Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый раз, когда Бетховен садился писать музыку, он налил ледяной воды на голову.

Еще   [X]

 0 

Многоточие сборки (Андреева Юлия)

История – многозначное слово, но во всех его значениях живет само Время.

Год издания: 2010

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Многоточие сборки» также читают:

Предпросмотр книги «Многоточие сборки»

Многоточие сборки

   История – многозначное слово, но во всех его значениях живет само Время.
   Автор пишет историю своей жизни, которая, в свою очередь, неотделима от истории города и страны. Вдобавок, в повествовательную ткань "Многоточия сборки", искусно вплетены истории об известных и весьма интересных людях, которые сами давно принадлежат истории, но при этом наши с вами современники: Гаррисон, Бродский, Курехин, Михалков... Не лишним будет напомнить, что и рассказывают их наши современники, люди также интересные и весьма известные: Адасинский, Балабуха, Сидорович, Смир, Хаецкая, О`Санчес…
   Однако, главный "историк", вдохнувшей жизнь, любовь и талант в лежащую перед вами книгу – это ее автор, известный писатель Юлия Андреева.


Юлия Андреева Многоточие сборки

   Окна комнаты выходили на храм Спаса на Крови, храма, в котором никогда не звонили колокола, отчего дом долгие годы не мог наполниться мелодичным звоном, превратившись в музыкальный инструмент, отражающий звуки и передающий их чуть измененными дальше. Храм, из которого сделали склад, храм к которому всю ночь, как всю жизнь, идет одинокий человек. – Образ в рассказе Сергея Арно, где человек всю ночь идет к храму, а храм оказывается обыкновенным складом.
   Но если Божий дом превратили в склад, где же тогда живет Бог?

   Я помню квартиру на канале Грибоедова с непоющим храмом и неподвижными водами и совсем не помню переезда на Гражданку, где живу и сейчас.
   Память избирательна.

Дедушка

   Я мало знаю о нем, наверное, только то, что рассказывал сам дедушка. Точнее, что запомнила из множества рассказов я. Детская память...
   Дед мечтал стать актером и стал. Причем играл не где-нибудь, а в Пушкинском театре («Александринке»). Правда, больших высот не достиг, но после того, как удалось сыграть переодетого женщиной разведчика, решил, что все, что он мог пожелать сам себе в театре, он осуществил: карьеры большого актера ему все равно не достичь, а оставаться вечно на вторых ролях было не в его духе. Приняв решение, он оставил сцену ради науки. Бесповоротно оставил. Буквально все поставил на кон и… Стране были нужны молодые ученые, дед все бросил и рванул туда. Думаете, не получилось? Куда там.
   Я теряю своего дедушку на несколько лет и нахожу его кандидатом физико-математических наук. Дед работал в Главной геофизической обсерватории им. Воейкова. Написал несколько учебников.
   Лет пять назад в гости к брату приезжал его армейский сослуживец; оказалось, что он учился в гидрометеорологическом институте и там до сих пор занимаются по учебникам моего дедушки.
   На самом деле об этой стороне жизни Николая Фаддеевича Котова я знаю еще меньше, нежели о театре.
   После войны дед пропал. Его жена, моя бабушка, получила письмо о том, что он якобы пропал без вести. А дед – живой и невредимый служил шесть лет в Маньчжурии. Вот как бывает.
   Вообще за всю войну, по словам самого же дедушки, он не получил ни одного ранения, только странную контузию. Однажды во время грозы он стоял у окна, и тут прямо от батареи парового отопления ему по ногам шибануло током. Некоторое время после этого он не мог ходить и говорить, но быстро пошел на поправку и снова был как новенький.
   Будучи на пенсии дедушка ставил спектакли на любительской сцене, устраивал концерты, ухаживал за садом и огородом, писал стихи. В общем, ему было чем заняться.
   Часами он мог читать мне Волкова или же, когда мы оба уставали, рассказывал о замыслах театральных постановок, которые планировал. Описывал, как видит декорации, разъяснял сложные места некоторых пьес.
   Он занимался йогой и мог показать весьма убедительные приемы владения своим телом.
   В моей памяти дед был и остается совершенно волшебным, сказочным существом.
   Эх, таких больше нет!..

О большом в малом, или По какому поводу не стоит ставить спектакль

   И вот с какого-то определенного времени соседи начинают слышать, будто бы у них над головами стучат копыта!
   Сначала думают – показалось, потом решают, что у соседа гости и кто-то ходит на каблуках. Выдвигаются даже предположения о черте, которого вызывает по ночам мужик сверху.
   В конце концов обращаются в милицию, и тут выясняется, – лицо дедушки розовеет, серые глаза чуть ли не искрятся.
   – Что выясняется? – я невольно прикрываю рот ладонью. Версия с чертом кажется мне наиболее правдоподобной.
   – Выясняется, что у него в квартире… – дед выдерживает королевскую паузу, – лошадь!
   – Лошадь?! – не могу поверить я.
   – Ну да, лошадь.
   – На пятом этаже?
   – Именно на пятом. Если точнее, даже чуть выше – на чердаке. И вот теперь отгадай, как она туда попала?
   Я делаю несколько слабых, неудачных попыток. Дед ликует. Наконец, когда я, ничего не придумав, прошу открыть секрет, дедушка опускается рядом со мной на застланную узбекским покрывалом тахту.
   – Вот это-то в течение всей пьесы и пытаются отгадать ее герои, – доверительно сообщает он мне. – Ведь по узкой лестнице лошадь не провести, лифта нет, а по воздуху кони, как известно, не летают.
   – Пегасы летают, – не соглашаюсь я.
   – Пегасы не из этой истории, – теперь дед почти огорчен утратой моего внимания. – А дело было так, – он снова останавливается, купаясь в лучах моего любопытства. – Тот мужчина с пятого этажа как-то купил маленького жеребенка. Жеребенок невелик, и он принес его на руках в свою квартиру, а потом на чердак, где тот мог побегать. Теперь поняла?
   – Поняла, – огорчаюсь я таким несказочным исходом дела. Не пошла бы на такой спектакль. Скучно.
   – Точно поняла? Тогда придумай похожую историю.
   Дед любил давать сложные задания.
   Я отмалчиваюсь.
   На самом деле моя история как раз в это время вызревает на моей личной грядке в дедушкином саду. Крошечный кабачок, пропихнутый в горлышко бутылки из-под молока. Еще неделька – и я смогу не рассказать, а показать дедушке свой ответ. Но вот ставить по этому поводу спектакль?.. Нет.

Дедушка и сирень

   Поселок Воейково, где у деда была квартира, каждую весну буквально утопал в сирени. Розовая, сиреневая, белая, диковинная персидская. Мы – я, мой младший братик и дед – ходили на добычу сирени. Дед наклонял кусты, и мы с братом обрывали ветки, бросая их тут же в мокрую от росы траву. Сирени нужно было много, потому что дед возил ее в город: традиционно по огромному букету в каждую комнату нашей городской квартиры, букет себе, цветы для своей первой семьи и для девушек, которых он встречал на улицах.
   Дед нравился женщинам, и я не могла этого не замечать. Впрочем, он не мог не нравиться, он обожал вращаться в обществе, следил за модой, никогда не носил рубашек, у которых начинали протираться воротнички. Дивной красоты шелковые рубашки, забракованные дедом, безжалостно отсылались для работы на огороде, где он трудился одетый в модный тогда капрон или шелк.
   У нас в саду росли три вида пионов – белые, розовые и красные. Красные зацветали первыми, еще в июне, и к моему дню рождения 1 июля ни за что не дожил бы ни один из этих замечательных цветов, если бы дед не ставил ведра с еще не раскрывшимися пионами в холодный погреб.
   В день рождения в комнату, где я принимала подарки, вносились огромные букеты роскошных цветов.
   Пионы по японской и китайской традиции несли в дом счастье, любовь и благополучие. Дед знал силу цветов, понимал их язык и скрытую магию.
   Пионы в саду открывали свои тайны не сразу, а я спешила заглянуть в цветок самой первой, поэтому, нередко прокрадываясь в цветник, я слегка раскрывала бутоны, аккуратно отодвигая лепесток за лепестком.
   Но не с пионами, а именно с сиренью ассоциируется мой незабвенный дедушка – с сиренью, в которой он умер, покрыв себя напоследок цветами, точно вышедший на последний поклон к публике актер.
   Я уже говорила, что в поселке росли три вида сирени – белая, сиреневая и розовая.
   Мой дедушка умер в соседском саду, ломая диковинную синюю сирень! К тому моменту он жил уже кусочком сердца, оставшимся ему после четырех инфарктов. Когда он протянул руку к невероятным синим цветам, его сердце лопнуло, пальцы сжались и, падая, дедушка пригнул тоненький стволик, покрыв себя с ног до головы цветами.
   В тот же день обеспокоенная отсутствием супруга бабушка попросила нас с братом поискать деда в саду, но мы… мы не нашли его, скрытого от нас сиренью.
   Представляю, каково было бы мне найти своего любимого деда мертвым! Каково мне было бы увидеть его мертвым, если спустя год после его смерти я каждую ночь видела во сне, как он приходит ко мне, уверяя, что вместо него похоронили кого-то другого, а он жив!
   Пару раз дед, правда, признался, что он действительно умер, и даже водил меня с собой в рай. Запомнились хрустальные беседки. Звонкий, блестящий хрусталь на фоне бесконечного неба и сочной зелени огромного сада.
   Мне до сих пор кажется, что, скрывшийся от нас в сирени, дед совершил акт милосердия по отношению ко мне. Как это принято в Японии, он умер, будучи в полном сознании и даже в осознании настоящего и будущего, сохраняя верность своему кодексу чести, своему личному Бусидо.

   Я специально начала именно с этой истории, с самого страшного события своей жизни, с самой на сегодняшний день ужасной потери.
   Своему дедушке я уже во взрослом возрасте написала вот такое стихотворение:

Моему дедушке Н. Ф. Котову

Расскажи мне сказку на ночь.
Время счастья улетело.
Мы вернем его, я слышу:
тонких граней совпаденье
странный звон явило миру.
Тайный зов больного сердца.
Одиночества бездонье изжило себя.
Я вижу снова образ седовласый,
Твой бокал наполнен чаем.
И сирень в хрустальной вазе.
Я сижу в объятьях пледа
утихаю, исчезаю…
Ночь звенит.… Расправив ветви,
Клен-атлант качает небо.
Расскажи мне сказку, деда,
где бы ни был, где бы ни жил.
В облаках, веках, виденьях…
Я ищу твой след на небе.
Я твой голос снова слышу.
Сквозь биенье сердца внемлю.
Расскажи мне сказку, деда.

…Дядя самых честных. Правил…

   Шел мелкий дождик, трава была сочная и мокрая, так что техасы (такие брюки, отдаленно напоминающие недоступные тогда джинсы) давно промокли, а в резиновых сапогах было влажно. А я все равно гуляла, закрывая голову капюшоном и засунув руки в рукава. Такая погодка как раз по мне. Мокро, слякотно, приятно.
   Как-то так получилось, что ноги сами собой довели меня до небольшого кургана, на котором располагалась могила. Чья эта была могила, в поселке не знал никто. Курган скорее всего насыпной, хотя всякое бывает.
   Была маленькая – думала, что здесь похоронили боевого командира и над могилой поставили красное знамя, как в мультике про «Мальчиша-Кибальчиша». Красивая получалась картинка: изумрудный холм и развевающееся над ним красное знамя…

   Из могилы действительно торчала какая-то железная труба, в которую, как я считала, вполне можно было воткнуть древко флага.
   Работавший со мной позже психоаналитик долго изумлялся моей неосведомленности.
   – На могилах никогда не ставили знамен! – ругал он меня. – Следовало несколько раз подумать, для чего на могилу кто-то вмонтировал эту трубу, не для того ли, чтобы лежащий в ней мертвец мог свободно дышать или принимать пищу. И что вас вечно заносит во всякие странные места?..
   Впрочем, с психоаналитиком мне тоже повезло!

   Однажды еще ребенком на этой самой могиле я нашла переливающиеся радугой пирамидки и долго играла с ними, пока не потеряла.
   И вот ноги сами собой вывели меня на странное место. Зачем? С собой у меня не было похищенных пирамидок, к тому же я не любитель кладбищ.
   Хотела уже уйти, как вдруг у меня за спиной словно сам собой или даже из-под земли возник незнакомый мужчина.
   Вздрогнула от неожиданности, но убегать, естественно, не стала. Мало ли кто здесь шляется и зачем. А дядечка вел себя так, словно ему определенно что-то нужно было от меня. Сами посудите: дождь, мокрая трава выше колен, и для того, чтобы подняться на холмик, нужно сначала спуститься по дороге, а потом еще и лезть сюда.
   Да, ему определенно была нужна я.
   Зачем?
   Предложил закурить.
   Я отказалась.
   Завязался разговор ни о чем. Поговорили о погоде, обо мне. Снимаю ли я дачу в Воейково или приехала на выходные.
   После смерти деда квартиру у нас отобрали и на летнее время переселили на крошечное Горское озеро, где мы жили несколько лет, после чего выгнали и оттуда, так что пришлось снимать комнаты в частном секторе. Как говорила бабушка: «Пока ноги покойника не остыли, можно всего наобещать, а после…».
   Оказалось, что новый знакомый имел в Воейково домик, где проживал постоянно.
   Устав стоять на дожде, пошли вместе в поселок. Новый знакомый говорил о своей сломанной машине, о пристройке к дому, которую собирается сделать. Я рассказывала об училище, куда только что поступила.
   Когда мы добрались до остановки, он показал рукой в сторону деревянного дома и сказал, что это его дом. Потом поворот на 180 градусов, и его рука застывает в направлении желтого восьмиквартирного дома, в котором я сама провела столько счастливых лет. В доме моего дедушки.
   – А в этом доме когда-то жил мой отец.
   – Ваш отец?
   – Да, Котов Николай Фаддеевич, – незнакомец улыбнулся. – Вы, молодежь, о нем ничего не слышали, а когда-то он был величина….

   Забавно – получалось, что я познакомилась со своим дядей!
   Мы зашли к нему домой, пили чай и разговаривали. Игорь Николаевич оказался интересным собеседником. Он занимался астрологией, психологией, как и отец, практиковал йогу.
   Несколько раз после этого мы встречались в городе, ходили вместе на семинары к Павлу Глобе и Рыжову, много разговаривали.
   Так прошли осень и зима. Весной же мы с мамой подготавливали к лету сад, оставшийся нам после деда.
   – Вот в этом доме, – мама показала в сторону знакомого мне дома, – живет твой дядя, сын твоего дедушки от первого брака, Игорь Котов, – шепнула она мне, когда мы стояли на остановке. – А вот и он сам.
   Я хотела уже помахать Игорю Николаевичу, но рука вдруг повисла в воздухе, а я сама вытаращилась с открытым ртом и выпученными от удивления глазами. Там, куда показывала мама, на грядках стоял совершенно другой человек.

   С того дня Игорь Николаевич перестал мне звонить, и больше я его не видела.
   Странная история.

О лесном озере и его хранительнице

   Кстати, название «Горское» происходит не от гор, как это можно вообразить. Никаких гор в том районе нет. Есть плавные холмы, покрывающиеся летом синими люпинами и красным иван-чаем. Плавные, точно очертания морского дна. Впрочем, так оно и есть. На месте Воейково, Колтуш, Павлово и ряда других примечательных населенных пунктов когда-то располагалось древнее море. Но не о нем речь, не о нем, а о бабушке Горской, в честь которой названо лесное озеро.
   Как звали древнюю старушку Горскую, убей не помню. Когда-то, в незапамятные времена бабушка Горская, ища покоя и уединения для медитации, или же спасаясь от властей, нашла крохотное лесное озерцо и осталась жить подле него. Говорят, будто бы это случилось в незапамятные времена красного террора – сколько с того времени прошло лет? Но факт остается фактом: бабушка Горская жила на озере, когда нас выселили туда. Жила и зимой и летом, ухаживала за могилой, на которой росла крупная земляника, и за чашечкой чая могла рассказать историю мытарств белогвардейцев и, наверное, какие-нибудь иные послепотопные, как мне тогда казалось, истории.
   Я дружила с праправнучкой бабушки Горской. Только она была уже не Горская. Не наградил Господь жизнелюбивую старуху носителями фамилии – сыновьями. Так и жила бабушка Горская подле своего Горского озера, охраняя его от злых сил. Может, и сейчас там живет…

Баба Лёка

   Если бы о моей бабушке Марии спросили у астрологов, те просто развели бы руками: Лев и Тигр – ядерное сочетание. Прошедшая войну бабушка обладала хорошо, а может быть, даже слишком хорошо поставленным командным голосом, была нетерпелива, вспыльчива и скора на расправу.
   Вместо пожелания счастливого пути – коронная фраза: «Без головы домой не возвращайся», а вместо слова «быстро» – «Чтоб была как из пушки».
   Черные, густые волосы и карие глаза выдавали в бабушке Марии неслабый процент цыганской крови. Еще бы – мой прадед Василий Александрович Мякотин был вообще фигурой таинственной и чуть ли не легендарной. Простой мальчик из приюта, что называется, ни роду ни племени не знавший, но отличавшийся заметными талантами в живописи, а также обладавший великолепным голосом, он всю жизнь пел в цыганском хоре а по выходу из приюта получил, опять же бог ведает откуда, поистине необыкновенный подарок – купечество второй гильдии.
   Как? Понятия не имею. Но в бумагах он, житель Московской губернии, значился не иначе как купец второй гильдии. Удивительное рядом!
   Правда, в своей жизни никакой коммерцией, насколько я сумела выяснить, Василий Александрович не занимался – рисовал, преподавал живопись, как я уже сказала, пел в цыганском хоре, растил детей.
   Кстати, умер он, можно сказать, на боевом посту – у мольберта в окружении учеников. Его жена Евдокия ненадолго пережила смерть мужа, истаяв после внезапной потери словно свечка. Любящая театральные эффекты бабушка говорила обычно о смерти своих родителей: «Жили душа в душу и умерли в один день, папа в академии, а мама, когда ей сообщили о смерти мужа, сразу же в обморок упала – и на тот свет».
   Но на самом деле после памятного обморока Евдокия прожила еще около года, уходя из жизни не одним красивым прыжком, а тихими, незаметными шажками не желающей приносить кому-нибудь еще горя христианки.
   Впрочем, я начала говорить об особой внешности семьи моей бабушки Марии. Тринадцать детей были жгучими брюнетами, все довольно-таки фактурными и сильными, с определенной, свойственной всему дому Мякотиных лепкой лица.
   Все, кроме одной из моих бабушек, самой старшей Елены, или Лёки. Первеница в семье в отличие от своих братьев и сестер была яркой блондинкой со светлой кожей и неукротимой наклонностью эпатировать публику.
   Внешне же она, как ни странно, была изумительно похожа на своих чернявых братьев и сестер. Схожие черты лица, особенности фигуры, но только Лёка была как белая ворона среди своей чернявой цыганской родни.
   После революции все старались как-то спрятать свое происхождение. С одной стороны, прятать особенно было нечего, купец второй гильдии – это еще не самое страшное, что могло быть, но прабабка Евдокия была из обедневшей дворянской семьи, у нее в Москве и Петербурге оставалось множество родственников, в том числе и священнослужителей, и это могло подпортить все дело.
   Спасались каждый как мог, Лёка вышла замуж за красного командира и тем избегла репрессий.
   Помню ее собственный рассказ о посещении званого обеда в Кремле, куда она была приглашена с мужем. Изящная, с хорошим вкусом молодая женщина оделась для этого приема в миленькую шерстяную кофточку, из-под которой выглядывали кружевные манжеты и воротничок манишки. Поддевать под толстую кофту блузку Лёка не решилась, так как было уже достаточно тепло и она боялась, что ей станет жарко.
   Поначалу все шло вполне нормально, они поднялись по широкой лестнице в банкетный зал, уселись на заранее подготовленные им места, а дальше началось что-то.
   Первым делом Лёке не понравились люди, сидящие с ней за одним столом, а еще более – напыщенная обслуга. Уж этим-то точно нечем было кичиться.
   Не зная, чем поддеть халдеев, которые не столько ухаживали за гостями, сколько делали им ехидные замечания, она в конце концов взяла стоящую рядом с ней вазочку с черной икрой и, поставив ее перед собой как тарелку, начала демонстративно есть оттуда икру ложкой.
   Впрочем, долго наслаждаться своей бестактностью она не смогла, так как розетка была отобрана у нее вовремя спохватившимся официантом.
   Все много пили, то и дело поднимались тосты, которые становились все фривольнее и фривольнее, и неудивительно, что вскоре сделалось жарко. Заиграла музыка, и кавалеры начали приглашать дам танцевать.
   После нескольких танцев сидящий рядом с Лёкой военный, который ей не понравился с самого начала, начал уговаривать ее снять толстую кофточку.
   Не желая слушать вежливых возражений, он настаивал, призывая себе на помощь подвыпивших соседей, которые таращились пьяными глазами на привлекательную блондинку и чуть ли не скандировали, чтобы та разделась.
   Снять кофту! А вы помните, что под ней? Манишка – это лоскуток с воротничком, который как-то прикрывает грудь и держится на завязках. Ужас!
   Тем не менее, приставала вошел в раж и никак не хотел сдаваться, требуя, чтобы девушка непременно сняла кофту.
   Закусив губку, Лёка еще какое-то время слушала пьяные выкрики, пыталась что-то отвечать не понимающим причину ее отказа дамам, наконец, не выдержала и, одним рывком сдернув кофту, повесила ее на спинку стула, явив в советском Кремле совершенные формы белокурой Венеры, прикрытые для приличия лишь полупрозрачным облачком манишки.

Лёка и финская война

   Нет, хозяев хутора не расстреляли и не отправили в лютую Сибирь, не подумайте ничего плохого.
   Просто с приближением русских хозяин хутора был вынужден перебраться со всей своей семьей в лес, где у него, по всей видимости, был другой домик.
   И все бы ничего, но, уходя из дома, финны забрали только самое необходимое, рассчитывая на скорое освобождение своей территории. Когда же в лесу стало нечего есть, хозяин дома начал ходить вокруг да около хутора, выглядывая, как можно пробраться в свою собственную кладовку.
   Ситуация, мягко говоря, напряженная. Молодая женщина совсем одна на большом хуторе, а вокруг непроходимые чащи и «лесные братья». Причем, эти самые «братья» знают и о лесе, и о доме не в пример больше, нежели новая поселенка. Понимая, что в доме кроме Лёки могут оказаться и приехавшие ее проведать русские, финны вполне могут прихватить с собой оружие. Тогда, что называется, один неверный шаг и…
   О том, что здоровенный финн ходит вокруг дома, Лёка знала наверняка. Сама неоднократно видела, как он ползал вокруг изгороди или, стараясь быть незаметным, крался вокруг огородов.
   Зачем он ходит, она тоже прекрасно понимала: людям в лесу жрать нечего, и они не собираются сделать ей ничего плохого. Захотели – давно бы придушили по-тихому или пристрелили. Кто здесь выстрел услышит?
   Не стреляют, не нападают – значит, не хотят связываться.
   Перед Лёкой встала задача каким угодно образом дать понять ползающему по участку финну, что для него она неопасна.
   Проще всего было бы поговорить начистоту: мол, вы не трогаете меня, я ничего не говорю о вас. Но это легко сказать – дать понять, легко сказать, да трудно сделать. Финского она не знала, а хозяин хутора, скорее всего, не знал русского.
   Единственное, что пришло в голову Лёки, было дать понять финну, что она его вообще не замечает и не догадывается о его присутствии. А как это сделать?
   Очень просто. Что будет делать любая женщина, знающая, что возле ее дома ходит враг? Защищаться, закрывать двери на засовы и приваливать их с внутренней стороны шкафами, будет жечь свет до утра, оглядываться, всегда держать наготове какое-нибудь оружие. В общем, параноидальный персонаж накануне отправки в дурдом.
   Поняв это, Лёка полностью исключила из своего поведения панические нотки. Все двери были открыты нараспашку, сама же Лёка ходила по хутору в чем мать родила, загорала и распевала в голос опереточные арии. Словом, вела себя как скучающая без внимания и полностью уверенная, что ее никто не увидит и не услышит, идиотка.
   Прием сработал, и успокоенный зрелищем белокурой кретинки финн продолжал приходить в дом и набивать себе мешок продуктами, а Лёка спокойно жила, ожидая, когда же муж заберет ее к себе.
   Когда я спрашивала бабушку Лёку, было ли ей страшно, она беззаботно махала на меня рукой:
   – Страшно, конечно, не только ведь этот финн приходил на хутор, мимо частенько проезжали его молчаливые соседи, вокруг обретались местные «лесные братья»… Прибить могли в любой момент, но я ни от кого не пряталась, гуляла, занималась своими делами, вот они и думали, что я своя, раз ничего не боюсь.
   К тому же я совсем не похожа на русскую, а вот на финнку или прибалтийку очень даже похожа.

Родные имена

   Это были имена для своих. Как некий пароль, по которому сразу же становится ясно, кто есть кто.
   Странная стоит передо мной задача – пытаться выловить из ускользающего прошлого мгновения, кое-как осмысливая в свое время услышанное. Так вспоминаешь, и кажется, что все знаешь досконально, сколько раз семейные истории рассказывались, перерассказывались, а тут, в записанном виде, они кажутся какими-то не такими.
   Вдруг начинаешь понимать, что неплохо было бы указать номер части, в которой служил муж бабы Лёки, или церковь, в которой служил отец Сергий, дядя этих девочек.
   Дома хранится листок, на котором перечислены все члены семьи Мякотиных, многие с датами рождения и открытой датой в графе ухода. Я точно знаю, что Георгий Васильевич погиб в Гражданскую. Знаю, что Александр Васильевич ушел из жизни в Великую Отечественную, Николай и Павел умерли детьми. Но вот еще несколько человек… Что стало с ними?
   Отчего моя родная бабушка всю жизнь тщательнейшим образом скрывала сведения о пропавших братьях? Отчего нигде не записано девичьей фамилии ее матери, а когда я задавала ей этот вопрос, она сразу же прекращала разговор, говоря, что мне еще рано знать?
   Когда же я сама начала искать концы, выяснилось, что архив сгорел…
   Я пишу эту книгу, пытаясь осмыслить что-то для себя, но постоянно сталкиваюсь с проблемой: все, что я пишу, невольно идет через призму восприятия меня-девочки. Девочки, которой точно сказки рассказывали семейные истории и которая запомнила их так, как запоминают дети: без важных подробностей, дат, точного места действия.
   В Японии говорят, что человек жив столько, сколько жива память о нем. Так ли это?
   В Стране Восходящего Солнца, где я жила и работала, ко мне в клуб часто заходил дряхлый старичок. Он подолгу торговался с барменом, выклянчивая для себя скидку за вход в клуб, азатем усаживался за стол, приглашал меня занять место рядом и начинал рассказывать.
   Разумеется, из сказанного я понимала в лучшем случае треть. Поэтому дедулька говорил по многу раз одно и то же, пытаясь пересказать старые истории другими словами, где нужно помогая себе жестами.
   – Я совсем один, – виновато улыбаясь, разводил он руками, когда кто-то из персонала спрашивал, для чего тот тратит деньги и приходит в клуб вместо того, чтобы сидеть дома перед телевизором, почему вдалбливает свои истории в голову понимающей его через пень колоду русской.
   – Да, так уж вышло, что пережил и жену, и детей. Впрочем, сначала детей, а жену уже совсем недавно схоронил, буквально лет пятнадцать назад. А хожу вот почему: боюсь, доченьки, сынки, что помру я вскорости. Совсем помру, потому как Будда… – он поднимает вверх один палец. – Потому как рая нет, и ада тоже… Я исчезну совсем, исчезну так, что и памяти не останется. Вот ведь беда какая!
   Дедулька шамкает беззубым ртом.
   – Были бы детушки, были бы внучки, забрали бы мою память, и я жил бы дальше. Плохо человеку без детей, без внуков, без продолжения. Сосед мой говорит, писать надо. Записывать, чтобы люди после прочитать могли. Напишешь, и страницы сохранят часть твоей души. Люди прочитают, а ты, глядишь, и воскреснешь. Сколько раз прочитают, столько и воскреснешь.
   Писать книги – хорошее дело и очень выгодное. Но это же умение нужно какое… талантом Бог обделил, да и привычки нет. А историй у меня много, память хорошая, особенно до того, что было когда-то. Все помню.
   А она, – широкий жест в мою сторону, – она писатель. Запомнит, использует где-нибудь, выйдет книжка. Меня-то к тому времени уже, скорее всего, не будет. Прочитают книгу люди … – он закрывает глаза и тут же широко открывает их, – р-раз – и я воскрес! Стою перед ними.
   И людям хорошо, и мне какая радость вновь вдохнуть воздух жизни, оглядеться, на мир поглазеть.

   После того как вышла моя «Изнанка веера», я нет-нет да и вижу вдруг где-нибудь в толпе знакомый скрюченный силуэт старого японца. Мертвый или живой, старичок весело подмигивает мне и скрывается за ларьками на Сенной или в проезжающей мимо маршрутке.
   Память воскрешает прошлое.

   Наверное, о чем-то подобном думали мои бабушки, мой дедушка, по нескольку раз рассказывающие мне одно и то же. Они хотели, чтобы я рассказывала услышанное своим детям и внукам, передавала по цепочке, переправляя из прошлого в будущее.
   Иногда я задаюсь вопросом, как отреагировали бы они на уже написанное, и часто получаю ответ. Из мира вечно живых в мир просто живых тянутся незримые нити человеческой памяти. Те, кого мы любим, кого мы помним, – живы!иогда, когда я пишу, я задаюсь мыслью, как отреагировали бы на уже написанное они, и часто получаю ответ.ло что понимающей русс

   Из всех животных дедушка предпочитал котов, он и себя причислял к кошачьему роду-племени, уверяя, что в детстве кусался и царапался как настоящий котенок. Про него даже говорили: «Котик, котик, коток, котик, котик-кипяток».
   У него и фамилия была соответствующая – Котов. Забавно, что моя бабушка Мякотина вышла замуж именно за Котова.
   Дед говорил, что, когда его не станет, он непременно перевоплотится в рыжего котенка с голубыми глазами.
   Через год после того, как дедушка умер, уже в новом дачном домике на Горском озере, недалеко от поселка Воейково, двухкомнатную квартиру деда отобрали, как говорили тогда, в связи с государственной необходимостью. Cоседская кошка родила троих котят, и бабушка принесла в дом рыжего голубоглазого.
   Было ли это воплощением моего дедушки, установить не удалось, но Шустрик вырос сильным и красивым животным. Его усилиями прежде серое поголовье дворовых кошек основательно пополнилось восхитительными рыжиками. Это произошло после того, как слегка возмужавший и почувствовавший зов свободы и любви кот совершил свой первый побег из дома.
   Шустрик появился в олимпийском восьмидесятом, в тот год, когда не стало Владимира Высоцкого. Помню, мы узнали о трагедии летом, впервые выбравшись на Азовское море, в город Жданов (ныне Мариуполь). Мама тогда еще спросила меня, нравится ли мне Высоцкий, и я сказала, что у него очень грубый голос.
   – Зато какие нежные стихи, – не согласилась со мной мама и вскоре принесла машинописную перепечатку. Помню, я зачитывалась Высоцким, сначала восприняв его на бумаге. Гораздо позже сумела понять, что особая чувствительность и нежность его природы становится еще более нежной и хрупкой именно в сочетании с грубым голосом.
   Забавно, мама никогда не любила поэзии, но именно ей я обязана знакомством с самыми любимыми авторами моего детства, и именно она, работая на копеечной зарплате в книжном коллекторе, умудрялась с каждой получки в девяносто рэ покупать книгу.
   У нас в доме целый стеллаж одной только поэзии.
   Однажды, буквально несколько лет назад, я спросила маму, почему она покупала поэзию, если никогда не любила ее.
   Мама удивленно подняла брови:
   – Для тебя, ты же поэзией увлекалась, и тебе это было нужно.

Любовь в контексте развитого социализма


   – …когда готовили Большую советскую энциклопедию, – рассказывает писатель-фантаст Андрей Дмитриевич Балабуха[1], – дошли до тома с буквой «л» и вдруг обнаружили, что в словнике нет такого основополагающего понятия как «любовь».
   Упущение, жуть! Отнеслись серьезно и заказали статью одному из крупнейших наших психологов. Получилось великолепное эссе. В редакции энциклопедии дамы множили эту статью, передавали знакомым, как величайшую драгоценность прятали в своих столах, украдкой проливая на листки нежные женские слезы.
   Но если дамы восприняли благую весть любви как обещание чуда в грядущем, руководство вынуждено было решать далекие от нежных чувств задачи.
   Тут же начались вопросы: а можно ли говорить об этом, тем более в столь серьезном издании? Свойственна ли любовь советскому человеку и нужна ли любовь советскому человеку вообще?
   И наконец пришли к четкому решению, что любовь не нужна. Потому как за любовь могут вызвать на ковер в ЦК, а без любви не вызовут.

   Гораздо позже, в 1999 году, работая над поэтическим сборником «Свидание», вышедшим в Издательско-полиграфическом техникуме и не желая ограничивать своих авторов, мы с ответственным редактором, поэтом Дмитрием Киршиным[2] просили присылать стихи о любви, заранее расширяя тему. Так как любовь бывает разная, а нам не хотелось отказывать хорошим стихам, прославляющим, скажем, лесбийскую любовь или воспевающим жестокость и радость от подчинения более сильному партнеру.
   Предлагая столь щекотливую тему, мы заранее готовились к встрече с откровениями авторов и были смущены и растерянны, когда вдруг поэты старшего поколения начали в буквальном смысле слова заваливать нас текстами о любви к природе, партии и правительству.
   Но еще больше лично меня поразил поэт, не сумевший отыскать в своем обширном архиве ни одной строчки о любви…

Астма

   Одна из таких болезней – бронхиальная астма. Она прицепилась ко мне с годовалого возраста и с тех пор преследует, то нагоняя и садясь на шею, то отставая на месяцы и годы.
   Я не помню, когда именно впервые встретилась с этим страшным заболеванием, поскольку дети в этом возрасте мало что помнят. Так что невольно сложилось ощущение, что астма была всегда. Нет, она не стала второй натурой, наверное, это было бы уже слишком. Но и сказать, что в ее поведении для меня сейчас сокрыта какая-нибудь тайна, что она еще способна меня удивить… нет, пожалуй, что нет. Родители тоже не делали из моей болезни большой трагедии: подумаешь, ерунда какая, кто-то чихает от тополиного пуха, у кого-то аллергия на морепродукты, а вот мне порой не хватает воздуха. Рутина.
   Иногда я пыталась жалеть себя – дети вообще любят, чтобы их считали маленькими и слабенькими. Но в классе кроме меня были еще астматики, так что я не чувствовала своей уникальности.
   В школу приходилось брать с собой ингалятор. Я таскала его в переднике (помните, у девочек была такая форма – коричневое платье и черный фартук?).
   Я впрыскивала в себя дозу гормонального препарата утром и вечером, обязательно выходила пару раз во время уроков, чтобы воспользоваться порошковым ингалятором.
   Если жизнь была без срывов и эксцессов, ингалятора по-хорошему хватало почти на месяц, но мама всегда загодя на всякий случай покупала следующий, не точно такой же, а усовершенствованный и более сильный. И так продолжалось до тех пор, пока врач-пульмонолог (это было в одном из старших классов) не сообщила мне, что ингалятор, на который практически перестала реагировать моя астма, является моделью последнего образца. «Когда он перестанет действовать, понадобится другой, более совершенный, но такового еще не придумали!».
   Оторопело я смотрела на ставший бесполезным ингалятор, не зная, что делать дальше, не понимая или не желая понять и признать, что проиграла эту жизнь нафиг.
   Что может быть после того, как закончится ингалятор последнего образца? Что вообще может быть дальше? Либо кто-то наловчится выпустить новый, более совершенный, либо…
   Впрочем, я прекрасно