восторженной хроники своих деяний международный терроризм утратил бы большую часть своего влияния, значительно облегчив работу Питера. Страйд на миг позавидовал местной полиции, у которой была возможность действовать в интересах общества, потом мысли унесли его на шаг дальше, и он снова задумался о том, кто же имеет право принимать такие решения от лица общественности. Если полиция приняла и претворила в жизнь такое решение, нельзя ли признать их действия очередной разновидностью терроризма, того самого, который она стремится искоренить? «Боже! – сердито подумал Питер. – Я сойду с ума».
   Он подошел к старшему диспетчеру.
   – Хочу попробовать еще раз, – сказал Питер, и диспетчер передал ему микрофон.
   – «Спидберд ноль семь ноль», говорит диспетчерская. Ингрид, вы меня слышите? Отзовитесь, Ингрид.
   За последние несколько часов он десятки раз пытался установить контакт, но похитители хранили зловещее молчание.
   – Ингрид, пожалуйста, ответьте, – не сдавался Питер, и неожиданно послышался чистый свежий голос:
   – Говорит Ингрид. Что вам нужно?
   – Ингрид, мы просим разрешения убрать тела.
   – Диспетчерская, ответ отрицательный. Повторяю: ответ отрицательный. К самолету никто не подойдет. – Она сделала паузу. – Мы подождем, пока накопится больше для уборки… – Девушка хихикнула, все еще под действием наркотиков. – Дождитесь полуночи, и тогда вам будет чем заняться.
   Радио щелкнуло, и наступила тишина.

   – Сейчас мы накормим вас обедом, – весело крикнула Ингрид, и пассажиры с интересом зашевелились. – Сегодня у меня день рождения. Вы получите шампанское – здорово, правда?
   Но полный маленький врач-еврей неожиданно вскочил на ноги. Его светлые редкие волосы свисали комичными космами, убитое, искаженное горем лицо оплыло, словно растопленный воск. Казалось, он перестал понимать, где он.
   – Вы не имели права убивать ее, – заговорил он старческим голосом. – Она была хорошим человеком. Никогда никого не обижала… – Он смущенно огляделся, взгляд у него был туманный, рассеянный. Старик провел рукой по встрепанным волосам. – Вам не следовало убивать ее, – повторил он.
   – Она была виновна, – ответила Ингрид. – Невиновных нет, вы все – раболепствующие пособники международного капитала… – Лицо девушки перекосилось, передернулось от ненависти. – Вы виновны – вы все – и заслуживаете смерти… – Она вдруг замолчала, огромным усилием воли справилась с собой и вновь улыбнулась; подошла к маленькому врачу и обняла его за плечи. – Садитесь, – сказала она почти нежно. – Я понимаю, что вы чувствуете, пожалуйста, поверьте. Жаль, что иного пути нет.
   Он медленно сел, глаза его были полны горя.
   – Сидите спокойно, – мягко сказала Ингрид. – Сейчас я принесу вам шампанского.

   – Господин премьер-министр, – голос Келли Констебла охрип за двое суток почти непрерывного напряжения, – уже начало одиннадцатого. У нас меньше двух часов на то, чтобы принять решение…
   Премьер-министр поднял руку, заставив его замолчать.
   – Да, мы все знаем, что тогда произойдет.
   За тысячу миль, из Йоханнесбурга, самолет военно-воздушных сил доставил копию видеозаписи, и правительство и послы во всех подробностях увидели жестокое убийство, снятое 800-миллиметровым объективом. У всех сидящих за столом были дети. Дрогнули даже крайне правые, даже черствый, жестокий министр внутренних дел старался не смотреть в глаза послу.
   – Мы знаем также, что никакой компромисс невозможен. Либо мы выполняем их требования от и до, либо не выполняем совсем.
   – Господин посол, – наконец нарушил молчание премьер-министр, – если мы примем их условия, то исключительно по соображениям гуманности. Мы очень дорого заплатим за жизнь ваших соотечественников, но если мы решимся на это, можете ли вы гарантировать нам поддержку – Великобритании и Соединенных Штатов – в Совете Безопасности послезавтра в полдень?
   – Президент Соединенных Штатов уполномочил меня дать такое заверение в обмен на ваше сотрудничество, – сказал Констебл.
   – Правительство Ее Величества уполномочило меня заверить, что оно вас поддержит, – заявил сэр Уильям. – Мое правительство намерено также возместить сто семьдесят миллионов долларов, затребованных похитителями.
   – И все же я не могу принять решение в одиночку. Это слишком тяжело, – вздохнул премьер-министр. – Я призываю всех министров, все правительство, – он указал на напряженные лица вокруг, – проголосовать. И попрошу вас, джентльмены, оставить нас на несколько минут. Мы примем решение.
   Два посла дружно встали, слегка поклонились мрачной фигуре во главе стола и вышли.

   – Где полковник Нобл? – спросил Кингстон Паркер.
   – Ждет… – Питер кивком указал на звуконепроницаемую дверь командирской кабины «Хокера».
   – Пусть присутствует, – сказал Паркер с экрана, и Питер нажал кнопку вызова.
   Колин Нобл тут же вошел, слегка пригибаясь из-за низкого потолка, – мощная угловатая фигура в синем «торовском» кепи, низко надвинутом на глаза.
   – Добрый вечер, сэр, – приветствовал он изображение на экране и сел рядом с Питером.
   – Я рад, что полковник Нобл здесь. – Питер говорил четко и деловито. – Думаю, он поддержит мое мнение, что шансы на успех «Дельты» значительно возрастут, если мы начнем действия не позже чем без десяти одиннадцать. – Он отвернул манжет и взглянул на часы. – То есть через сорок минут. Мы надеемся застать боевиков, когда действие наркотика предельно ослабнет, но раньше, чем они примут новую дозу перед окончанием срока. Я считаю, что, если ударить в этот момент, риск вполне приемлем…
   – Спасибо, генерал Страйд, – спокойно прервал его Паркер, – но я попросил полковника Нобла присутствовать именно для того, чтобы мой приказ был понят совершенно точно. Полковник Нобл, – взгляд Паркера чуть сместился к новому объекту внимания, – командир «Тора» запросил разрешение немедленно начать против «Спидберд ноль семь ноль» операцию «Дельта». В вашем присутствии я отказываю в этом. Переговоры с правительством Южной Африки достигли критической стадии, и открытые или скрытые враждебные действия против боевиков не должны быть предприняты ни при каких условиях. Вы меня поняли?
   – Да, сэр, – с каменным лицом ответил Колин Нобл.
   – Генерал Страйд?
   – Понял, сэр.
   – Очень хорошо. Прошу ждать. Я посовещаюсь с послами. Как только будут какие-нибудь конкретные сведения, я снова свяжусь с вами.
   Изображение исчезло, экран померк. Полковник Колин Нобл медленно повернулся и посмотрел на Питера Страйда. Выражение его лица тут же изменилось, и он быстро нажал на командной консоли кнопку, останавливающую запись звука и изображения, чтобы его слова не попали на пленку.
   – Слушай, Питер, все знают, что тебя ждет высокая должность в НАТО. Выше только небо, парень. Станешь хоть начальником штаба – если захочешь.
   Питер ничего не ответил, только еще раз взглянул на золотой «Ролекс». Десять часов семнадцать минут.
   – Подумай, Питер. Ради бога, парень. Тебе понадобилось двадцать лет напряженной работы, чтобы так подняться. Тебя никогда не простят, приятель. Поверь. Сломают тебя и твою карьеру. Не надо, Питер. Не надо. Ты слишком хорош, чтобы пустить все псу под хвост. Просто притормози на минуту и подумай.
   – Я думаю, – негромко ответил Питер. – Думаю не переставая и всегда прихожу к одному выводу. Если я позволю им умереть, я так же виновен, как женщина, нажимающая на курок.
   – Питер, не губи себя, не надо. Не ты принял это решение…
   – Складно у тебя выходит! – ответил Питер. – Вот только людей этим не спасешь.
   Колин наклонился, положил свою лапищу Питеру на плечо. И слегка сдавил.
   – Знаю, но сил нет смотреть, как ты все рушишь. По-моему, ты на самом верху, приятель. – Нобл впервые признал это, и Питер был тронут.
   – Можешь не участвовать, Колин. Тебе не обязательно рисковать карьерой.
   – Я от работы не бегаю, – Колин убрал руку. – Я с тобой…
   – Запиши-ка официальный протест – ни к чему нам всем вылететь со службы. – Питер включил запись – и звука, и изображения. Теперь каждое слово фиксировалось.
   – Полковник Нобл, – отчетливо сказал он, – я немедленно начинаю штурм самолета «ноль семь ноль» согласно плану «Дельта». Подготовьтесь.
   Колин повернулся к камере.
   – Генерал Страйд, я заявляю официальный протест против не санкционированного руководством «Атласа» начала «Дельты».
   – Полковник Нобл, ваш протест зарегистрирован, – серьезно сказал в камеру Питер, и Колин Нобл выключил запись.
   – Ну, для одного дня достаточно вздора. – Он встал. – Пойдем повяжем этих ублюдков.

   Ингрид сидела за столом бортинженера и держала перед собой микрофон внутренней системы оповещения. Золотистая от загара кожа словно подернулась серым налетом, девушка морщилась от глазной боли, рука, сжимавшая микрофон, слегка дрожала. Ингрид понимала, все это симптомы наркотического похмелья. Теперь она жалела, что увеличила начальную дозу, решив принять больше, чем значилось на ярлычке, однако, чтобы провести первую казнь, ей понадобилось встряхнуться. Теперь она и ее бойцы расплачивались за это, но через двадцать минут она даст позволение принять очередную дозу, на этот раз без превышения рекомендованного количества. Ингрид заранее предвкушала, как кровь живее побежит по жилам, как обострится зрение, предвкушала прилив энергии и возбуждения – восхитительные результаты приема наркотика. Скоро она вновь получит власть в высшем ее выражении – власть распоряжаться жизнью и смертью. Ради этого стоило жить. Сартр, Бакунин и Мост открыли глубокую правду жизни – акт разрушения, полного уничтожения рождает катарсис, он созидателен, он пробуждает душу. Ингрид с нетерпением ждала следующей казни.
   – Друзья мои, – заговорила она в микрофон, – мы не получили никакого отклика от тирана. Его не заботят ваши жизни, что очень характерно для фашиствующих империалистов. Его не волнует безопасность людей, хотя сам он жиреет на крови и поте…
   Снаружи стояла темная ночь. Грозовые тучи закрыли половину неба, каждые несколько минут вспыхивали молнии. После захода солнца по корпусу «боинга» дважды простучали яростные тропические ливни, и теперь огни маяков аэропорта отражались в мокром бетоне.
   – Мы должны продемонстрировать тирану непреклонную храбрость и железную целеустремленность. Мы не можем допустить даже малейших колебаний. Сейчас мы выберем еще четверых заложников, выберем совершенно беспристрастно. Прошу вас понять, что все вы теперь – часть революции и можете гордиться этим…
   Неожиданно совсем рядом вспыхнула молния, с неба сошло зеленоватое радужное пламя; оно озарило поле безжалостным светом, и на самолет тут же обрушился раскат грома. Девушка Карен невольно вздрогнула, вскочила, быстро подошла и встала рядом с Ингрид. От усталости и наркотического похмелья ее темные глаза обвело еще более темными кругами, она сильно дрожала, и блондинка рассеянно погладила ее, как гладят испуганного котенка, одновременно продолжая говорить в микрофон:
   – …Мы все должны научиться приветствовать приближающуюся смерть, должны радоваться возможности внести свой, пусть самый скромный, вклад в величайшее пробуждение человечества.
   Снова сверкнула великолепная молния, но Ингрид продолжала вещать в микрофон. Ее бессмысленные слова гипнотизировали, убаюкивали, и пленники сидели оцепенело, как в летаргии, молча, не шевелясь, – казалось, они утратили способность думать самостоятельно.
   – Чтобы выбрать следующих жертв революции, я брошу жребий. Я назову номера мест, и мои бойцы придут за вами. Избранных прошу быстро пройти в кухню переднего салона. – Наступила пауза, затем снова послышался голос Ингрид. – Место номер «63 б». Пожалуйста, встаньте.
   Немцу в красной рубашке, с длинными, нависающими на глаза волосами, пришлось силой поднять с места худого мужчину средних лет и завести ему руки за спину. Белая рубашка мужчины измялась, немодные узкие брюки держались на эластичных подтяжках.
   – Не позволяйте им, – взмолился мужчина, обращаясь к остальным пассажирам, когда Курт, подталкивая, погнал его вперед. – Не позволяйте им убить меня.
   Все опустили головы. Никто не пошевелился, не заговорил.
   – «43 ф».
   Это оказалась красивая темноволосая женщина лет тридцати; когда назвали номер ее кресла, лицо пассажирки словно бы медленно растеклось. Она зажала себе рот, чтобы не закричать, но тут по другую сторону прохода поднялся аккуратный пожилой джентльмен с великолепной серебряной шевелюрой. Он поправил галстук.
   – Не угодно ли поменяться со мной местами, мадам? – негромко спросил он с сильным английским акцентом и зашагал по проходу на длинных, худых журавлиных ногах. Он презрительно миновал усатого француза, который заторопился к нему, и, не глядя по сторонам, расправив плечи, исчез за портьерой, отгораживавшей кухню.

   У «боинга» есть слепое пространство – от боковых окон кабин под углом в двадцать градусов к хвосту, но похитители очень хорошо подготовились и, казалось, предусмотрели все возможности; они могли учесть и это и найти способ держать слепое пространство под наблюдением.
   Питер и Колин, стоя за углом служебного ангара, негромко обсуждали такую возможность; оба внимательно разглядывали хвост и провисшее брюхо «боинга», выискивая блеск зеркала или какого-нибудь оптического прибора.
   Они находились непосредственно за самолетом, и им предстояло преодолеть около четырехсот ярдов: половину этого расстояния – по колено в траве, половину – по бетону.
   Поле освещали только голубые боковые огни рулежных дорожек и свет из окон аэропорта.
   Питер раздумывал, не погасить ли все огни, но решил, что тем самым выдаст себя. Это несомненно насторожит похитителей и замедлит продвижение штурмовой группы.
   – Ничего не вижу, – сказал Колин.
   – Я тоже, – согласился Питер, и оба отдали свои приборы ночного видения стоявшему рядом сержанту: больше они не понадобятся. Штурмовая группа брала с собой лишь самое необходимое оборудование.
   У Питера при себе были только автоматический «Вальтер П38» в быстро расстегивающейся кобуре на бедре и легкий, весом всего одиннадцать унций, высокочастотный передатчик для связи с «торовцами» в здании аэровокзала.
   Каждый член штурмовой группы сам выбирал себе оружие. Колин Нобл, единственный, кто менял свои предпочтения, пользовался то девятимиллиметровым «парабеллумом браунингом», который любил за тринадцатизарядный магазин, то командирским «Кольтом .45 АСП» (небольшой вес и огромная убойная сила). Питер же неизменно брал «вальтер» – из-за точности боя и малой отдачи: с ним он всегда был уверен, что с двадцати метров попадет в цель.
   Но один вид вооружения был стандартным для всех бойцов штурмовой группы. Оружие у всех было заряжено разрывными пулями «супервелекс»: всю ударную силу они расходуют при первом контакте, и пуля застревает в теле; тем самым снижается риск для невиновных. Питер никогда не позволял забывать, что работать придется там, где террористы и их жертвы находятся рядом.
   Колин Нобл снял с шеи цепочку, на которой висела золотая звезда Давида, обычно скрытая в густых волосах на груди, сунул украшение в карман и застегнул клапан.
   – Ну, старина, – Колин Нобл передразнил манеру выражаться курсантов Сандхерста, – айда?
   Питер взглянул на светящийся циферблат своего «Ролекса». Без шестнадцати одиннадцать. «Точное время смерти моей карьеры», – мрачно подумал он, вскинул правую руку со сжатым кулаком и еще дважды опустил ее и поднял – старый кавалерийский сигнал атаки.
   Двое с «палками», абсолютно неслышные на мягких резиновых подошвах, тотчас устремились вперед, высоко подняв зонды, чтобы не зацепить бетон или части самолета, – ссутуленные под тяжестью газовых баллонов фигуры.
   Питер медленно сосчитал до пяти – в кровь хлынул адреналин, каждый нерв и каждая мышца напряглись – и вновь услышал собственные слова, сказанные Кингстону Паркеру. Теперь они звучали как пророчество: «Середины нет. Альтернатива – сто процентов жертв. Мы потеряем самолет, пассажиров и всех бойцов „Тора“.
   Он отогнал эту мысль и повторил сигнал к наступлению. Группа побежала – двумя шеренгами, кучно. Трое несли по алюминиевой складной лестнице, у четверых были мешки с парализующими гранатами, у остальных – молоты для открывания дверей, и у каждого выбранное им оружие – ручное, большого калибра: Питер никому не позволил бы пользоваться автоматическим оружием в тесноте захваченного самолета. Минимальным требованием ко всем бойцам группы было умение многократно поразить маленькую движущуюся цель из пистолета и не задеть окружающих.
   Бежали почти бесшумно: самым громким звуком было слышное Питеру собственное дыхание. Он почувствовал укол сожаления. Ему не выиграть в этой игре; в лучшем случае он погубит дело всей своей жизни… но Питер резко одернул себя, отогнал эту мысль. И побежал в темноту.
   Впереди, на фоне огней аэропорта, виднелись два силуэта с «палками»: бойцы заняли позиции под выпуклым серебристым брюхом самолета. Неожиданно сверкнула молния, нестерпимо ярко озарив грозовую тучу; на мгновение осветилось и поле, на траве отчетливо обрисовался двойной ряд фигур в черном. Если их заметили, сейчас начнется… раскат грома ударил по нервам Питера: он в любой миг ожидал взрыва десятка гранат.
   Снова стало темно, пружинистую влажную траву под ногами сменил гладкий жесткий бетон. Внезапно они оказались под фюзеляжем «боинга», как цыплята под крылом у курицы; две колонны аккуратно разделились на четыре группы, сохраняя строгий порядок; каждый опустился на левое колено, и одновременно, с точностью, выработанной многочисленными тренировками, все бойцы надели газовые маски, прикрыв рот и нос.
   Питер быстро оглянулся и отключил передатчик. Отныне до самого конца операции он не произнесет в него ни слова: всегда существует возможность, что похитители прослушивают эту частоту.
   Щелчок отключения послужил сигналом для тех, кто остался в аэропорту: почти мгновенно взвыли двигатели самолета.
   Хотя самолет стоял на северном краю зоны обслуживания, его развернули так, чтобы двигатели смотрели на юг, и немедленно заработали турбины еще пяти межконтинентальных лайнеров. Рев двадцати двигателей оглушал даже на таком расстоянии – и Питер снова дал знак рукой.
   Человек с «палкой» напряженно ждал; по сигналу он поднял зонд и прижал сверло к дну фюзеляжа. Шума сжатого воздуха и работы сверла совершенно не было слышно, зонд лишь чуть вздрогнул, пройдя сквозь корпус. В отверстие мгновенно был вставлен другой зонд, и второй «палочник» оглянулся на Питера. Снова знак рукой, и в корпус пошел газ. Питер следил за секундной стрелкой своих часов.
   Два щелчка тумблера рации, и свет за занавешенными иллюминаторами самолета одновременно погас: отключили электроэнергию. Кондиционеры «боинга» перестали работать.
   Двигатели ревели еще несколько секунд. Питер дал сигнал людям с лестницами.
   Обшитые резиной концы лестниц мягко коснулись крыльев и зазоров дверей, и одетые в черное фигуры мгновенно подняли их, двигаясь с обманчивой небрежностью и легкостью.
   Десять секунд «Фактор В» поступал в корпус. Питер щелкнул трижды. В «боинге» мгновенно вспыхнули огни. Снова заработали кондиционеры, быстро высасывая газ из салонов и кабины.
   Питер глубоко вдохнул, коснулся плеча Колина, и они одновременно, единым духом взлетели по лестницам, возглавив группы, штурмующие крылья.

   – Без девяти одиннадцать, – сказала Ингрид, обращаясь к Карен. Она чуть повысила голос, чтобы перекрыть рев двигателей, работающих где-то в ночи. В горле у нее пересохло от наркотического похмелья, в углу глаза билась жилка. Голова болела так, словно ее медленно и безжалостно стягивали веревкой. – Похоже, Калиф чего-то не учел. Южноафриканцы не думают сдаваться… – Она с легкой дрожью предвкушения взглянула через открытую дверь на четверых заложников, сидящих на откидных местах. Седовласый англичанин курил виргинскую сигару в длинном мундштуке из янтаря и слоновой кости и ответил на ее взгляд презрением. Ингрид разозлилась и еще больше повысила голос, чтобы он услышал ее следующие слова: – Необходимо снова расстрелять несколько человек.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →