Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Левши действительно в меньшинстве, так как 88% всех людей правша.

Еще   [X]

 0 

Время умирать (Смит Уилбур)

Что такое сафари?

Год издания: 2008

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Время умирать» также читают:

Предпросмотр книги «Время умирать»

Время умирать

   Что такое сафари?
   Волнующее приключение?
   Авантюра?
   Рискованная и дорогая забава для смельчаков?
   Или опасная игра без правил, когда на кон ставится человеческая жизнь?
   Здесь, в черной Африке, под жестоким солнцем, нет места белым. Здесь выживет лишь тот, кто умеет убивать…


Уилбур Смит Время умирать


* * *
   Она просидела без движения уже более двух часов и испытывала почти непреодолимое желание пошевелиться. Ей казалось, что каждая мышца ее тела просто молила о пощаде. Ягодицы онемели и, хотя ей заранее посоветовали опорожнить мочевой пузырь до того, как они отправятся в засаду, она постеснялась сделать это – отчасти из-за мужской компании, отчасти же из-за того, что все еще побаивалась африканского буша и никак не могла решиться отправиться в заросли в поисках укромного местечка. Теперь же ей оставалось только жалеть о своей застенчивости.
   Сквозь узкую щель в стенке грубого, наспех сооруженного из сухой травы скрадка ей был виден узкий, тщательно проделанный носильщиками-африканцами в густом кустарнике проход, поскольку даже тоненькая веточка может отклонить пулю, летящую со скоростью 3000 футов в секунду. Проход был около 60 ярдов длиной – его специально измеряли, чтобы можно было точно отрегулировать телескопические прицелы карабинов.
   Стараясь не шевельнуть головой, Клодия скосила глаза на отца, притаившегося в скрадке рядом с ней. Его ружье было пристроено в развилке ветвей перед ним, а одна рука легко покоилась на прикладе. Чтобы прицелиться и быть готовым стрелять, ему было бы достаточно приподнять приклад всего на несколько дюймов.
   Даже несмотря на физический дискомфорт, сама мысль о том, что ее отец будет стрелять из этого зловеще поблескивающего ружья, буквально бесила ее. Впрочем, отец всегда вызывал в ее душе крайне сильные и противоречивые эмоции. Что бы он ни делал или говорил, она никогда не оставалась равнодушной. Он всегда занимал центральное место в ее жизни, за что она и любила, и ненавидела его одновременно. Всю жизнь она пыталась вырваться из-под его влияния, и он всегда без малейших усилий притягивал ее обратно к себе. Она сознавала: основной причиной того, что в свои двадцать шесть она, несмотря на внешность, несмотря на все свои достижения, несмотря на бесчисленные предложения, по крайней мере два из которых были сделаны людьми, которых, как ей казалось, она в то время любила, она все еще была не замужем, являлся этот сидящий рядом с ней человек. Ей так и не удалось найти мужчину, который хоть в чем-то мог бы соперничать с отцом.
   Полковник Рикардо Монтерро, солдат, инженер, ученый, гурман, удачливый бизнесмен-мультимиллионер, атлет, бонвиван, покоритель женских сердец, спортсмен – все эти эпитеты вполне ему подходили, и все же ни один из них не мог бы дать точное представление об этом человеке – таком, каким она его знала. Они не могли отразить доброту и силу, за которые она любила отца, равно как и жестокость и безжалостность, за которые она его ненавидела. Ни одно из этих определений не могло описать то, как он обошелся с ее матерью, превратив ее в какое-то вечно пьяное подобие женщины. Клодия сознавала, что, позволь она ему взять над собой верх, он погубил бы и ее. Он был быком, а она – матадором. Он был весьма опасным человеком, и именно это ее в нем и привлекало.
   Однажды кто-то сказал ей: «Есть женщины, которых так и влечет к настоящим мерзавцам». Тогда она сразу внутренне отвергла эту идею, но позже, поразмыслив, была вынуждена признать, что она отчасти справедлива. Ведь, видит Бог, ее папочка как раз и был одним из них. Здоровенный, шумный мерзавец, совершенно очаровательный, со сверкающими золотисто-карими глазами и белоснежными зубами – свидетельством его итальянского происхождения. Но, хотя и рожден был в Милане, он в значительной степени являлся американцем, поскольку его родители – дед и бабка Клодии – эмигрировали из фашистской Италии и обосновались в Сиэтле.
   Она унаследовала его внешность: глаза, зубы и бархатистую смуглую кожу, – но всегда старалась отвергать все те его ценности, которые оскорбляли ее, и избирать путь, противоположный тому, которым двигался по жизни отец. Клодия решила изучать право в качестве прямого протеста против его склонности к нарушению закона, а поскольку он был республиканцем, она еще задолго до того, как поняла, что такое политика, решила для себя: она – демократка. Из-за того что он придавал такое значение богатству и собственности, Клодия отклонила предложение о работе с окладом в 200 000 долларов в год, предложенную ей после того, как она окончила пятой по успеваемости на курсе, и вместо этого устроилась на службу с окладом в 40 000 долларов в агентство по защите гражданских прав. Поскольку папа во время вьетнамской войны командовал военно-строительным батальоном и до сих пор называл вьетнамцев не иначе как «косоглазыми», ее работа с отсталыми эскимосами-инуитами на Аляске, которой он не одобрял, приносила ей самое настоящее удовлетворение. Он и эскимосов тоже называл «узкоглазыми». И тем не менее вот она с ним в Африке, по его просьбе, и самое ужасное было в том, что он собирался убивать животных, а она являлась соучастницей.
   Дома она все свободное время посвящала безвозмездной работе в Фонде сохранения природы и животного мира Аляски. Фонд расходовал большую часть своих средств и усилий на войну с нефтедобывающими компаниями и с ущербом, причиняемым ими окружающей среде. Компания ее отца – «Анкоридж Тул энд Инжиниринг» являлась основным поставщиком оборудования для буровых вышек и прокладки нефтепроводов. Так что сделанный Клодией выбор был сознательным и тщательно рассчитанным.
   И все же вот она здесь, в чужой стране, и послушно ждет, пока он не убьет какое-нибудь очередное прекрасное дикое животное. Ее просто тошнило от собственного двуличия. Эта экспедиция называется сафари. Клодии бы никогда даже в голову не пришло принять участие в подобного рода жутком предприятии, да в общем-то она и в самом деле всегда отвергала приглашения подобного рода, которые он делал ей раньше. Но всего за несколько дней до того, как отец позвал ее сюда с собой, Клодия узнала тайну. Возможно, это последний – самый последний – раз, когда ей удастся побыть с ним. Эта мысль потрясала ее даже больше, чем то грязное дело, которым они занимались.
   «Боже, – думала она, – что же я буду без него делать? Во что превратится мой мир, когда не станет его?»
   При мысли об этом она повернула голову – ее первое движение за прошедшие два часа – и оглянулась через плечо. В сооруженном из пучков травы скрадке прямо позади нее притаился еще один человек. Он был профессиональным охотником. Хотя они с ее отцом побывали на разных других сафари, должно быть, не менее дюжины раз, Клодия познакомилась с ним всего четыре дня назад, когда они чартерным рейсом из Южно-Африканской Республики прибыли в столицу Зимбабве Хараре. Оттуда охотник доставил их на своем двухмоторном «бичкрафт-бароне» сюда – на свою обширную и находящуюся на другом конце страны, у самой границы с Мозамбиком, охотничью концессию, которую арендовал у зимбабвийского правительства.
   Звали его Шон Кортни. Они были знакомы всего четыре дня, но ей казалось, что они знакомы едва ли не всю жизнь. И в том, что мысли об отце заставили ее непроизвольно оглянуться на него, ничего странного не было. Он был еще одним опасным человеком. Твердым, безжалостным и так чертовски симпатичным, что все ее инстинкты буквально вопили, умоляя быть осторожнее.
   Заметив ее движение, он бросил на нее недовольный взгляд. У него было загорелое лицо, в уголках ярко-зеленых глаз лучились морщинки. Он едва заметно коснулся пальцем ее бедра, давая понять, что шевелиться пока не следует. Прикосновение было легчайшим, но даже в одном-единственном его пальце она сразу ощутила приводящую ее в смущение мужскую силу. Она уже и до этого не раз обращала внимание на его руки, тщетно стараясь подавить в себе мысли о том, какой красивой они формы. «Руки то ли художника, то ли хирурга, то ли убийцы», думалось ей в такие моменты, но почему-то сейчас это властное прикосновение показалось ей оскорбительным. У нее было ощущение, будто она подвергается едва ли не сексуальным домогательствам. Она снова уставилась прямо перед собой сквозь щель в травяной стенке, буквально кипя от негодования. Как он осмелился дотронуться до нее! Место на бедре, которого он коснулся, горело так, будто кожу прижгли раскаленным тавром.
   Сегодня днем, перед тем как они покидали лагерь, Шон настоял, чтобы все помылись, и раздал специальное мыло без запаха. Клодию он строго-настрого предупредил, чтобы она не вздумала пользоваться косметикой, а когда она вернулась в свою палатку после мытья, то обнаружила, что на койке лежат свежевыстиранные и выглаженные рубашка и брюки цвета хаки, принесенные одним из помощников Шона, присматривающим за лагерем.
   – Эти огромные кошки с подветренной стороны запросто чуют человека за две мили, – заявил Шон.
   И все же сейчас, после двух часов, проведенных в духоте долины Замбези, она ощущала едва уловимый свежий запах мужского пота, исходящий от этого сидящего у нее за спиной почти вплотную человека. Ее вдруг охватило почти неодолимое желание переменить позу в складном походном кресле, вдруг ставшем страшно неудобным. Его общество никак не давало ей успокоиться, но Клодия все же заставила себя сидеть совершенно неподвижно. Она вдруг поймала себя на том, что глубоко втягивает носом воздух, стараясь снова уловить его запах, но тут же сердито одернула себя за это.
   В нескольких дюймах от ее лица зеленый листок, видимый сквозь щель в травяной стене, вдруг начал медленно поворачиваться на своем стебельке подобно маленькому флюгеру, и почти тут же она ощутила, как переменился легкий вечерний ветерок.
   Шон устроил их убежище так, что оно было защищено от ветра. Но теперь, когда ветер изменил направление, до них сразу донесся новый запах – смрадная вонь протухшего мяса. Она исходила от туши старой буйволицы, которую Шон выбрал из стада, состоявшего более чем из двух сотен этих огромных черных животных.
   – Эта старушка уже явно никогда не отелится, – заметил он, наметив наконец жертву. – Целься чуть пониже плеча, прямо в сердце, – велел он отцу.
   Это было первое животное, намеренно убитое у Клодии на глазах. Грохот тяжелого ружья потряс ее, но еще сильнее потряс ударивший из раны ярко-алый в лучах африканского солнца фонтан крови и предсмертный рев старой буйволицы. Она вернулась к оставленной неподалеку «тойоте» и, пока Шон с помощниками свежевали тушу, в одиночестве сидела на переднем сиденьe, обливаясь холодным потом и борясь с тошнотой.
   С помощью смонтированной на передке «тойоты» электролебедки они подвесили тушу на нижних ветвях большого дикого фигового дерева. После долгих и жарких споров Шона с его помощниками туша была закреплена ровно на такой высоте от земли, чтобы взрослый лев, встав на задние лапы, смог бы частично утолить голод, но в то же время не дать возможности всему львиному прайду расправиться с ней за один присест и отправиться искать добычу где-нибудь в другом месте.
   Это было четыре дня назад, но даже тогда, когда они еще только начали подвешивать приманку, на запах свежей крови слетелся огромный рой отливающих металлическим блеском сине-зеленых мух. За прошедшее с тех пор время жара и мухи сделали свое дело, и теперь от принесенной ветерком кошмарной вони Клодия невольно сморщила нос и скривилась. Запах, казалось, как слизь, оседает на языке, и при виде свисающей с дерева туши ей казалось, что она видит, как по ней ползают пожирающие ее черви.
   – Прекрасно! – констатировал Шон, понюхав ее перед тем, как они забрались в скрадок. – Совсем как выдержанный камамбер. Ни одному коту в радиусе десяти миль не устоять перед таким ароматом.
   Пока они ждали, солнце устало ползло к горизонту, и сейчас буш был окрашен в куда более сочные богатые цвета, нежели днем, когда в ослепительном солнечном свете зелень казалась какой-то вылинявшей.
   Прохлада, принесенная вечерним ветерком, как будто пробудила впавших от дневного зноя в сонное оцепенение птиц. В густых зарослях кустарника, тянущихся по берегам недалекого ручья, пронзительно, как попугай, начал выкрикивать свои «Кок! Кок! Кок!» африканский лури, а в ветвях прямо над их головами принялась деловито перепархивать с места на место пара металлически поблескивающих нектарниц, хлопая крылышками и то и дело запуская клювики в бутоны цветов, чтобы отведать нектара. Клодия медленно подняла голову и с огромным удовольствием принялась наблюдать за хлопотунами. Хотя она находилась так близко от них, что различала даже тонюсенькие трубочки их язычков, глубоко проникающие в чашечки цветков, малютки не обращали на нее ни малейшего внимания, видимо, принимая за часть дерева.
   Наблюдая за птичками, она вдруг почувствовала, как в скрадке возникло какое-то напряжение. Ее отец как будто окаменел, его лежащая на прикладе ружья рука чуть сжалась. Казалось, охватившее его возбуждение стало едва ли не осязаемым. Он прильнул к смотровому отверстию, но она, хотя и смотрела туда же, куда и он, никак не могла понять, в чем дело. Краем глаза она заметила, как Шон Кортни с величайшей осторожностью протягивает руку и стискивает локоть ее отца, напоминая ему об осторожности.
   Потом до нее донесся шепот Шона, тише легчайшего ветерка:
   – Жди!
   И они продолжали ждать, застыв, как изваяния, а минуты текли и текли – сначала десять, потом двадцать.
   – Слева, – вдруг шепнул Шон, и это было так неожиданно, что она вздрогнула. Она бросила взгляд налево, но ничего, кроме травы, кустарника и теней, не увидела. Она вглядывалась в заросли так пристально, что у нее стали слезиться глаза. Она проморгалась и снова уставилась туда же. На этот раз ей удалось заметить какое-то движение, что-то вроде клочка тумана или дыма, нечто бурое среди выгоревшей на солнце высокой травы.
   А потом вдруг внезапно, величественно на открытое место под висящей на фиговом дереве смердящей тушей вышел зверь.
   Клодия невольно ахнула, и у нее тут же перехватило дыхание. Это было самое великолепное из когда-либо виденных ею животных – огромный кот, гораздо больших размеров, чем она ожидала, грациозный, с отливающей золотом шерстью. Он повернул голову и взглянул прямо ей в глаза. Она разглядела, что его горло нежно-кремового цвета, а длинные белые усы отблескивают под лучами вечернего солнца. Настороженные уши прислушивающегося льва оказались круглыми с черными кисточками на концах, невозмутимые глаза горели желтым пламенем, как два лунных камня. Зрачки зверя, вглядывающегося в заросли, которые скрывали убежище охотников, сузились, превратились в две черные щелочки, похожие на наконечники стрел.
   Клодия все еще не могла перевести дух. Она застыла от возбуждения и ужаса перед уставившимся на нее котом. И только когда он отвернулся и взглянул на свисающую с дерева тушу, она наконец снова смогла сделать едва слышный вдох.
   «Не убивайте его! Прошу вас, не убивайте!» – чуть не вскрикнула Клодия. Она с облегчением заметила, что отец даже не шевельнулся, а Шон по-прежнему придерживает его за локоть, призывая к терпению.
   И только тут она поняла, что это самка – у львицы не было пышной гривы. Ведь она наслушалась столько разговоров у лагерного костра, что прекрасно знала: охотятся только на гривастого льва, а за убийство львицы виновного ждут крупные неприятности, огромные штрафы и, возможно, даже тюремное заключение. Она немного расслабилась и полностью отдалась наслаждению поразительной красотой грозной хищницы. И удовольствие только начиналось, поскольку львица еще раз огляделась, а затем, удовлетворенная и успокоившаяся, открыла пасть и низко и призывно мяукнула.
   Почти тут же на поляну, спотыкаясь, выбежал ее выводок. Львят было трое, они были похожи на плюшевые игрушки, усыпанные младенческими пятнышками. Их толстые лапы, слишком неуклюжие и большие для тщедушных пока тел, еще плохо слушались, и малыши часто запутывались в них. После некоторых колебаний, видя, что мать не собирается наказывать их, они затеяли веселую возню, наваливаясь друг на друга с яростными детскими рыками.
   Львица, не обращая на них внимания, встала на задние лапы, дотягиваясь до висящей над головой туши. Она сунула голову в брюхо, из которого были удалены внутренности, и приступила к трапезе. Два ряда черных сосков, тянущиеся вдоль ее живота, отвисли от кормления, а шерсть вокруг них свалялась от слюней отпрысков. Очевидно, она все еще продолжала кормить их молоком, поэтому они не обращали ни малейшего внимания на то, что она ест, и продолжали играть.
   Потом на поляну вышла другая львица, в сопровождении двух уже немного подросших львят. Эта вторая львица была гораздо более темного цвета – почти синего у хребта, а ее брюхо было исполосовано старыми, зажившими уже шрамами, наследием многих лет тяжелой охоты, следами копыт, рогов и клыков. Половина одного уха отсутствовала, а из-под испещренной шрамами шкуры выпирали ребра. Она явно была стара. Двое львят-подростков, выбежавших вслед за ней на поляну скорее всего были ее последним в жизни пометом. На будущий год, когда отпрыски покинут ее, а сама она ослабнет настолько, что не сможет оставаться с прайдом, ее одолеет какая-нибудь гиена. Пока же хитрость и опыт еще выручали ее.
   Она позволила молодой самке первой добраться до приманки потому, что уже видела как-то раз двух львиц, убитых в подобной же ситуации – под сочной свисающей с дерева тушей, – и относилась к подобным вещам с недоверием. Она не стала есть, а принялась беспокойно ходить взад-вперед по поляне, возбужденно хлеща хвостом по впалым бокам, и то и дело останавливалась, чтобы в очередной раз взглянуть туда, где за травяной стеной скрывались охотники.
   Оба ее детеныша уселись и, задрав головы, неотрывно глядели на тушу и повизгивали от голода и усталости, очевидно, сознавая, что до мяса им явно не дотянуться. Наконец самый смелый из двух обделенных вскочил и с разбега прыгнул на тушу. Вцепившись в нее когтями передних лап, он повис, болтаясь в воздухе и пытаясь отхватить кусок поаппетитнее, но тут молодая львица так злобно огрызнулась на него, что он в испуге оборвался, тяжело шлепнулся на землю и не солоно хлебавши побрел прочь.
   Старая львица не сделала ни малейшей попытки заступиться за свое дитя. Таков уж был закон прайда: взрослые добытчики – самые ценные члены прайда – всегда питаются первыми. И лишь после того как они наедятся до отвала, наступает очередь молодежи. В голодные времена, когда дичи попадается мало или когда охота на открытых пространствах становится затруднительной, молодняк порой умирает голодной смертью, а взрослые самки не выводят нового потомства до тех пор, пока дичи снова не оказывается в достатке. Таким образом обеспечивается выживание всего прайда.
   Обиженный львенок уныло вернулся к братишке, и они принялись жадно подбирать с земли клочки мяса, оброненные жадно рвущей добычу львицей.
   Наконец молодая львица снова опустилась на все четыре лапы, причем она явно испытывала какой-то дискомфорт, и Клодия вдруг с ужасом увидела, что вся ее голова буквально облеплена белыми червями, налипшими на нее, пока она ела. Львица потрясла головой, и черви полетели во все стороны, как рисовые зернышки. Потом она стала яростно тереть голову передними лапами, стараясь стряхнуть жирных белых червей, пытающихся заползти в окаймленные мехом ушные отверстия. Наконец она подняла голову и яростно чихнула, выдувая живых червей из ноздрей.
   Ее выводок принял это за приглашение поиграть или покормиться. Двое львят набросились ей на голову, пытаясь повиснуть у нее на ушах, а третий тем временем сунулся ей под брюхо и, как толстая коричневая пиявка, впился в сосок. Львица, не обращая на них внимания, снова встала на задние лапы, чтобы продолжить пир. Львенок, повисший на соске, ухитрился продержаться еще несколько секунд, а потом сорвался и шлепнулся между ее задними лапами, а тем временем мать снова принялась рвать и грызть приманку. Малыш выполз из-под нее совершенно убитый, униженный и весь в пыли.
   Клодия, не удержавшись, хихикнула, но тут же зажала обеими руками рот, стараясь заглушить смешок. И тут же почувствовала, как Шон резко ткнул ее под ребра.
   На звук отреагировала только старая львица. Остальные члены прайда были слишком заняты, а она тут же приникла к земле, прижав уши к голове и уставившись в сторону скрадка. При виде этих безжалостных желтых глаз Клодии тут же расхотелось смеяться, и она затаила дыхание.
   «Она никак не может видеть меня, – убеждала она себя. – Ну конечно же, нет!» И тем не менее несколько показавшихся ей вечностью секунд эти глаза буквально буравили ее.
   Затем неожиданно старая львица поднялась и скользнула в густые заросли кустарника по другую сторону фигового дерева. Ее темно-рыжее тело по-змеиному извивалось и скользило. Клодия наконец медленно и с облегчением перевела дух.
   Пока остальные члены прайда играли, подбирали объедки и насыщались возле дерева с приманкой, солнце успело скрыться за верхушками деревьев и все погрузилось в недолгие африканские сумерки.
   – Если с ними кот, то он появится именно сейчас, – мягко выдохнул Шон. Временем котов была именно ночь, во тьме они становились дерзкими и бесстрашными. Прямо на глазах становилось все темнее и темнее.
   Клодия вдруг услышала за стеной скрадка негромкий звук – шорох движения чьего-то тела, пробирающегося сквозь высокую траву, но буш был всегда полон подобных звуков, и она даже не повернула головы. И тут она услышала отчетливый и безошибочно определимый звук. Звуки шагов какого-то массивного животного, мягкие и крадущиеся, но очень близкие. Она почувствовала, как от страха по спине у нее поползли мурашки. Она быстро повернула голову.
   Ее левое плечо было прижато к травяной стене скрадка, и между пучками травы осталась примерно дюймовой ширины щель. Ее глаза находились как раз на уровне этой щели, и сквозь нее она заметила движение. На мгновение она даже не поняла, что именно видит, а потом сообразила, что видит участок коричневато-желтого бока, находящегося всего в каких-то нескольких дюймах от ее глаз. Пока она в ужасе глядела на скользящее мимо нее тело, до ее слуха донеслось еще кое-что – дыхание зверя по другую сторону тонкой травяной стенки.
   Не отводя глаз, она инстинктивно потянулась свободной рукой за спину и тут же почувствовала, как ее кисть стискивают чьи-то твердые прохладные пальцы. Прикосновение, так оскорбившее ее всего каких-нибудь несколько минут назад, теперь приободрило ее так, что она себе никогда раньше и представить бы не могла. Ее даже нисколько не удивило то, что она потянулась за поддержкой к Шону, а не к отцу.
   Ее глаза были по-прежнему устремлены в щель, и вдруг там, с другой стороны щели показался другой глаз – огромный круглый глаз, сверкающий, как кусок желтого агата, ужасный нечеловеческий глаз, немигающий, с мертвенно-черным зрачком, прожигающий ее насквозь – всего на расстоянии ладони от ее лица.
   Ей хотелось закричать, но горло перехватило от ужаса. Она хотела вскочить, но ноги отнялись. Ее переполненный мочевой пузырь казался тяжеленным, и она вдруг почувствовала, что теряет контроль над собой и из нее вытекает несколько теплых капелек мочи. Это мгновенно отрезвило ее, поскольку подобное унижение превосходило страх. Она сжала бедра и ягодицы и мертвой хваткой вцепилась в руку Шона, не отводя взгляда от этого ужасного желтого глаза.
   Львица снова громко втянула носом воздух, и Клодия вздрогнула, но на сей раз сдержалась. «Кричать не буду», – убеждала она себя.
   И снова львица за травяной стенкой принюхалась. Ее ноздри наполнились запахом человека, и она испустила грозный рык, от которого тонкие травяные стенки скрадка, казалось, закачались. Клодия едва успела подавить рвушийся из горла крик. Затем желтый глаз в щели исчез, и она снова услышала звуки тяжелых шагов львицы, обходящей их убежище вокруг.
   Клодия повернула голову вслед удаляющимся шагам и встретилась взглядом с Шоном. Он улыбался. И это больше всего потрясло ее: после того, что она сейчас пережила, на его губах играет эта беззаботная улыбка, а в этих зеленых глазах мелькают насмешливые огоньки. Он смеется над ней! Страх ее понемногу уходил, медленно сменяясь гневом.
   «Вот свинья, – думала она. – Просто грубая наглая свинья». Клодия знала, что в лице у нее сейчас ни кровинки, а темные глаза расширены от ужаса. Она ненавидела себя за это, а его – за то, что он тому свидетель.
   Ей страшно хотелось выдернуть руку из его руки, но она все еще слышала звуки шагов огромной кошки там, снаружи, все еще очень близко, ходящей кругами вокруг скрадка, и, хотя в душе она просто ненавидела его, все же знала, что без этой руки, сжимающей ее руку, она не сможет себя контролировать. Поэтому она продолжала сидеть, прислушиваясь к крадущимся шагам львицы, отвернувшись, чтобы Шон не мог видеть ее лица.
   Львица снова прошла мимо щели в стене. Перед Клодией мелькнуло золотистое тело и почти сразу исчезло. Поляна опустела. Наверное, молодая львица и ее выводок, встревоженные предупредительным рыком, скрылись в кустах. Возле раскачивающейся на ветке туши никого не было.
   Быстро темнело. Через считанные минуты наступит полная темнота. И мысль о том, что откуда-то из темноты за ними пристально следит безжалостный зверь, была почти невыносима. Шон протянул руку через плечо Клодии и прижал к ее губам что-то маленькое и твердое. На мгновение она упрямо сжала губы, но потом расслабилась и приоткрыла рот. Жевательная резинка.
   «Да он спятил! – Она была удивлена. – Жвачка в такой момент?»
   Но стоило ей начать жевать, как она поняла, что во рту у нее пересохло, и ощущение было такое, будто она только что съела кисловато-жгучий зеленый сморщенный персик. От вкуса мяты слюна снова начала выделяться, но она была так сердита на Шона, что не испытала ни малейшей благодарности. Просто он знал, что у нее пересохло во рту от ужаса, и это вызывало у нее лишь еще большую неприязнь.
   Где-то за скрадком из темноты снова раздалось рычание львицы, и Клодия с тоской подумала о «тойоте», оставленной ими в миле отсюда. Как будто прочитав ее мысли, отец негромко спросил:
   – Когда ты велел своим ребятам подогнать машину?
   – После того как станет слишком темно, чтобы продолжать охоту, – так же тихо отозвался Шон. – Значит, минут через пятнадцать – двадцать.
   Львица, видимо, услышала их голоса и снова зарычала, только теперь в ее рыке слышалась угроза.
   – Ну и нахальная же ведьма! – с уважением заметил Шон. – Настоящая скандалистка.
   – Заткнитесь, вы! – огрызнулась на него Клодия. – Она же нас учует.
   – Ха, да теперь она уже и так знает, что мы здесь, – ответил Шон, а потом вдруг громко крикнул: – А ну, проваливай, ты, глупая старая сучка! Отправляйся-ка лучше к своим малышам!
   Клодия вырвала руку из его пальцев.
   – Черт вас побери! Мы же все погибнем из-за вас!
   Но громкий человеческий голос встревожил кошку, и на несколько минут в зарослях снаружи воцарилась тишина. Шон взял короткую уродливую двустволку, прислоненную к стене рядом с ним, и положил ее на колени. Он открыл затвор своей «Нитро-Экспресс-577» и вытащил из обоих стволов два толстых латунных патрона, заменив их двумя другими, которые вытащил из специальных петель над левым карманом куртки. Эта смена патронов была его маленьким суеверным ритуалом, который он всегда совершал перед началом охоты.
   – А теперь послушай меня, Капо, – обратился он к Рикардо. – Если мы без очень уважительной причины прикончим эту старую шлюху, то министерство охоты отберет у меня лицензию. «Уважительная причина» – это когда, например, она отгрызет кому-нибудь руку, но никак не раньше. Ты меня слышишь?
   – Слышу, слышу, – кивнул Рикардо.
   – Ладно, тогда имей в виду: стрелять только по моей команде, или, клянусь Богом, я сам тебя пристрелю.
   В полумраке они обменялись улыбками, и Клодия вдруг осознала, что эти двое просто перешучиваются, каким бы невероятным это ни выглядело. Два старых олуха на самом деле забавляются.
   – К тому времени, когда Джоб подгонит машину, темно будет хоть глаз выколи, и к самому скрадку ему будет ее не подвести. Нам придется идти к ней до берега реки. Ты, Капо, пойдешь первым, следом за тобой Клодия, а последним буду я. Держитесь вместе и, что бы ни случилось, ни в коем случае не бегите! Заклинаю вас всеми святыми: ни в коем случае не бегите!
   Тут они снова услышали львицу, мягко крадущуюся вокруг скрадка. Она еще раз зарычала, и почти тут же в ответ на ее рычание послышалось рычание другого зверя, по-видимому, находящегося по другую сторону скрадка.
   – Ну, кажется, вся шайка в сборе, – заметил Шон. Очевидно, звуки голосов и рык старой львицы привлекли внимание остальных членов прайда, и теперь началась охота на охотников. Их укрытие превратилось в западню. Стало совершенно темно. От заката осталось лишь едва различимое багровое свечение над западным горизонтом.
   – Где машина? – прошептала Клодия.
   Шон ответил:
   – Сейчас будет. – Затем, совершенно неожиданно, рявкнул: – Ложись! Все на пол!
   И хотя Клодия не услышала снаружи ничего особенного, она мигом оставила полотняное кресло и растянулась на земляном полу.
   Львица снова подкралась к передней стенке – почти бесшумно – и теперь с яростным ревом бросилась на нее, раздирая преграду передними лапами. Клодия вдруг с ужасом осознала, что сейчас львица окажется прямо на ней.
   – Не поднимайте голову! – крикнул Шон и вскинул двустволку как раз в тот момент, когда стенка наконец не выдержала.
   Раздался выстрел, оглушивший и ослепивший, как лампа-вспышка, всех троих.
   «Он ее прикончил». – Несмотря на всю ненависть, которую испытывала к этому кровавому спорту, Клодия ощутила какое-то виноватое облегчение, но ненадолго. Выстрел лишь ошарашил кошку и отпугнул ее. Клодия услышала, как та со злобным ворчанием ныряет в соседние кусты.
   – Вы промахнулись, – тяжело дыша, укоризненно заметила она. В ноздрях у нее все еще стоял запах горелого пороха.
   – А я и не собирался в нее стрелять. – Шон переломил ружье и перезарядил его, вытащив из петель на груди новые патроны. – Просто дал предупредительный выстрел у нее над ухом.
   – Машина приближается. – Рикардо говорил совершенно спокойно и невозмутимо. В ушах у Клодии все еще звенело от грохота выстрелов, но теперь и она услышала далекий гул дизеля «тойоты».
   – Должно быть, Джоб услышал выстрел. – Шон поднялся. – Приехал раньше времени. Ладно, приготовьтесь, сейчас пойдем к машине.
   Клодия с облегчением встала и, поскольку скрадок не имел крыши, поверх невысокой травяной стены окинула взглядом окружающие их зловещие заросли. Она вспомнила путь, который им предстоит пройти до русла пересохшей реки, служившего дорогой для машины. Чтобы оказаться в безопасной «тойоте», придется пробираться по ночной чащобе едва ли не четверть мили. При этой мысли она сразу упала духом.
   В кустах, всего в каких-нибудь пятидесяти ярдах от них, снова зарычала львица.
   – Все ей неймется, – усмехнулся Шон и, взяв Клодию под локоть, повел ее к выходу. На сей раз она не попыталась высвободиться, а, напротив, с удивлением поняла, что буквально вцепилась в его руку.
   – Возьмитесь за пояс Капо. – Он мягко разжал ее пальцы и положил ее ладонь на ремень, опоясывающий талию отца. – Держитесь крепче, – велел Шон. – И помните: что бы ни случилось, ни в коем случае не бегите. Они мгновенно набросятся на вас. Как кошка бросается на мышь – это инстинкт, и они просто не могут удержаться.
   Шон включил фонарь. Это был большой черный «Мэглайт», но на фоне окружающих мрачных зарослей даже его мощный луч казался желтым и каким-то жалким. В свете фонаря в темных кустах сразу стал заметен отблеск множества глаз, сверкающих, как грозные звезды, и невозможно было сказать, какие из них принадлежат львятам, а какие взрослым львицам.
   – Вперед, – негромко скомандовал Шон, и Рикардо двинулся по узкой неровной тропинке, а Клодия поплелась за ним.
   Шли они очень медленно. Рикардо, с его более легким ружьем, шел первым, а тыл прикрывал Шон с фонарем и мощной двустволкой.
   Каждый раз, когда среди окружающей тьмы в луче фонаря в очередной раз вспыхивали кошачьи глаза, они оказывались все ближе и ближе, пока наконец Клодия не начала смутно различать очертания тел их обладателей. Они казались бледными, как мотыльки, очень подвижными и беспокойными. Обе львицы кружили вокруг охотников, мягко пробираясь через заросли кустарника, и, не сводя с людей пристальных взглядов за исключением тех моментов, когда мощный поток света ударял им прямо в глаза, подбирались все ближе и ближе.
   Тропинка была неровной, со множеством кочек и – о Господи! – такой длинной… Каждый шаг был для идущей следом за отцом и то и дело спотыкающейся Клодии сущей пыткой нетерпения. Она не смотрела под ноги, поскольку невольно искала взглядом те бледные кошачьи силуэты, что кружили вокруг них.
   – А вот и наша скандалистка! – тихо предупредил Шон, когда старая львица наконец снова набралась смелости и бросилась на них из мрака ночи, как паровоз. Из глотки ее рвалось оглушительное рычание, а хвост хлестал по бокам подобно кнуту из гиппопотамовой кожи. Они сбились в кучку, и Шон направил на несущуюся на них хищницу луч фонаря и ружье.
   – В сторону! – крикнул он Клодии. – Уйди с ее дороги!
   А львица тем временем, не сбавляя хода, мчалась на них, прижав уши. В разинутой пасти были видны длинные желтые клыки и розовый язык.
   – Ага, старая ведьма! – вдруг взревел Шон. – Ну сейчас-то уж я точно отстрелю твою дурацкую башку!
   Она остановилась в самый последний возможный момент, затормозив передними лапами футах в десяти от людей так, что в свете фонаря они даже увидели, как поднялось облачко пыли.
   – Вали отсюда! – резко приказал львице Шон. Она недоуменно подняла уши, развернулась и послушно потрусила обратно в лес.
   – Это была просто проверка на всхожесть, – усмехнулся Шон. – Ей было интересно, кто – кого.
   – А откуда вы знали? – Собственный голос показался Клодии каким-то хриплым и визгливым.
   – По хвосту. Пока она им виляет, все это просто игра. Зато вот когда он неподвижен – гляди в оба!
   – А вон и машина, – заметил Рикардо, и теперь остальные тоже заметили за деревьями свет фар «тойоты», которая, подпрыгивая на ухабах, приближалась к ним по проходящему чуть ниже их руслу пересохшей реки.
   – Слава тебе, Господи! – прошептала Клодия.
   – Это еще не конец, – предупредил Шон, когда они двинулись дальше. – Остается молодая ворчунья.
   Клодия совершенно забыла о второй львице и теперь, ковыляя вслед за отцом, которого она продолжала крепко держать за пояс, принялась то и дело боязливо оглядываться.
   Наконец они вышли на берег реки, ярко освещенный фарами стоящего всего футах в тридцати автомобиля с работающим двигателем. Она уже различала головы сидящих на переднем сиденье людей. Машина была так близко, так соблазнительно близко, что Клодия не справилась с собой. Она отпустила пояс отца и опрометью бросилась к «тойоте» по устилающему сухое русло белому песку.
   Она услышала за спиной крик Шона:
   – Идиотка проклятая!
   И тут же следом – леденящий душу раскатистый рык несущейся за ней львицы. Клодия, не сбавляя скорости, бросила взгляд в ту сторону, откуда послышалось рычание, и увидела, что огромная кошка, выскочившая из окаймляющих русло зарослей, несется ей наперерез. В свете фар «тойоты» она показалась ей очень бледной и невероятно большой. На ходу она по-змеиному извивалась всем телом, а от ее рычания у Клодии внутри все похолодело, а ноги перестали слушаться.
   Клодия видела, что хвост стремительно нагоняющей ее львицы высоко поднят и неподвижен, как стальной прут, и, даже несмотря на охвативший ее ужас, она мгновенно вспомнила слова Шона. Ее пронзила ледяная в своей ясности мысль: «На сей раз она не остановится, она намерена меня прикончить».
   В первый, жизненно важный момент Шон просто не успел осознать, что девочка бросилась бежать. Он как раз осторожно спускался по крутому берегу пересохшей речки, держа фонарь в левой руке, а ружье – в правой. Ружье лежало у него на плече, он придерживал его за приклад, положив большой палец на предохранитель, и поглядывал на старую львицу, которая ползла на брюхе следом за ними. Но он был совершенно уверен, что, поскольку он взял над ней верх в недавней проверке «кто кого», она просто соблюдает необходимые формальности. Позади нее чуть поодаль в траве сидели оба львенка и, вытаращив глазенки, с искренним восхищением наблюдали за происходящим, хотя явно опасались принимать участие в забаве. Молодую львицу он потерял из виду, хотя и был уверен, что именно она представляет теперь наиболее серьезную опасность, уж слишком высокими и густыми были береговые заросли.
   Шон почувствовал, как Клодия толкает его, но решил, что она просто споткнулась. Он и в мыслях не допускал возможности ее бегства, поэтому сразу не сообразил, что это она разворачивается для броска к машине. Он все еще искал взглядом молодую львицу, шаря по кустам лучом фонаря, когда услышал сахаристый хруст речного песка под ногами несущейся к «тойоте» Клодии, мгновенно обернулся и увидел ее, одиноко мчащуюся по сухому руслу.
   – Идиотка проклятая! – в бессильной ярости заорал он. С тех пор как эта девчонка появилась в лагере четыре дня назад, она была для него постоянным источником раздражения и не вызывала иных чувств, кроме враждебности. Вот и теперь она грубо нарушила его приказ, и он мгновенно – еще до того, как львица бросилась за девушкой, – понял, что все кончено. Гибель или даже просто ранение клиента для любого профессионального охотника были самым черным позором, который только можно себе представить. Это означало конец его карьеры, конец двадцатилетней работы и усилий.
   И, крикнув ей вслед «идиотка проклятая», он в этих двух словах излил все свои чувства по отношению к бегущей по песку фигурке. Он ринулся мимо Рикардо, который все еще стоял чуть впереди него на тропинке, оцепенев от неожиданности, и в этот самый момент львица выскочила из кустов, где, очевидно, незадолго до этого притаилась.
   Русло было буквально залито ослепительным светом фар, поэтому Шон бросил фонарь и мгновенно вскинул ружье. Но стрелять было нельзя, поскольку он оказался в неудачном положении – девушка находилась прямо между ним и львицей на линии огня. Клодия бежала страшно неуклюже, ее ноги увязали в песке. На бегу она смотрела вбок – на приближающуюся львицу и беспорядочно, не в такт шагам, размахивала руками.
   – Ложись! – крикнул Шон. – Падай плашмя!
   Но она продолжала нестись вперед, не давая ему возможности выстрелить, а львица мчалась ей наперерез. Из-под лап с полностью выпущенными желтыми когтями во все стороны летел песок. На бегу она яростно рычала, а хвост ее был задран и неподвижен.
   Тени, отбрасываемые девушкой и огромной кошкой в свете фар на белоснежный песок, казались черными и уродливыми. Они быстро сближались, и Шон сквозь прицел своего ружья видел, что львица подбирается, готовясь к последнему прыжку, но был беспомощен, поскольку не мог выстрелить так, чтобы не зацепить девушку.
   В последний момент Клодия споткнулась, ее ослабевшие от страха ноги подкосились, и с жалобным криком она навзничь рухнула на песок.
   Шон мгновенно прицелился в центр кремовой груди львицы. Из своего ружья он с тридцати шагов мог бы свободно попасть в две пенсовые монетки, одновременно подброшенные в воздух слева и справа от него. Из своего ружья он убил сотни леопардов, львов, буйволов, слонов – и людей, множество людей во время родезийской войны в буше. Повторного выстрела никогда не требовалось. Теперь, когда цель была открыта, он мог с уверенностью прошить львицу 750-грановой пулей с мягкой, расплющивающейся при ударе наподобие шляпки гриба головкой насквозь – от груди до самого хвоста. Львице пришел бы конец, но не только ей, но и всему сафари и скорее всего его лицензии. В лучшем случае его ждали бы многие месяцы следствия и суд. Смерть львицы обрушила бы на его голову гнев правительства и министерства охоты.
   Львица была уже буквально в двух шагах от упавшей девушки – между ними оставалось всего каких-нибудь несколько жалких футов белого песка, но Шон чуть опустил ружье. Выстрел был страшно рискованным, но он всю жизнь рисковал. Конечно, он поставил на кон жизнь девушки, но она вывела его из себя, поэтому пусть все решит случай.
   Он выстрелил в песок в двух футах от яростно разинутой пасти львицы. Большая тяжелая пуля взметнула в воздух целую тучу песчинок, на мгновение буквально окутавшую зверя. Песок забил львице рот, и, взревев, она наполнила им и легкие. Песок попал ей в ноздри, закупорив их. Песок угодил в ее широко раскрытые желтые глаза, ослепляя, дезориентируя львицу, которая тут же остановилась как вкопанная.
   Шон бросился вперед, готовый в случае чего разрядить и второй ствол, но этого не потребовалось. Львица уже развернулась и потащилась назад, на ходу то и дело стараясь потереть лапой запорошенные песком глаза. На ходу она несколько раз споткнулась, едва не упав, и вскоре добралась до поросшего кустарником крутого берега, слепо ринулась вверх, оступилась, упала, скатилась вниз и снова бросилась наверх, наконец скрывшись в кустарнике. Вскоре не стало слышно ни треска кустов, ни ее жалобного воя.
   Шон добежал до Клодии и, ухватив ее за руку, рывком поднял с песка. Но ноги отказывались ее держать, и ему пришлось полунести, полутащить ее к «тойоте», а потом с трудом запихивать на переднее сиденье.
   Рикардо тем временем уселся сзади, Шон вскочил на подножку и, одной рукой держась за дверцу, а в другой рукой держа, как пистолет, ружье, направленное в окружающую тьму, приготовился к повторной атаке.
   – Трогай! – крикнул он Джобу. Водитель-матабел отпустил сцепление и бросил то и дело подпрыгивающую машину вдоль речного русла.
   Почти минуту никто ничего не говорил – до тех пор, пока «тойота» наконец не вскарабкалась на крутой берег и не оказалась на более ровной местности. Тогда Клодия тихим сдавленным голосом спросила:
   – А нельзя нам остановиться, чтобы сходить по-маленькому? По-моему, я сейчас лопну.
   – Зато в случае чего мы всегда сможем просто направить вас, как огнетушитель, на вашу подружку и просто смыть ее струей, – холодно отозвался Шон, а сидящий сзади Рикардо восторженно захохотал. Хотя Клодия и разобрала в смехе отца облегчение и напряженность, ей стало ужасно неприятно. Этот смех лишь усугубил только что перенесенное ею унижение.
   До лагеря они ехали почти час, и когда наконец добрались до него, Мозес, обслуживающий Клодию, уже наполнил душевой бак горячей водой. Этот бак представлял собой двадцатигаллонную бочку из-под горючего, закрепленную на ветвях дерева мопане, сплетенную из травы загородку и цементный пол.
   Она стояла под струями едва ли не кипятка и по мере того, как розовела ее кожа, она чувствовала, как чувство унижения и тошнота, вызванная только что пережитым притоком адреналина, постепенно отступают, сменяясь ощущением приподнятости и довольства жизнью, приходящим обычно только после пережитой смертельной опасности.
   Намыливаясь, она прислушивалась к тому, что делает Шон. Сейчас он был футах в пятидесяти от нее, в своем походном гимнастическом зале позади палатки, и занимался с гирями, но его размеренное дыхание было различимо так ясно, как будто он находился совсем рядом. За четыре дня, проведенные ею в лагере, он ни разу не пропустил тренировки, какой бы долгой и трудной ни была в этот день охота.
   «Тоже мне, Рэмбо! – презрительно усмехалась она при мысли о его мужском тщеславии, однако за последние дни не раз ловила себя на том, что исподтишка разглядывает то его мускулистые руки, то его плоский, как у охотничьей собаки, живот или даже его обтянутые шортами цвета хаки ягодицы, округлые и твердые, как пара устричных раковин.
   Мозес, освещая дорогу фонарем, проводил ее, одетую в шелковый халат и с полотенцем, повязанным вокруг головы наподобие тюрбана, из душа до палатки. Там на койке он заранее разложил приготовленную для нее одежду: защитного цвета брюки, футболку от Гуччи, высокие ботинки страусовой кожи – именно то, что выбрала бы себе и она сама. Мозес каждый день стирал ее перепачканную одежду, а потом гладил ее, причем просто идеально. Натягивая брюки, она слышала, как они свежо похрустывают. И этот звук лишь усилил ощущение довольства жизнью.
   Некоторое время она сушила волосы, потом расчесала их. Затем она чуть-чуть подкрасилась, слегка подвела губы и, взглянув на себя в небольшое зеркальце, почувствовала себя еще лучше.
   «Так кто у нас там тщеславный, а?» – улыбнулась она своему отражению и отправилась к походному костру, где уже расположились мужчины. Она с удовлетворением отметила, что при ее появлении они замолчали и уставились на нее. Шон с его дурацкой вежливостью, которая всегда только раздражала Клодию, встал, чтобы поприветствовать ее.
   – Садитесь. – Она постаралась, чтобы ее слова звучали как можно более грубо. – Что вы вечно вскакиваете!
   Шон как ни в чем не бывало улыбнулся.
   «Смотри, не вздумай показать ей, как она тебя достала», – одернул он себя и придержал полотняное кресло до тех пор, пока она не уселась и не вытянула ноги в ботинках к огню.
   – Принеси-ка донне стакан, – приказал Шон слуге. – Ты знаешь, что она любит.
   Слуга принес ей виски на серебряном подносе. Все было просто идеально. Хрустальный стакан с каплей дорогого шиваса – только-только, чтобы придать необходимый цвет воде перье – с должным количеством льда. Слуга был облачен в снежно-белую канзу, нижний край которой опускался гораздо ниже колен. Алая лента через плечо означала, что он старший из прислуживающих за столом слуг, а на голове красовалась алая феска. Два его помощника скромно стояли поодаль, на них тоже были белые одеяния, а головы также украшали алые фески. Все это слегка раздражало Клодию: их троих обслуживали двадцать человек. Все это было так по-сибаритски, так по-колониальному, так отдавало эксплуатацией. Ведь как-никак на дворе 1987 год и империи давно и след простыл – и все же виски был просто восхитителен.
   – Вы, я полагаю, ждете, что я поблагодарю вас за спасение, – заметила она, сделав первый глоток.
   – Вовсе нет, крошка. – Шон почти с самого начала заметил, насколько она ненавидит это обращение. – Более того, я даже не жду, что вы извинитесь за свою непроходимую глупость. Честно говоря, я больше боялся попасть в львицу. Вот это действительно была бы трагедия.
   Их пикировка, как всегда, была легкой и искусной, и Клодия поняла, что даже получает от нее удовольствие. Каждый ее удар, достигающий цели, доставлял ей удовольствие даже большее, чем удачный день в суде. Поэтому она была разочарована, когда старший официант замогильным голосом возвестил:
   – Шеф велела сказать обеда готова, мамбо.
   Шон повел их в палатку-столовую, освещенную свечами в канделябре мейсенского фарфора. Столовые приборы были из чистого серебра, в чем Клодия убедилась, незаметно посмотрев, есть ли проба, на кружевной скатерти из Мадейры сверкали фужеры уотерфордского хрусталя, а за каждым из складных походных кресел стояло по одетому в белое официанту.
   – Что предпочтете сегодня, Капо? – спросил Шон.
   – Может быть немного Вольфганга Амадея… – предложил Рикардо, и Шон, прежде чем сесть, нажал кнопку магнитофона. Залитую неверным светом свечей палатку наполнили аккорды Семнадцатого фортепианного концерта Моцарта.
   Подали гороховый суп с перловкой и мозговыми буйволиными костями, приправленный страшно жгучим соусом чили, который Шон называл «Пели-Пели Хо-Хо».
   Клодия унаследовала от отца любовь к красному перцу, чесноку и красному вину, но даже она не смогла приступить ко второму блюду – буйволиному рубцу под белым соусом. Оба мужчины любили так называемый зеленый рубец. Это было просто-напросто эвфемизмом, означающим, что желудок перед приготовлением не до конца очищается от содержимого.
   – Это всего-навсего пережеванная трава, – заметил ее отец, от чего она почувствовала себя еще хуже, и тут, к счастью, повернула голову, и ее ноздрей коснулся тонкий аромат блюда, которое шеф готовил специально для нее. Под золотистой корочкой пирога нежились кусочки филе и почек антилопы. Когда она предложила добавить туда еще и десять зубчиков чеснока, шеф лишь помотал головой в высоком белом колпаке.
   – Книга говорит нет чеснок, донна.
   – А моя книга говорит, что нужно много чеснока, она громко говорит, что нужно класть десять зубчиков чеснока, о’кей, шеф?
   И шеф с улыбкой вынужден был капитулировать. Клодия, с ее простым обращением и присущим ей очарованием, почти мгновенно завоевала сердца всей обслуги лагеря.
   Вино было богатым и крепким южноафриканским каберне, нисколько не уступающим ее любимому кьянти, поэтому она отдала должное и вину, и пирогу. Все пережитое за день, солнце и свежий воздух пробудили в ней зверский аппетит. Она, как и ее отец, могла свободно есть и пить, не опасаясь, что это повредит талии. Вот только разговор оказался сущим разочарованием. Как и во все предыдущие вечера, мужчины обсуждали достоинства ружей, тонкости охоты и то, как сподручнее убить какое-нибудь несчастное дикое животное. Разговоры об оружии казались ей какой-то невразумительной чушью.
   Отец, например, говорил нечто вроде: «Уэзерби-300 выталкивает 180-грановую пулю со скоростью 3200 футов в секунду, следовательно, дульная энергия составляет более 4000 футов на унцию плюс колоссальный гидростатический шок».
   А Шон на это скорее всего отвечал бы: «Вы, янки, только и думаете, что про скорость. Понимаешь, Капо, ведь Рой Уэзерби выпустил в Африке больше пуль, чем ты за свою жизнь съел спагетти. Нет, лично мне подавай высокую кучность, нозлеровский затвор и плевать на скорость…»
   Ни один мало-мальски разумный человек не мог бы продолжать обсуждать подобные вещи на протяжении долгих часов, убеждала она себя, и тем не менее каждый вечер после очередной охоты, после того как она наконец уходила спать, Шон и отец оставались у костра и под коньяк и сигары продолжали обсуждать подобные проблемы.
   Однако когда они начинали обсуждать повадки разных животных, она проявляла интерес к разговору и порой даже принимала в нем участие – правда, обычно, чтобы выразить неодобрение. Обычно они обсуждали каких-то конкретных животных – легендарных старых особей, которых Шон наградил своими кличками. Это раздражало Клодию точно так же, как и то, что он называл отца Капо. Можно подумать, будто ее папа был каким-то там крестным отцом мафии. Одно из таких животных Шон окрестил Фридрихом Великим, но чаще величал просто Фрицем. Это был лев, на которого они сейчас охотились, лев, ради которого они и подвесили на дереве буйволиную тушу.
   – В нынешнем сезоне я видел его дважды, а один из моих клиентов умудрился даже выстрелить в него. Не поверите, его так трясло, что бедняга промахнулся аж на целое футбольное поле.
   – Расскажи-ка мне о нем, – возбужденно подался вперед Рикардо.
   – Папа, но ведь он уже рассказывал тебе о нем вчера вечером, – мягко напомнила Клодия. – И позавчера, и позапозавчера…
   – Маленьким девочкам не пристало встревать в мужской разговор, – усмехнулся Рикардо. – Учишь тебя, учишь, а ты… Давай, Шон, расскажи мне о Фрице.
   – В нем никак не меньше одиннадцати футов, причем это только тело. А еще у него голова как у гиппопотама и грива, похожая на черную копну сена. Когда он идет, она колышется и шелестит, как листья мопане на ветру, – принялся витийствовать Шон. – Ему все равно, какой ты – смелый, трусливый, он всякого повидал на своем веку. Я лично знаю три случая, когда в него стреляли и попадали. Один раз его ранил охотник-испанец в концессии Яна Пирси три сезона назад, но он поправился. Будь он глуп, он просто не дожил бы до таких лет.
   – И как же мы возьмем его? – поинтересовался Рикардо.
   – По-моему, вы оба просто отвратительны, – вмешалась Клодия, прежде чем Шон успел ответить. – Особенно после того, как мы сегодня видели этих великолепных животных, этих чудесных маленьких львят. Не понимаю, как вы можете убивать их?
   – Что-то я не заметил, чтобы сегодня кто-то охотился на львят, – заметил Рикардо, кивая официанту, предлагающему ему добавку рубца. – Более того, мы затратили кучу усилий, чтобы они могли выжить.
   – Ты посвящаешь сорок пять дней жизни тому, чтобы убивать львов и слонов! – парировала Клодия. – И нечего меня тут лечить, Рикардо Монтерро.
   – Меня всегда поражает, какая же каша в голове у всех этих средней руки крикливых либералов, – вмешался Шон, и Клодия тут же резко развернулась, готовая к схватке.
   – Никакой каши у меня в голове нет. Вы здесь, чтобы убивать животных.
   – Верно, точно так же, как убивает животных фермер, – согласился Шон. – Чтобы стадо было здоровым и процветало и чтобы у животных была достаточная для выживания территория.
   – Да, только вы не фермер.
   – А вот и нет, – возразил Шон. – Единственная разница в том, что я убиваю их в лесу, а не на бойне, но, как и любой фермер, я прежде всего забочусь о благополучии своего скота.
   – Они не скот, – настаивала на своем Клодия. – Это великолепные дикие животные.
   – Великолепные? Дикие? А это-то тут при чем? Как и все остальное в современном мире, дикой природе Южной Африки нужно платить, чтобы выжить. Вот, например, Капо платит десятки тысяч долларов, чтобы поохотиться на льва и на слона. Он ценит этих животных куда выше, чем козлов и коров, поэтому молодое правительство независимого Зимбабве организует концессии в миллионы акров, где могут спокойно существовать дикие животные. Я арендую одну из этих концессий и больше кого-либо другого в целом свете заинтересован в том, чтобы защищать ее от браконьеров и прочих любителей легкой наживы и быть уверенным в том, что у меня есть что предложить моим клиентам. Нет, крошка, организация сафари – это в наши дни как раз один из самых действенных средств сохранения дикой природы Африки.
   – То есть вы собираетесь спасать животных, стреляя в них из мощных ружей, да? – мрачно поинтересовалась Клодия.
   – Мощных ружей? – усмехнулся Шон. – Еще один попугайский крик либерала. А вы предпочли бы слабые ружья? А вам не приходило в голову, что это было бы то же самое, как если бы мясник на бойне для перерезания глоток пользовался бы только тупыми ножами. Вы же разумная женщина, так попытайтесь думать головой, а не сердцем. Одно отдельно взятое животное роли не играет. Срок его жизни ограничен всего-навсего несколькими короткими годами. В случае с тем львом, на которого мы охотимся, он проживет лет двенадцать, никак не больше. Ценность представляет только выживание вида в целом. Не отдельно взятого животного, а вида как такового. Наш лев – старый самец, достигший предельного возраста, в котором он еще может приносить пользу виду, защищая своих самок и потомство. В то же время он уже влил свои гены в генофонд вида. Через год или два он все равно умрет естественной смертью. Поэтому гораздо лучше, если его смерть произойдет за десять тысяч долларов наличными, которые будут истрачены на организацию безопасного места, где его потомство сможет благополучно выжить. В противном случае всю эту местность заполонили бы чернокожие с их бесчисленными стадами.
   – Бог мой, ну вы даете! – Клодия печально покачала головой. – Сказать «заполонили бы чернокожие» мог бы только расист и шовинист. Это их земля, так почему бы им не жить там, где вздумается?
   – Вот опять куцая логика недалекого либерала, – рассмеялся Шон. – Решите же наконец, на чьей вы стороне – прекрасных диких животных или расчудесных диких африканцев. Сосуществовать они никак не могут, и когда дело доходит до дележа жизненного пространства, дикие животные всегда оказываются проигравшей стороной. Если только мы, охотники, не оплатим их счетов.
   «Спорить с ним нелегко», – вынуждена была признать Клодия. Поэтому она была благодарна отцу, который вклинился в разговор и тем самым дал ей возможность собраться с мыслями.
   – Можно не сомневаться, на чьей стороне моя драгоценная дочь. Кроме того, Шон, ты споришь с одним из руководителей комиссии по возвращению инуитов на их исконные земли.
   Она ласково улыбнулась отцу.
   – Что еще за инуиты, папа? Смотри, еще подумают, что ты с возрастом размяк. Даже не эскимосы – ты же вроде именно так обычно называешь узкоглазых, да?
   Рикардо разгладил густые серебристые локоны на висках.
   – Хочешь послушать, как моя дочь и ее комиссия решают, какая часть Аляски принадлежит инуитам? – спросил он.
   – Он все равно расскажет. – Клодия нагнулась и погладила отца по руке. – У него ни один вечер без этого не обходится. Кстати, это очень забавно. Вам понравится, вот увидите.
   Рикардо между тем продолжал как ни в чем не бывало:
   – Они отправляются на Четвертую улицу в Анкоридже – там расположено большинство баров, – прихватывают парочку эскимосов, которые еще держатся на ногах. Потом они грузят их в самолет, отвозят в глубь полуострова и говорят: «А ну-ка, показывайте, где жило ваше племя? Покажите-ка нам, где ваш народ обычно охотился. Кстати, а не рыбачили ли случайно ваши предки вон на том озере?» – Тут Рикардо заговорил совершенно другим голосом – он вообще был исключительно артистичен: – «Ясно дело, однако! – отвечает с заднего места основательно заливший глаза эскимос. – Тута, однако, моя дедушка всегда рыбачила». – Он снова сменил голос, на сей раз пародируя Клодию: – «А как насчет вон тех гор – тех, что мы, злые белые люди, укравшие их у вас, называем хребтом Брукса, – не охотился ли случайно там ваш дедушка?» – Он снова заговорил голосом эскимоса. – «А то, приятель! Да он там столько медведей завалил. Как щас помню, бабуля мне все уши про это прожужжала».
   – Давай-давай, папа. У тебя сегодня благодарная аудитория. Сразу видно, что мистеру Кортни твои шутки по душе, – подбодрила отца Клодия.
   – А знаешь что? – спросил Рикардо. – Ни один эскимос ни разу не отказался ни от одного озера или горы, которые предлагала ему Клодия. Здорово, да? Моя малышка ведет с разгромным счетом – ни одного отказа.
   – Просто ты везунчик, Капо, – отозвался Шон. – У тебя хоть есть надежда, что тебе что-нибудь останется. А здесь они подгребли под себя все.
* * *
   Клодию разбудило звяканье посуды и вежливое покашливание Мозеса. До сих пор никто никогда в жизни не подавал ей чай в постель. Это была роскошь, которая заставляла ее чувствовать себя восхитительно порочной. В палатке все еще было совершенно темно и ужасно холодно. Когда Мозес открывал клапан палатки, она слышала, как потрескивает от мороза брезент. Она даже представить себе не могла, что в Африке бывает так холодно.
   Она сидела в постели, укутавшись в покрывало, грея руки о кружку с чаем, и наблюдала за тем, как Мозес хлопочет в палатке. Он вылил ведро горячей воды в умывальник и повесил рядом чистое белое полотенце. Потом налил кипяченой воды в стакан для полоскания зубов и выдавил на щетку немного пасты. Затем он принес в палатку жаровню с раскаленными углями и поставил ее возле койки.
   – Сильно холодно сегодня, донна.
   – Да и рановато, пожалуй, – сонно заметила Клодия.
   – Донна слышала ночью, как рычали львы?
   – Ничего я не слышала, – зевнув, ответила Клодия. Даже играй прямо у нее над ухом духовой оркестр что-нибудь вроде «Америка прекрасная», она и то бы не проснулась.
   Мозес закончил раскладывать на свободной койке напротив свежую одежду. Затем он принялся за ее ботинки и отполировал их до блеска.
   – Если донне надо будет что-нибудь еще, позовите меня, – сказал он и, пятясь, покинул палатку.
   Она выбралась из постели и, дрожа, некоторое время держала штаны над жаровней, прежде чем натянуть их.
   Когда она вышла из палатки, в небе все еще сверкали звезды. Она постояла, разглядывая их и в очередной раз восхищаясь богатством, рассыпанным по черному бархату южного неба. Наконец, обнаружив Южный Крест, она с сознанием исполненного долга отправилась к костру, где уже сидели мужчины, и с удовольствием принялась греть руки над огнем.
   – Ты все такая же, как и в детстве, – улыбнулся ей отец. – Помнишь, как трудно было тебя поднимать в школу? – Тут официант принес ей вторую чашку чая.
   Шон свистнул, она услышала, как Джоб заводит «тойоту» и подгоняет ее к воротам лагеря. Тут все принялись облачаться в охотничьи доспехи. Джерси и анораки, шапки и шарфы.
   Когда они погрузились в машину, оказалось, что ружья уже в стойках, а в кузове уже разместились Джоб и Шадрах – два охотника-матабела, между которыми расположился следопыт-ндоробо. Следопыт был сложен, как ребенок, и едва доставал Клодии до подмышки, но зато на лице его всегда сияла добродушная улыбка, а глаза лучились весельем. Ей и так нравилась вся чернокожая обслуга лагеря, но Матату сразу стал ее любимчиком. Он чем-то напоминал ей гнома из «Белоснежки». От холода троих негров защищали армейские шинели и вязаные подшлемники, и в ответ на приветствие Клодии в темноте сверкнули белозубые улыбки чернокожих. Все они уже подпали под ее очарование.
   Шон уселся за руль, а Клодия разместилась между ним и Рикардо. Она скрючилась за ветровым стеклом и, чтобы хоть немного согреться, прижалась к отцу. За несколько дней, проведенных на сафари, она успела полюбить эти первые мгновения очередного, обещающего новые приключения дня.
   Машина медленно двинулась по ухабистой лесной дороге, и, когда наконец ночь понемногу сменилась наступающим рассветом, Шон выключил фары.
   Клодия вглядывалась в убегающий по сторонам лес, перемежающийся полянами, которые Шон называл «влейсами», стараясь первой заметить какую-нибудь пугливую симпатичную зверушку, но либо Шон, либо отец всегда первыми замечали: «Куду слева» или: «А вон тростниковый козел», а порой Матату нагибался. Дотрагивался до ее плеча розовым пальцем и указывал на что-нибудь заслуживающее внимания.
   Пыльная дорога была буквально испещрена следами животных, пересекавших ее на протяжении ночи. Один раз они встретили кучу свежего слоновьего помета, от которой на утреннем холодке все еще исходил парок – горка по колено глубиной, которую все с интересом обследовали. На первых порах Клодии был противен подобный интерес к экскрементам, но со временем она привыкла.
   – Старый, чертяка, – заметил Шон. – Последние зубы снашивает.
   – Откуда вы знаете? – с вызовом поинтересовалась Клодия.
   – Да он уже и жевать-то как следует не может, – ответил тот. – Сами посмотрите – видите в куче все эти непрожеванные веточки и листья?
   Матату сидел на корточках, разглядывая огромные круглые слоновьи следы размером с крышку от мусорного бачка.
   – А заодно обратите внимание, какие гладкие отпечатки его ног, – продолжал Шон. – Подошвы стерты, как старые покрышки. Он очень старый и большой.
   – А это точно «он»? – живо поинтересовался Рикардо и бросил взгляд на «Ригби-416», торчащий в стойке, позади сидений.
   – Сейчас Матату скажет точно, – пожал плечами Шон.
   И тут маленький ндоробо сплюнул в пыль и, поднимаясь, мрачно покачал головой. Затем он писклявым фальцетом сказал что-то Шону на суахили.
   – Это не тот, что нам нужен. Матату знает этого слона, – перевел Шон. – Этого мы в прошлом году видели возле реки. У него один бивень сломан у самой губы, а второй так стерся, что от него остался короткий пенек. Может, когда-то у него и была великолепная пара бивней, но теперь ловить нечего.
   – Вы хотите сказать, что Матату может узнать конкретного слона по его следам? – недоверчиво спросила Клодия.
   – Матату может запомнить любого конкретного буйвола из стада в пятьсот голов и через два года снова узнать его, всего-навсего взглянув на след. – Шон, конечно, немного преувеличивал. – Матату – следопыт, в своем деле он настоящий волшебник.
   Они продолжали путь, то и дело встречая разные чудеса: то исчезающего в зарослях самца куду, похожего на серое привидение, испещренное меловыми линиями, горбатое, с густой гривой, со спиральными рогами, отсвечивающими в лучах восходящего солнца; сонно потягивающуюся после крепкого ночного сна, похожую на миниатюрного леопарда, золотистую в пятнышках виверру, удивленно разглядывающую их сквозь бурые придорожные заросли. А вот под самым носом «тойоты» проскочила кенгуровая крыса. Через некоторое время в траве у обочины дороги она заметила стайку промчавшихся параллельно движению машины оживленно щебечущих цесарок с бледно-желтыми шапочками на головах, и теперь Клодии уже незачем было спрашивать: «А это что за птица?» или «А это кто такой?». Она уже научилась распознавать представителей местной фауны, и это лишь усиливало удовольствие.
   Перед самым восходом Шон остановил «тойоту» у подножия холма, совершенно неожиданно возникшего среди зарослей. Они неуклюже вылезли из машины, разминая затекшие ноги и стягивая с себя теплую верхнюю одежду. После этого они начали карабкаться вверх по склону и все триста футов каменистого склона преодолели без единой остановки. Когда они наконец достигли вершины, Клодия с трудом старалась скрыть учащенное дыхание. Шон рассчитал время подъема совершенно точно: стоило им оказаться на вершине, как из-за дальнего леса внезапно вырвалось солнце, и все вокруг вдруг заиграло разными цветами и засверкало.
   Они разглядывали открывшуюся их взорам панораму лесов, перемежающихся покрытыми золотистой травой лугами, за которыми высились другие холмы, в свете зари ужасно похожие на сказочные замки с укреплениями и островерхими башнями. Другие холмы походили на огромные кучи черного щебня, будто оставшиеся после сотворения мира.
   Они стянули свитера, поскольку взмокли во время подъема, да и уже самые первые лучи солнца предвещали дневную жару, и сидели, разглядывая в бинокли окружающие холм леса. Тем временем Джоб быстро раскрыл принесенную им корзинку с провизией и в считанные минуты развел костер. Вообще-то они совсем недавно покинули лагерь, и завтракать было рановато, но сейчас от запаха яичницы с жареным беконом у Клодии потекли слюнки.
   Пока они ждали завтрака, Шон указал куда-то вдаль.
   – Вон там – мозамбикская граница, буквально за вторым холмом, всего в семи или восьми милях отсюда.
   – Мозамбик, – прошептала Клодия, глядя в бинокль. – Какое романтичное название!
   – Ничего романтичного в нем нет. Просто еще один триумф африканского социализма и тщательно продуманная экономическая политика хаоса и разрушения, – проворчал Шон.
   – Будьте добры, избавьте меня от вашего расизма перед завтраком, – ледяным тоном заметила Клодия.
   – Нет проблем, – улыбнулся Шон. – Достаточно сказать, что прямо за этой границей начинается страна, двенадцать лет находящаяся под властью марксизма, коррупции, алчности и некомпетентности, только начинающих приносить плоды. Там полыхает вышедшая из-под контроля гражданская война, царит голод, от которого скорее всего погибнет около миллиона человек, то и дело разражаются эпидемии – в том числе и СПИДа, которые за следующие пять лет уничтожат еще не менее миллиона.
   – Тебя послушать, так это самое подходящее место для проведения отпуска, – заметил Рикардо. – Как там насчет завтрака, Джоб?
   Джоб принес им яичницу с беконом и горячие французские булочки, за которыми последовали кружки с дымящимся крепким кофе. Они принялись за завтрак, продолжая разглядывать в бинокли расстилающиеся вокруг леса.
   – Ты просто замечательный повар, Джоб, – похвалила Клодия.
   – Спасибо, мэм, – негромко отозвался Джоб. Он говорил по-английски с едва заметным акцентом. Джобу было лет под сорок, он отличался высоким ростом, мощным телосложением. На его симпатичном округлом, таком типичном для всех матабелов и их предков зулусов лице, сверкали широко расставленные умные глаза.
   – Где ты так научился говорить по-английски? – спросила Клодия.
   Матабел заколебался и, перед тем как басистым мягким голосом ответить, неуверенно взглянул на Шона.
   – В армии, мэм.
   – Джоб вместе со мной служил капитаном в скаутах Баллантайна, – пояснил Шон.
   – Капитаном! – воскликнула Клодия. – Подумать только… – И она растерянно замолчала.
   – Похоже, вы просто и подумать не могли, что в родезийской армии были чернокожие офицеры, – закончил за нее Шон. – Да, вам явно предстоит узнать об Африке куда больше, чем обычно показывают по Си-би-эс.
   Шадрах, второй ружьеносец, сидел ярдах в пятидесяти от них. Оттуда открывался лучший вид на север. Неожиданно он коротко свистнул и указал рукой куда-то вдаль. Шон подобрал хлебом остатки яичного желтка с тарелки и сунул его в рот. Передавая тарелку Джобу, он сказал:
   – Спасибо, Джоб. Яичница – просто объедение.
   С этими словами он отправился к Шадраху, и они принялись разглядывать заросли у подножья.
   – Что там такое? – нетерпеливо спросил Рикардо.
   – Слон, – ответил Шон.
   При этих его словах и Рикардо, и Клодия вскочили и со всех ног бросились к нему.
   – Где? Где? – запыхавшись, выпалила она.
   – Крупный? – спросил Рикардо. – А бивни его можешь разглядеть? Это слон или слониха?
   – Точно сказать не могу – он милях в двух отсюда. – Шон указал на смутное серое пятнышко среди деревьев, и Клодию страшно удивило то, что столь крупное животное может быть так трудно разглядеть. Сама она заметила слона лишь через несколько мгновений, когда тот тронулся с места.
   – Слушай, а как ты думаешь, – спросил Рикардо, – это не может быть сам Тукутела?
   – Вообще-то не исключено, – кивнул Шон. – Но вероятность тысяча против одного.
   Тукутела. Клодия слышала, как они обсуждали его у костра. Тукутела, или «сердитый», был из тех легендарных животных, которых во всей Африке осталось не более десятка. Слон с бивнями, каждый из которых весит более сотни фунтов. Именно Тукутела был главной причиной того, что отец устроил свое последнее сафари именно в Африке. Потому что один раз он видел легендарного слона. Три года назад он охотился с Шоном Кортни, и они целых пять дней преследовали огромного слона. Матату вел их тогда по следу сто с лишним миль, и лишь потом они догнали гиганта. Они подкрались к животному, обрывающему хоботом с дерева марула плоды, на расстояние в двадцать шагов. Они внимательно изучили каждую морщинку и складочку на его серой шкуре. Они были так близко от него, что могли бы пересчитать немногие оставшиеся у него после многих лет жизни и скитаний на хвосте волоски, и потрясенно разглядывали колоссальные бивни.
   Рикардо Монтерро с удовольствием заплатил бы любые деньги, лишь бы только заполучить эти сказочные бивни в качестве охотничьего трофея. Он шепотом спросил Шона:
   – А может, я все-таки могу как-то их получить? – И заметил, что Шон, перед тем как отрицательно покачать головой, на мгновение заколебался.
   – Нет, Капо. Мы не имеем права его и пальцем тронуть. Мои лицензия и концессия стоят дорого. – На шее у Тукутелы виднелся ошейник – полоска нейлона, прочная, как покрышка тяжелого грузовика, с которого свисал радиопередатчик.
   За несколько лет до этого члены созданной правительством исследовательской группы по изучению слонов обстреляли Тукутелу с вертолета иглами со снотворным и, пока он был без сознания, нацепили на него радиоошейник. Теперь Тукутела стал «официально изучаемым животным» – статус, сделавший его недосягаемым для официально зарегистрированных охотников. Разумеется, всегда оставался риск, что его прикончат браконьеры-охотники за слоновой костью, но по закону ни один официально лицензированный охотник не имел права охотиться на него.
   Пока слон находился под воздействием снотворного, доктор Линн Джонс, ветеринар, назначенный правительством руководителем проекта, измерил огромные бивни. Отчет об операции официально огласке не предавался, но секретарша Джонса, пышная блондинка, считающая, что отношения с Шоном Кортни – самое удивительное, что ей довелось пережить за недолгую жизнь, сделала для Шона копию.
   – Исходя из замеров Джонса, один бивень должен весить 130 фунтов, а второй – на несколько фунтов меньше, – прошептал Шон на ухо Рикардо, пока они рассматривали старого слона, и они оба жадно уставились на бивни.
   У самых губ они были толщиной с бедро Шона и почти до самого конца не сходили на конус. От постоянного воздействия растительных соков они стали почти черными. Концы их были закруглены и, согласно замерам доктора Джонса, левый бивень достигал в длину восьми футов четырех с половиной дюймов, а правый от губы до конца был длиной восемь футов и шесть с четвертью дюймов.
   В конце концов они повернули обратно, предоставив старому слону и дальше бродить в одиночестве, а всего шесть месяцев назад блондинка-секретарша, готовя Шону завтрак в своей крошечной девичьей квартирке в центре Хараре, случайно обмолвилась:
   – Кстати, ты слышал, что Тукутела наконец сбросил свой ошейник?
   В этот момент голый Шон валялся на ее постели, но, услышав ее вопрос, тут же сел.
   – Что ты сказала?
   – Бедняга Джонси просто сам не свой. Они попытались запеленговать его, но вместо Тукутелы нашли только радиопередатчик. Видно, он все же как-то ухитрился сорвать его и зашвырнул на макушку мсасового дерева.
   – Умница ты моя, красавица! – радостно воскликнул Шон. – Ну-ка, иди сюда, ты заслужила свой приз. – Девочка тут же сбросила халат и бросилась к постели.
   Итак, Тукутела сбросил ошейник и, следовательно, больше не являлся «официально изучаемым животным». Он снова стал законной добычей. В тот же день Шон послал телеграмму Рикардо на Аляску и на следующий день получил ответ:
   «ВЫЛЕТАЮ ТЧК ОФОРМЛЯЙ ПОЛНОЕ САФАРИ С 1 ИЮЛЯ ПО 15 АВГУСТА ТЧК МНЕ ОЧЕНЬ НУЖЕН ЭТОТ ДЖАМБО ТЧК КАПО».
   И вот теперь Рикардо, стоящего на вершине холма и пристально вглядывающегося в далекое серое пятнышко в лесу у подножия, просто трясло от возбуждения.
   Клодия наблюдала за ним с нескрываемым удивлением. Ведь это ее отец, один из самых хладнокровных людей на свете, мастер блефа. Она не раз была свидетельницей того, как он ведет переговоры о заключении десятимиллионного контракта и ставит буквально княжеские суммы в казино Лас-Вегаса, внешне оставаясь совершенно спокойным, но здесь его буквально трясло от волнения, как мальчишку-школьника на первом свидании, и она вдруг почувствовала прилив нежности к этому человеку.
   «Похоже, я просто не понимала, насколько это для него важно, – думала она. – Возможно, я слишком придирчива. Это последнее, чего ему по-настоящему хочется в жизни». – И ей захотелось обхватить его, сжать в объятиях и сказать: «Прости, папа. Если бы ты знал, как я жалею, что пыталась лишить тебя этого последнего удовольствия».
   Но Рикардо совершенно забыл о ее присутствии.
   – Вполне возможно, что это и впрямь Тукутела, – негромко повторил он, как будто разговаривая сам с собой и стараясь убедить себя в том, что так оно и есть, но Шон отрицательно помотал головой.
   – Четверо моих лучших людей наблюдают за рекой. Они бы обязательно знали, если бы Тукутела переправился на этот берег, кроме того, еще слишком рано. Я склонен думать, что он покинет долину не раньше, чем когда там пересохнут все источники – то есть через неделю или дней через десять.
   – А может, он все-таки как-то проскользнул мимо них? – отмел его доводы Рикардо. – И сейчас преспокойно пасется там внизу.
   – Ну разумеется, мы спустимся вниз и проверим, – согласно кивнул Шон. Охватившее Рикардо возбуждение ничуть не удивило его. Он вполне понимал его и сталкивался с подобным состоянием, имея дело с полусотней похожих на Рикардо людей, властных, напористых, удачливых мужчин, перебывавших его клиентами, мужчин, которые даже и не пытались скрывать или сдерживать свои инстинкты. Страсть к охоте являлась частью человеческой души; некоторые отрицали это или подавляли ее, другие направляли в менее насильственное русло, размахивая клюшками на полях для гольфа или ракетками на теннисных кортах, заменяя дичь из плоти и крови маленьким белым мячиком. Но люди вроде Рикардо Монтерро даже и не пытались сдерживать свою страсть и просто не согласились бы на что-то меньшее, чем настоящая захватывающая погоня и убийство.
   – Шадрах, принеси бване «Бандуки-416», – велел Шон. – Джоб, смотри, не забудь фляги с водой. Матату, уквенди, вперед!
   Они стали спускаться прямо по уходящему вниз крутому склону холма, легко перескакивая с валуна на валун, а оказавшись внизу, сразу же побежали дальше, растянувшись привычной цепочкой, в голове которой несся идущий по следу Матату, за которым трусили Джоб и Шон. Превосходное зрение позволяло им мгновенно выбирать наилучшую дорогу в лесу. Клиенты находились в середине, за Рикардо бежал Шадрах с «ригби», готовый подать его хозяину, когда потребуется. Бежали они довольно быстро, но лишь через час Матату обнаружил на мягкой земле огромный круглый вдавленный отпечаток слоновьей ноги и кучу обглоданных веток и листьев, оставленных пасущимся среди деревьев слоном. Матату остановился у следа, обернулся и, выпучив глаза, издал разочарованный пронзительный вопль.
   – Это не Тукутела. Это старый слон с одним бивнем, – сказал Шон. – Тот самый, чей след мы видели сегодня утром на дороге. Видимо, он сделал круг и вернулся на прежнее место.
   Клодия взглянула на отца и заметила, насколько велико его разочарование. У нее от жалости защемило сердце.
   На обратном пути к «тойоте» все молчали, но когда они наконец дошли до машины, Шон мягко сказал:
   – Ты же знал, что все окажется не так просто, верно, Капо?
   И они обменялись улыбками.
   – Само собой, ты совершенно прав. Главное – погоня. Когда уложишь зверя, он превращается просто в обычную мертвую тушу.
   – Тукутела обязательно придет, – пообещал Шон. – Это его обычный маршрут. Гарантирую, он появится еще до наступления нового месяца. А тем временем у нас остается лев. Давайте-ка сходим проверим, намерен ли его величество Фридрих Великий удостоить нас визитом.
   До скрадка и подвешенной буйволовой туши они добрались после двадцати минут тряской езды по сухому руслу. Они оставили «тойоту» на белом речном песке и, когда вскарабкались по ведущей в лес тропинке, добрались до травяного укрытия и увидели на земле отпечатки когтистых лап львицы, Клодия, вспомнив о пережитом прошлым вечером ужасе, вдруг снова почувствовала, что дрожит. Шон и его помощники принялись горячо что-то обсуждать. Громче и пронзительнее всех доказывал что-то Матату, резкие возгласы которого были ужасно похожи на крики взволнованной лесной цесарки.
   – В чем дело? – осведомилась Клодия, но никто и не подумал ей ответить. Пришлось прибавить шагу, чтобы не отстать от остальных, торопливо идущих по тоннелю среди кустов к тому месту, где на дикой фиге болтались остатки туши.
   – Может, кто-нибудь все же объяснит мне, что происходит? – снова требовательно спросила Клодия, хотя остановилась поодаль от приманки. Вонь тухлого мяса стала просто невыносимой. Мужчины же, трогая зловонные куски мяса и пристально разглядывая их, не выказывали ни малейших признаков отвращения. Впрочем, Клодия и сама видела, что с прошлого вечера все разительно изменилось.
   Вчера туша была почти нетронута, теперь же более половины ее отсутствовало. Практически от туши остались лишь голова и передние ноги, и Шону, чтобы дотянуться до нее, пришлось встать на цыпочки. Позвоночник и ребра были обглоданы, а толстая черная шкура была так располосована клыками и когтями, что теперь больше всего напоминала траурный флаг, обшитый бахромой.
   Пока Шон с помощниками разглядывали тушу, Матату внимательно изучал землю у основания фиги, время от времени возбужденно повизгивая, как гончая, учуявшая запах зверя. Тут Шон вдруг снял что-то с изгрызенных белых ребер туши и показал это что-то Рикардо. Они оба возбужденно захохотали, передавая находку из рук в руки.
   – Может, кто-нибудь все же поговорит со мной? – взмолилась Клодия.
   Отозвался Шон:
   – Может, все-таки, подойдете поближе? Какой смысл стоять так далеко?
   Театрально зажав нос пальцами, она неохотно подошла поближе, и Шон протянул ей руку. На ладони у него лежал всего лишь один волос, почти такой же длинный и черный, как ее собственный.
   – Что это?
   Рикардо взял волос с ладони Шона и, держа его между указательным и большим пальцем, принялся рассматривать. Клодия заметила, что тыльные стороны ладоней отца покрылись от возбуждения гусиной кожей, а его темные итальянские глаза буквально сияли, когда он ответил:
   – Волос из гривы.
   С этими словами он схватил ее за руку и подтащил к стволу фиги.
   – Ты только взгляни на это. Взгляни, что нашел для нас Матату.
   На лице маленького следопыта, когда он указывал на вытоптанную землю, сверкала гордая улыбка. Пятеро львят и две львицы превратили мягкую землю буквально в тальк. И в этой тонкой пыли в стороне от других особняком остался совсем не похожий на остальные след. Он был раза в два больше, чем смазанные отпечатки взрослых львиц, и размерами напоминал суповую тарелку. И, глядя на него, Клодия вновь почувствовала поднимающийся в душе ужас. Какой бы зверь ни оставил этот след, он должен быть просто чудовищных размеров.
   – Этой ночью, после того как львица убедилась, что мы ушли, он наконец появился. Он ждал до тех пор, пока не зашла луна, и пожаловал в самое темное время ночи, – пояснил Шон. – А ушел перед самым рассветом. За одну чертову ночь он сожрал едва ли не полбуйвола и исчез до восхода солнца. Я же говорил, что с ним шутки плохи.
   – Лев, да? – спросила Клодия.
   – Не просто лев, – покачал головой Рикардо. – Наконец-то появился сам Фридрих Великий.
   Шон повернулся и жестом созвал своих людей. Трое его помощников – Джоб, Шадрах и Матату – присели вокруг него на корточки, совершенно забыв о Клодии и Рикардо, и принялись обсуждать план охоты, разрабатывать тактику, подробно обсуждая все мельчайшие подробности, все возможные случайности. Они полностью сосредоточились на проблеме, и лишь час спустя Шон наконец поднялся и подошел к сидящим в тени Рикардо и Клодии.
   – Вся штука в том, чтобы выманить его сюда до наступления темноты, – сказал он. – И мы все сошлись на том, что единственный способ – это подвесить для него новую приманку и устроить новый скрадок. Львицы изрядно потрепали прежний, а старый Фриц будет подозрителен, как черт. Он наверняка будет прятаться до темноты, если только нам не удастся как-то выманить его на свет божий.
   Шон уселся между ними и несколько мгновений молчал.
   – Знаешь, Капо, иногда – для хорошего друга, для кого-то, кому я полностью доверяю, я готов немного поступиться принципами. – Он говорил как бы невзначай, рисуя что-то веточкой между ног и не глядя на Рикардо.
   – Я тебя слушаю, – кивнул Рикардо.
   – Этого льва можно заполучить только одним способом, – негромко продолжал Шон. – Засветить его.
   После этих его слов наступило долгое молчание, и, хотя Клодия не знала, что означает «засветить», она все же поняла, что Шон предлагает что-то либо противозаконное, либо выходящее за обычные рамки, и что отец борется с искушением. Она была сердита на Шона за то, что тот пытается склонить отца к неправедному делу, но знала, что лучше не вмешиваться. Она молчала, желая в душе, чтобы у отца хватило мужества справиться с искушением.
   Наконец Рикардо отрицательно покачал головой.
   – Нет, давай все делать как полагается.
   – Можно попробовать, – пожал плечами Шон. – Но похоже, в него уже не раз стреляли у приманки, а один раз даже ранили. Так что это будет нелегко.
   После этого снова едва ли не на целую минуту воцарилось молчание, затем Шон продолжал:
   – Лев – животное ночное. Ночь – самое его время. Если ты на самом деле хочешь заполучить этого льва, думаю, тебе придется брать его в темноте.
   Рикардо вздохнул и снова покачал головой.
   – Я очень хочу заполучить его, но не настолько, чтобы убить его без всякого уважения.
   Шон поднялся.
   – Это твое сафари, Капо, – негромко согласился он. – Я просто хочу, чтобы ты знал: такое предложение я сделал бы очень немногим. Более того, по здравом размышлении, я вообще не представляю, кому кроме тебя я бы мог предложить такое.
   – Знаю, – отозвался Капо. – И я очень тебе за это благодарен, Шон.
   Шон вернулся к фиговому дереву и принялся помогать своим людям опустить остатки туши так, чтобы прайд мог до нее добраться.
   Как только он оказался за пределами слышимости, Клодия спросила отца:
   – А что значит «засветить»?
   – Это значит, что на животное после наступления темноты направляют луч света и стреляют. Это противозаконно, это совершенно противозаконно.
   – Вот мерзавец! – с яростью пробормотала она.
   Рикардо никак не отреагировал на ее слова и все так же спокойно продолжал:
   – Он готов был ради меня поставить на карту свою карьеру. Это больше, чем кто-либо когда-либо для меня делал.
   – Я горжусь, что ты отказал ему, папа, но все равно он – мерзавец.
   – Ты просто не понимаешь, – ответил отец. – Наверное, и понять не сможешь. – Он встал и пошел прочь. Она тут же испытала укол вины. Ведь на самом деле она понимала. Она понимала, что это – его последний лев и что она лишает его последней радости. Она буквально разрывалась между любовью к отцу и желанием защитить удивительное животное, убийство которого противоречило ее представлениям о праве и справедливости.
   «Легче всего поступать правильно, – подумалось ей. – Но люди так редко поступают правильно».
   Поэтому на протяжении нескольких следующих дней они выслеживали старого льва, придерживаясь исключительно этичных приемов. Необходимо было обеспечить его и львиц свежей приманкой, поэтому Рикардо застрелил указанную ему Шоном буйволицу – еще одну бесплодную корову, а потом, два дня спустя, убогого быка со стертыми до пеньков рогами и торчащими из-под лысой, покрытой коростой грязи шкуры ребрами.
   Ежедневно Шон либо перевешивал приманку на другое место, либо передвигал травяной скрадок, пытаясь найти место, где черногривый лев будет чувствовать себя достаточно уверенно и не побоится выйти на открытое место при свете дня. Вечер за вечером они сидели в скрадке и лишь через час после наступления темноты возвращались обратно в лагерь разочарованные и расстроенные. Когда же они приезжали к месту, где была подвешена приманка, на следующее утро, то обнаруживали, что лев ночью приходил и, как будто желая подразнить их, оставил на земле несколько волос из гривы и множество отпечатков лап, удалившись перед самым рассветом.
   Яростно проклиная ушлого зверя, Шон сменил тактику. Он спустил остатки приманки пониже – так, чтобы львицы и львята могли легко дотянуться до мяса. Теперь приманка представляла собой в основном высохшую шкуру и обглоданные кости. В пятистах метрах от реки на дереве, стоящем посреди выросшей едва ли не в человеческий рост травы, он подвесил свежую тушу на такой высоте, чтобы до нее мог дотянуться только большой лев. Он рассчитывал, что лев, в отсутствие отвлекающих его львиц и львят соблазнится приманкой и появится в более ранний час.
   А чтобы лев чувствовал себя в еще большей безопасности, он устроил скрадок на другом берегу сухого русла в развилке большого тикового дерева. Скрадок представлял собой деревянную платформу, располагающуюся в пятнадцати футах над землей. Оттуда им было прекрасно видно покрытое белым песком сухое русло.
   Шон не стал убирать всю траву вокруг дерева с приманкой. Он хотел, чтобы лев мог чувствовать себя спокойно. Он всего-навсего проделал узкий, шириной с туловище льва, проход в траве для наблюдения.
   – Если он появится, то тебе, Капо, придется дожидаться, пока он не встанет на задние лапы, чтобы дотянуться до приманки, – объяснял Шон, когда они забрались в укрытие около часа дня, чтобы караулить льва на протяжении всего долгого сонного дня.
   Шон позволил Клодии прихватить с собой книжку в мягкой обложке – роман Карен Бликсен «Из Африки», чтобы ожидание не было для нее таким мучительным.
   – Только предупреждаю, не вздумайте шелестеть страницами, – предостерег он.
   Львицы и львята появились довольно рано. К этому времени они уже так привыкли кормиться от приманки, что выходили из зарослей без малейших колебаний. Сначала они приблизились к новой приманке посреди заросшей травой поляны и жадно обнюхали ее. Обе львицы попробовали было достать до нее, но туша висела слишком высоко.
   Все последние несколько дней глаза молодой львицы болели и гноились от попавшего в них в результате выстрела Шона речного песка. Все эти дни по ее щекам катились слезы, а веки распухли и воспалились, но теперь они уже постепенно заживали и очищались, опухлость спадала и лишь в уголках глаз виднелись желтые комочки гноя.
   Через некоторое время они оставили попытки добраться до туши и повели своих львят по речному берегу к старой зловонной приманке.
   Из своего укрытия они слышали как в пятистах метрах от них прайд, рыча и ворча, разделывается с остатками туши, но через некоторое время эти звуки стихли. Очевидно, львицы наконец насытились и улеглись в тенечке отдохнуть.
   За полчаса до захода солнца несильный, но горячий ветерок, дувший почти весь день, внезапно стих, и на вельд опустился характерный африканский вечер. Редкие, остававшиеся на деревьях с зимы сухие листья были неподвижны, на поляне на другом берегу не шевелилась ни единая травинка, и даже густые заросли папируса, окаймляющие берег, перестали, как обычно, кивать и пригибаться и как будто застыли, прислушиваясь к чему-то. Стояла такая тишина, что Клодия оторвалась от книги, а потом и вовсе осторожно закрыла ее и сидела, прислушиваясь к абсолютной тишине.
   И в этот момент на другом берегу коротко подал голос какой-то зверек – тревожный звук, прозвучавший так отчетливо и громко, что Клодия невольно вздрогнула. И тут же почувствовала легкое прикосновение Шона к бедру – предупреждение – и услышала, как часто и тяжело дышит отец, будто он только что закончил долгий и трудный подъем.
   Теперь тишина приобрела какой-то зловещий оттенок, как будто окружающий мир затаил дыхание. Затем она услышала, как отец делает негромкий выдох, и искоса взглянула на него. На лице у него застыло восторженное выражение, как у юноши, преклонившего колени перед святым причастием. «Господи, подумала она, какой же он все-таки симпатичный». Если не считать серебрящихся висков, он выглядел куда моложе своих лет, такой загорелый, изящный и ловкий. Пока еще не было заметно никаких внешних признаков того, что его собственное тело предало его, уничтожая самое себя изнутри.
   Его возбуждение было заразительно, и она почувствовала, как и ее кровь быстрее заструилась по жилам, подгоняемая учащенными ударами сердца. Клодия медленно повернула голову, чтобы проследить за взглядом отца. Он смотрел куда-то направо, на другой берег – туда, где деревья заканчивались и начиналась поляна.
   Единственным живым существом там была серая, отдаленно напоминающая попугая птица, устроившаяся на верхушке куста. Шон как-то говорил ей, что это серый лури – знаменитая птица-отгонялка, которая своим пронзительным криком, спугивающим добычу, порой доводила охотников до отчаяния. Вот и сейчас она принялась орать «Уйди-уйди!». В то же время она изгибала голову, стараясь разглядеть что-то в высокой траве под кустом, на котором сидела.
   – Он идет. Птица его видит, – прошептал Шон в каких-то нескольких дюймах от ее уха и Клодия принялась напряженно искать взглядом, сама не зная, что именно.
   – Вон там, в траве, – снова шепнул Шон, и она наконец сумела заметить движение. Верхушки стеблей дрожали и наклонялись – едва заметное скрытное движение какого-то животного по поляне к берегу. А потом трава снова застыла в неподвижности. Все это очень напоминало движение большого лосося в неподвижном пруду – самого его не видно, и лишь на поверхности воды остается след его движения под водой.
   Всякое движение прекратилось на долгие несколько минут.
   – Он прислушивается и принюхивается, – пояснил Шон. Она никогда не думала, что он способен проявить такую эмоцию, как возбуждение, но сейчас почувствовала, насколько его шепот хрипл и сдавлен.
   В траве снова стало заметно какое-то движение, и, судя по колышущимся стеблям, целью его было дерево с приманкой. Отец негромко перевел дыхание, и в то же мгновение Шон снова предостерегающе коснулся ее. Возможно, он и на сей раз собирался лишь коснуться ее бедра, но вместо этого его пальцы сомкнулись на нем.
   Его прикосновение оказалось для нее настоящим потрясением, которое лишь усилилось оттого, что как раз в этот момент она в первый раз увидела льва. Он как раз миновал брешь в зарослях травы, протоптанную львицами, и Клодия наконец увидела верхнюю часть его головы, густую темную кудрявую гриву, покачивающуюся в такт его медленным величественным шагам, и на мгновение даже успела заметить, как из-под гривы блеснули его желтые глаза.
   До сих пор ей еще в жизни не приходилось видеть столь грозное и величественное создание. Хотя она видела его лишь кратчайшее мгновение и он почти тут же снова скрылся в траве, но и это мимолетное зрелище совершенно потрясло ее, а тут еще и рука Шона продолжала как ни в чем не бывало лежать на ее бедре.
   В этот момент она вдруг с удивлением осознала, что охвачена сексуальным возбуждением. В нижней части живота вдруг все напряглось, она почувствовала, как внезапно затвердевшие соски упираются в хлопчатобумажную ткань футболки, а в промежности разливается тепло. Она почувствовала почти непреодолимое желание расслабиться и развести бедра, пропуская туда пальцы Шона, даже несмотря на то, что потом остаток жизни будет чувствовать себя грешницей. Если бы ее попросили описать человеческое существо, которое больше всего на свете оскорбляет ее и выводит из себя, то под него лучше всего подходил бы именно Шон. Она знала, что прояви она хоть малейшую уязвимость, он безжалостно воспользовался бы этим. «А ведь он мне даже не нравится», – в отчаянии убеждала она себя. И тем не менее ноги ее дрожали – он наверняка чувствовал это, – а тело словно оцепенело, не в состоянии шевельнуться.
   Потом он убрал руку с ее бедра, но даже и то, как он это сделал, было невероятно оскорбительно. Он не просто поднял руку, он превратил свое движение в нежное поглаживание, медленно проведя пальцами по бедру и ягодице, приведя ее уже в окончательное замешательство теми ощущениями, к которым она была совершенно не готова. Она почувствовала, как ее щеки и шея наливаются краской от возмущения, но упорно продолжала смотреть на поляну по другую сторону русла на это крадущееся движение, которое наконец прекратилось у дерева с приманкой.
   В царящей в скрадке тишине Клодия отчаянно пыталась взять себя в руки и справиться с нахлынувшими эмоциями.
   «Дело не в нем, – убеждала она себя. – Я реагировала вовсе не на него. Он для меня – пустое место. Это просто результат напряженнности и взвинченности, а вовсе не его рука. Он ничуть меня не привлекает. Я люблю чувственность и тонкость, а он просто быдло, наглое и жестокое.
   На другом берегу среди травы вдруг снова возникло движение и донесся звук тяжелого тела, шлепнувшегося на землю.
   За ее спиной Шон вдруг зашелся в приступе беззвучного хохота, и на одно невероятное мгновение ей померещилось, что он смеется над ней, но тут он прошептал:
   – Он улегся. Не поверите, но он решил передохнуть прямо под приманкой. Ну и наглый же сукин сын!
   Мысли Шона были заняты девушкой в ничуть не меньшей степени, чем львом. Он возвращал ей ту неприкрытую антипатию, которую она проявляла к нему в полной мере. Тем более приятно было поддразнивать ее и всячески ей досаждать. Само собой, скрадок во время львиной охоты всегда являлся самым подходящим местом, чтобы вывести женщину из равновесия. Именно так начиналось множество его самых примечательных любовных приключений. Сидя в скрадке, они всегда оказывались под его полным психологическим контролем, как дети на уроке. Тут он был хозяином, и они вынуждены были полностью подчиняться ему. Возникающее в результате напряжение и нервное возбуждение делали их особенно восприимчивыми и податливыми, предвкушение опасности и кровопролития повышало их чувствительность, как физическую, так и сексуальную. Было забавно узнать, что эта надменная, испорченная, лицемерная американская стервочка ничем не отличалась от всех остальных.
   Возможно, сейчас она тихо ненавидит и его, и себя за свою минутную слабость. Сидя за ее спиной, он едва заметно улыбнулся. Он предвидел это благодаря никогда не подводившему его инстинкту прирожденного волокиты, несомненно, являвшемуся даром Божьим. Он внимательно проштудировал мемуары Казановы и отметил, что старый повеса точно описал его в своей книге. Когда любая женщина приходит в возбуждение, она начинает подавать множество свидетельствующих об этом знаков: у нее учащается дыха– ние, на лице появляется румянец, меняется манера держаться, она начинает совершать едва заметные телодвижения и даже пахнет совсем по-другому. В общем, происходит то, что мало кто из мужчин может заметить, а уж тем более правильно истолковать. Это был дар, которым наделены лишь великие любовники. Самое главное – это когда начать действовать и насколько далеко заходить на каждом этапе, вот в чем фокус, сказал он себе.
   Несмотря на то что сейчас она сидела, нарочито отвернувшись от него, ему были видны ее правая щека и кончики длинных темных ресниц.
   Она заплела свои блестящие черные волосы в толстую косу, свисавшую между лопатками. Поэтому ее шея – изящная колонна, увенчанная маленькой аккуратной головкой, – была оголена. Так вот, кожа на ее щеке и шее все еще хранила на себе следы сердитого румянца, хотя уже и загорела на африканском солнце до такой степени, что ее запросто можно было снимать для рекламы крема для загара в одном из глянцевых дамских журналов.
   Пока он рассматривал ее, румянец постепенно сошел на нет и она снова взяла себя в руки, но ему было видно, как напряжен сосок ее изящной, почти девической груди под хлопчатобумажной футболкой. Размером со спелую ягоду тутовника, он все еще упруго торчал вперед, сквозь тонкую ткань можно было разглядеть, что он цвета темного вина. Наконец он начал опадать и уменьшаться в размерах. Это позабавило Шона, и он снова беззвучно рассмеялся.
   «А ведь у тебя и у самого недурно встал, – усмехнулся он. – А ведь ты на дух не переносишь эту маленькую дрянь».
   Он переключил внимание с девушки на невидимого кота, развалившегося сейчас в траве на другом берегу реки.
   В следующий раз они увидели льва, когда уже почти стемнело и на западном горизонте оставались лишь едва заметные следы заката, но Шон расположил приманку и скрадок таким образом, что даже эти жалкие остатки солнечного света позволяли им видеть, что происходит на поляне. Они услышали шорох травы, свидетельствующий о том, что лев наконец поднялся, и напряженно подались вперед. Рикардо вскинул приклад ружья к плечу и приник глазом к телескопическому прицелу.
   В этот момент лев внезапно появился из травы – огромная темная бесформенная масса, едва видимая на фоне бледного неба, – и стал слышен скрип цепи, на которую была подвешена приманка. Лев вцепился в тушу и сейчас всем весом тянул ее, стараясь оторвать лакомый кусок.
   – Тебе хорошо видно? – спросил Шон у Рикардо. Лев производил столько шума, что ему пришлось говорить почти так же громко, как при обычном разговоре, но Рикардо не ответил. Он медленными круговыми движениями водил длинным стволом ружья, отчаянно пытаясь в свете последних угасающих лучей разглядеть перекрестье прицела.
   – Нет, – наконец вынужден был он признать свое поражение. – Слишком темно.
   Клодия почувствовала облегчение от того, что ей не придется стать свидетельницей бойни, но Шон негромко произнес:
   – Ладно, видно, придется досидеть здесь до утра и попытаться подловить его на рассвете.
   – Сидеть всю ночь! – Несмотря на его приказ соблюдать полную тишину, Клодия сейчас была так удивлена перспективой провести всю ночь в скрадке, что жалобно запротестовала.
   – Вы же обещали терпеть все невзгоды, – улыбнулся Шон, заметив тревогу в ее голосе.
   – Но ведь… разве Джоб не должен пригнать машину? – В голосе ее сквозило отчаяние.
   – Нет, пока не услышит выстрел.
   Она в полном отчаянии скрючилась в кресле.
   Ночь была бесконечной и холодной, а со стоячего зеленого пруда у сухого русла налетели москиты и принялись кружиться вокруг них, совершенно не обращая внимания на репеллент, которым Клодия намазала открытые участки кожи.
   За рекой лев время от времени возобновлял пиршество, а потом вновь укладывался отдыхать.
   Вскоре после полуночи он вдруг принялся реветь, издавая оглушительные звуки, выведшие Клодию из неудобной дремоты и заставившие ее сердце испуганно забиться в груди. Ужасающий звук наконец перешел в серию все более и более тихих горловых рыков и затих.
   – С чего это он? – едва слышно спросила Клодия.
   – Чтобы весь мир знал, кто здесь хозяин.
   Потом, повизгивая и завывая, как целая стая призраков, пришли гиены и от возбуждения, вызванного запахом мяса, принялись что-то неразборчиво бормотать. Но лев отогнал их, внезапно накинувшись на непрошеных гостей из густой травы, громко рыча и ревя. Правда, стоило ему отойти и возобновить прерванную трапезу, как они снова оказались тут как тут и принялись подвывать и хохотать, неустанно кружа вокруг дерева с приманкой.
   Примерно за час до рассвета Клодия, сидя в кресле, наконец забылась тревожным сном, свесив голову под неудобным углом. Внезапно она проснулась и поняла, что уже рассвело настолько, что можно различить звенья цепи, на которой подвешена туша.
   В лесу по соседству пара птиц-носорогов – гротескно выглядящих птиц с черным оперением размером с дикую индюшку и с точно такими же лысыми красными головами – хором приветствовали рассвет, исполняя ритуальный танец. Сидящий рядом с ней Рикардо потягивался и зевал. Шон поднялся, отчего весь машан закачался.
   – Что случилось? – пробормотала Клодия. – Где лев?
   – Убрался восвояси, – ответил ей отец. – Задолго до рассвета.
   – И все-таки, Капо, ты возьмешь этого льва только с подсветкой. Или если тебе просто невероятно повезет.
   – Так ведь я и вообще счастливчик, – улыбнулся Рикардо, и тут они услышали далекий рокот «тойоты». Это приближался Джоб, чтобы забрать их.
   Весь этот день они провели в лагере, досыпая то, что не удалось доспать ночью, но, когда они с вечера снова засели в своем укрытии, чтобы подкарауливать его, лев так и не появился. На следующую ночь он также не пришел к приманке, и сафари на время застопорилось. Шон и его команда упорно, хотя и бесплодно, пытались найти льва. От скаутов, которых Шон послал следить за переправляющимися слонами на реке Чивеве – северной границе концессии Шона, – пока никаких известий не поступало. Рикардо Монтерро, в свою очередь, не был заинтересован в охоте на более мелкую дичь, такую, как, например, черная лошадиная антилопа куду или антилопа канна. А ведь охота на них сама по себе могла бы составить целое сафари.
   На берегах сухого русла постоянно оставались только львицы со своими львятами.
   – Прямо какой-то пятизвездочный отель Кортни, – жаловался Шон. – Каждый день самые изысканные блюда.
   Прайд так привык к их присутствию, что львицы при их появлении удалялись в заросли всего на каких-нибудь сто или около того ярдов, отпустив пару-тройку положенных рыков и с интересом наблюдая, как на дерево подвешивается свежая туша. Они едва скрывали свое нетерпение, дожидаясь, когда же уедет «тойота», и не дожидаясь, когда она полностью скроется из виду, прямиком бросались к дереву, чтобы обследовать последнее подношение.
   Однако Фридрих Великий так и не появлялся. Они не могли обнаружить огромных характерных отпечатков его лап ни возле приманки, ни на тропинках, которые Шон обследовал каждый день в радиусе сорока миль вокруг лагеря.
   – С чего бы ему вот так взять и исчезнуть? – недоумевал Рикардо.
   – С того, что он – кот, а кто же знает, что думает кот?
* * *
   После того краткого, но страстного эпизода в скрадке отношения между Шоном и Клодией как-то неуловимо изменились. Их перепалки стали куда горячее и жестче, внешние проявления взаимной неприязни гораздо заметнее, а их попытки доставить друг другу как можно больше неприятностей – гораздо более изобретательными.
   Когда она называла его расистом, он с улыбкой парировал:
   – У вас в Америке просто шарахаются от этого слова, поскольку оно считается самым тяжелым оскорблением, которое может положить конец политической карьере, погубить бизнес или сделать человека изгоем общества. Вы все ужасно боитесь его, а черные знают это и вовсю эксплуатируют вашу слабость. Даже самый крутой бизнесмен или политик, если вы его так назовете, тут же, как щенок, задерет лапки кверху и жалобно заскулит. – Снова радостная улыбка. – Но здесь у нас не Америка, крошка, и мы этого слова не боимся. Здесь расизм означает то же, что и племенной строй, и все мы тут его воинствующие сторонники, в особенности черные. Если хотите испытать на себе, что такое истинный племенной строй или расизм, советую хоть немного пожить в одном из недавно освободившихся африканских государств. Там, если назвать любого средней руки черного политика расистом, он воспримет это как комплимент – все равно что вы назвали бы его патриотом.
   Ее уязвленные возражения всегда были для него достойной наградой за труды, поэтому он постоянно искал, как бы еще ее достать.
   – А вы знаете, что я – южноафриканец? – как-то спросил он.
   Клодия явно была удивлена.
   – А я всегда считала, что вы англичанин.
   Он отрицательно покачал головой и расплылся в одной из приводящих ее в ярость издевательских улыбок.
   – И вы небось поддерживаете санкции вашего правительства против моей страны?
   – Разумеется, как и все порядочные люди.
   – Пусть даже их прямым следствием является голод для миллиона черных? – И, не дожидаясь ее ответа, продолжал: – А убытки американской экономики от сокращения инвестиций из моей страны? Вы и за это тоже?
   – В свое время, учась в университете, я участвовала в демонстрациях в поддержку санкций, – гордо отозвалась она. – Не пропустила ни одной демонстрации, ни одной акции протеста.
   – Значит, согласно вашему плану, чтобы обратить страну в вашу веру, нужно отозвать всех миссионеров и сжечь собор. Неплохо, неплохо.
   – Вы все переворачиваете с ног на голову.
   – Нам следует благодарить вас за успех ваших усилий? Вы заставили собственных граждан продать нам обратно все их акции наших предприятий по пять центов за доллар. За одну ночь вы создали в Южной Африке двести мультимиллионеров, и все они были белыми. Так что примите наши искренние поздравления, крошка.
   Но даже ожесточенно споря, они остро чувствовали присутствие друг друга, и их мимолетный физический контакт лежал между ними подобно ядовитой змее, столь же опасный, но и столь же интригующий.
   К этому времени у Клодии не было мужчин уже почти два года – с тех самых пор, как она рассталась с врачом, с которым и жила-то совсем недолго – до тех пор, пока его требования стать его женой не стали невыносимыми. Воздержание претило ее страстной латиноамериканской натуре, но она была чрезвычайно разборчива. Однажды она проснулась среди ночи и поймала себя на том, что прислушивается к голосу Шона, разговаривающего у костра с отцом: мягкий рокот мужского голоса, тихий ровно настолько, чтобы она не могла разобрать слов. В какой-то момент ей показалось, что она услышала свое имя. Тогда она села и стала напрягать слух, раздосадованная тем, что не может расслышать, что именно про нее говорят.
   Потом, когда он наконец пожелал Рикардо спокойной ночи и отправился к себе, путь его лежал мимо ее палатки. Она лежала в постели, напряженно прислушиваясь к его шагам, следя сквозь брезент палатки за лучом его фонарика и готовясь дать ему самый что ни есть ледяной отпор в самых оскорбительных выражениях, а потом, когда он, не задерживаясь, миновал ее палатку, вдруг испытала легчайший укол разочарования.
   На девятое утро сафари, когда они снова отправились на машине проверить приманку на речном берегу, молодая львица, глаза которой уже окончательно очистились, вдруг почему-то снова стала необычайно агрессивной. Она яростно зарычала на выходящего, чтобы в очередной раз проверить приманку, в сотне ярдов от нее из «тойоты» Шона и даже сделала вид, что хочет броситься на него, припав к земле и яростно хлеща себя по бокам хвостом. Когда же она попятилась и развернулась, чтобы скрыться в кустах, они заметили на мягкой светло-бежевой шерсти чуть ниже ее хвоста розовое пятно крови.
   – У нашей ворчуньи началась пустовка, – взволнованно заметил Шон. – Значит, теперь у нас есть такая приманка, перед которой даже Фриц не сможет устоять. Помнится, Капо, ты говорил, что ты счастливчик. Скоро мы узнаем, так это или нет.
   Шону хотелось завалить этого льва, пока представляется подобная возможность, и не было времени выслеживать ради очередной приманки одно из тех огромных буйволиных стад, что кочевали вдоль Чивеве, поэтому Рикардо наскоро пристрелил молодого куду из стада, пасущегося неподалеку от лагеря. Они подвесили его тушу на дереве посреди поляны, где последний раз видели большого льва. На сей раз приманка была подвешена на такой высоте, чтобы львицам было легко до нее дотянуться. Затем в середине дня все трое забрались на мачан. Примерно через час львицы учуяли запах свежей крови и вскоре появились в сухом русле, трусцой приближаясь к поляне в сопровождении беспорядочной кучи мешающих друг другу львят. Если старая львица ела жадно и много, то молодая – медленно и с большими перерывами, во время которых она то беспокойно ходила взад-вперед по примятой траве под деревом, то рычала на своих отпрысков, то начинала кататься на спине, то усаживалась и принималась вылизывать кровь под хвостом. Она то и дело вставала, некоторое время всматривалась в лесные заросли, а потом низко склоняла голову к земле и испускала долгий жалобный стон. Этот звук был настолько исполнен животной страсти, что Клодия вдруг испытала прилив сочувствия к этому грациозному и прекрасному созданию.
   – Правильно, Герти, – прошептал Шон за спиной Клодии. – Зови, зови Большого Папочку, рассказывай ему, какие утехи ты ему здесь приготовила.
   «Но ведь это нечестно, – возмущенно подумала Клодия. – Нечестно вот так использовать ее».
   Неожиданно обе львицы разом повернулись к лесу, и старая львица мягко зарычала. Встревоженные львята прекратили свои нескончаемые игры и сгрудились позади матерей. Потом молодая львица двинулась вперед через траву, извиваясь и подрагивая всем телом в совершенно откровенно половом призыве и на ходу то и дело издавая низкие призывные стоны.
   – Спокойно, Капо. – Рука Шона легла на руку Рикардо, не давая ему вскинуть ружье. – Еще не время.
   И тут из леса вдруг появился лев. Он резво трусил вперед навстречу львице, и поначалу над травой им была видна лишь верхняя часть его гривы. Львица бесстыдно бросилась вперед, и наконец они сошлись на поляне.
   – Капо, погоди, – прошептал Шон. Ему хотелось, чтобы девушка понаблюдала за происходящим.
   Львица потерлась о самца, она гладила его своими длинными шелковистыми боками, и в ответ на ее авансы лев распушил свою гриву так, что как будто удвоился в размерах, а когда она наконец уткнулась мордой в его гриву, принялся лизать ее в нос.
   Тогда она намеренно повернулась так, чтобы подставить ему зад, высоко задрав хвост и выпустив прямо ему под нос струйку розоватой, окрашенной кровью мочи. Лев взревел и в порыве страсти задрал верхнюю губу, обнажив огромные желтые клыки. Его спина медленно выгнулась, и Клодия заерзала в кресле, когда лев вытянул шею и принялся лизать самку под хвостом своим длинным загнутым розовым языком.
   Львица с минуту терпела его ухаживания, затем игриво развернулась, и до них донеслось ее низкое призывное мурлыканье. Шон как бы невзначай положил ладонь на бедро Клодии. От отца его жест скрывал край кресла. Она не сделала ни малейшей попытки высвободиться.
   Львица отбежала от самца и, сделав несколько легких жеманных шагов прочь, всем телом припала к земле, оглядываясь через плечо. Лев скованной походкой подошел к ней и накрыл ее тело своим, как будто оседлав ее, и когда его промежность нависла над ее задом, стал виден высунувшийся отблескивающий розовым пенис. Львица еще сильнее задрала хвост, вытянув его вдоль спины.
   Шон пробежался кончиками пальцев по бедру Клодии и сквозь ткань ее брюк ощутил под рукой упругую подушечку лобковых волос. Под его рукой ее бедра слегка раздвинулись.
   Лев изогнул спину в серии конвульсивных, следующих один за другим спазмов, а потом запрокинул огромную окруженную густой гривой голову и заревел, а вместе с ним заревела и львица, и тогда он опустил голову и легонько куснул ее за шею – нежный собственнический жест.
   На несколько долгих моментов они замерли в таком положении, а потом лев соскочил с самки, и в тот же момент Клодия положила свою руку поверх руки Шона. Она взяла его мизинец и так яростно вывернула его, что едва не сломала. Боль пронзила руку Шона до самого плеча.
   Он едва не заорал от боли, но Рикардо сидел совсем рядом, и хотя он не мог видеть нижней части тела дочери, загораживаемой холщовым креслом, вполне мог догадаться, что происходит между Шоном и Клодией. Через силу Шон удержался от крика и отдернул руку, незаметно массируя поврежденный палец. Ему было видно, что уголок рта Клодии искривлен в насмешливой улыбке.
   На другом берегу львица наконец поднялась и отряхнулась. Затем она медленной удовлетворенной поступью вышла на открытый берег. Здесь она постояла и оглянулась на льва, который сидел, все еще полускрытый высокой травой.
   – Приготовься, Капо. – Шон все еще массировал палец.
   Было уже пять часов пополудни, и солнце находилось под оптимальным углом, освещая противоположный берег так, будто это сцена. Расстояние от мачана до дерева с приманкой было заранее замерено и составляло ровно девяносто шесть ярдов. Рикардо Монтерро был лучшим стрелком из всех тех, кого Шон когда-либо сопровождал на сафари. На таком расстоянии он запросто мог бы положить три пули в одно и то же место.
   Львица снова призывно мяукнула, лев встал и вслед за ней вышел на открытое место на берегу. Он стоял позади нее, развернувшись боком к мачану по другую сторону русла, ярко освещенный золотистыми солнечными лучами.
   – Это просто дар небес, Капо, – прошептал Шон и хлопнул Рикардо по плечу. – Давай!
   Рикардо медленно поднял приклад ружья к плечу. Это был «Уэзерби-магнум-300». Массивная гильза, по которой предстояло ударить бойку, была начинена восемьюдесятью гранами пороха и снабжена 180-грановой нозлеровской разрывной пулей. Она преодолеет расстояние до льва со скоростью более трех тысяч футов в секунду. Входя в живую плоть, она создаст впереди себя ударную волну, которая превратит внутренние органы в желе и вытянет его вслед за собой в обширное выходное отверстие, разбрызгав их фонтаном красных капель по траве вокруг.
   – Возьми его! – сказал Шон, и Рикардо Монтерро прильнул к окуляру телескопического прицела. Большую часть поля зрения прицела занимало тело льва.
   Увеличение было таким, что он мог различить каждый отдельный волосок в плотной вьющейся гриве и все изгибы каждой отдельной рельефной мышцы под кожей. Дюймом ниже плеча льва на гладкой коже виднелся небольшой шрам. Он был в форме подковы – счастливой подковы – и представлял собой идеальное место для прицеливания. Рикардо навел перекрестье прицела на шрам и заметил, что оно чуть подрагивает в такт биению его сердца. Он слегка надавил на спусковой крючок, на мгновение почувствовав его сопротивление под пальцем, а потом сработал спусковой рычаг и раздался выстрел.
   Сидящая рядом с отцом Клодия буквально оцепенела от ужаса. Лев повернул голову и через высохшее русло, казалось, взглянул прямо на нее. Львиная свадьба необычайно тронула и взволновала ее.
   «Он слишком совершенен, чтобы умереть», – решила она и почти неосознанно открыла рот и крикнула что было мочи:
   – Беги, черт тебя возьми! Беги!
   Результат ошеломил даже ее. Она и представить себе не могла, что живое существо способно так быстро среагировать. Трое животных, еще какое-то мгновение назад находившиеся в ленивом оцепенении, мгновенно бросились наутек. Они буквально превратились в смазанные золотистые пятна.
   Старая львица почти мгновенно исчезла в высокой траве, следом за ней пропали и ее львята. Молодая львица бросилась вдоль берега реки. Она мчалась так быстро, что, казалось, летит над землей. Она была похожа на ласточку, пьющую на лету, и лев последовал за ней. Несмотря на свою массивность и темную массу гривы, он двигался ничуть не менее легко, чем его подруга, выбрасывая массивные лапы далеко вперед.
   Рикардо Монтерро медленно поворачивался в кресле, по-прежнему прижимая ружье к плечу, приникнув глазом к прицелу и ведя стволом следом за убегающими кошками. Наконец львица нырнула в траву и была такова. Лев последовал за ней, но за мгновение до того, как он исчез в зарослях, по их барабанным перепонкам грохнул болезненный и оглушительный выстрел «уэзерби», и даже несмотря на яркий солнечный свет было видно, как из дула вырвался длинный язык пламени.
   Лев на бегу споткнулся и, всего один раз громко кашлянув, исчез в траве. В воцарившейся тишине они чувствовали, как у них все еще звенит в ушах от выстрела, и подавленно, с удивлением смотрели на пустую поляну.
   – Неплохо сработано, крошка! – негромко заметил Шон.
   – А я и не жалею о том, что сделала, – с вызовом в голосе отозвалась она. В это время ее отец так яростно переломил ружье, что пустая латунная гильза выскочила из патронника и, вращаясь и сверкая на солнце, полетела куда-то прочь. Он встал так резко, что мачан закачался, и, не удостоив дочь даже взглядом, принялся спускаться по хлипкой лестнице.
   Шон взял свою двустволку-577 и последовал за ним. Когда они достигли подножия дерева, Рикардо расстегнул нагрудный карман, достал из него портсигар свиной кожи и предложил Шону «гавану». Ни тот, ни другой днем обычно не курили, но сейчас Шон взял сигару и откусил кончик.
   Они прикурили и некоторое время молчали, глубоко затягиваясь. Через некоторое время Шон тихо спросил:
   – Куда ты попал, Капо?
   Рикардо был таким превосходным стрелком, что всегда мог точно сказать, куда именно попала выпущенная им пуля. Но сейчас он заколебался, а потом нехотя процедил:
   – Кот несся сломя голову. Похоже, я поторопился. Слишком рано выстрелил.
   – Попал в брюхо? – спросил Шон.
   – Да, точно, – кивнул Рикардо. – В брюхо.
   – Вот черт, – сплюнул Шон. – Черт и еще раз черт.
   Они оба взглянули на плотную стену высокой травы и переплетенные заросли кустов на другом берегу.
   «Тойота» приехала минут через десять после того, как прозвучал выстрел. На лицах и у Джоба, и у Шадраха, и у Матату расплывались довольные улыбки: это было уже их шестое сафари с Рикардо Монтерро, и еще ни разу не было случая, чтобы он промахнулся. Они выскочили из «тойоты», взглянули на противоположный берег, и их улыбки медленно исчезли, сменившись выражением глубочайшего уныния, когда Шон сказал «Интумбу! В брюхо!»
   Все трое тут же развернулись, отправились обратно к «тойоте» и в молчании начали готовиться к преследованию.
   Шон, прищурившись, взглянул на солнце.
   – Через час стемнеет, – сказал он. – Нам не дождаться, пока рана ослабит его.
   – Можно оставить его до утра, – предложил Рикардо. – К тому времени он уж точно выбьется из сил.
   Шон покачал головой.
   – Если он умрет, гиены доберутся до него первыми. И ты лишишься трофея. Кроме того, не можем же мы допустить, чтобы бедняга мучался всю ночь.
   Тут по лестнице начала спускаться Клодия, и они смолкли. Оказавшись на земле, девушка, не удостоив их взглядом, воинственно перебросила темную косу через плечо и направилась к «тойоте». Забралась на переднее сиденье и скрестила руки на своей маленькой груди, мрачно уставившись перед собой.
   – Мне страшно жаль, – сказал Рикардо. – Ведь я знаю ее двадцать шесть лет. Мне следовало предвидеть, что она может так поступить.
   – Тебе не обязательно идти с нами, Капо. – Шон явно не желал отвечать ему прямо. – Оставайся с Клодией. А мы сходим и доведем дело до конца. Ведь за это ты мне и платишь.
   Настала очередь Рикардо проигнорировать слова Шона.
   – Я возьму «ригби», – сказал он.
   – Тогда заряди его пулями с мягкой головкой, – посоветовал Шон.
   – Само собой. – Они вместе направились к «тойоте», и Рикардо сменил более легкий «уэзерби» на тяжелый «ригби». Он переломил ружье, убедился, что оно заряжено пулями с мягкой головкой, затем наполнил патронташ из новой коробки.
   Шон прислонился к «тойоте», вынул из патронника старые патроны и заменил их двумя новыми, которые вынул из петель над карманом своей куртки.
   – Несчастная зверюга, – сказал он. Хотя Шон и смотрел на Рикардо, разговаривал он явно с Клодией. – Это могло бы быть отличным чистым выстрелом, а теперь он где-то там, в траве, все еще живой, с отстреленной половиной брюха. Это самое болезненное из всех возможных ранений.
   Он заметил, как девушка растерянно заморгала и сильно побледнела. Но так и не взглянула на него.
   – Нам страшно повезет, если никто не погибнет, – продолжал Шон с каким-то садистским удовольствием. – Но скорее всего погибнет Матату. Ему придется идти по следу первым, а малыш считает ниже своего достоинства убегать. Так что если кто сегодня и отдаст Богу душу, то наверняка Матату.
   Против воли Клодия с жалостью взглянула на маленького ндороба.
   – Кончай, Шон, – велел Рикардо. – Она и так знает, как глупо поступила.
   – Да неужели? – деланно удивился Шон. – Лично я сомневаюсь. – Он защелкнул ружье. – Ладно, Капо, давай-ка надень свою кожаную куртку. Если лев навалится на тебя, то она, возможно, немного поможет – не спасет, но все же хоть что-то.
   Троица негров уже ждала их на берегу. Джоб держал в руках ружье восьмого калибра, заряженное картечью, остальные двое были безоружны. Да, требовалась особая смелость, чтобы отправляться по следу раненого льва в густые заросли безоружными.
   Даже несмотря на свое состояние, Клодия заметила, с каким безграничным доверием они относятся к Шону Кортни. Она почувствовала, что они столько раз оказывались с ним в смертельной опасности, что между всеми членами этой крошечной обособленной группки существовала какая-то особая внутренняя связь. Все четверо были ближе, чем родные братья или даже любовники, и она почувствовала внезапный укол ревности. Она никогда в жизни не была ни с кем столь близка.
   Шон, в свою очередь, похлопал каждого из них по плечу – легкий, ничуть не сентиментальный жест подтверждения дружбы, а потом заговорил о чем-то с Джобом. По симпатичному лицу матабела пробежала тень, и Клодии на какое-то мгновение даже показалось, будто он собирается возразить, но он сдержался. Кивнул и, вернувшись к «тойоте», устроился со своим ружьем неподалеку от девушки, видимо, чтобы охранять ее.
   Шон, держа двустволку на сгибе локтя, пальцами зачесал свои густые шелковистые волосы назад, а чтобы удержать их на месте, надел плетеную повязку из кожаных ремешков.
   Хотя она и презирала его всей душой, но сейчас поймала себя на том, что восхищается его мужественной фигурой и тем, как умело он заканчивает последние приготовления к подстерегающей его страшной опасности и практически неминуемой смерти, на которую по большому счету обрекла его она сама. На нем была охотничья куртка с отрезанными рукавами и шорты цвета хаки, обнажающие его загорелые ноги. Он был даже немного выше ее отца, зато его талия была уже, а плечи шире, и он с легкостью нес угловатое тяжелое ружье в одной руке.
   Он оглянулся на нее, и взгляд его зеленых глаз был спокойным и презрительным. Ее вдруг охватило предчувствие неминуемого несчастья, и она едва не бросилась к нему, чтобы умолять не ходить на тот берег, но прежде чем она успела что-либо предпринять, он отвернулся.
   – Готов, Капо? – спросил он, и Рикардо, прижимающий к груди свой «ригби», кивнул. Лицо его было мрачным. – Хорошо, тогда двинулись. – Шон кивнул Матату, и маленький негр повел их вниз по берегу.
   Добравшись до русла, они растянулись в охотничью цепочку, в голове которой шел следопыт. Шон двигался почти вплотную за ним, внимательно оглядывая береговые заросли впереди. За ним следовал Рикардо, сохраняя дистанцию примерно в десять шагов, чтобы в случае встречи со зверем не создавать помехи, а Шадрах замыкал колонну.
   Переходя русло, каждый из них набил карманы гладкими обточенными водой камешками. Добравшись до противоположного берега, они остановились и некоторое время прислушивались, потом Шон прошел мимо Матату и первым стал взбираться наверх. Добравшись до поляны, он минут пять стоял в одиночестве под деревом с приманкой, внимательно прислушиваясь и вглядываясь в заросли высокой травы.
   Затем он принялся кидать туда камешки, систематически обрабатывая район, где скрылся лев. Камешки то стукались о другие камни, то отскакивали от ветвей кустов, но ответного рычания он так и не дождался. Тогда Шон негромко свистнул, и на берег вскарабкались остальные, снова заняли свои места в цепочке, и Шон кивнул Матату.
   Они медленно двинулись вперед. В Африке множество могил, в которых покоятся те, кто пытался преследовать раненого льва. Матату полностью сосредоточился на земле у себя под ногами. Он ни разу не взглянул на стену высокой травы впереди. В этом он полностью доверился Шону. На краю травяных зарослей он негромко зашипел и, заведя руку за спину, сделал остальным какой-то загадочный жест.
   – Кровь, – негромко сообщил Шон Рикардо, не оглядываясь. – И шерсть с живота. Ты был прав, Капо. Пуля угодила ему в брюхо.
   Теперь он и сам заметил на траве поблескивающие капельки крови.
   – Аквенди! – сказал он Матату и набрал полную грудь воздуха, как ныряльщик, стоящий на высоком утесе перед прыжком в глубокое и ледяное озеро. И, шагнув вперед в заросли высокой травы, полностью поглотившей его и ограничившей поле его зрения в точности как зловещие и мрачные воды озера, он некоторое время удерживал этот воздух в себе.
* * *
   Попавшая в брюхо пуля показалась льву мощным ударом в бок, который развернул его на месте и от которого вся задняя часть тела мгновенно онемела.
   Но тут трава сомкнулась вокруг него, и он тут же почувствовал себя уверенно и в безопасности. Пробежав еще двадцать шагов, он остановился и оглянулся через плечо, прислушиваясь и принюхиваясь раздувающимися ноздрями и хлеща себя по бокам хвостом.
   Боли он не чувствовал – лишь онемение и тяжесть в животе, как будто он проглотил здоровенный булыжник. Он почуял запах собственной крови и повернул голову, чтобы обнюхать бок. Выходное отверстие, оставленное пулей, было размером с рюмку для яйца, и из него медленно сочилась почти черная кровь. С кровью смешивалось содержимое его внутренностей. Капли падали на сухую землю с громкими шлепками. Он лизнул рану, и его челюсти окрасились кровью.
   Потом он поднял голову и снова прислушался. Издалека, с другого берега донеслись звуки человеческих голосов, и он негромко заворчал, чувствуя, как от присутствия человека и тяжести в брюхе в нем закипает гнев.
   Затем его позвала львица – низкий захлебывающийся стон, – он снова отвернулся и последовал за ней. Теперь из-за тяжести в брюхе он уже не бежал, к тому же и задние лапы онемели и плохо слушались. Львица ждала его неподалеку. Она страстно потерлась об него, а потом попыталась увести прочь, потрусив впереди. Он было тяжело поплелся за ней, но остановился, чтобы еще раз прислушаться и полизать кровоточащую рану. Она нетерпеливо обернулась и снова издала страстный стон, а потом лизнула его в морду, лизнула рану, озадаченная и расстроенная его поведением.
   Теперь его ноги были тяжелыми, как деревянные обрубки, а впереди виднелись заросли черного дерева. Он свернул в сторону, забрался в заросли густого перепутанного кустарника и со вздохом улегся, поджав под себя длинный хвост.
   Львица беспокойно металась на опушке, короткими мяукающими звуками зовя его за собой. Потом, так и не дождавшись ответа, она тоже забралась в кусты и улеглась рядом с ним. Она лизнула его рану, лев прикрыл глаза и негромко застонал. Сейчас он впервые почувствовал боль.
   Боль разливалась по всему его телу, становясь огромным удушающим грузом, который все рос и рос внутри него, казалось, раздувая брюхо так, что оно вот-вот готово было лопнуть. Лев негромко зарычал и укусил себя за бок, пытаясь прикончить то, что сидело внутри него – эту живую агонию, которая питалась его внутренностями.
   Львица попробовала отвлечь его. Она была смущена и растеряна, она извивалась всем телом и подставляла ему свой зад с распухшими и сочащимися кровью гениталиями, но лев лишь прикрыл глаза и отвернулся, и каждый его вздох был подобен визгу терзающей дерево пилы.
   Потом он снова услышал голоса, приглушенные голоса людей. Он поднял голову, и его глаза снова полыхнули желтым яростным светом. Он наконец нашел источник своих страданий, агония боли в брюхе превратилась в ненависть, и ярость его была слепой и всепоглощающей.
   Что-то стукнулось в ветку черного дерева над его головой, и он зарычал – дребезжащий выдох его измученной глотки.
* * *
   Они медленно продвигались вперед сквозь густую, полностью скрывавшую их траву, столь густую, что они видели не больше, чем на два или три шага впереди себя.
   Кровь раненого льва была отчетливо видна на траве, да и раздвинутые стебли все еще хранили следы его тела, поэтому идти по следу не составляло ни малейшего труда. Высота следов крови на стеблях позволила Шону и Матату определить, куда именно попала пуля, а то, что кровь была смешана с фекалиями, говорило о том, что поврежден кишечник. Ранение было смертельным, но смерть от него обычно бывала медленной и мучительной.
   Пройдя около двадцати ярдов, Матату остановился и указал на лужицу черной густой крови.
   – Он здесь останавливался, – шепнул он, и Шон кивнул.
   – Далеко ему не уйти, – прикинул Шон. – Скорее всего, Матату, он залег и подкарауливает нас. Когда он прыгнет, беги назад и прячься за меня. Понял?
   Матату лишь улыбнулся в ответ. Они оба знали, что он ни за что не подчинится. Матату никогда не убегал, он примет удар на себя, как он делал это всегда.
   – Ладно, маленький упрямец. – В голосе Шона явно слышалось напряжение. – Пошли дальше.
   – Маленький упрямец! – радостно повторил Матату. Он знал, что Шон называет его так лишь в тех случаях, когда особенно гордится или доволен им.
   Они продолжали двигаться по кровавому следу, останавливаясь через каждые три или четыре шага, чтобы дать Шону возможность побросать камешки в заросли травы впереди, и если ничего подозрительного не обнаруживалось, они снова осторожно продвигались вперед.
   За спиной Шон вдруг услышал щелчок – щелчок предохранителя «ригби». Рикардо перекидывал рычажок то вверх, то вниз – нервный жест, выдававший его возбуждение. Хотя этот звук и раздражал его, Шон почувствовал, что этот человек вызывает у него восхищение. То, что им предстояло, было, возможно, одним из самых опасных занятий на свете. Хуже затаившегося где-то поблизости раненного в брюхо льва трудно было что-либо себе представить. Для Шона это была вполне обычная работа, что же до Рикардо, то такое ему выпало единственный раз в жизни, и до сих пор он не проявил ни малейшей слабости.
   Шон бросил в траву впереди очередной камешек и услышал, как тот ударился о ветку растущего неподалеку дерева.
   Они двинулись дальше, и на ходу Шон размышлял о страхе. Для некоторых людей страх был калечащим и разрушительным чувством, но для людей вроде самого Шона он являлся чем-то вроде наркотика. Шон любил ощущение страха, страх, струящийся по жилам, обострял все его чувства настолько, что он мог ощущать кончиками пальцев узоры на полированном ореховом прикладе своего ружья и прикосновение каждого отдельного стебелька травы к обнаженным ногам. Его зрение в такие моменты настолько обострялось, что он начинал видеть окружающее словно сквозь хрустальную линзу, которая увеличивала и подчеркивала любой объект. Он мог чувствовать вкус воздуха, которым дышал, запах примятой ногами травы и крови льва, которого они преследовали. В подобные моменты он начинал жить какой-то особенно яркой и трепетной жизнью, и поэтому при каждой возможности полностью отдавался страху, как наркоман отдается очередной дозе героина.
   Впереди виднелись заросли черного дерева, напоминавшие островок посреди бескрайнего моря травы. Он швырнул туда очередной камешек. Камешек несколько раз стукнулся о ветки, и откуда-то из чащи вдруг послышался львиный рык.
   Страх смерти был настолько приятен, что казался почти невыносимым, прямо какой-то эмоциональный оргазм, куда более сильный, чем испытанный им когда-либо с женщиной. Шон снял ружье с предохранителя и сказал:
   – Он идет, Матату. Беги! – В его голосе слышалось едва ли не торжество, а время вдруг замедлило свой ход – еще один феномен, порождаемый страхом.
   Уголком глаза он видел, что Рикардо Монтерро делает шаг вперед и становится рядом с ним, занимая огневой рубеж, и знал, чего ему это стоит.
   – Молодец! – громко сказал он, и при звуке его голоса ветки черного дерева вдруг затрещали, когда сквозь них рванулось тяжелое тело и до них донеслось наводящее ужас рычание, бешеный рев раненого льва.
   Матату застыл на месте, как гвардеец на параде. Матату никогда не убегал. Шон двинулся вперед и встал с одной стороны от него, а Рикардо по другую. Они разом вскинули ружья и прицелились в стену травы, из которой вот-вот, приминая высокие стебли, должен был выскочить зверь, рев которого как будто физически действовал на них.
   Трава раздалась в стороны, и прямо на них обрушилась огромная желто-коричневая туша.
   Они выстрелили вместе, и грохот выстрелов на мгновение перекрыл даже оглушительный яростный рев. Шон почти мгновенно разрядил в льва и второй ствол – оба его выстрела слились в один. 750-грановая пуля угодила в нападающего зверя, остановив его на месте так, будто он налетел на скалу. Рикардо тем временем доставал стреляную гильзу из своего «ригби», а воздух вокруг них все еще наполняло эхо отзвучавших выстрелов.
   Мертвый зверь рухнул прямо к их ногам, и они стояли с поднятыми ружьями, глядя на истекающую кровью тушу, ошеломленные его быстротой и яростью, а в ушах у них все еще звенели выстрелы.
   В тишине вперед выступил Шадрах. Как и Матату, он все это время оставался на месте и вот теперь подошел к мертвому льву и склонился над ним, но тут же отшатнулся и крикнул такое, что они сразу его даже не поняли.
   – Это не лев!
   И не успели еще отзвучать эти слова, как на них бросился лев. Он вылетел на них прямо из чащи, точно так же, как это сделала его подруга, но только еще быстрее, подстегиваемый невыносимой болью в брюхе и переполняющей его яростью. Он ринулся на них, ревя, как локомотив на полном ходу, и они оказались не готовы к нападению, поскольку ружья их были разряжены и стояли они, сбившись в кучку, около мертвой львицы, а между ними и львом оказался Шадрах.
   Лев молнией вылетел из высокой травы, его мощные челюсти тут же сомкнулись на бедре Шадраха, и, влекомые инерцией нападения, они оба врезались в группу охотников, стоявшую позади Шадраха.
   Они повалились, как кегли. Шон опрокинулся на спину, и его едва не оглушило – так больно он ударился лопатками и затылком о землю. Ружье он прижимал к груди, инстинктивно стараясь уберечь его от удара, и покрытые гравировкой стволы с силой врезались ему в ребра. Грудную клетку пронзила боль, но ружья он из рук не выпустил и тут же перекатился на бок.
   В десяти футах от него лев терзал Шадраха. Он прижал его к земле массивными лапами и рвал клыками бедро и голень несчастного.
   «Слава Богу, что это не леопард», – подумал Шон, переламывая ружье, чтобы перезарядить его. Леопард, напади он на группу охотников, не ограничился бы одним человеком. Он бы начал последовательно бросаться на всех по очереди, калеча и убивая всех подряд с умопомрачительной скоростью. Более того, основной добычей леопарда являются бабуины, поэтому пятнистые кошки отлично знают, как расправляться с приматами. Они инстинктивно начинают с головы, одним ударом лапы снимая скальп и верхушку черепа, в то время как его задние лапы полосуют живот, выпуская внутренности загнутыми желтыми когтями – причем очень быстро, очень эффективно.
   – Слава Богу, что это не леопард! – Огромный хищник полностью сосредоточился на Шадрахе, пришпилив его к земле и в клочья раздирая его ногу, и с каждым новым взрывом рыка из-под его челюстей вырывалась алая струйка крови. Ружьеносец-матабел вопил и бессильно колотил сжатыми кулаками по огромной гривастой голове.
   Шон заметил, что Рикардо медленно поднимается и на коленях ползет к тому месту, куда отлетело «ригби».
   – Не стреляй, Капо! – крикнул Шон. В такой неразберихе неопытный человек с заряженным ружьем становился куда более опасным, чем напавший хищник. Пули из такого ружья, как «ригби», легко прошьют зверя насквозь и поразят того, кто стоит за ним.
   В левой руке Шона было зажато два запасных патрона. Это был старый охотничий трюк, позволяющий быстро произвести перезарядку. Он мгновенно сунул их в пустой патронник и защелкнул ружье.
   Лев продолжал терзать нижнюю часть тела Шадраха. Шон слышал, как хрустели и трещали подобно пересушенному тосту кости, перемалываемые ужасными мощными клыками. Его ноздри наполнял отвратительный звериный запах льва, запах пыли и крови человека и животного.
   Он заметил, что Рикардо наконец добрался до ружья. Он стоял на коленях, серый от шока, и торопливо вставлял патроны в магазин «ригби».
   – Не стреляй! – снова крикнул Шон. Лев находился как раз между ними. Пуля, угодившая в зверя, поразит как раз его.
   Существует специальная техника стрельбы по животному, находящемуся над лежащим человеком, позволяющая убить только зверя. А подбежать и выстрелить сверху вниз значило, как правило, смерть для обоих.
   Шон даже не пытался подняться с земли. Он покатился, как бревно, оберегая ружье, перевернулся трижды – маневр, который для обучавшегося в скаутах Шона стал совершенно привычным. Теперь он, вытянувшись параллельно льву, почти касаясь его, приставил ружье к его боку снизу вверх и выстрелил. Потребовалась лишь одна 750-грановая пуля.
   Выстрел сбросил льва с тела Шадраха и слегка развернул его так, что пуля вышла между лопаток и ушла куда-то в небо.
   Шон бросил ружье, склонился над Шадрахом и принялся осматривать его изувеченную ногу. Острые, как кинжалы, клыки оставили в тканях множество глубоких ран. От бедра до колена нога была изорвана в клочья.
   – Матату! – рявкнул Шон. – Бегом в «тойоту». Аптечку. Быстро. – И следопыт растворился в траве.
   Рикардо подполз к Шону и взглянул на ногу.
   – Матерь Божья! – прошептал он. – Бедренная артерия. – Яркая артериальная кровь толчками выплескивалась откуда-то из глубины раны. Шон сунул пальцы в горячую плоть.
   Наконец ему удалось нащупать скользкого упругого пульсирующего червяка, и он изо всех сил сжал его большим и указательным пальцами.
   – Скорее, Матату! Бегом, заморыш ты чертов! – взревел он.
   До «тойоты» было менее трехсот ярдов, и Матату мчался, как перепуганный фавн. Вернулся он через считанные минуты. С ним примчался и Джоб, в руках у которого был белый чемоданчик с красным крестом на крышке, и он тут же открыл его.
   – Инструменты, – коротко скомандовал Шон. – Гемостаты.
   Джоб передал ему зажимы из нержавеющей стали, Шон тут же пережал разорванную артерию и закрепил их лейкопластырем на бедре. Его руки были по локоть покрыты ярко-красной кровью, но им с Джобом во время войны в буше приходилось выполнять подобную работу десятки раз, поэтому все его движения были очень быстрыми и уверенными.
   – Поставь капельницу, – велел он Джобу. – Для начала закачаем ему пакет лактата Рингера. Давай.
   Говоря все это, он накручивал наконечник на тюбик с бетадином и теперь принялся вводить наконечник в глубокие раны на бедре Шадраха и выдавливать туда густую йодную пасту до тех пор, пока она не начала выступать над краями раны подобно табачно-желтой зубной пасте. Шадрах лежал молча, никак не показывая, что ему больно, наблюдая за тем, как они работают, и время от времени односложно отвечая Джобу на синдебеле, когда тот о чем-либо его спрашивал.
   – Капельница готова, – сказал Джоб.
   Шон молча взял у него из рук иглу. Шадрах был его человеком, и отвечал за него только он сам. Поэтому он не позволил бы сделать это никому другому – даже Джобу. Он взял руку Шадраха, повернул ее тыльной частью наружу и уверенными движениями накачал вены. После этого он с первой попытки ввел иглу в вену и кивнул Джобу, давая понять, что можно пускать плазму.
   – Эй, Шадрах! – Улыбка Шона, когда он мимолетным движением коснулся щеки матабела, была поразительно убедительной. – Кажется, ты здорово отравил этого льва. Стоило старику лишь пожевать твою ногу и – пфф! – он тут же окочурился. Здорово! – Шадрах усмехнулся. Услышав его смешок, Рикардо был поражен, хотя ему и раньше доводилось сражаться и работать бок о бок с бывалыми людьми. – Капо, может, дашь Шадраху одну из своих сигар? – спросил Шон и начал обматывать ногу стерильным бинтом из аптечки, чтобы остановить остаточное кровотечение.
   Перебинтовав ногу, он тут же занялся остальными ранами на теле Шадраха, заполнив бетадином все раны и царапины, оставленные зубами и когтями льва.
   – Нельзя пропустить ни малейшей царапинки, – проворчал он. – Этот старый лев питался протухшим мясом. Его зубы и когти – самый настоящий рассадник разной заразы, а в ложбинках его когтей полно остатков тухлого мяса. Большинство жертв нападений львов погибает не от самих ран, а от заражения.
   Все еще не удовлетворенный, Шон влил в капельницу целую ампулу пенициллина. Таким образом, все тело вскоре будет насыщено антибиотиком. Наконец Шон кивнул и встал. Все дело заняло у него не больше тридцати минут, и, глядя на перевязку и капельницу, которую Джоб держал над Шадрахом, Рикардо решил, что даже опытный врач вряд ли сработал бы быстрее и эффективнее.
   – Пойду пригоню «тойоту», – сказал Шон. – Но придется гнать ее через брод, поэтому я вернусь уже когда стемнеет. – Он мог бы послать за машиной и Джоба, но хотел сам увидеться с девушкой. – У нас здесь есть одеяла, укройте его, чтобы он не замерз. – Потом он перевел взгляд на Шадраха. – Пустяковая царапина. Смотри, не сачкуй! Чтоб был на работе как штык через несколько дней, а то не видать тебе денег как своих ушей.
   Он прихватил свой «577» и через заросли травы отправился к берегу реки. Идя по песчаному руслу, он почувствовал, как гнев наконец затопил его – причем особенно сильный от того, что ему так долго пришлось его сдерживать.
   Когда он поднялся к машине, Клодия в одиночестве сидела возле «тойоты». Вид у нее был страшно одинокий и покинутый, но он не чувствовал к ней ни малейшей жалости. Она с ужасом взглянула на его покрытые засохшей кровью руки.
   Шон, по-прежнему не глядя на нее, поставил «577» в стойку, потом полил себе на руки из канистры с водой и потер их друг о друга, смыв большую часть крови. Затем он уселся за руль и включил зажигание, развернул ее и тронулся по дороге, идущей вдоль берега.
   – Вы что же – так и не расскажете, что случилось?! – крикнула вдогонку Клодия. Она старалась, чтобы в ее голосе слышались независимость и бравада, но вопрос прозвучал тихо и подавленно.
   – Ладно, – согласился Шон, останавливая «тойоту». – Расскажу. Так вот, вместо быстрого и милосердного убийства получился самый настоящий хаос и неразбериха. Первой на нас кинулась львица. В высокой траве мы не разглядели, что это она, а не он, и пристрелили ее. Впрочем, особого выбора у нас все равно не было. Или она, или мы. – Шон включил фары, поскольку солнце уже зашло и в лесу стемнело. – О’кей, значит, львица мертва. Львята ее все еще сосут молоко, значит, им тоже конец – всем троим. Они умрут с голоду за неделю.
   – О Боже, нет! – прошептала Клодия.
   – Затем, следом за своей подругой, на нас напал лев. Он застиг нас врасплох. Мы не ожидали его, он завалил Шадраха и практически отгрыз ему ногу. Все кости от бедра до колена перемолоты. Не знаю, может, он потеряет ногу, но даже если и нет, он до конца жизни будет хромать. В любом случае следопытом ему больше не быть. Конечно, я подыщу ему работенку либо свежевать туши, либо прислуживать в лагере, но он воин-матабел, и подобная работа разобьет ему сердце.
   – Мне так жаль!
   – Да неужели? – спросил Шон. В его тихом голосе слышалась ярость. – Шадрах – мой друг и компаньон. Бессчетное количество раз он спасал жизнь мне, а я ему. Мы вместе прошли всю войну, укрывались одним одеялом, ели из одной тарелки, бок о бок протопали десять тысяч миль по жаре, в пыли, под дождем. Он мне даже больше чем друг. У меня двое родных братьев, но Шадрах для меня значит гораздо больше, чем любой из них. А теперь вы говорите: как вам жаль. Что ж, спасибо, крошка. Меня это так утешает.
   – Вы имеете полное право сердиться на меня. Я все понимаю.
   – Понимаете? Вы? – переспросил он. – Ни черта вы не понимаете. Вы просто надменная невежда из совершенно другого полушария. Вы родом из страны, где все просто, и являетесь со своими простыми решениями сюда, в Африку. Вы пытаетесь спасти от горькой участи одно-единственное животное, а кончаете тем, что убиваете самку, трех ее детенышей обрекаете на медленную смерть и приговариваете одного из лучших когда-либо встретившихся вам людей к жизни убогого калеки.
   – Но что я еще могу сказать? – взмолилась она. – Я была не права.
   – В этот поздний час ваше новообретенное самоуничижение, конечно, крайне трогательно. – Его негромкий голос хлестал ее подобно бичу. – Ну разумеется, вы были не правы. Так же, как вы и ваши соотечественники не правы, обрекая на голод тридцатимиллионный африканский народ в попытке навязать ему очередное из своих наивных решений проблемы. А когда причиненный вами урон уже ничем не восполнишь, вы, наверное, снова скажете: «Нам так жаль, мы были не правы», и уберетесь восвояси, оставив мою страну и мой народ голодающим и истекающим кровью?
   – Что я могу сделать?
   – Сафари продлится еще тридцать дней, – жестко сказал он. – Я хочу, чтобы вы все это время были тише воды ниже травы. Единственная причина, по которой я не отменяю все это шоу сию же минуту и не отправляю вас со всеми вашими манатками к вашим любимым эскимосам и правам человека, так это то, что я считаю вашего отца замечательным человеком. Отныне вы находитесь на испытательном сроке. Еще одна выходка – и вы уже на первом самолете до Анкориджа. Я ясно излагаю?
   – Более чем. – В ее голосе снова появились признаки присутствия духа. За всю ухабистую дорогу до брода, вверх по берегу и до поляны, где стояло дерево с приманкой, ни один из них больше не произнес ни слова.
   К тому времени Джоб и Матату уже развели костер. Шон по отсветам костра сориентировался и подъехал к тому месту, где лежал Шадрах, вылез из «тойоты» и бросился прямиком к нему.
   – Как, очень больно? – спросил он, присаживаясь около него на корточки.
   – Разве это боль, – отозвался Шадрах, но по посеревшему лицу и запавшим глазам было видно, что он говорит неправду. Шон наполнил одноразовый шприц морфином из стеклянной ампулы. Он дождался, пока наркотик подействует, и только после этого они подняли Шадраха, отнесли его к машине и уложили в кузов.
   Джоб и Матату, дожидаясь возвращения Шона, освежевали обоих львов и теперь закрепили свернутые зеленоватые просоленные шкуры на капот, где они должны были остыть на ночном ветерке.
   – Да, это всем львам лев, – сказал Шон Рикардо. – Ты добыл себе просто великолепный трофей.
   Рикардо покачал головой и сказал:
   – Надо поскорее доставить Шадраха в лагерь.
   Шон вел машину очень осторожно, стараясь аккуратно объезжать все рытвины и ухабы, чтобы избавить Шадраха от лишних мучений.
   Клодия настояла на том, чтобы остаться в кузове с Шадрахом, и сидела, положив его голову себе на колени. Рикардо, сидевший впереди рядом с Шоном, спросил:
   – И что дальше?
   – Как только доберемся до лагеря, я свяжусь по радио с Хараре. В аэропорту нас будет ждать карета «скорой помощи». Я буду отсутствовать пару дней. Нужно убедиться, что о Шадрахе как следует позаботятся, и, само собой, мне придется составить отчет для департамента охоты и попытаться все уладить.
   – Я об этом еще и не думал, – признался Рикардо. – Ведь мы убили львицу с львятами, и при этом пострадал человек. Как поступит правительство?
   Шон в темноте пожал плечами.
   – Более чем возможно, что они отзовут мою лицензию и лишат меня концессии.
   – Вот черт, Шон. Мне и в голову не приходило. Может, я могу чем-нибудь помочь?
   – Вряд ли, Капо, но спасибо за предложение. Ты тут ни при чем. Это касается лишь меня и департамента.
   – Я мог бы взять вину за львицу целиком на себя, сказать, что это я застрелил ее.
   – Не выйдет, – покачал головой Шон. – Клиент ни в чем не виноват. Это политика департамента. Что бы ты ни сделал, за все отвечаю только я.
   – Но ведь если они отберут у тебя лицензию… – Рикардо поколебался, и Шон снова покачал головой.
   – Нет, Капо, продолжить сафари они не запретят. Это тоже политика департамента. Сафари должно быть доведено до конца. Нельзя обижать клиента, который приносит твердую валюту. Так что топор опустится только после того, как ты уедешь. Ты ни при чем. Я вернусь через пару дней, и мы вместе поохотимся на этого большого слона. Так что ни о чем не беспокойся.
   – Я начинаю казаться себе просто каким-то эгоистичным ублюдком. Пойми, я ведь беспокоюсь не о своей охоте, а о тебе и твоей лицензии.
   – Мы еще поохотимся вместе, Капо. Кроме того, если у меня отберут лицензию, это будет последняя наша с тобой охота, Капо.
   До сидящей в кузове Клодии доносились обрывки разговора, и она знала, почему отец ничего на это не ответил. Она знала, что это и так его последняя охота, лишат Шона лицензии или не лишат. Клодия за последние несколько часов испытала страшное эмоциональное потрясение и сейчас, думая о папе, вдруг почувствовала, как подступают слезы и скапливаются в уголках глаз. Она попыталась справиться с ними, но овчинка не стоила выделки, и она разрыдалась, оплакивая их всех: своего отца, львицу и львят, великолепного льва и Шадраха с его искалеченной ногой.
   Ее слезинка упала на обращенное к небу лицо Шадраха, и он недоуменно взглянул на нее. Она пальцем вытерла капельку с его щеки и прошептала ему глухим и сдавленным от горя голосом:
   – Все будет хорошо, Шадрах.
   Но она и сама понимала, какая это глупая и бессмысленная ложь.
* * *
   Каждый вечер в десять часов Шон связывался по радио со своим офисом в Хараре. Обратно они ехали так медленно, что на установку антенны и подключение передатчика к двенадцативольтовому аккумулятору «тойоты» оставалось всего несколько минут.
   Качество связи было очень хорошим – одной из причин столь позднего времени радиоконтакта являлось то, что в вечерней прохладе радиоприем был гораздо лучше, чем днем. Голос Римы с характерным выговором уроженки штата Гуджарат был слышен абсолютно отчетливо. Она была симпатичной девушкой-индуской, которая управляла офисом Шона в Хараре с безжалостной деловитостью.
   – Требуется срочная эвакуация. – Шон пользовался привычной терминологией времен войны в буше. – Пусть нас ждет «скорая».
   – Тебя поняла, Шон.
   – Закажи телефонный разговор с моим братом Гарриком в Иоханнесбурге на завтра на десять утра.
   – Будет сделано, Шон.
   – Договорись, чтобы завтра в полдень меня принял директор департамента охоты.
   – Директор в настоящее время в Нью-Йорке на конференции Фонда дикой природы, Шон. Всеми делами занимается его зам.
   Шон отключил микрофон и выругался – он совершенно забыл о конференции Фонда. Потом снова нажал кнопку передачи.
   – О’кей, Рима, любовь моя, тогда устрой мне встречу с Джеффри Мангузой.
   – Звучит серьезно, Шон.
   – Понимай как хочешь.
   – Назови время вылета. Мне придется составить план экстренного вылета.
   Служба безопасности всегда с такой ревностью относилась к охоте южноафриканцев на террористов в Зимбабве и к их превентивным ударам по террористическим центрам в самом Хараре, что обычно требовала предоставления летных планов за сорок восемь часов до вылета.
   – Вылет сюда через пятьдесят минут. Время вылета из Хараре двадцать три ноль-ноль по местному времени. Пилот и два пассажира, – сказал Шон.
   От лагеря до взлетно-посадочной полосы было полчаса езды. Рикардо и Клодия тоже настояли, чтобы отправиться вместе с Шоном.
   Шон вытащил из «бичкрафта» задние кресла и уложил на пол матрас для Шадраха. К этому времени Шадраха стало лихорадить. Температура поднялась до 101 по Фаренгейту, а лимфатические узлы в паху распухли и затвердели, став похожими на каштаны. Шону не хотелось заглядывать под повязки на ноге – он просто боялся того, что мог там увидеть, но одна из небольших ран от когтей на животе Шадраха определенно уже воспалилась и из нее сочился водянистый гной и исходил первый слабый запашок разложения.
   Шон добавил в капельницу еще ампулу пенициллина, а потом вместе с Джобом и двумя обдирщиками очень осторожно занес Шадраха в самолет и уложил на матрас.
   Жена Шадраха была крепкой женщиной. К ее спине матерчатой полосой был примотан ребенок. Они загрузили в самолет ее немалый багаж, потом в салон забралась она сама и уселась на матрас рядом с Шадрахом, взяла ребенка на руки, расстегнула блузку и принялась кормить младенца разбухшей от молока грудью. Пустые грузовые отсеки самолета Джоб заполнил вяленым мясом, весьма высоко ценившимся в Африке. Потом Джоб отогнал «тойоту» на дальний конец полосы, чтобы светом фар дать Шону сигнал к взлету.
   – В мое отсутствие Джоб присмотрит за вами, Капо. Может, пока возьмешь дробовик да сходишь на озеро поохотиться на голубей или на песчаных куропаток? Лучшей охоты на птиц нигде не сыщешь, это даже лучше, чем охота на белокрылых голубей в Мексике, – предложил Шон.
   – Не беспокойся. С нами все будет в порядке.
   – Я вернусь, как только смогу. Тукутела вряд ли перейдет реку до новой луны. А к тому времени я уж точно вернусь. Обещаю, Капо.
   Шон протянул ему руку, и они с Рикардо обменялись рукопожатием. Шон сказал:
   – Ты отлично справился со львами, Капо, впрочем, ты никогда не был бздиловатым.
   – Это еще что за слово такое? – спросил Рикардо. – Первый раз слышу.
   – Ну, тогда, может, тебя больше устроит ссыкливым?
   – Да, вот это, пожалуй, пойдет, – улыбнулся Рикардо.
   Клодия стояла рядом с отцом и при этих словах неуверенно, почти застенчиво улыбнулась и сделала шаг вперед как будто для того, чтобы протянуть на прощание руку.
   Она расплела волосы и расчесала их так, что теперь они окружали ее голову густой темной гривой. Лицо ее смягчилось, а большие глаза ярко блестели. В свете фар «тойоты» ее классическое латиноамериканское лицо стало не просто симпатичным, а, как впервые сообразил Шон, она была самой настоящей красавицей. Но, невзирая на всю ее красоту и виноватый вид, он по-прежнему был холоден и неприступен. Он лишь вежливо кивнул ей на прощание, совершенно игнорируя робкую попытку пожать ему руку, забрался на крыло «бичкрафта» и нырнул в кабину.
   Шон сам расчистил полосу от кустов и выровнял ее, таская по ней взад и вперед целую связку автомобильных покрышек, привязанных к «тойоте». Полоса получилось узкой, с довольно неровной поверхностью и с уклоном в сторону реки. Он развернул самолет хвостом к зарослям кустарника, а носом к склону. Нацелившись на фары «тойоты», он выжал тормоза и стал добавлять газ. Когда двигатели вышли почти на полную мощность, он отпустил тормоза. В каких-то нескольких метрах от деревьев он принял штурвал на себя и поднял «бичкрафт» в воздух. Миновав верхушки деревьев и взяв курс на Хараре, он, как всегда, осенил себя шутливым крестным знамением и облегченно перевел дух.
   Во время полета он попытался продумать дальнейшую стратегию. Директор департамента охоты был его старинным приятелем, и Шону уже приходилось удачно решать с ним не менее серьезные проблемы. Зато его заместитель, Джеффри Мангуза, был, фигурально выражаясь, лошадкой совершенно другой масти. Директор был одним из немногих оставшихся в правительстве белых начальников департамента. Мангузе вскоре предстояло сменить его на этом посту, после чего он стал бы первым чернокожим начальником департамента охоты.
   Во время войны в буше они с Шоном сражались за противоборствующие стороны, причем Мангуза был весьма предприимчивым лидером повстанцев и политкомиссаром. Ходили слухи, что он вообще терпеть не может владельцев охотничьих концессий, большинство из которых были белыми. Сама концепция частной эксплуатации государственного достояния оскорбляла его марксистские принципы, да и вообще во время войны он перебил слишком много белых, чтобы испытывать к ним хоть какую-то симпатию или уважение.
   Да, встреча предстояла не из легких. Шон тяжело вздохнул.
   Когда он подрулил к аэропорту, Рима уже ждала его. Как и всякая современная индианка, она отказалась от сари в пользу аккуратного брючного костюма. Однако она была не настолько современна, чтобы самостоятельно выбрать себе мужа. Ее отец и дядья в настоящее время как раз занимались этой проблемой и как будто уже подыскали подходящего кандидата где-то в Канаде. Какого-то преподавателя восточных религий в университете Торонто. Шон их за это просто ненавидел. Рима была своего рода украшением «Сафари Кортни», и он знал, что замены ей он никогда не найдет.
   На бетоне рядом с ангарами для легких самолетов стояла и вызванная ею «скорая помощь». Рима время от времени прикармливала охрану главных ворот аэропорта вяленым мясом с концессии. А в Африке, как известно, мясо или даже обещание мяса открывает любые ворота.
   Они поехали следом за «скорой» в больницу. Шон сидел на пассажирском сиденье и просматривал привезенную Римой срочную почту, а сама она тем временем рассказывала ему о самых важных событиях последнего времени.
   – Картер, хирург из Атланты, отменил… – Сафари длилось уже двадцать один день, и Шон быстро взглянул на нее, но Рима успокоила его. – Я позвонила немецкому мыльному магнату из Мюнхена, герру Бюхнеру, тому, которому мы отказали в декабре. Он едва не запрыгал от радости. Так что до конца сезона наш портфель заявок полным-полнехонек.
   – А как насчет моего брата? – перебил ее Шон. Он еще не сказал ей, что все висит на волоске и конца сезона у них скорее всего не будет.
   – Брат ожидает твоего звонка, и по крайней мере в шесть часов утра телефон все еще работал, – в Зимбабве работающий телефон – вовсе не нечто само собой разумеющееся.
   В больнице приема ожидало человек пятьдесят серьезно больных людей. На длинных скамьях теснились скорченные от боли несчастные люди, а в коридорах и дверных проемах на полу стояло множество носилок. Регистраторы работали спустя рукава, и один из них вялым взмахом руки дал понять, чтобы носилки Шадраха поставили в самый дальний угол.
   – Беру это на себя, – сказала Рима, взяла старшего регистратора под локоть и с ангельской улыбкой отвела в сторонку, что-то мило щебеча ему на ухо.
   Пять минут спустя все необходимые бумаги были заполнены, и Шадраха уже осматривал врач из Восточной Германии.
   – Сколько же это стоило? – спросил Шон.
   – Сущие пустяки, – ответила Рима. – Всего лишь сумку вяленого мяса.
   От своих клиентов на сафари Шон нахватался достаточно немецкого, чтобы быть в состоянии обсудить с доктором положение Шадраха. Врач уверил его, что все будет в порядке. Шон попрощался с Шадрахом.
   – Твои деньги у Римы. Она будет навещать тебя каждый день. Если что-нибудь понадобится, сразу скажи ей.
   – Моя душа будет с вами, когда вы будете преследовать Тукутелу, – тихо произнес Шадрах, и Шону, у которого от жалости перехватило горло, пришлось откашляться, прежде чем он смог ответить.
   – Старина, мы с тобой еще поохотимся на множество слонов. – И быстро ушел.
   На следующее утро, когда он наконец дозвонился до Йоханнесбурга, в трубке громко трещали статические разряды.
   – Мистер Гаррик Кортни на заседании совета директоров, – ответила наконец секретарша его брата, офис которого помещался в Сентен-Хаусе – штаб-квартире компании «Кортни груп». – Но он распорядился немедленно соединить вас с ним.
   Шон уже в который раз мысленно представил себе зал заседаний Совета, отделанный резными ореховыми панелями, стены, увешанные картинами Пирнифа в массивных рамах, и своего брата Гарри, восседающего в председательском кресле с высокой спинкой во главе длинного стола под хрустальной люстрой, привезенной их дедом из итальянского города Мурано.
   – Шон, это ты? – наконец пробился сквозь разряды резкий и уверенный голос Гарри. Да, он сильно изменился и уже давно не походил на прежнего маленького плаксу, который частенько писал в кровать.
   Нынешний пост брата, стоило ему захотеть и будь он готов к этому, мог бы занимать и сам Шон. Ведь он был старшим сыном, но просто эта работа была не по нем. И тем не менее, думая о «роллс-ройсе» Гарри, его реактивном «лире» и отпусках дома на юге Франции, Шон испытывал нечто вроде обиды.
   – Привет, Гарри. Как дела?
   – У меня все в порядке, – ответил Гарри. – Что у тебя за проблема? – Для их отношений было типично то, что общались они в основном, когда возникали те или иные проблемы.
   – Возможно, мне понадобится немного денег на сыр, – дипломатично ответил ему Шон. Это было их кодовое обозначение для денег, хранящихся в швейцарском банке, и Гарри сразу должен был понять, что Шон собирается дать кому-то за что-то приличную взятку. Такое случалось довольно часто.
   – О’кей, Шон. Назови сумму и номер счета. – Гарри был партнером Шона по охотничьей концессии и владел сорока процентами акций.
   – Спасибо, Гарри. Я перезвоню тебе завтра. Как там остальные наши родственники? – Они поболтали еще несколько минут, а когда Шон наконец повесил трубку, в комнату вошла Рима.
   – Я наконец связалась с охотничьим департаментом. – Рима звонила туда все утро. – Товарищ Мангуза примет тебя сегодня в шестнадцать тридцать.
   Джеффри Мангуза был высоким африканцем с иссиня-черной кожей и коротко стриженными волосами. Он носил очки в серебристой оправе и темно-синий костюм. Однако галстук его был от «Гермес» – Шону сразу бросился в глаза логотип с изображением кареты – а на запястье у него красовались дорогие часы «Патек-филипп» на ремешке крокодиловой кожи. Подобные аксессуары были совершенно нетипичны для правоверного марксиста, и Шон немного приободрился. Однако заместитель директора так и не встал из-за стола, чтобы приветствовать посетителя.
   – Приветствую вас, полковник Кортни, – хмуро поздоровался он. Военное звание Шона он упомянул с тем, чтобы тот понял: ему известно, что полковник Кортни командовал скаутами Баллантайна – одним из элитарных подразделений родезийской армии, названным в честь его основателя, погибшего в бою. Кроме того, это служило напоминанием о том, что во время войны они были врагами и, возможно, остаются ими и по сей день.
   – Я бы предпочел просто «мистера», – широко улыбнулся Шон. – Думаю, нам лучше забыть о прежних разногласиях, товарищ Мангуза.
   Заместитель директора склонил голову, никак не проявляя ни согласия, ни несогласия с его словами.
   – Чем могу быть полезен?
   – К сожалению, вынужден поставить вас в известность о ненамеренном нарушении правил охоты… – Лицо Джеффри Мангузы тут же словно окаменело и оставалось таким все то время, пока Шон рассказывал о случайном убийстве львицы и о том, как лев искалечил Шадраха. Когда Шон закончил свой рассказ и положил на стол письменный отчет о происшествии, напечатанный для него Римой, Джеффри Мангуза и не подумал взять его в руки, а вместо этого принялся задавать уточняющие и крайне нелицеприятные вопросы.
   – Думаю, вы понимаете, полковник Кортни, – он снова намеренно упомянул звание Шона, – что я просто вынужден самым тщательным образом разобраться во всем этом деле. Сдается мне, что здесь имели место преступная халатность и крайняя небрежность в отношении безопасности ваших клиентов и сотрудников. Зимбабве больше не колония, и вы не можете относиться к нашим людям, как раньше.
   – До того, как вы будете докладывать это дело директору, я бы хотел вам кое-что объяснить, – сказал Шон.
   – Я вас слушаю, полковник.
   – Уже почти пять, – взглянул на часы Шон. – Может, позволите мне угостить вас стаканчиком в гольф-клубе? Тогда мы сможем поговорить в более непринужденной обстановке.
   Лицо Мангузы несколько мгновений оставалось все таким же бесстрастным, потом он кивнул.
   – Как хотите. Правда, мне нужно покончить с парой-тройкой неотложных дел, но я готов встретиться с вами в клубе через полчаса.
   Шону пришлось прождать его на террасе клуба почти сорок минут, и лишь потом заместитель министра почтил его своим присутствием. Раньше клуб назывался Королевским гольф-клубом Солсбери. Однако первое и последнее слова теперь были отброшены, чтобы не напоминать о колониальном прошлом. Тем не менее первое, что сказал Джеффри Мангуза, опустившись в кресло напротив Шона и заказав джин-тоник, было:
   – А ведь странно, верно: всего несколько лет назад чернокожий мог попасть сюда лишь в качестве официанта, а теперь я член правительства и могу дать фору кому угодно. – Шон промолчал, а потом постарался перевести разговор на браконьеров, охотящихся на носорогов в районе, приграничном с Замбией. Но Мангуза разговора практически не поддерживал. Он разглядывал Шона через свои очки в серебристой оправе и, едва Шон закончил рассказывать, заговорил.
   – Вы хотели что-то обсудить со мной, – сказал он. – Полковник, ведь мы с вами занятые люди.
   Такая прямота немного смутила Шона. Он готовился к типично африканскому окольному подходу, но пришлось перестраиваться на ходу.
   – Прежде всего, мистер Мангуза, хотелось бы, чтобы вы знали, насколько высоко я и мои партнеры ценим концессию Чивеве. – Шон намеренно употребил слова «высоко ценим». – Сегодня утром я говорил с ними по телефону, рассказал про несчастный случай, и они поручили мне уладить дело любой ценой. – Он снова употребил слово «цена» и многозначительно замолчал.
   В подобного рода переговорах следовало придерживаться определенного этикета. На взгляд жителя Западного полушария все это было обычной взяткой, но здесь в Африке это называлось «системой подарков» – общепринятым и вполне приемлемым средством решения проблем. Пускай правительство развешивает во всех общественных зданиях плакаты, на которых нога в армейском ботинке раздавливает голову ядовитой гадине, а над всем этим красуется надпись «Искореним коррупцию», все равно всерьез никто этого не воспринимал. Даже более того – каким-то странным образом сами эти плакаты в какой-то мере подтверждали, что правительство признает данную практику.
   На данной стадии Джеффри Мангуза должен был согласиться, что убытки следует компенсировать, или каким-нибудь иным образом дать понять, что готов слушать и далее. Но он продолжал молчать и разглядывать Шона сквозь стекла своих блестящих очков. Через несколько мгновений Шон вынужден был заговорить снова.
   – Если вы допили, то может нам лучше немного пройтись? – Терраса клуба была заполнена посетителями, и вокруг было слишком много нежелательных слушателей. Мангуза допил свой джин-тоник и, не говоря ни слова, отправился следом за Шоном на лужайку.
   На поле как раз подходила к концу очередная игра. Шон неторопливо шагал вперед вдоль кромки поля и, когда игроки и их помощники остались далеко позади, негромко начал:
   – Я сообщил своим партнерам, что вы – самый влиятельный человек в департаменте и что белый директор лишь скрепляет своей подписью принятые вами решения. Я сказал им, что вы вполне в состоянии спустить на тормозах любое расследование и снять с нас любые обвинения, которые могут возникнуть в связи с этим несчастным случаем. Я был так уверен, что даже поспорил с ними на десять тысяч американских долларов. Если я выиграю спор, то с радостью передам свой выигрыш вам, мистер Мангуза, переведя его на любой указанный вами счет в любой стране мира.
   Мангуза остановился и повернулся к нему лицом. Увидев выражение его лица, Шон едва не отшатнулся. Мангуза заговорил, и голос его дрожал от ярости:
   – Даже сама ваша мысль о том, что я готов принять взятку, оскорбительна для меня лично. Это я еще мог бы пережить, но кроме всего прочего это еще оскорбляет нашу революцию и ее героев, которые сложили головы в борьбе за освобождение своей родины от империалистического и колониального ига, это оскорбление нашей партии и ее вождей, самого духа марксизма и, наконец, всех африканцев в целом.
   – Видит Аллах, я всего-то и предложил какие-то паршивые десять тонн, а вовсе не реставрацию монархии.
   – Вы, конечно, можете и дальше улыбаться своей высокомерной белой улыбкой, полковник Кортни, но мы знаем вас как облупленного. Нам известно о ваших связях с южноафриканскими властями и о той шайке хулиганов-матабелов, которую вы собрали. Нам известно, что все они воевали бок о бок с вами против сил революционной демократии. Они все контрреволюционеры, низкопоклонники капитализма, а вы – их предводитель.
   – Я просто по ошибке застрелил львицу, а один из моих низкопоклонников искалечен, вот и вся моя контрреволюционная деятельность.
   – Мы не спускаем с вас глаз, полковник, – зловеще сообщил Мангуза. – Можете быть уверены, что в вашем случае я дам совершенно правильное заключение и что оскорбление в мой адрес и в адрес моего народа вам припомнится.
   Мангуза развернулся и большими шагами двинулся обратно к зданию клуба, а Шону оставалось лишь растерянно покачать головой.
   – Итак, остается лишь попрощаться с прекрасной концессией Чивеве, – пробормотал он. – Ну и дурак же я! – Несмотря на присущее ему легкомыслие, он вдруг ощутил, как у него засосало под ложечкой в предчувствии неминуемого несчастья.
* * *
   Контора компании «Сафари Кортни» располагалась в центре столицы между Домом Правительства и гольф-клубом. Рима уже ждала его в приемной, стены которой были увешаны цветными плакатами с изображениями диких животных и фотоснимками, на которых довольные клиенты демонстрировали свои охотничьи трофеи.
   Едва Шон вошел, как она вскочила из-за стола.
   – Шон, примерно час назад звонили из больницы. Шадраху ампутировали ногу.
   На несколько мгновений Шон буквально лишился дара речи, потом медленно подошел к шкафчику, достал из верхнего ящика стакан и полупустую бутылку дорогого виски. Потом он плюхнулся на диван и налил себе на три пальца.
   – Достойное завершение отличного дня, – наконец сказал он и залпом осушил стакан.
   Рима ушла, оставив его сидящим на диване. Виски оставалось всего на две порции, и когда бутылка опустела, Шон отправился в отель «Мономатапа». Отель был битком набит туристами, и среди них оказалась белокурая тевтонская валькирия, облаченная в полный костюм, который бы вполне подошел героине фильма «Из Африки». Стоило Шону войти в бар, как они встретились взглядами, и она улыбнулась.
   – Какого черта! – сказал себе Шон. – Это куда дешевле виски, а наутро никакого похмелья.
   Немецкая фройляйн хохотала, слушая жалкий немецкий Шона, и довольно скоро выяснилось, что она в одиночку занимает президентские апартаменты на четырнадцатом этаже. Она заказала в номер бутылку «мумма», и они выпили ее в постели.
* * *
   Утром, пока Рима составляла для него полетное задание, а потом, взяв сумку вяленого мяса, ездила к диспетчерам, Шон поехал в больницу.
   Ногу Шадраху ампутировали на несколько дюймов ниже бедра. Восточногерманский доктор показал Шону рентгеновские снимки.
   – Безнадежно. – Врач указал на осколки костей. – Как конфетти!
   В хирургическом отделении присесть было некуда, поэтому Шон некоторое время постоял возле постели Шадраха, вспоминая вместе с ним сражения и охоты, в которых они принимали участие. О ноге они не говорили, а когда воспоминания иссякли, Шон дал медсестре сто долларов, чтобы она как следует ухаживала за ним, и отправился в аэропорт.
   Рима уже договорилась насчет полетного задания, а «бичкрафт» был заправлен и под завязку нагружен всякой всячиной от свежих фруктов и овощей до туалетной бумаги для лагеря.
   – Ты просто героиня, Рима, – сказал он, а потом, стоя у трапа самолета, вкратце поведал ей о своей встрече с Джеффри Мангузой.
   – Короче, все это неутешительно, – закончил он. – Думаю, тебе стоит начать подыскивать себе другую работу.
   – Я очень сочувствую тебе, Шон, – сказала она. – Но обо мне можешь не беспокоиться. Я просто не знала, как сказать тебе, что 16 сентября я улетаю в Канаду. Все улажено. Скоро я стану профессорской женой.
   – Будь счастлива, – сказал Шон и в первый раз поцеловал ее, а она, несмотря на темно-ореховый цвет кожи, густо покраснела, отчего стала лишь еще более хорошенькой.
   Шон сделал три круга на малой высоте над лагерем и, заканчивая третий, наконец заметил «тойоту», за рулем которой сидел Джоб, а Матату примостился в кузове. Машина неслась к взлетно-посадочной полосе. Он приземлился и зарулил «бичкрафт» в загородку из оцинкованной сетки, предназначенной не давать слонам отрывать крылья, а львам жевать колеса.
   Когда подъехала «тойота» с Джобом и Матату, они перетаскали груз в кузов, а потом Шон рассказал им о том, что Шадрах лишился ноги.
   Они вместе прошли через всю войну в буше и навидались всякого, но сейчас Шон заметил в глазах Джоба боль и горечь, когда тот пробормотал:
   – Теперь нам понадобится новый ружьеносец номер два. В принципе, свежевальщик Пумула неплохой кандидат.
   – Да, думаю, это неплохая идея, – согласился Шон.
   Несколько мгновений они помолчали, отдавая дань уважения своему искалеченному товарищу. Потом, по-прежнему молча, забрались в «тойоту» и поехали в лагерь.
* * *
   В этот вечер к ужину Клодия надела не брюки, а платье – воздушную конструкцию из белого шифона – и серебряное колье с бирюзой семинольской работы. Такой наряд, оттеняющий ее загорелую кожу и иссиня-черные волосы, произвел просто ошеломляющий эффект. Однако Шон постарался ничем не выдать своего восхищения и намеренно обращался исключительно к ее отцу.
   После того как он рассказал Рикардо о Шадрахе и о своей встрече с Мангузой, вечер стал унылым и скучным. Клодия ушла, оставив мужчин у костра, но и они просидели недолго. Через некоторое время Рикардо пожелал Шону спокойной ночи и отправился к себе в палатку. Шон сходил в палатку-столовую, прихватил там бутылку виски и двинулся к палаткам слуг.
   Палатка Джоба и палатки двух его жен стояли на отшибе, на берегу реки над неглубокой заводью, где наслаждались прохладой и покоем несколько гиппопотамов, похожих на выступающие над поверхностью речные валуны.
   Когда Шон уселся на резную табуретку по другую сторону костра от Джоба, одна из его жен принесла два стакана и, опустившись на колени, ждала, пока он не нальет виски в стаканы. Потом хорошенькая молодая матабелка с ребенком Джоба, привязанным к спине, отнесла стакан мужу, и Джоб, подняв его, приветствовал Шона через мерцающее пламя.
   Они пили молча, и Шон следил за выражением лица Джоба, освещенного пламенем костра, пока тот задумчиво смотрел на реку. Молчание было дружелюбным и уютным, и Шон, перекатывая во рту очередной глоток крепкого с дымным привкусом виски, принялся вспоминать прошлое.
   Он вспомнил день, когда познакомился с Джобом Бхекани. Это было на холме, обладающем лишь номером – высота 31, – каменистом холме, густо поросшем диким черным деревом и кустарником, где затаился противник. К этому времени Джоб торчал на высотке уже два дня, и глаза у него были воспалены и налились кровью. Шон с пятью группами своих скаутов были сброшены в район высотки на парашютах. Остаток дня они сражались бок о бок, и в сумерках, когда холм наконец был очищен от противника, а выжившие бежали вниз по каменистым склонам и растворились в лесу, Шон с Джобом, поддерживая друг друга, добрели до вертолета, который должен был их забрать. Они медленно и устало спускались вниз по склону, волоча за собой автоматы, обняв друг друга за плечи, и их кровь смешивалась, сочась из-под полевой формы.
   – Теперь, хочешь не хочешь, мы с тобой братья по крови, – хрипло прокаркал Шон, улыбаясь Джобу из-под корки маскировочной краски, копоти и пыли, а неделю спустя, когда Джоб выписался из базового госпиталя, Шон уже лично встречал его с бумагами о переводе.
   – Капитан, тебя переводят в скауты Баллантайна.
   Джоб улыбнулся одной из своих редких улыбок и сказал:
   – Что ж, полковник, пошли.
   Из его личного дела Шон узнал, что Джоб родился на реке Гвай и в детстве ходил в местную миссионерскую школу, где заработал стипендию для учебы в Университетском колледже Родезии и Ньясаленда. Колледж он окончил с успехом, получив на выпускных экзаменах высшие баллы по политологии, истории и общественной антропологии. Оттуда он с очередной стипендией отправился в Браун-Колледж в Чикаго и в тот же год, когда Ян Смит объявил одностороннюю независимость, защитил диплом.
   Лишь гораздо позже, когда их дружба уже не раз была проверена многочисленными тяготами и испытаниями, Шон узнал наконец, как Джоб пас скот своего отца на берегах Гвая и уже в раннем детстве узнал и полюбил дикую природу. Отец Джоба был одним из внуков короля Лобенгулы, сына великого Мзиликази, а следовательно, Джоб был прямым потомком зулусской королевской династии, что, впрочем, и так было понятно по его осанке и чертам лица. Мощная нижняя челюсть, темные умные глаза и высокий лоб также говорили об аристократическом происхождении.
   Во время учебы и пребывания в Америке Джоб проникся ненавистью к коммунистическому учению и всему, связанному с коммунизмом, поэтому было вполне естественно, что после возвращения в Африку он тут же записался в родезийскую армию, а уже через год получил офицерский чин.
   После войны, когда по договору страна перешла в руки Роберта Мугабе и его народной демократии, Джоб подготовился и с отличием сдал экзамен на право занимать пост госслужащего, поскольку именно госслужба и политика сулили самый быстрый путь к богатству и власти.
   Однако он был заклеймен «продавшимся», поскольку воевал не на той стороне – на проигравшей стороне. Кроме того, он был матабелом, в то время как у власти находились представители племени шонов. Так что все двери для него оказались закрыты. Злой, как черт, и разочарованный он явился к Шону.
   – Черт возьми, Джоб, да ты просто чересчур хорош для любой работы, которую я мог бы предложить тебе в охотничьей фирме.
   – Я согласен на что угодно: готов быть следопытом, свежевальщиком, ружьеносцем, кем угодно, – настаивал Джоб.
   Так они и стали охотиться вместе – точно так же, как раньше воевали, и через год Шон сделал его одним из директоров «Сафари Кортни». И они всегда называли эти свои тихие вечера, когда неторопливо потягивали виски у лагерного костра, «советами директоров».
   Джоб страшно любил в разных обстоятельствах играть совершенно разные роли. Перед клиентами, приехавшими на сафари, он обычно входил в образ, который называл «негр с плантации», называя Шона бвана или нкози, и вел себя как типичный представитель ушедшей колониальной эпохи.
   – Кончай выдрючиваться, Джоб. Ты же унижаешь себя, – пытался было поначалу протестовать Шон.
   – Но ведь клиенты ожидают именно этого, – урезонивал его Джоб. – Старина, ведь мы продаем им иллюзию. Они приезжают сюда изображать крутых парней и строить из себя Эрнестов Хемингуэев. А если они узнают, что у меня ученая степень по истории и политологии, то это их отпугнет. – И Шон, хоть и с неохотой, вынужден был смириться.
   Когда они бывали вдвоем – как сейчас, – Джоб переходил в образ, который называл «хомо сапиенс», и становился умным, проницательным, образованным человеком, которым на самом деле и являлся. В своих разговорах они легко переходили с синдебеле на английский, поскольку свободно владели родными языками друг друга, и им обоим было с этими языками так же комфортно, как и в обществе друг друга.
   – Слушай, Шон, да не переживай ты так из-за этой концессии. Во-первых, ничего еще не случилось, а если и случится, то мы что-нибудь придумаем.
   – Может, прямо сейчас и придумаешь? Свежая мысль сейчас бы ой как не повредила.
   – Ну например, мы могли бы попробовать получить другую концессию – скажем, в тех местах, где все еще заправляет моя семья. Где-нибудь в Матетси или даже на реке Гвай – это вообще мои родные места.
   – Ничего не выйдет, – покачал головой Шон. – После нынешнего фиаско на мне навеки поставлено клеймо.
   – А мы подадим прошение от моего имени, – предложил Джоб и злорадно усмехнулся. – Тогда я смогу назначить тебя одним из директоров, и ты сможешь называть меня бвана!
   Они рассмеялись, настроение Шона немного улучшилось, и когда он наконец ушел от костра и в темноте пошел обратно в лагерь, он впервые за последние несколько дней почувствовал прилив оптимизма. Только Джобу удавалось так ободрять его.
   Когда он подошел к палатке, под деревьями мелькнула чья-то бледная тень, и он резко остановился. Потом до его слуха донеслось позвякивание серебряного колье, и он понял, что девочка, должно быть, специально дожидается его.
   – Мы можем переговорить? – негромко спросила Клодия.
   – Валяйте, – разрешил он. И почему его всегда так раздражает это типично американское «переговорить» вместо нормального «поговорить»?
   – Прошу заранее простить меня, если я не очень хорошо справлюсь, – начала она. Он промолчал. – Я хотела извиниться.
   – В таком случае вы извиняетесь не перед тем, кем нужно. У меня по-прежнему две ноги.
   Она вздрогнула, и голос ее задрожал.
   – Неужели вы настолько безжалостны, а? – Она высоко подняла голову. – Впрочем, вы, наверное, правы, иного я и не заслуживаю. Я и в самом деле была идиоткой. Мне казалось, что я все знаю, но, как выяснилось, знаю я очень мало, и по своему неведению я причинила людям много горя. Я понимаю, что извинениями горю не поможешь, но, поверьте, мне действительно страшно жаль, что так вышло.
   – Просто мы с вами выходцы из совершенно разных миров и у нас нет абсолютно ничего общего: ни мыслей, ни чувств. Нам нечего и надеяться когда-нибудь понять друг друга и уж тем более подружиться. Тем не менее я понимаю, чего вам стоило признать свою вину.
   – Значит, перемирие, да? – спросила она.
   – Ладно, перемирие. – Он протянул руку, и она пожала ее. Кожа ее была нежной, как розовый лепесток, ладонь продолговатая и прохладная, но рукопожатие оказалось не по-женски крепким.
   – Спокойной ночи, – сказала она, отпустила наконец его руку и направилась к своей палатке.
   Он следил за тем, как она идет к себе. Луна лишь два дня назад пошла на убыль, и белое платье Клодии выглядело в лунном свете, как полупрозрачный клуб тумана. В нем явственно просматривалось великолепное тело, длинные, стройные ноги и изящные руки.
   Наблюдая за ней, он вдруг почувствовал, что восхищается ее присутствием духа и что она в первый раз со дня их знакомства по-настоящему нравится ему.
* * *
   Шон, как всегда, спал тревожным сном охотника и солдата. Природные звуки буша ничуть его не беспокоили – даже вопли стаи гиен, кружащих вокруг хорошо укрепленного навеса для добычи, где хранились львиные шкуры.
   Однако стоило лучику света коснуться брезента его палатки, он мгновенно проснулся и тут же потянулся за фонарем и ружьем, прислоненным к изголовью его койки.
   – Кто там? – негромко спросил он.
   – Это я, Джоб.
   Шон бросил взгляд на свой «Ролекс». Светящиеся стрелки показывали три часа ночи.
   – Ну, входи. В чем дело?
   – В лагерь вернулся один из следопытов, которых мы оставили у реки. Он бегом пробежал двадцать миль.
   Шон вдруг почувствовал, как по спине у него побежали мурашки, и тут же сел.
   – Ну и?.. – нетерпеливо спросил он.
   – Вчера вечером на закате Тукутела наконец покинул Национальный парк и пересек реку.
   – Это точно?
   – Абсолютно. Они хорошо его рассмотрели. Это Тукутела-Сердитый, и на нем нет никакого ошейника.
   – Где Матату? – Шон резко встал и потянулся за штанами. В этот момент от входа послышалось:
   – Я готов, бвана. – В палатку просунулась голова маленького ндоробо.
   – Отлично. Выходим через двадцать минут. С собой берем только вещмешки и фляги. Вместо Шадраха пойдет Пумула. Я хочу, чтобы мы вышли на след Тукутелы еще до того, как его станет видно.
   Голый по пояс Шон отправился к палатке Рикардо и, остановившись у входа, услышал равномерное похрапывание.
   – Капо! – Храп тут же прекратился. – Ты не спишь? Я тут тебе слоника присмотрел. Так что давай-ка вытряхивайся из мешка. Тукутела перешел реку. Выходим через двадцать минут.
   – Ч-черт побери! – Было ясно, что Рикардо еще окончательно не проснулся. Он, спотыкаясь, шарил по палатке. – Где, будь они прокляты, мои штаны? Эй, Шон, разбуди Клодию, ладно?
   В палатке Клодии уже горел свет. Должно быть, громкий разговор ее разбудил.
   – Вы проснулись? – спросил Шон, подойдя к входу ее палатки. Клапан распахнулся, и через мгновение она уже стояла перед ним, освещаемая горящим за ее спиной фонарем. Ночная рубашка, ворот и манжеты которой были отделаны кружевом, доходила ей почти до щиколоток, но полотно было таким тонким, что сквозь него явственно проглядывало ее обнаженное тело.
   – Я услышала, как вы будите папу, – сказала она. – Я вас не задержу. Пешком пойдем? Как, по-вашему, что мне лучше надеть: ботинки или мокасины?
   Он был уверен, что она нарочно устроила это представление, и почувствовал какую-то ханжескую злобную радость, совершенно чуждую его натуре.
   – Сегодня вам придется топать куда дальше и быстрее, чем когда-либо в жизни, – резко ответил Шон.
   «Выпендривается, как шлюха, – подумал он, совершенно игнорируя тот факт, что по жизни более всего был падок на шлюх, – и как раз тогда, когда я только начал испытывать к ней уважение». – Его так и подмывало сказать какую-нибудь грубость. Он сдержался, стараясь не обращать внимания на крутые изгибы ее бедер, изящные, словно фарфоровая ваза, вышедшая из рук мастера эпохи Тан. Он хотел было даже отвернуться, чтобы продемонстрировать полное свое безразличие и вступающее с ним в полное противоречие неодобрение, но когда она снова скрылась за упавшим на место клапаном, все еще продолжал стоять на прежнем месте.
   – Перемирие, будь я проклят, – в сердцах ругался он себе под нос. – Нет, она по-прежнему кружит по рингу и отвешивает мне один удар за другим. – И тут собственный гнев вдруг озадачил его. Ведь окажись перед ним в таком виде любая другая женщина – пусть даже и вполовину не такая красивая, – он бы лишь порадовался такому представлению.
   «Просто она должна быть выше этого, – наконец нашел он для себя объяснение, а потом вспомнил, как сильно она ему не нравилась и какое презрение вызывала. – Смотри, эта курочка еще даст тебе прикурить», – мысленно предостерег он себя, а потом вдруг разразился хохотом. Наконец-то в душе его развеялась горечь, вызванная ампутацией ноги Шадраха и неминуемой потерей лицензии.
   Ему предстояла охота на одно из легендарных африканских животных, и присутствие этой женщины каким-то непостижимым образом придавало совершенно необычную остроту предстоящей охоте.
* * *
   На дне глубокой лощины, которую им пришлось преодолевать, трава была покрыта инеем. Кристаллики снега ярко сверкали в свете фар, а оцепеневшие от холода представители местной фауны пребывали в полулетаргическом состоянии, вяло уступая дорогу «тойоте». Наконец, за час до рассвета, машина достигла брода на Чивеве. В предутреннем свете луны вода реки казалась черной и сверкающей, как антрацит, а высокие деревья по обоим берегам были похожи на каких-то сверкающих призраков, как будто вдоль реки выстроились две противоборствующие армии сказочных великанов.
   Шон остановил «тойоту» в стороне от дороги и оставил одного из свежевальщиков охранять ее. Потом они совершенно естественным образом выстроились в обычную охотничью колонну, в центре которой помещались клиенты. Пумула занял прежнее место Шадраха в арьергарде. Мускулистый молчаливый африканец с густой черной бородой нес на плече «ригби» Рикардо.
   У всех мужчин, включая Рикардо, были вещмешки, и даже Клодия несла свои фляги с водой. У Джоба было второе ружье Рикардо – «уэзерби» – а Шон, как всегда, сам нес свой «Нитро-Экспресс-577». Во время охоты он никогда не выпускал его из рук. Они двинулись вперед, вверх по течению реки, примерно через милю согрелись и прибавили шагу. Шон заметил, что Клодия, с ее длинными ногами, успешно справляется с неровностями лесной тропы и не отстает от остальных. Заметив в его взгляде невольное одобрение, она одарила его кокетливой улыбкой.
   Небосклон уже начал озаряться первыми лучами солнца, когда следопыт, принесший известие о том, что Тукутела наконец перешел реку, что-то крикнул и указал рукой куда-то вперед. Было уже достаточно светло, чтобы вскоре они смогли различить свежую зарубку на стволе красного дерева, стоящего у самой воды.
   – Это здесь! – сказал следопыт. – Я отметил место.
   Шон с первого взгляда понял, что здесь идеальное место для переправы через реку крупных животных. Гиппопотамы первыми протоптали путь через кустарник и вниз по десятифутовому крутому берегу к воде. А прошедшие здесь вслед за ними стада буйволов и слонов утрамбовали землю и сделали тропу более пологой.
   Вообще африканский вельд покрыт целой сетью звериных троп, и в этом месте к броду их тоже сходилось около дюжины, подобно спицам колеса. Все участники охоты, услышав крик следопыта, ускорили шаг, но Матату тут же вырвался вперед и принялся внимательно осматривать короткую широкую тропу, уходящую к воде. Он то и дело склонял голову то к одному плечу, то к другому, чтобы использовать скудный свет как можно эффективнее, и время от времени касался земли кончиком очищенного от коры ивового прутика.
   Не пройдя и пяти шагов, он выпрямился, оглянулся, а встретившись взглядом с Шоном, широко улыбнулся, отчего все его лицо превратилось в сплошную сетку из радостно-возбужденных морщинок.
   – Это он! – чирикнул он. – Это следы ног отца всех слонов. Это Тукутела! Это и вправду Сердитый!
   Шон взглянул на широкий круглый след в покрывающей звериную тропу пыли и почувствовал, что в душе у него будто весенний паводок поднимается.
   Но его возбуждение вскоре сменилось чувством ответственности за исход охоты – едва ли не религиозной суровостью.
   – Матату, – сказал он. – Вперед по следу!
   Тем самым он как бы формально возвестил о начале охоты.
* * *
   След был заметен, как шоссе среди пустыни, и уводил в лес по звериной тропе.
   Старый слон, похоже, бежал довольно быстро, как будто понимал, что брод – место особенно опасное. Возможно, именно поэтому он предпочел переходить реку на закате, с тем чтобы в наступившей темноте уйти от реки как можно дальше.
   Миль пять он бежал без остановки, а потом совершенно неожиданно свернул со звериной тропы в густые заросли колючего кустарника, который недавно зацвел и пустил свежие побеги. Он ходил взад и вперед, лакомясь цветами и сочными побегами, след его стал запутанным, а за собой он оставлял поломанные и втоптанные в землю кусты.
   Матату и Джоб отправились в заросли, чтобы определить, куда направился старый слон, а остальные немного отстали, чтобы не мешать им работать.
   – Умираю от жажды! – Клодия отстегнула от пояса одну из фляжек.
   – Нет! – остановил ее Шон. – Если с самого начала начнете пить, потом будете страдать от жажды целый день, а мы в самом начале пути.
   Она на мгновение заколебалась, прикидывая, не настоять ли на своем, но потом все-таки пристегнула фляжку обратно.
   – С вами не соскучишься, – заметила она.
   Матату негромко свистнул откуда-то из-за кустов.
   – Он взял след, – объявил Шон и повел остальных через заросли кустарника.
   – Насколько мы теперь отстаем? – спросил он Матату. Сначала они отставали от слона на десять часов, но каждый раз, когда он останавливался, чтобы подкрепиться, они сокращали это время.
   – Он кормился недолго, – пожал плечами Матату. – А теперь снова бежит во всю прыть.
   Слон свернул со звериной тропы и теперь бежал по каменистому предгорью небольшого хребта, как будто сознательно скрывая следы. Неподготовленный человек ни за что не смог бы обнаружить практически незаметный след, но Матату невозмутимо шел все дальше и дальше.
   – Ты уверен, что он не потерял след? – тревожно спросил Рикардо.
   – Слушай, Капо, ты охотился с Матату столько раз, что мог бы и не спрашивать, – ответил Шон.
   – Но что же он может видеть? – поинтересовалась Клодия. – Тут же сплошные камни и гравий.
   – Ноги слона оставляют пусть почти и невидимые, но все же различимые следы: содранные лишайники, комочки грязи. Вот здесь, например, между камнями пробивалась молодая трава, и он примял ее, причем стебельки согнулись в ту сторону, куда он пошел. К тому же примятая трава по-другому отражает солнечный свет.
   – А вы могли бы идти по такому следу? – осведомилась Клодия. Шон лишь отрицательно покачал головой.
   – Нет, я ведь не волшебник.
   Они переговаривались едва слышным шепотом, тем не менее Шон наконец прервал их, сказав:
   – Ну все, довольно болтать. Теперь сохраняем полную тишину.
   Дальше они двигались в полном молчании. Лес вокруг них просто поражал удивительным разнообразием.
   Здесь росло около сорока разновидностей комбретумового дерева, хотя в сущности лес комбретовым не был, так как в нем произрастало и множество других пород деревьев. Все деревья отличались разным цветом коры и текстурой древесины. Ветви одних оголила зима, другие же были увенчаны густыми кронами с мириадами оттенков зеленого, золотого, оранжевого и киновари.
   Временами лес окружал их со всех сторон, а потом всего через какое-то мгновение они оказывались на открытом месте, откуда открывался вид на далекие холмы и странной формы горы, на покрытые травой просторы. Трава кое-где была выжжена, и из-под слоя пепла пробивались молодые побеги.
   Свежая поросль травы привлекала стада антилоп. Грациозные создания с длинными кривыми, как сабли, рогами паслись прямо на открытом месте, изгибая гордые шеи, похожие на шеи чистокровных арабских скакунов. Чепраки их были угольно-черными, а подбрюшья – снежно-белыми.
   Поднимая облачка серовато-черной пыли, по выгоревшей земле бродили тростниковые козлы с вопросительно торчащими вперед рогами и белыми пушистыми хвостиками, зебры, которые на таком расстоянии казались не полосатыми, а однотонно серыми, антилопы гну с высокомерными римскими носами и клочковатыми бородами, бесцельными кругами гоняющиеся друг за другом, как клоуны на арене цирка.
   Пока лев не начал охоту, животные, являющиеся его естественной добычей, ведут себя на удивление доверчиво и часто просто стоят и смотрят на своего смертельного врага, прогуливающегося в каких-нибудь пятидесяти ярдах от них. Похоже, точно таким же образом они почувствовали, что эта группа людей не представляет для них ни малейшей угрозы, поэтому подпустили их почти вплотную, только потом ленивой трусцой отбежали подальше. Клодия пришла в такой восторг, что практически забыла об усталости даже после четырех часов быстрой ходьбы по пересеченной местности.
   В ложбине между двумя холмами они обнаружили небольшое озерцо. Вода в нем застоялась, позеленела, и со дна то и дело всплывали и лопались пузырьки газов от гниющих на дне водорослей, но старый слон здесь явно пил и оставил на берегу кучу губчатого желтого навоза.
   – Устраиваем привал на десять минут, – объявил Шон. – Теперь можете попить. – Он взглянул на Клодию. – Только постарайтесь не делать больше двух глотков, если только не рискнете попробовать вот этого. – Он указал на мутную воду пруда, и Клодия брезгливо сморщилась.
   Он оставил ее сидящей рядом с отцом и отошел к стоящему поодаль Матату.
   – В чем дело? – спросил он. За двадцать лет он буквально научился читать мысли маленького африканца. Матату покачал головой, и морщинки на его лице печально собрались в кучку.
   – Что-то не так, – наконец сказал Матату. – Слон явно чем-то расстроен. Идет то туда, то сюда. Бежит быстро, но определенной цели у него как будто нет. Ничего не ест и торопится так, будто земля жжет ему ноги.
   – И что же с ним, по-твоему, Матату?
   – Понятия не имею, – признался тот. – Но мне это не нравится, бвана.
   Шон вернулся к сидящей на берегу пруда Клодии.
   – Давайте-ка посмотрим ваши ноги. – Он заметил, что на протяжении последнего часа она немного прихрамывала.
   – Вы это серьезно?
   Она хотела было скептически улыбнуться, но он уже положил одну ее ногу себе на колени, расшнуровал ботинок, стянул его, а затем и носок. Ступни ее были такими же длинными и изящными, как и руки, но кожа оказалась более нежной, а над пяткой виднелось яркое красное пятно. Такое же пятно обнаружилось и на суставе большого пальца. Шон протер намечающиеся мозоли пропитанной спиртом ваткой. Ему доставляло какое-то интимное, чувственное удовольствие ухаживать за этими великолепной формы ногами, однако вслух он сурово заметил:
   – Больно небось, да? Не нужно строить из себя героиню – еще несколько миль, и у вас вздуются волдыри размером с виноградную гроздь, а у нас на руках окажется калека.
   Он похлопал по натертым местам.
   – Смените носки, – велел он. – А в следующий раз, как только станет больно, немедленно скажите.
   Она послушно переобулась, и они снова двинулись в путь.
   Незадолго до полудня след снова сменил направление – на сей раз на восток.
   – Мы сократили разрыв на час или два, – шепнул Шон Капо. – Но Матату это не нравится, да и мне тоже. Он ведет себя как-то странно, явно напряжен и теперь направляется прямо к мозамбикской границе.
   – Думаешь, он нас учуял? – встревожился Капо, но Шон отрицательно покачал головой.
   – Исключено – ведь мы на много часов позади него.
   В полдень они сделали еще один привал, отдохнули и перекусили, а когда снова двинулись дальше, то, не пройдя и мили, оказались в маруловом лесу. Спелые желтые плоды буквально устилали землю под деревьями, и старый слон не устоял перед искушением. Похоже, он пасся там довольно продолжительное время – часа три, не меньше, – наедаясь до отвала, и только после этого снова двинулся на восток, как будто внезапно вспомнив о назначенной встрече.
   – Что ж, по крайней мере это дает нам преимущество еще в три часа, – заметил Шон, хотя при этом хмурился. – Мы всего в десяти милях от мозамбикской границы. Если он перейдет ее, то мы его потеряли.
   Шон прикидывал, не перейти ли им на бег. Во время войны в буше они с Джобом и Шадрахом никогда не преследовали противника шагом. Бегом они могли за день покрыть шестьдесят, а то и все семьдесят миль. Он бросил взгляд на Клодию. Она вполне могла и в этом удивить его, поскольку двигалась, как спортсменка, и, несмотря на намечающиеся мозоли, по-прежнему шла пружинистой легкой походкой. Потом он взглянул на Рикардо и тут же отказался от этой идеи. На стоящей в ложбине девяностопятиградусной жаре Рикардо буквально плавился. Шон порой просто забывал, что через год или два Рикардо стукнет шестьдесят. Он всегда был бодр и подтянут, но сейчас явно начал сдавать – глаза запали, под ними темнели мешки, а кожа приобрела серовато-землистый оттенок.
   «Старый бродяга, похоже, нездоров, – подумал Шон. – Не стоит его лишний раз напрягать».
   Задумавшись, он едва не налетел на Матату, который вдруг резко остановился, снова склонившись над следом.
   – Что такое? – спросил он. Малыш явно был чем-то взбудоражен. Он тряс головой и что-то бормотал себе под нос на ндоробском диалекте, которого не понимал даже Шон.
   – Так что все-таки… – снова начал было Шон, но осекся. Теперь он и сам все увидел. – О черт! – выругался он. Откуда-то сбоку появились две цепочки человеческих следов и теперь тянулись вдоль слоновьего следа. Почва в этом месте была песчаной, и следы были видны совершенно отчетливо.
   Двое мужчин в ботинках на резиновой подошве. Шон сразу узнал характерный узор отпечатков. Снова эти вездесущие кроссовки местного производства, которые можно за несколько долларов купить в любой лавке или универмаге.
   Даже Рикардо разглядел следы незнакомцев.
   – Это еще кто, дьявол их побери? – сердито спросил он, но Шон, не обращая на него внимания, вместе с Джобом продолжал следить за работой Матату.
   Тот некоторое время, как старая наседка, сновал вдоль следов взад и вперед, потом подошел к ним. Они присели на корточки, Джоб по одну сторону от Шона, Матату по другую – своего рода военный совет, на котором не хватало лишь Шадраха.
   – Два человека. Один молодой, высокий и худой, ходит на цыпочках. Другой старше, ниже ростом, толще. У обоих рюкзаки и бундуки. – Шон знал, что все это маленький ндороб узнал по длине шага, по разной глубине отпечатков каблуков и носков кроссовок и нарушающей равновесие тяжести ружей, которые люди несли в руках. – Они нездешние. Местные жители не носят обуви, к тому же эти двое пришли откуда-то с севера.
   – Наверняка замбийские браконьеры, – проворчал Джоб. – Небось охотились за носорожьими рогами, а тут наткнулись на такого крупного слона, что грех было упустить случай.
   – Вот подонки, – в сердцах сплюнул Шон. В 1970 году на территории Замбии по другую сторону Замбези насчитывалось порядка двенадцати тысяч черных носорогов. Теперь же их не осталось вовсе – ни единого экземпляра. Любой йеменский аристократ с удовольствием заплатит пятьдесят тысяч долларов за кинжал с ручкой из рога носорога, поэтому браконьеры стали объединяться в группы, похожие на самые настоящие военные отряды. На южной стороне долины Замбези все еще оставалось несколько сотен носорогов, и браконьеры из Замбии по ночам пересекали реку, обманывая бдительность патрулей охотничьего министерства. Во время войны многие из нынешних браконьеров воевали в партизанских отрядах. Это были очень жестокие и хладнокровные люди, руки которых были обагрены и кровью множества людей и животных, на которых они охотились.
   – Скорее всего у них «АК», – заметил Джоб. – И вполне возможно, что их вовсе не двое. Просто несколько человек прикрывают их по сторонам. Так что они превосходят нас как по огневой мощи, так и по количеству людей, Шон. Что ты собираешься предпринять?
   – Это моя концессия, – ответил Шон. – А Тукутела – мой слон.
   – Тогда, возможно, и за то, и за другое тебе придется драться. – Благородное матабельское лицо Джоба было мрачно, но глаза сверкали – он не мог скрыть охватившего его предвкушения схватки.
   Шон поднялся.
   – Чертовски верно, Джоб. Если мы нагоним их, то придется с ними драться.
   – Тогда поспешим. – Матату тоже поднялся. – Они опережают нас часа на два, а Тукутела скоро остановится, чтобы подкрепиться. Они нагонят его раньше нас.
   Шон отправился к отдыхающим в тенечке Рикардо и Клодии.
   – Браконьеры! – коротко бросил он. – Возможно, с автоматами. По меньшей мере двое, может, и больше, все – безжалостные убийцы.
   Они безмолвно уставились на него, и Шон продолжал:
   – Чтобы не дать им добраться до Тукутелы раньше нас, придется двигаться очень быстро. Я оставлю тебя и Клодию с Памулой – вы пойдете следом за нами с обычной скоростью. А мы с Джобом и Матату побежим по следу вперед и попытаемся отогнать их до того, как они доберутся до слона. Ты, Капо, оставь себе «ригби», а Джоб возьмет «уэзерби».
   Когда он развернулся, чтобы уйти, Рикардо схватил его за руку.
   – Шон, мне очень нужен этот слон. Я хочу заполучить этого слона больше всего на свете.
   – Постараюсь сохранить его для тебя, – кивнул Шон. Он понимал его. И испытывал абсолютно те же чувства.
   – Спасибо. – Рикардо отпустил его руку, и Шон вернулся к поджидающим его Джобу и Матату. Они отдали свои вещмешки Пумуле, оставив себе только фляги с водой. Шон взглянул на свой «Ролекс» в корпусе из нержавеющей стали. С тех пор как они обнаружили следы браконьеров, прошло уже четыре минуты. Целых четыре минуты потеряно понапрасну.
   – Вперед! – скомандовал Шон. – И помните, что возможна засада!
   Джоб улыбнулся.
   – Как в старые добрые времена, – заметил он. – Я снова чувствую себя молодым.
   Матату потуже затянул набедренную повязку, подоткнул под нее полы юбки, круто развернулся и трусцой пустился по следу. Шон знал, что ндороб может так бежать от восхода до заката. Он пристроился справа от Матату, а левша Джоб – соответственно слева. Шон перезарядил свой «577» и побежал. Буквально через несколько секунд Рикардо и остальные пропали из виду за ближайшими деревьями, и Шон полностью сосредоточился на том, что лежит впереди.
   На такой пересеченной местности удерживать расстояние и дистанцию было чрезвычайно трудно и требовало особых навыков и большого опыта. Бегущим на флангах приходилось держаться чуть впереди следопыта, примерно прикидывая, где проходит след, оглядывая окрестности в поисках возможной засады, прикрывая и защищая Матату и в то же время удерживаясь в пятидесяти футах от него, заметая свой собственный след и в то же время поддерживая непрерывный контакт с товарищем на противоположном фланге, причем все это на бегу и в основном за пределами прямой видимости, при том, что между ними на приличной скорости несся Матату.
   Когда след сворачивал, человеку на внешнем фланге приходилось покрывать значительное расстояние, чтобы восстановить строй. Когда же след выводил на открытое пространство, им приходилось менять угол построения, превращая его в вывернутую наизнанку стрелу, постоянно защищая центр, поддерживая связь с товарищами негромкими птичьими голосами: певучим криком лесного голубя, посвистом соловья, щебетом сорокопута, резким клекотом коршуна, причем каждый звук имел строго определенное значение, каждый представлял собой либо приказ, либо предостережение.
   Требовалось все это и еще две очень важные вещи: тишина и скорость. Джоб и Шон бежали, как два самца антилопы куду, – легко и беззвучно, то и дело подныривая под низко нависающие ветки, продираясь сквозь колючие заросли, оба постоянно настороже.
   После первого часа погони Матату, вылетевший на прогалину, сделал им рукой знак, который Шон сразу понял. Сигнал означал: «Еще двое».
   К первым двоим браконьерам присоединились еще двое, которые тоже устремились в погоню за слоном.
   Они бежали еще с час, не замедляя бега ни на секунду, как вдруг Матату снова посигналил им.
   «Уже близко, – гласил красноречивый взмах его розовой ладони. – Внимание. Опасность». В ответ Шон свистнул песчаной куропаткой и замедлил бег, что было сигналом о возможности контакта с противником. Теперь они бежали осторожной трусцой.
   След повел их вверх по склону невысокого плато, и теперь они бежали параллельно древней слоновьей тропе, вытоптанной в твердой, как камень, земле. Когда они наконец добрались до плоской вершины плато, то сразу почувствовали дуновение вечернего ветерка, принесшего с востока блаженную прохладу, и Шон с удовольствием подставил ему мокрое лицо.
   Плато было менее мили шириной. Они быстро пересекли его и, добравшись до противоположного края, бросились на землю, немного проползли вниз по склону, чтобы их силуэты не выделялись на фоне вечернего неба, а затем, пригнувшись, стали спускаться вниз в неглубокую долину, на противоположной стороне которой высилось другое поросшее лесом плато. По середине долины тянулось русло реки, выделяющееся сочной зеленью обрамляющего его кустарника. В остальном долина представляла собой довольно открытое место: пожухлая зимняя трава, посверкивающая на солнце, высоченные муравейники размером с порядочный сельский дом и лимонно-желтые стволы деревьев. Шон быстро обвел долину взглядом.
   Слева от него Джоб вдруг издал резкий крик тростникового козла – один из самых тревожных сигналов. Он указывал куда-то вниз, в долину, чуть левее того места, против которого они находились. Шон проследил за направлением его руки. Сначала он ничего не заметил, а потом как-то внезапно в поле его зрения вдруг появился Тукутела-Свирепый.
   Он был скрыт от Шона одним из муравейников, но теперь вышел на открытое место, и Шон едва не ахнул. Даже отсюда, на расстоянии почти в милю, он казался гигантом, и Шон понял, что за время, прошедшее с момента их последней встречи, успел забыть, насколько же величественно это животное.
   Тукутела был цвета серой вулканической породы, высокий, худой; даже на таком расстоянии Шон различал складки и морщины на его древней, иссеченной шрамами шкуре и проглядывающий из-под нее шишковатый хребет. Его уши с зазубренными рваными краями, похожие на два побывавших не в одном бою штандарта, изорванные шрапнелью и закопченные пороховым дымом, при каждом шаге мягко колыхались.
   Бивни Тукутелы также были черного цвета, покрытыми пятнами от старости и от сока деревьев, которые он за свою жизнь уничтожил. Бивни торчали над отвисшей нижней губой, чуть изгибаясь и едва не сходясь концами в девяти футах от головы исполина. Они были безупречны, эти колонны из слоновой кости, свисающие так низко, что их центральная часть скрывалась в траве, и казалось, что даже такому великану тяжело с ними справиться. Вполне возможно, что подобной пары бивней не будет больше никогда. Этот слон был одновременно и легендой, и самой историей.
   Шон на мгновение ощутил чувство вины. Даже не принимая во внимание вопроса о законности охоты, убийство этого слона будет просто преступлением против Африки, вызовом, брошенным богам ее дикой природы и самой человеческой душе. И все же он знал, что не колеблясь убьет его, и осознание этого лишь делало чувство вины еще острее. Им как охотником двигал принцип – чем благороднее добыча, тем сильнее искушение ее заполучить. Джоб снова свистнул и указал рукой куда-то в другую сторону, отвлекая внимание Шона от слона. Шон перевел взгляд правее и только тогда увидел браконьеров.
   Те почти нагнали слона. Теперь были видны все четверо. Они только что показались на опушке леса, на дне долины, и теперь гуськом бежали через луг. Трава доходила им до подмышек, и головы казались буйками сети, установленной в море травы. У каждого на плече висело по «АК-47».
   Легкие быстрые пули этих автоматов не слишком подходили для охоты на массивных животных, но Шон знал, как это делается. Они подберутся поближе и все четверо одновременно откроют огонь, всаживая в старого слона сотни пуль, наполняя его легкие пулями в латунной рубашке, заваливая его просто одной плотностью автоматического огня.
   Цепочка браконьеров чуть изменила направление движения и теперь двигалась не прямо к слону, а понемногу стала обходить его с фланга, стараясь при этом по-прежнему держаться с подветренной стороны, чтобы случайное дуновение ветерка не донесло до него их запах. Несмотря на это отклонение, они не сбавляли хода и быстро приближались к жертве. Слон все еще не подозревал об их присутствии, широким шагом двигаясь к реке, но, прикинул Шон, при такой скорости сближения они перехватят его гораздо раньше.
   Распоряжения правительства, отданные владельцам концессий, были ясными и недвусмысленными. Неизвестных посторонних лиц на территории охотничьей концессии, если они явно появились там с целью охоты, предлагалось рассматривать в качестве браконьеров. За последние четыре года от рук браконьеров погибло четверо патрульных охотничьего министерства и один владелец концессии, поэтому директива гласила, что огонь по браконьерам можно открывать без предупреждения. Премьер-министр Роберт Мугабе выразился еще лаконичнее: «Стрелять на поражение!» – вот его точные слова.
   «Нитро-Экспресс-577» на ближнем расстоянии представлял собой страшное оружие, но на дистанции свыше ста ярдов тяжелая пуля быстро теряла высоту. Группа браконьеров была в шестистах ярдах от них. Шон вскочил и, пригнувшись, скользнул вниз по склону, туда, где за стволом поваленного дерева залег Джоб.
   Пристроившись рядом с ним, он бросил:
   – Дай-ка мне «уэзерби»! – И взял более легкую винтовку из рук товарища. Джоб был отличным стрелком, но в данном случае требовался настоящий снайпер.
   Шон передернул затвор и убедился, что в патроннике есть патрон. Это был нослеровский патрон со 180-грановой пулей, и Шон попытался прикинуть, сколько высоты потеряет пуля на расстоянии в шестьсот ярдов, да еще при стрельбе сверху вниз, да при том, что слева задувает легкий ветерок. Он припомнил баллистические таблицы, в которых говорилось, что на трехстах пятидесяти ярдах пуля теряет шесть дюймов высоты, следовательно, на расстоянии в шестьсот ярдов это будет фута четыре, а то и больше.
   Размышляя об этом, он стянул рубашку, скатал ее в валик и уложил его на бревно, за которым они с Джобом прятались.
   – Стреляй после меня из большого бундуки. Старайся брать повыше, – сказал он Джобу и поудобнее устроился на земле, положив ствол «уэзерби» на матерчатый валик. Выкрутив оптический прицел до предела, он приложился к нему глазом.
   В поле зрения сразу же возникли головы четырех браконьеров. При таком увеличении он сразу определил тех двоих, которых по следу описывал Матату. Высокий худой шел впереди, на нем была голубая джинсовая куртка – традиционная одежда партизан во времена войны в буше. За ним по пятам следовал невысокий грузный человек. На нем была рубашка цвета хаки, а на голове красовалось полосатое камуфляжное кепи.
   Дальше за ними был виден слон. Увеличение прицела немного скрадывало расстояние, поэтому казалось, что браконьеры совсем рядом со своей потенциальной добычей. Пока он наблюдал за ними, предводитель снял автомат с плеча, а свободной рукой сделал знак остальным. Бегущие позади него люди рассыпались в цепь и тоже взяли автоматы на изготовку.
   Шон прильнул щекой к «уэзерби», как следует упершись в землю каблуками и задержав дыхание. Его палец едва касался спускового крючка. Он выбрал предводителя в джинсовой куртке и навел перекрестье прицела тому на голову.
   В раскаленном воздухе изображение плыло и дрожало, но Шон внимательно вглядывался в зыбкие контуры силуэта цели, так как именно их дрожание характеризовало скорость и направление ветра. Когда искажение становилось особенно сильным, это свидетельствовало об очередном порыве ветра, между порывами же изображение вновь становилось четким.
   Он сделал глубокий вдох, выдохнул наполовину и тщательно прицелился в точку, находящуюся почти на человеческий рост выше головы браконьера. Изображение казалось достаточно устойчивым, но он не стал спускать курок. Вместо этого он лишь еще крепче обхватил рукоятку ружья ладонью, как будто это был не кусок пластика, а кусок глины, из которого он собирается что-то лепить.
   Когда ствол высоко подпрыгнул от типичной для «уэзерби» мощной отдачи, приклад резко ударил его в плечо. Он тут же потерял цель из виду.
   Не успел он еще прийти в себя, как Джоб восторженно воскликнул:
   – Шайиле! Попал!
   Когда Шон снова навел прицел на браконьеров, в траве виднелось лишь три головы.
   Все трое развернулись и наугад поливали огнем склон, на котором притаились Шон с Джобом. Очереди их «АК» звуком напоминали дребезжание кипящих медных чайников.
   На заднем плане Шон увидел бешено несущегося прочь старого слона. Уши его были откинуты назад, а огромные черные бивни летели высоко над травой. Наконец он вломился в узкие заросли прибрежных кустов и через мгновение появился с другой стороны.
   – Беги, мой красавец, беги, – с облегчением выдохнул наконец Шон. – Если уж я не смогу заполучить тебя, то пусть ты не достанешься никому. – И он снова сосредоточился на браконьерах.
   Сразу становилось ясно, что это опытные вояки, поскольку, пока двое поливали очередями склон, третий бросился к тому месту, где в траве валялся их вожак, и помог ему подняться на ноги. Одетый в синюю джинсу предводитель потерял ружье и теперь стоял, согнувшись в три погибели и держась за бок.
   – Значит, все-таки зацепил! – пробормотал Шон и снова выстрелил. Он успел увидеть, как среди травы ударяет фонтанчик пыли: пуля впилась в землю где-то совсем рядом с браконьерами. Те стали отходить, волоча за собой предводителя, так чтобы через несколько мгновений оказаться за высоким муравейником. Шон и Джоб непрерывно стреляли, но дистанция с каждой секундой росла и, хотя Шон и видел, как фонтанчики пыли вздымаются совсем рядом с отступающими фигурами, больше попасть им ни в кого так и не удалось до тех пор, пока вся группа не скрылась за муравейником в траве и кустах, а стрекот автоматных очередей наконец не затих.
   Шон с Джобом выждали еще минут пятнадцать, внимательно оглядывая долину и пытаясь обнаружить признаки присутствия браконьеров, но не заметили ни малейшего движения. Лишь после этого Шон встал.
   – Надо сходить вниз и осмотреться.
   – Осторожно! – предостерег его Джоб. – Возможно, они перегруппировались и устроили нам засаду. – Это был еще один из типичных трюков времен партизанской войны, поэтому вниз по склону они двигались с величайшей осторожностью.
   Матату привел их к тому месту, где пуля свалила предводителя браконьеров. На этом месте осталась небольшая полянка вытоптанной травы. Оружие вожака исчезло – очевидно, один из его браконьеров приполз сюда и утащил его. Матату сорвал один из стеблей травы и протянул его Шону. Кровь на нем почти засохла. Однако кровотечение, по всей видимости, было не слишком сильным, поскольку им удалось обнаружить всего с дюжину засохших капелек на траве или на сухой земле.
   – Касательное ранение, – проворчал Шон. Очевидно, на таком расстоянии ветерок не дал пуле поразить жизненно важные органы неприятеля.
   – Так кого мы преследуем: Тукутелу или браконьеров? – поинтересовался Джоб.
   – Браконьеры сейчас, наверное, уже на полпути к Лусаке, – усмехнулся Шон. – Матату, вперед за слоном! – велел он.
   Они двинулись по следу Тукутелы через речку и вверх по противоположному склону долины. Сделав первый панический рывок, старый слон вскоре успокоился и перешел на привычную рысь, которая, впрочем, тоже отличалась вполне приличной скоростью и которой он мог передвигаться без остановки на протяжении многих дней. Он двигался на восток по направлению к мозамбикской границе, отклоняясь от курса только в тех случаях, когда нужно было пройти между холмами или по их склонам под небольшим углом, если проход отсутствовал.
   Они следовали за ним бегом. Поскольку теперь можно было не опасаться засады, они могли бежать изо всех сил, тем не менее старый слон постепенно отрывался от них, а день клонился к вечеру. Солнце отбрасывало на землю длинные тени.
   Мозамбикская граница специально отмечена никак не была – там не было ни изгороди, ни просеки через лес, но какое-то шестое чувство подсказало Шону, что они ее пересекли.
   Он уже готов был отдать приказ остановиться, когда Джоб вдруг негромко свистнул и сделал им знак левой рукой. Матату согласно кивнул, и тогда все трое остановились и, сбившись в кучку, некоторое время вглядывались в цепочку следов, уходящих в темнеющий лес на востоке.
   – Мозамбик, – наконец сказал Джоб. – Он все-таки ушел. – Остальным не оставалось ничего, кроме как согласиться.
   – Он все еще бежит. – Матату плюнул на след. – Причем быстрее, чем может бежать человек. В этом году Тукутелы нам больше не видать.
   – Да, но ведь будет и следующий сезон, – заметил Шон. – На будущий год он снова вернется в Национальный парк, а потом снова захочет уйти за Чивеве. Тут-то мы его и подкараулим.
   – Возможно. – Матату извлек щепотку табака из висящего у него на груди рога антилопы. – А может, браконьеры снова выследят его или, может, он наступит на противопехотную мину на старом минном поле в Мозамбике или вообще умрет от старости.
   От этой мысли Шона вдруг охватила какая-то грусть. Ведь Тукутела являлся частью старой Африки. Шон родился слишком поздно и не имел возможности ощутить величия той эпохи. На его долю выпали лишь ее жалкие остатки, и тем не менее он всегда с огромным пиететом относился к истории и прошлому континента. Здесь все менялось слишком быстро. Африка, подстегиваемая бездумными ордами мигрирующих народов с их ненасытной жаждой власти, неразумной межплеменной враждой и беззаконием, царящим в эти новые времена, снова мало-помалу становилась темным континентом. Только на сей раз она почти полностью была лишена своих природных ресурсов, от прежнего количества диких животных оставалась едва ли десятая часть, леса были вырублены под корень, даже сама земля истощилась от примитивного землепашества и скотоводства, а пески Сахары неумолимо продвигались все дальше и дальше на юг. Поэтому Тукутела являлся одним из немногих сохранившихся до настоящего времени сокровищ Африки.
   Шон повернул назад. Он страшно хотел заполучить этого слона. Он хотел этого всем своим существом. Теперь, когда он снова повернул на запад, он буквально едва волочил ноги – настолько сильно было его разочарование.
* * *
   Уже перед самой полуночью они наконец нашли Рикардо и Клодию, спящих на подстилках из травы под небольшим наспех сооруженным навесом. Рядом с навесом догорал один костер, а возле второго сидел Пумула, охраняя спящих.
   Рикардо проснулся мгновенно – стоило Шону лишь коснуться его плеча – и тут же вскочил.
   – Ну как, вы нашли его? Что случилось? Где браконьеры?
   – Он ушел, Капо. Через границу. Браконьеров мы спугнули, но Тукутела тем не менее ушел, – сказал Шон.
   Рикардо обессиленно опустился на матрас и молча слушал Шона, который принялся рассказывать о том, как шла погоня, и о стычке с браконьерами.
   Клодия сидела рядом с отцом и, когда Шон рассказал им, как Тукутела ускользнул в Мозамбик, успокаивающим жестом обняла Рикардо за плечи.
   – Ну вот и все, – завершил Шон свой рассказ, поднимаясь. – Милях в пяти к югу отсюда проходит дорога. Мы с Матату сейчас отправимся за грузовиком, а Джоб проводит вас до дороги. Там мы и встретимся. Думаю, на это уйдет часа четыре или пять.
   При свете одних лишь звезд Матату четыре часа вел Шона через лес и густые заросли кустарника, в конце концов точно выведя его в то место, где они оставили грузовик.
   Еще час ушел у них на то, чтобы добраться до назначенного места встречи, где их уже поджидали Клодия и Рикардо, которые вместе с остальными сидели у разведенного на обочине дороги костра. Они устало погрузились в машину, Шон развернулся, и охотники двинулись к лагерю. Было четыре часа утра – с тех пор, как они начали охоту, прошло уже больше суток.
   Некоторое время все молчали, а Клодия даже прикорнула на плече отца. Потом Рикардо задумчиво спросил:
   – А ты знаешь, куда именно подался Тукутела?
   – Все равно нам теперь его не достать, Капо, – мрачно отозвался Шон.
   – Да нет, я серьезно, – нетерпеливо продолжал Рикардо. – Нет ли у него там какого-нибудь излюбленного места?
   – Там очень неспокойно, – пробормотал Шон. – В стране царит хаос и смятение. Многие деревни сожжены, а из других жители разбежались кто куда. Друг на друга ополчились две армии, да еще и ребята Мугабе постоянно шалят.
   – Нет, но все же, куда мог уйти этот слон? – настаивал Рикардо. – Должно же у него быть какое-то излюбленное место.
   Шон кивнул.
   – Мы с Джобом и Матату выяснили это. По нашим прикидкам, с июля по сентябрь он бродит по болотам, что за плотиной Кабора-Басса. После этого в конце сентября или в начале октября он переходит Замбези и отправляется на север – в Малави, там в окрестностях Мланье густые тропические леса. Он пасется там до начала сезона дождей, а с его наступлением снова возвращается на юг, пересекает Замбези возле Тете и приходит в Национальный парк Чивеве.
   – Значит, сейчас он на пути к болотам? – спросил Рикардо.
   – Скорее всего, – подтвердил Шон. – Ничего, Капо, на будущий год мы снова попробуем его взять.
   До лагеря они добрались на рассвете. Там их уже ждал горячий душ и свежевыглаженная одежда, а в палатке-столовой – плотный завтрак. Шон разложил по тарелкам куски яичницы с жареным беконом.
   – Сейчас позавтракаем, а потом до обеда рекомендую отоспаться, чтобы наверстать упущенное за время охоты.
   – Согласна, – с готовностью отозвалась Клодия.
   – После этого нам нужно будет обсудить, что делать дальше. Нужно выработать планы на остаток сафари – ведь до конца еще почти три недели. Можем попробовать поискать какого-нибудь другого слона. Само собой, не могу предложить вам ничего даже отдаленно напоминающего Тукутелу, но могу гарантировать, Капо, что пару бивней по шестьдесят фунтов ты получишь.
   – Не нужна мне эта пара, – ответил Рикардо. – Мне нужен Тукутела.
   – Как, в общем-то, и всем нам. Но довольно об этом, – с неприкрытым раздражением ответил Шон. – Он ушел, и довольно об этом.
   – А что если мы тоже перейдем границу и последуем за ним в болота? – спросил Рикардо, не поднимая глаз от яичницы с беконом. Шон несколько мгновений смотрел на него, а потом невесело рассмеялся.
   – А знаешь, я уже чуть не начал беспокоиться о твоем душевном здоровье. Мне показалось, что ты это серьезно. Да брось ты, добудем Тукутелу на будущий год.
   – Никакого следующего года не будет, – сказал Рикардо. – Ты ведь и сам отлично знаешь, что Джеффри Мангуза наверняка отнимет у тебя и лицензию, и концессию.
   – Ну спасибо, Капо. Никто лучше тебя не знает, как меня быстрее успокоить.
   – Незачем обманывать самих себя. Это наш последний шанс добыть Тукутелу.
   – Поправка, – покачал головой Шон. – В этом сезоне больше о нем не упоминаем. У нас был шанс, но мы его упустили.
   – Нет, если мы отправимся за ним в Мозамбик, – возразил Рикардо. – Пойдем по его следам в болота.
   Шон недоверчиво уставился на него.
   – Боже, да ты никак серьезно!
   – Само собой. Я же говорил тебе, что ничего в мире не хочу больше, чем этого слона.
   – То есть ты хочешь сказать, что мы с Матату и Джобом из-за твоего каприза должны покончить жизнь самоубийством, да?
   – Нет, не из-за каприза, а, скажем… за полмиллиона долларов.
   Шон лишь покачал головой, но так ничего и не произнес. Поэтому Рикардо продолжал:
   – Я чувствую себя виновным в том, что ты лишишься лицензии. А с полумиллионом долларов ты легко сможешь купить другую концессию в Замбии или Ботсване, а то и пятидесятитысячеакровое ранчо в Южной Африке. Ведь это целых полмиллиона. Сам подумай.
   Шон так резко выскочил из-за обеденного стола, что даже опрокинул на землю тарелку, и ушел не оглядываясь.
   Он в одиночестве стоял на краю лагеря и смотрел на реку, где пили воду несколько антилоп-импала, а на толстом суку большого дерева над зеленой водой примостился белоголовый орел-рыболов. Но на самом деле он не замечал ни антилоп, ни огромной птицы.
   Он думал о том, каково ему придется на будущий год, когда у него отнимут его концессию. Он задолжал своему брату Гарри почти пятьдесят тысяч долларов, а кредит в банке в Хараре приближался к десяти тысячам. Рима уже говорила ему, что управляющий банка очень хотел бы переговорить с ним, но в свой последний приезд в столицу Шон постарался с ним не встречаться.
   Ему было за сорок, а нажить он так ничего и не успел. Скорее всего отец был бы только рад, если бы он вернулся в семейный бизнес, но сейчас председателем правления был Гарри, а он скорее всего был бы не так уж и рад возвращению блудного брата.
   Он подумал о кондиционированных офисах, галстуках и темных деловых костюмах, о бесконечных совещаниях с юристами и инженерами, о пробках в часы пик и бензиновой вони города.
   Он вспомнил о философских взглядах отца, который, как, впрочем, и брат, считал, что человек должен начинать в компании с самого низа и «проложить себе путь наверх». Гарри начал прокладывать этот путь еще лет двадцать назад, к тому же он любил свое дело, а Шон терпеть не мог бизнеса.
   Он подумал о полумиллионе долларов. С такой кучей денег в заднем кармане он бы мог наплевать на управляющего банком, на Джеффри Мангузу, на Гарри Кортни, на весь остальной мир и с легкостью послать их куда подальше.
   Наконец он отвернулся от реки и направился по тропинке к палатке Джоба. Тот ел в одиночестве у костра, прислуживала ему самая молодая жена. Увидев приближающегося Шона, он коротко что-то ей бросил, и она ушла. Потом он снял с углей кофейник с кофе, налил кружку и добавил туда сгущенного молока из стоящей рядом банки.
   Шон присел на резную скамеечку и взял протянутую кружку. Потом он заговорил на сидебельском:
   – Что бы ты подумал о человеке, который отправился следом за Тукутелой в его потаенные места в болотах Замбези?
   – Человек столь глупый просто не заслуживает, чтобы о нем думали. – Джоб подул на кофе, чтобы остудить его, и они довольно долго просидели в молчании.
   Матату, который в это время спал в своей хижине неподалеку, видимо, почувствовал присутствие хозяина, проснулся и вылез наружу, сонно моргая и зевая на утреннем солнце, а потом примостился у ног Шона. Тот на мгновение положил руку на плечо маленького ндороба, и тот буквально затрепетал от удовольствия. Матату можно было и не спрашивать. Он в любом случае пошел бы с Шоном куда угодно, не задавая вопросов, без малейших колебаний. Поэтому Шон продолжал говорить только с Джобом.
   – Джоб, мой старый друг, мы знаем друг друга много лет. Позволь, я скажу тебе еще одну вещь, над которой ты можешь поразмыслить. Монтерро хочет продолжать охоту на этого слона и предлагает за это полмиллиона долларов. Что ты скажешь насчет полумиллиона долларов?
   Джоб вздохнул.
   – А что тут говорить! Когда выступаем?
   Шон стиснул его руку и поднялся.
   Рикардо все еще сидел за столом, перед ним стояла чашка кофе, а изо рта торчала сигара. Клодия сидела напротив, и они явно о чем-то спорили. Щеки девушки пылали румянцем, но стоило Шону появиться в палатке, как она замолчала.
   – Капо, – сказал Шон. – Ты просто понятия не имеешь, что нас ждет по ту сторону границы. Это почти то же самое, что во Вьетнаме, только американской армии там нет. Ты понимаешь?
   – Все равно я хочу туда, – упрямо заявил Рикардо.
   – Хорошо. Тогда вот мои условия. Ты подпишешь гарантийное письмо, в котором письменно подтвердишь, что всю ответственность за происходящее берешь на себя. Я ни за что не отвечаю.
   – Договорились.
   – Далее, я хочу письменное долговое обязательство на всю сумму, в случае твоей гибели оплачиваемое наследниками.
   – Неси бумагу и ручку.
   – А знаешь что, Капо? Да ведь ты попросту рехнулся.
   – Само собой, – улыбнулся Рикардо. – А ты, что ли, нет?
   – О, рехнулся еще при рождении! – расхохотался Шон, и они обменялись крепким рукопожатием. Затем Шон вновь посерьезнел. – Я хочу облететь те места на самолете, чтобы убедиться, что нас не ожидают какие-нибудь неприятные сюрпризы. Если там все чисто, мы пересечем границу сегодня же ночью. Это будет означать долгие переходы, причем пойдем мы налегке. Я хочу, чтобы мы управились за десять дней, не более.
   Рикардо согласно кивнул, и тогда Шон сказал:
   – А теперь советую отдохнуть. Силы тебе еще понадобятся.
   Он уже хотел было повернуться и уйти, когда заметил направленный на него полный ярости взгляд Клодии.
   – Я свяжусь по радио с Римой, чтобы она прислала сюда самолет. И уже завтра вы будете в столице. А там она посадит вас на первый же рейс в Анкоридж.
   Клодия уже собиралась ответить, когда Рикардо накрыл ее руки ладонью.
   – Хорошо, – сказал он. – Она уедет. Я позабочусь об этом.
   – Еще как уедет, – сказал Шон. – Уж, конечно, в Мозамбик мы ее с собой не возьмем.
* * *
   Шон заклеивал липкой лентой опознавательные знаки на крыльях и фюзеляже «бичкрафта», чтобы их не было видно с земли. Он удостоверился в том, что лента прочно держится на металлической поверхности и поток воздуха не сорвет ее. Тем временем Джоб проверил неприкосновенный запас на борту самолета на случай вынужденной посадки. Тяжелую двустволку Шона он заменил облегченной «30/06» с черным прикладом из стекловолокна.
   Они взлетели, и Шон сразу круто повернул на запад, удерживая самолет футах в пятидесяти от вершин деревьев. На коленях он держал карту и проверял каждый появляющийся впереди ориентир. Джоб сидел рядом, в кресле справа, а Матату – позади Джоба. Спустя столько лет Матату все еще боялся полетов, его часто укачивало. Поэтому Шон не захотел, чтобы тот сидел у него за спиной:
   – Этого глупого маленького пигмея снова будет тошнить на меня.
   Поэтому на сей раз пришлось рискнуть Джобу.
   Они достигли границы и полетели вдоль нее на север, внимательно осматривая разворачивающийся под ними пейзаж, но так и не заметили ни следов передвижения войск, ни каких-либо признаков присутствия человека вообще. Через полчаса на горизонте они заметили блеск воды – целое море, образованное возведенной на реке Замбези плотиной.
   – Кабора-Басса, – хмыкнул Шон.
   Гидроэлектростанцию – одну из крупнейших в Южной Африке – построили португальцы, незадолго до того как их колония обрела независимость.
   Южная Африка использовала все возможности электростанции, перегоняя энергию по энергосистеме на свои огромные шахты в Палаборе и Трансваале, а весь получаемый от ее продажи доход мозамбикские власти тратили на поддержание находящейся в крайне тяжелом положении экономики страны. Но в настоящее время Кабора-Басса не вырабатывала ни единого киловатта энергии. Высоковольтные линии, ведущие на юг, вывели из строя повстанцы, а правительственные войска были настолько деморализованы, что даже не пытались защитить команды ремонтников от постоянных нападений.
   – Сейчас турбины наверняка превратились в груды ржавого металлолома. Еще очко в пользу африканских марксистов, – усмехнулся Шон, развернув самолет на 180 градусов к югу. По этому курсу он и полетел дальше в глубь Мозамбика, двигаясь зигзагообразно, чтобы охватить большую площадь, и по-прежнему пытаясь обнаружить жилые поселения или подвижные войсковые соединения.
   Им попадались только клочки когда-то обрабатываемых земель, теперь заросшие сорняками и кустарником, выжженные деревни. Вокруг остовов домов без крыш не наблюдалось ни малейших признаков присутствия человека.
   Шон заинтересовался дорогой между Вилла де Маника и Кабора-Басса и пролетел вдоль нее около десяти миль. Самолет шел так низко, что они могли различить даже колеи, оставшиеся от множества когда-то проезжавших здесь колес, и растущие в них сорняки. Видимо, ни одна машина не проходила по ним уже многие месяцы, а возможно, и годы. Дренажная система была разрушена, мосты уничтожены, на обочинах чернели ржавые остовы сгоревших машин.
   Теперь пилот повернул на запад, ища место, которое все трое так хорошо помнили. Когда они подлетели ближе, Шон увидел два симметричных холма, которые они назвали Инхлозане – «девичья грудь». Южнее лежало место слияния двух небольших речек, в это время года представлявших собой цепочку зеленоватых лужиц, поблескивающих среди белого песка.
   Джоб указал вперед.
   – Смотрите!
   Матату на заднем сиденье, забыв о страхе высоты, тут же зашелся кудахтающим смехом и тронул Шона за плечо.
   – Инхлозане. Ты помнишь, бвана?
   Шон сделал круг над слиянием рек, все трое смотрели вниз. Сейчас ничто не напоминало о том, что здесь когда-то находился лагерь партизан. Последний раз они были здесь весной семьдесят шестого в качестве скаутов.
   При допросе одного из взятых в плен повстанцев выяснилось, что где-то в этом районе существует лагерь по подготовке партизан. Высшее родезийское командование направило для аэрофотосъемки местности один из реактивных «вампиров». Лагерь был тщательно замаскирован, использовались все возможности камуфляжа. Но родезийские наблюдатели были высококвалифицированными специалистами, большинство – бывшие служащие Королевских воздушных сил Великобритании. Не так уж сложно спрятать землянки, бараки – пусть даже в них живут сотни мужчин и женщин, – но практически невозможно скрыть связывающие строения тропинки. Ежедневно сотни людей снуют между жилыми бараками и хижинами, где проходят занятия. От столовых до уборных, от склада с дровами до реки, где берут воду. Сотни ног день за днем вытаптывают дорожки и тропинки, напоминающие узор прожилок на сухом листе.
   – Около двух, может быть, двух с половиной сотен, – заявил командир разведэскадрильи на организованном вскоре совещании. – Они там уже шесть месяцев, обучение почти закончено. Скорее всего ждут окончания дождей, чтобы начать действовать.
   Нападение двухсот хорошо обученных террористов могло поставить родезийские силы безопасности едва ли не в критическую ситуацию.
   – Опережающий удар, – приказал родезийский главнокомандующий, генерал Питер Уолс. – У вас сутки на подготовку плана нападения. Кодовое название операции – «Попай».
   Между скаутами Баллантайна и скаутами Селуса всегда было ожесточенное соперничество, поэтому Шон буквально торжествовал, когда для участия в наземной операции выбрали его команду, а не парней Селуса.
   Они летели на древней «дакоте». Пятьдесят человек в полном походном снаряжении теснились на скамейках вдоль бортов самолета, сидя на собственных парашютах. Негров и белых было почти поровну, но лица и тех и других, в разводах камуфляжной краски, выглядели практически одинаково. Прыгали с высоты трех тысяч футов. Парашют едва успевал раскрыться, а ноги уже касались земли. Десантники в шутку называли себя живыми бомбами.
   Район высадки находился на территории Мозамбика в двенадцати милях от лагеря партизан и в девяноста шести милях от границы. За час до заката все скауты были на земле. Триста человек собрались вместе и приготовились с наступлением ночи двинуться вперед.
   При свете луны они совершили марш-бросок. Груз каждого скаута равнялся приблизительно ста фунтам, причем большую часть этого веса составляли ручные пулеметы. После полуночи они добрались до реки и расположились в засаде на южном берегу, внимательно наблюдая за изрядно пересохшим руслом. На противоположном берегу, прямо напротив них, находился тренировочный лагерь.
   Шон и Джоб проползли вдоль берега. Шон лично проверил каждую позицию, шепотом разговаривая с людьми, каждого из которых он знал по имени. Остаток ночи скауты бодрствовали, лежа за пулеметами. Ночной ветерок доносил с противоположного берега запахи горящего дерева и готовящейся еды.
   На рассвете на другом берегу, в лесу, что скрывал лагерь, горн протрубил побудку. Скауты увидели, как в предрассветном сумраке среди деревьев замелькали человеческие фигуры.
   Через двадцать минут с запада, вместе с наконец прорезавшимся светом утра, налетели «вампиры» и буквально засыпали лагерь напалмовыми бомбами. Клубящиеся столбы оранжевого пламени в обрамлении какого-то адского черного дыма поднялись в небо, стирая краски рассвета. Жар и едкий химический запах напалма через несколько мгновений достигли и того берега, где залегли скауты. «Вампиры» сбросили бомбы только вдоль северной границы лагеря, чтобы стеной огня отрезать повстанцам путь к отступлению.
   Бомбардировщики «канберры» появились секунд через двадцать после исчезновения «вампиров». Они обрушили на лагерь дождь разрывных и фугасных бомб. Тяжелые взрывы взметали фонтаны грязи и мусора. Толпа уцелевших партизан, охваченная паникой, с криками выбежала из леса.
   Путь на север отрезал горящий напалм, поэтому партизаны кинулись на юг. Поток людей вливался в реку, прямо на ждущие их в лесу пулеметы. Шон позволил им подойти поближе, бесстрастно изучая бегущих. Женщин и мужчин было почти поровну, но в толпе трудно было определить, кто есть кто. Они не носили специальной формы. Кое на ком были шорты цвета хаки и футболки с портретами лидеров или напечатанными на груди лозунгами. Некоторые были в голубых джинсах и коротких куртках, третьи – в одном нижнем белье. Но большинство очень юные: подростки шестнадцати – девятнадцати лет. Напуганные, они, не разбирая дороги, слепо мчались вперед, спасаясь от пожара, напалма и фугасных бомб.
   Люди барахтались в воде, – песок на дне замедлял движения, – и все время оглядывались назад, на языки пламени, бушующие в лагере. Никто не замечал пулеметчиков, поджидающих их на противоположном берегу.
   Словно яма, заполненная крысами, русло реки кишело телами борющихся за жизнь людей. Когда первый из бегущих наконец выбрался на берег и начал взбираться по крутому склону, Шон пронзительно свистнул. Этот сигнал тотчас же заглушил грохот трехсот пулеметов.
   Годы войны закалили Шона, но сейчас даже ему показалась ужасной эта кровавая бойня. С близкого расстояния пулеметные очереди разрывали человеческое тело на куски, затем переходили к следующему. Белый песок, взметаемый выстрелами, стоял в воздухе плотной пеленой. Мечущиеся в пыли фигуры казались привидениями, которые внезапно растворялись, когда человек падал, сраженный очередью.
   Грохот выстрелов продолжался около четырех минут. Затем, когда не осталось ни единой мишени, все смолкло. Было расстреляно около пятнадцати тысяч патронов. Стволы пулеметов раскалились, как конфорки на плите, и теперь, остывая, тихонько потрескивали. Несмотря на то что скауты, казалось, оглохли от непрерывной стрельбы, они явственно слышали стоны и крики раненых.
   Шон снова свистнул. Отряд вышел на берег, и цепь стрелков двинулась вперед.
   Кортни приказал, чтобы в плен брали только офицеров и политкомиссаров. Пересекая реку, они добивали тех, кто подавал признаки жизни, приставляя дула винтовок прямо к голове. Один выстрел на каждого, чтобы быть уверенными, что партизаны не оправятся от ран и не будут потом нападать на родезийские фермы, отрубая руки и ноги тем из чернокожих поселенцев, которые отка– зывались снабжать их едой и женщинами. Когда в русле не осталось ни одного живого человека, скауты тщательно прочесали лагерь. В землянки бросали гранаты, хижины предварительно обыскивали в поисках документов и карт. Как все истинные марксисты, партизаны были помешаны на идее все протоколировать. Захват архива, в сущности, и являлся одной из основных целей операции «Попай».
   Шон, возглавлявший отряд, первым обнаружил штаб, находившийся в самом центре лагеря. Опознавательным знаком служил цветастый флаг, свисавший с флагштока перед хижиной.
   Входить через дверь было опасно. Шон дал длинную очередь вдоль тростниковой стены и нырнул головой вперед в окно. В комнате оказался высокий чернокожий человек в голубых джинсах. Он вытаскивал пачки документов из ящиков, которые заменяли шкафы, и сваливал их на полу, очевидно, намереваясь поджечь. При виде скаута он бросил бумаги, которые держал в руках, и потянулся к кобуре.
   Шон ударом ноги сбил его и, когда противник упал, огрел его прикладом пониже уха. Тотчас же рядом, словно улыбающийся гном, появился Матату и наклонился над потерявшим сознание партизаном, явно собираясь перерезать ему горло.
   – Подожди, – удержал его Шон. – Он нам еще пригодится.
   В этот момент в хижину ворвался Джоб, держа наготове тяжелый пулемет.
   – Отлично, капитан, – сказал Шон и приказал: – Возьми людей, чтобы перетащить весь этот хлам. Через двадцать минут здесь будут вертушки.
   Родезийским воздушным войскам отчаянно не хватало вертолетов, и для этой операции их было выделено только два. Один нагрузили захваченными документами. Почти пять тонн бумаги: списки террористических групп, их организация, основные объекты нападения, записи о поставках продовольствия, о денежном довольствии, тренировочные инструкции, коммунистическая пропагандист– ская литература, карты с планами операций и маршрутами отступления, планы борьбы армии повстанцев на будущее. Все это было самым настоящим сокровищем. Захват архива наносил повстанцам куда более ощутимый урон, чем несколько сот лежащих в русле реки убитых. Но это сокровище заняло драгоценный вертолет.
   Второй «алуэтт» Шон использовал для перевозки пленных и раненых. Среди скаутов оказалось больше потерь, чем он рассчитывал. Трое пострадали при приземлении: разорванные хрящи и растянутые связки. Пятеро были ранены несколькими наиболее сообразительными партизанами, которые успели оказать сопротивление. Один из повстанцев, притворившись мертвым, бросил гранату в цепь стрелков: один скаут был убит, двоих задело осколками. Скауты всегда забирали убитых, чтобы достойно похоронить товарищей, и тело погибшего уже упаковали в зеленый пластиковый пакет.
   Кроме раненых, на вертолете отправляли восемь человек, которые, возможно, являлись офицерами или политкомиссарами. Лидеры партизан не носили знаков отличия, но обычно их было легко узнать по более дорогой одежде, темным очкам, наручным часам и набору шариковых ручек в нагрудном кармане.
   Вертолет не мог вместить всех пассажиров, поэтому Шон вынужден был взять пятерых пленников с собой, выбрав тех, кто выглядел достаточно сильными, чтобы выдержать темп перехода скаутов. Среди них оказался и тот человек, которого Шон захватил в штабе.
   Через сорок пять минут после начала атаки вертолеты покинули лагерь, приготовились уходить и скауты. Скорее всего ФРЕЛИМО не будет торопиться с ответным ударом, думал Шон, но он не хотел рисковать. На берегу реки он осмотрел мертвую выжженную землю, где произошла кровавая резня. Времени, чтобы подсчитать количество убитых, не было, но это было и не важно. Воздушные скауты снова обследуют район, и примерные подсчеты можно будет произвести по фотографиям.
   – Не меньше пятнадцати сотен, – наконец решил Шон. Груды тел лежали рядами, словно свежескошенная пшеница, и над ними уже вилось серое облако мух.
   Шон отвернулся и крикнул:
   – Хорошо! Вперед!
   Первый отряд из пятидесяти человек бегом сорвался с места. Военные грузовики пересекут границу и вскоре встретят отряд, но людям все равно предстояло пройти около тридцати миль. Для десантников с полной выкладкой это был настоящий марафон. Хорошо хоть, что была расстреляна большая часть боезапаса, да и магазины почти опустели.
   Джоб торопливо подбежал к тому месту на берегу, где стоял Шон.
   – Пленник, которого мы захватили, полковник… Я узнал его. Это сам товарищ Чайна.
   – Ты уверен? – Впрочем, Шону не требовалось вторичного подтверждения. – Черт, если б знал, отправил бы его на вертушке.
   Товарищ Чайна возглавлял списки тех, кого разыскивали родезийские военные силы. Он командовал северо-восточным сектором, что приравнивалось в войсках повстанцев к званию генерал-майора, и был одним из самых удачливых их военачальников. У службы разведки имелось к нему много вопросов, и он мог рассказать много интересного.
   – Проверь, чтобы его надежно охраняли, – коротко приказал Шон. – В общем, обращайся с ним, как с молодой женушкой.
   – Чайна отказывается идти, – сказал Джоб. – Мы не можем пристрелить его и не можем нести его, он это знает.
   Шон быстро зашагал к тому месту, где стояли охранники и пленник. Чайна сидел на корточках, руки были заложены за голову.
   – Быстро встать и вперед! – приказал Шон. Вместо ответа товарищ Чайна плюнул ему на ботинки. Шон расстегнул кобуру, вытащил «Магнум-357» и приставил его к виску пленника.
   – Вставай, – повторил он. – Это твой последний шанс.
   – Ты не выстрелишь, – ухмыльнулся Чайна. – Не посмеешь.
   Шон выстрелил. Дуло пистолета было направленно поверх плеча, а ствол прижат к уху.
   Товарищ Чайна вскрикнул и обеими руками схватился за ухо. От выстрела лопнула барабанная перепонка, и тут же у него между пальцами показалась тонкая струйка крови.
   – Вставай! – сказал Шон, и Чайна, все еще держась за ухо, снова плюнул. Шон приложил дуло к другому его уху.
   – А после ушей мы возьмем острый прут и поработаем над твоими глазами.
   Товарищ Чайна медленно поднялся.
   – По двое, шагом марш! – принял командование Джоб и подтолкнул Чайну в спину.
   Шон еще раз окинул взглядом поле боя. Все было сделано быстро и чисто – то, что у скаутов принято называть «большой убой».
   – Ладно, Матату, – мягко сказал Шон. – Пора домой. – И маленький ндороб побежал впереди него.
   Когда товарищ Чайна споткнулся и упал, корчась от приступа боли, Шон вколол ему дозу морфия из аптечки и дал воды из своей фляжки.
   – Для солдата революции, который убивает детей и отрубает ноги старухам, наш поход должен казаться приятной прогулкой в парке, – сказал ему Шон. – Соберись, Чайна, или я вообще отстрелю твои уши. – Он и Джоб взяли пленника под руки, поставили на ноги и некоторое время – пока не начал действовать морфий – почти несли его. При этом они сохраняли темп колонны скаутов, которые бежали через лес по каменистым холмам.
   – Вы убили сегодня несколько сотен наших людей. – Морфий развязал Чайне язык. – Да, одну битву сегодня вы выиграли, полковник Кортни, но завтра мы выиграем войну. – Его голос звучал хрипло, и в нем слышались нотки уверенности и правоты.
   – Откуда ты знаешь мое имя? – удивленно спросил Шон.
   – Вы популярны, полковник, вернее сказать, непопулярны. Под вашим командованием эта свора псов-убийц стала еще опаснее, чем под предводительством самого Баллантайна.
   – Благодарю за комплимент, старина. Не слишком ли рано ты объявляешь победу?
   – Выигрывают войну те, кто контролирует страну ночью.
   – Мао Цзэдун, – улыбнулся Шон. Очень подходящая цитата.
   – Мы контролируем эту страну, мы скрываемся в ваших городах и деревнях. Белые фермеры пали духом, их жены устали от войны. Черные поселенцы почти открыто сочувствуют нашему делу. Великобритания и весь мир против вас. Даже в самой Южной Африке и те немногие, кто еще за вас, разочаровываются в борьбе. Скоро, очень скоро…
   Они бежали и спорили. Шон не мог побороть невольного восхищения своим пленником. Чайна обладал острым живым умом, превосходно владел английским и разбирался в политике и военной тактике. Он был в отличной физической форме, очень вынослив. Шон чувствовал, как напрягались стальные мускулы на его руке, когда поддерживал его. Немногие смогли бы выдержать такой темп марша, испытывая боль от разорванной перепонки.
   «Из него вышел бы отличный скаут, – думал Шон. – Вот если бы нам удалось перевербовать его!»
   Ведь многие ценные сотрудники, работающие сейчас на Шона, являлись бывшими партизанами, умело перевербованными родезийской разведкой.
   Пока они бежали, Шон пристально изучал Чайну. Он был на несколько лет моложе Шона. Точеные черты жителя нильской долины, скорее эфиопские, чем машонские. Узкий нос с широкой переносицей, губы – четко очерченные, а не широкие и вывернутые, как у большинства негров. Даже морфий не смог затуманить блеска мысли в больших темных глазах. Он был красив, при этом наверняка жесток и безжалостен – без этого ему бы нипочем не достигнуть его нынешнего положения.
   «Да, он мне нужен, – наконец решил Шон. – Бог мой, да он стоит целого полка! – И полковник еще крепче стиснул руку пленника жестом собственника. – Малыша обработают по полной программе».
   В середине дня авангард наткнулся на патруль ФРЕЛИМО, который бойцы смели с дороги, даже не замедляя бега. Когда мимо пробегал основной отряд, тела в пятнистом камуфляже лежали на обочине дороги.
   Скауты встретились с автоколонной уже после полудня. Грузовики сопровождало несколько бронетранспортеров. Встречающие привезли в переносных холодильниках охлажденное пиво, показавшееся людям, которые покрыли семьдесят две мили за семь часов, настоящим нектаром.
   Шон протянул банку товарищу Чайне.
   – Извини за ухо, – сказал он и отсалютовал жестяной банкой.
   – Я бы поступил с тобой так же, – одними губами улыбнулся Чайна, но глаза остались непроницаемы. – Ну, за встречу? – предложил он тост.
   – За эту, и за следующую, – согласился Шон и вскоре передал Чайну в руки отряда охранников под командованием белого сержанта. Затем он забрался в головную машину, чтобы завершить вывод отряда с вражеской территории.
   Шон отдал команду трогаться, и через десять с половиной часов после начала атаки они вернулись на базу. Ян Смит, премьер-министр, лично вышел на связь, чтобы поздравить полковника Кортни и сообщить о награде – пряжка к серебряному кресту.
   Шон узнал о побеге товарища Чайны, только когда колонна прибыла вечером в лагерь.
   По-видимому, Чайна разрезал брезентовый верх грузовика и ускользнул, пока охрана дремала. Скованный наручниками, он выпрыгнул из машины, которая шла на полной скорости. Из-за пыли, поднимаемой колесами грузовика, беглеца не заметили, а он тем временем откатился под высокие стебли слоновьей травы на обочине, в которых и скрылся.
   Два месяца спустя Шон увидел рапорт разведки, в котором указывалось, что именно Чайна стоял во главе нападения и уничтожения конвоя с продовольствием на дороге Монт-Дарвин.
   – Да, Матату, я все помню, – ответил Шон на вопрос африканца и, прежде чем развернуть «бичкрафт», сделал еще один круг над местом, где находилась база террористов.
   Ему еще не приходилось залетать так далеко на юг, до самой железной дороги, соединявшей порт Бейра с границей Зимбабве, у которой не было собственного выхода к морю.
   Эта территория как раз и являлась основным центром сосредоточения активности регулярных подразделений и повстанцев. Местность буквально кишела отрядами ФРЕЛИМО и войсками Зимбабве, причем обе стороны имели на вооружении ракеты «РПД». И те и другие с радостью расстреляли бы самолет без опознавательных знаков, летящий на низкой высоте.
   – Все вроде спокойно, значит, можно рискнуть, – обратился Шон к Джобу. Тот кивнул.
   – Да, кажется, границу не охраняют.
   – Так значит, за полмиллиона попробуем? – поинтересовался Шон. Джоб лишь усмехнулся в ответ.
   – Пролетим еще немного вперед, а потом домой, – сказал Шон.
   Приходилось строго держаться курса и внимательно наблюдать за местностью. Шон пересек границу и теперь шел на бреющем полете, чтобы найти место, где днем раньше они наткнулись на следы браконьеров. Оттуда с помощью Матату, который, вытянув шею, то и дело указывал пальцем направление, они быстро нашли и плоскогорье, и долину, где столкнулись с бандой браконьеров и обстреляли их. С воздуха расстояние казалось куда меньше, чем на земле.
   Матату направлял Шона по следу, оставленному старым слоном и ведущему к границе. Казалось, что на чувстве ориентации ндороба совершенно не сказывалось то, что они находились в воздухе, а не на земле. Шон летел по указанному курсу.
   – Мы возвращаемся на территорию Мозамбика, – наконец заявил Шон, делая какие-то пометки на карте.
   – Туда. – Матату привстал и указал на след, чуть севернее. Шон не стал спорить и взял на несколько градусов левее.
   Через некоторое время Матату потребовал слегка повернуть на юг.
   – Маленький пигмей так чувствует тропу старого самца, будто сам думает, как слон, – удивленно размышлял Шон. Тут Матату издал ликующий вопль и начал настойчиво тыкать пальцем в боковой иллюминатор.
   Внизу промелькнуло русло еще одной высохшей реки. Шон увидел цепочку следов, глубоко отпечатавшихся на поверхности и похожих на горошины на светлом песке. Несмотря на то что Шон работал с Матату уже много лет, он снова был поражен. Руководствуясь одной лишь интуицией, Матату следовал за слоном до этой переправы через реку. Просто сверхъестественное чутье!
   Шон сделал круг над следами, заложив такой крутой вираж, что крыло опустилось почти перпендикулярно земле.
   – Куда теперь? – обернулся назад Шон. Матату тронул его за плечо и указал вниз по течению реки. Шон подчинился и полетел туда, куда указывал маленький скрюченный палец пигмея.
   В миле впереди сухое русло заканчивалось небольшим водоемом, в котором еще сохранилась вода после дождей. Среди высоких верхушек окружающего водоем тростника показалась, подобно серому киту среди зеленых волн, покатая спина слона.
   Они подлетели ближе, и тут слон услышал шум двигателя «бичкрафта». Он поднял голову, расправил уши и развернулся, чтобы взглянуть на источник шума. Сидящие увидели бивни животного, два полумесяца знаменитой слоновой кости. Шона снова поразило совершенство формы, изгиб и симметрия бивней.
   Самолет промчался над животным, и люди едва успели рассмотреть слона, но его образ четко запечатлелся в памяти Шона. Полмиллиона долларов и эти бивни. Шон не раз рисковал жизнью за куда меньшее вознаграждение.
   – Может, вернемся и посмотрим еще раз? – предложил Джоб, выворачивая шею, чтобы увидеть оставшегося позади великана.
   – Нет, – покачал головой Шон. – Не стоит его беспокоить без нужды. Мы знаем, где его найти, этого достаточно. Летим назад.
* * *
   – Полмиллиона долларов, которые ты выбрасываешь на ветер, принадлежат мне, – заявила отцу Клодия.
   – С чего ты это взяла? – спросил Рикардо. Он лежал на походной койке, одетый лишь в шелковые штаны от пижамы, без рубашки и обуви. Клодия заметила, что волосы на теле отца все еще темны, упруги и густы, только на груди появился островок седины.
   – Ведь это мое наследство, – вежливо объяснила она. – Значит, ты профукиваешь мое наследство, папа.
   Рикардо усмехнулся. Словно наглый и напористый адвокат, она явилась в его палатку, чтобы возобновить спор, который, как он считал, был закончен еще в столовой за завтраком.
   – Я вовсе не собираюсь отдавать все деньги в твое распоряжение. Так что самое меньшее, что ты можешь сделать, это позволить отцу наслаждаться ими сейчас. По результатам последнего аудита, юная леди, и согласно завещанию, вы получите тридцать шесть с хвостиком миллионов долларов, которые перейдут к вам после уплаты всех налогов. Спешу также добавить, что все до последнего гроша вложено в ценные бумаги. Даже самые опытные адвокаты не доберутся до них. Я вовсе не желаю, чтобы деньги, заработанные моим трудом, ты по дурости передала одному из этих своих благотворительных фондов.
   – Папа, ты ведь отлично знаешь, что меня интересуют вовсе не деньги. Просто я хочу участвовать вместе с тобой в охоте на слона. Я приехала в Африку, полагая, что буду участвовать во всем. Таковы были условия нашей сделки.
   – Повторяю еще раз, тезоро, мое сокровище. – Отец называл ее этим детским прозвищем только в порыве нежности или когда бывал до крайности раздражен. – В Мозамбик ты не пойдешь.
   – Так ты, значит, отказываешься от своего слова? – с укором спросила отца Клодия.
   – Причем без малейших угрызений совести, – уверил ее отец, – как и всегда, когда речь идет о твоем счастье или безопасности.
   Она вскочила с парусинового шезлонга и начала кружить по палатке. Отец смотрел на дочь с затаенным удовольствием. Сейчас она скрестила руки на груди и сильно хмурилась, но на гладкой матовой коже не было заметно ни морщинки. Она была страшно похожа на Софи Лорен в юности – его любимую актрису. Наконец Клодия остановилась рядом с койкой и сверху вниз в упор уставилась на отца.
   – Ты же знаешь, что я так или иначе всегда добиваюсь чего хочу. Почему бы тебе не облегчить мне задачу и просто не сказать, что я еду с вами?
   – Мне очень жаль. Прости, тезоро, но ты с нами не едешь.
   – Что ж. – Она глубоко вздохнула. – Не хотела я этого делать, но ты просто не оставил мне выбора. Я понимаю, что значит для тебя эта поездка, за что ты готов заплатить такую огромную сумму, но если ты не возьмешь меня, – а я имею право находиться рядом с тобой, более того, это моя обязанность, – то я не пущу и тебя.
   Рикардо лишь беззаботно улыбнулся.
   – Я расскажу Шону Кортни то, что узнала от доктора Эндрюса.
   Одним гибким быстрым движением Рикардо Монтерро вскочил на ноги и схватил дочь за руки.
   – Что рассказал тебе доктор Эндрюс? – Его голос, звенящий от напряжения, резал, как бритва.
   – Он рассказал, что прошлой осенью в ноябре у тебя обнаружили на руке темное пятно. У этой штуки красивое, словно у девушки, имя – меланома. Ты успел запустить болезнь. Доктор Эндрюс сделал операцию и удалил пятно с кожи, но онколог классифицировал ее как пятую степень, то есть от шести месяцев до года жизни, папа. Вот что я знаю.
   Рикардо Монтерро устало опустился на кровать и внезапно ослабшим голосом спросил:
   – Когда ты узнала?
   – Шесть недель назад. – Клодия села рядом. – Именно поэтому я согласилась лететь с тобой в Африку. Я не хочу покидать тебя ни на один день из тех, что остались. Именно поэтому я и отправлюсь с тобой в Мозамбик.
   – Нет. – Он покачал головой. – Я тебе не позволю.
   – Тогда я скажу Шону, что болезнь в любой момент может поразить твой мозг.
   Ей не стоило вдаваться в эти подробности. Эндрюс очень четко описал различные варианты развития болезни. Если она затронет легкие, наступит смерть от удушья. Если пострадают мозг или нервная система, результатом станет полный паралич или психическое расстройство.
   – Ты не сделаешь этого, – сказал отец, качая головой. – Это мое последнее желание, то, что я действительно хочу сделать. Неужели ты лишишь меня этой радости?
   – Без малейших угрызений совести, – ответила Клодия его же словами, – если ты лишишь меня права находиться рядом с тобой последние дни твоей жизни. Это обязанность любящей дочери.
   – Но я не могу позволить тебе ехать со мной. – Он закрыл лицо ладонями. Этот жест отчаяния вызвал жалость, но Клодия собрала всю решительность, чтобы не поддаться.
   – А я не могу позволить тебе умереть одному, – ответила она.
   – Ты не понимаешь, как эта поездка важна для меня, как она нужна мне. Последнее, что я хочу сделать на земле. Ты не понимаешь, иначе не останавливала бы меня.
   – А я и не останавливаю, – мягко заметила Клодия. – Я очень хочу, чтобы твое желание исполнилось, но только позволь мне быть с тобой.
   В этот момент оба почувствовали слабое дрожание воздуха и одновременно посмотрели на небо.
   – «Бичкрафт», – пробормотал Рикардо. – Шон возвращается на свой аэродром. – Он взглянул на наручные часы. – Он будет здесь через час.
   – И что ты ему скажешь? – спросила Клодия. – Скажешь, что я еду с вами?
* * *
   – Нет! – бушевал Шон. – Ни черта она не поедет. Забудь об этом, Капо. Она не поедет, и точка, черт подери!
   – Я набираю стрелков, – спокойно ответил Рикардо. – Я сказал, она поедет, значит так и будет.
   Они стояли рядом с «тойотой». Рикардо и Клодия встретили Шона на въезде в лагерь. Шон глубоко вздохнул и посмотрел на отца и дочь, которые стояли перед ним, одинаково упрямые и несговорчивые.
   Он снова собрал всю силу легких, чтобы заорать, но потом с усилием сдержался.
   – Сам подумай, Капо. Ты же разумный человек. – Он сбавил тон. – Ты же понимаешь, что это невозможно.
   Отец и дочь, объединенные общей целью, по-прежнему молча смотрели на него.
   – Там война. Я не могу взять ее.
   – Клодия едет с нами.
   – Черта с два она едет!
   – А что вас, собственно, так волнует? То, что я женщина? Я могу делать все, что может мужчина, – наконец заговорила молчавшая до этого Клодия.
   – Можете мочиться стоя? – Шон хотел заставить ее смутиться, вывести из себя, но она словно не заметила грубости и как ни в чем не бывало продолжала:
   – Я могу делать большие пешие переходы, переношу жару и мух цеце. Я подготовлена ничуть не хуже, чем отец.
   Шон подчеркнуто проигнорировал ее слова, отвернулся и обратился к Рикардо:
   – Как отец, ты не можешь позволить ей это. Представь себе, что с ней может случиться, если она попадет в лапы головорезов РЕНАМО.
   Он увидел, что Рикардо готов поддаться, но и Клодия тоже заметила это и, прежде чем он успел бы сдаться, взяла отца за руку и решительно сказала:
   – Либо я еду, либо никто не едет, и тогда прощайтесь со своими деньгами, полковник Шон Кортни.
   Она попала в точку, это было главное – полмиллиона долларов. Она победила, и они оба это знали. Но Шон не мог отступить так просто, поэтому попытался еще раз.
   – Кто здесь командует, Капо? Чьи приказы я выполняю, твои или ее?
   – Это не сработает. – Клодия говорила спокойно, хотя всей душой желала бы вцепиться ему в лицо ногтями и зубами и изодрать его в клочья. Издевка все еще звучала в ушах. – Мы с отцом обо всем договорились. Либо мы едем вдвоем, либо отменяем сделку. Так ведь, папа?
   – Боюсь, что так, Шон. – Рикардо выглядел усталым и подавленным. – Это не обсуждается. Хочешь получить деньги – бери Клодию с нами.
   Шон резко развернулся на каблуках и зашагал к лагерю. Через несколько шагов он остановился, держа руки в карманах.
   Разговор на повышенных тонах привлек внимание слуг в лагере. Они толпились около столовой, выглядывали из дверей и окон хижин. На лицах отражалось опасение, смешанное с любопытством.
   – Какого черта таращитесь? – гаркнул он на них. – Работы, что ли, нет? – Слуги тотчас исчезли.
   Шон развернулся и медленно подошел к «тойоте», где все еще стояли Рикардо и Клодия.
   – Хорошо, вы поедете, – заявил он, холодно глядя на Клодию. – Можете себе хоть шею свернуть, но на мою помощь не рассчитывайте.
   – И не подумаю, – сладким голосом ответила она, зная, что это разозлит его больше, чем открытое торжество. Оба знали, что перемирие кончилось.
   – Мне нужно подготовить кое-какие бумаги, Капо. – Шон направился в столовую, больше не оглядываясь.
   Двумя пальцами Шон печатал на старом портативном «Ремингтоне» заявления, одно от имени Рикардо, другое – от имени его дочери. Каждое начиналось со слов: «Настоящим подтверждаю, что полностью сознаю опасность, которой подвергаюсь, и противозаконность…» Затем он напечатал расписку, которую должен был подписать Рикардо, позвал Джоба и повара, чтобы они засвидетельствовали подпись. Копии бумаг он запечатал в конверт, адресованный Риме в харарский офис, и запер их в маленьком стальном сейфе, стоящем в углу палатки.
   – Что ж, за дело, – вслух сказал он.
* * *
   Браконьерская экспедиция состояла из троих белых, Джоба, Матату, Пумулы и коренастого бородатого охотника по имени Дедан.
   – Нас достаточно много, но ведь и бивни весят по 130 фунтов каждый, – объяснял Шон. – Матату слишком мал и помочь не сможет. Чтобы донести бивни, понадобится четверо взрослых мужчин.
   Прежде чем грузить снаряжение в «тойоту», Шон приказал выставить рюкзаки, лично открыл и проверил содержимое каждого. Клодия бурно протестовала, когда он открыл ее рюкзак.
   – Это вторжение в частную жизнь!
   – Так обвините меня через Верховный Суд, лапочка, – заявил Шон и бесцеремонно выбросил всю косметику, оставив только три тюбика увлажняющего средства и лосьон от солнечных ожогов.
   – Одна смена белья, – приказал он, вытаскивая полдюжины трусиков. – Зато носков понадобится две-три пары. Так что советую взять.
   Вытащив упаковку «Тампакс», он холодно заметил:
   – Значит, говорите, «все, что может мужчина, и еще кое-что»? – И добавил: – Упаковка занимает много места, поэтому упакуйте их по отдельности. – Ее плохо скрываемый гнев доставил ему невеселое удовольствие.
   К тому времени, как они закончили, осталось только самое необходимое, и вес багажа значительно уменьшился. Рюкзаки распределили между участниками экспедиции в соответствии с силой и выносливостью. Шон, Джоб, Пумула и Дедан несли по шестьдесят фунтов, Рикардо и Матату по сорок, а Клодия двадцать пять.
   – Я могу нести и больше, – протестовала она. – Дайте мне сорок фунтов, как Матату.
   Шон даже не потрудился ответить.
   – Кроме того, я ем в два раза меньше, чем любой из вас. – Но Шон уже отвернулся, чтобы проследить за погрузкой «тойоты».
   Когда они выехали из лагеря, в запасе оставалось еще два часа до наступления темноты. Шон гнал машину, отчасти изливая таким образом раздражение от присутствия Клодии, и пассажиров на задних сиденьях немилосердно швыряло из стороны в сторону. Кроме того, Шон хотел оказаться на контрольной точке до наступления ночи.
   Через некоторое время, немного успокоившись, Шон наконец заговорил:
   – Прежде чем мы начнем нашу экскурсию в мозамбикский рай пролетариата, эту сияющую жемчужину африканского социализма, думаю, вам следует ознакомиться с некоторыми фактами и цифрами.
   Поскольку никто вроде бы ничего не имел против, он продолжал:
   – До 1975 года Мозамбик был португальской колонией. Почти пять столетий португальцы управляли страной и обеспечивали счастье и процветание почти пятнадцати миллионов душ. В отличие от британских и немецких колонистов, они вполне терпимо относились и к смешанным бракам. В результате возникла довольно большая прослойка мулатов, а при проводимой официальной политике – так называемой «ассимиладо» – каждый цветной, если он принимал некоторые стандарты цивилизации, считался равным белым и полноправным португальцем. Все работало очень хорошо, так поступили затем многие колониальные страны, особенно страны, входившие в Британскую империю.
   – Чушь собачья, – четко выговорила Клодия. – Дешевая пропаганда англичашек.
   – Англичашек? Я бы вам советовал не торопиться с выводами. Африканцы и индийцы живут сейчас куда хуже, чем во времена империи, а если ты цветной в Мозамбике, значит, ты живешь в сто раз хуже.
   – По крайней мере они свободны, – отрезала Клодия. Шон рассмеялся.
   – Свободны? Их экономика построена на широко известных социалистических принципах хаоса и разрушения. Это привело к ежегодному десятипроцентному росту теневой экономики со времени ухода португальцев. Внешний долг в два раза превышает годовой доход страны. Система образования полностью развалена, и только пять процентов детей регулярно посещают школу. На сорок пять тысяч населения приходится один доктор. Только один человек из десяти пьет чистую питьевую воду. Детская смертность – триста сорок из каждой тысячи новорожденных. Хуже живут только в Афганистане и в Анголе. Но, как вы говорите, они свободны. Конечно, вам в Америке, где люди едят пять раз в день, легко рассуждать о свободе. Но в Африке набитый желудок ценится куда больше.
   – Не может же все быть так плохо, – возразила Клодия.
   – Нет, – согласился Шон. – Все еще хуже. Я не упомянул про гражданские войны и СПИД. Когда португальцы ушли, она передали власть диктатору Саморе Машелу и его партии ФРЕЛИМО. Машел открыто проповедовал марксизм. Он просто душой не принимал всей этой чуши с выборами. Его методы руководства довели страну до нынешнего состояния и до появления движения Национального Сопротивления Мозамбика, которое друзья и сподвижники называют РЕНАМО. О нем почти ничего не известно: ни каковы его цели, ни кто его лидеры. Нам известно лишь, что они контролируют большую часть страны, особенно север, и то, что это здоровенная банда совершенно безжалостных типов.
   – РЕНАМО – Народный Фронт Освобождения Мозамбика, который снабжает, поддерживает и контролирует Претория, – поделилась сведениями Клодия. – Создан для свержения правительства и дестабилизации ситуации на юге.
   – Неплохо, неплохо, – одобрительно кивнул Шон. – Заметно, что вы внимательно изучали материалы Организации Африканского Единства и даже усвоили их жаргон. Если бы только у Южной Африки имелись военные и технические возможности, чтобы создать и поддерживать все это, то она была бы не только сильнейшей страной на континенте, но и управляла бы всем миром.
   – Я и забыла, что вы подданный мощного государства. Вы даже и не пытаетесь скрыть своего превосходства и расовой нетерпимости. А на самом деле все очень просто: ваше правительство и насаждаемая вами расовая дискриминация – настоящее проклятие для Африки.
   – Конечно, ведь это мы виноваты во всем: в эпидемии СПИДа, в голоде в Эфиопии, и в Анголе, и в Мозамбике, в падении правительств Уганды и Замбии, в небывалом размахе коррупции в Нигерии и Заире – все это грязные южноафриканские происки. Мы даже умудрились прикончить Машела. Это мы спаивали экипаж русского «Туполева» и с помощью наших изощренных методов в конце концов завербовали их… Это то, что считают правдой ООН и ОАЕ.
   – Заткнитесь, а! – вмешался Рикардо Монтерро. – С меня хватит. Заткнитесь оба.
   – Извини, – улыбнулся ему Шон. – Похоже, меня занесло. Просто хочу, чтобы вы знали, что ожидает нас при переходе через границу. Остается лишь надеяться, что нам не придется встретиться ни с ФРЕЛИМО, ни с РЕНАМО. Выбирать не придется. И у тех и у других пули одинаковые.
   При этих словах Шон почувствовал легкое покалывание в кончиках пальцев, от волнения кровь быстрее побежала по жилам и улучшилось настроение. Он уже чувствовал знакомую дрожь нетерпения: снова лицом к лицу со смертельной опасностью, и присутствие девушки его уже больше не раздражало, а, наоборот, усиливало предвкушение приключений. Недовольство постепенно испарилось. Теперь Шон был даже рад, что Клодия рядом, а не на пути к Аляске. Он вел машину в полном молчании. Чем ближе они подъезжали к границе, тем напряженнее становилась тишина.
   Шон обернулся, они переглянулись с Джобом, и тот согласно кивнул.
   – Ну вот, леди и джентльмены, приехали, – спокойно сказал Шон, – Все меняется! – Он подрулил к тому месту, где дорогу пересекала каменная гряда.
   – Где мы? – спросил Рикардо.
   – Настолько близко к границе, насколько возможно подъехать к ней в безопасности – милях в трех. Отсюда топаем на своих двоих.
   Рикардо уже собирался выходить, когда Шон резко бросил:
   – Осторожно, Капо, старайся наступать на камни и не оставлять следов.
   По одному они вылезли из машины, каждый со своим рюкзаком, следуя инструкции Шона ступать след в след. Матату вышел последним и отправился назад, заметая следы сухой веткой и уничтожая любые признаки того, что здесь были люди.
   Из лагеря сюда с ними поехал повар, чтобы отогнать грузовик обратно.
   – Ступай с миром, мамбо! – крикнул он, разворачивая машину.
   – С миром? Вряд ли получится! – засмеялся Шон и отослал его взмахом руки. Затем обратился к Джобу:
   – Вперед, не оставляя следов!
   Ни Рикардо, ни Клодия не наблюдали раньше процедуры «неоставления» следов. Обычно во время охоты они свободно преследовали добычу. Сейчас группа шла индейской цепочкой: Джоб во главе, а остальные ступали точно ему в след. Замыкал цепочку Матату, виртуозно уничтожая все признаки прохождения отряда. Он аккуратно клал на место сместившиеся заросшие лишайником камни, возвращал в исходное положение стебли травы, легко касался земли сухой веткой, подбирал листья, упавшие с низко висящих ветвей, или поврежденные растения, на которые наступила нога человека.
   Джоб избегал звериных троп и мягкой земли, выбирая самые причудливые маршруты, но двигаясь при этом удивительно быстро. Уже через полчаса Клодия почувствовала, что между лопаток и на груди в вырезе футболки выступила испарина.
   Наконец Джоб привел их на вершину холма. Шон сделал знак пригнуться, чтобы не выделяться на фоне закатного неба.
   Наблюдая за действиями Пумулы и Дедана, Рикардо негромко заметил:
   – Они, кажется, знают, что делать. – Двое охотников расположились на флангах, даже не получив приказа.
   – Да, – между ним и Клодией появился Шон, используя в качестве прикрытия низкий кустарник. – Они служили в разведвойсках, так что им не привыкать.
   – Почему мы остановились именно здесь? – спросила Клодия.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →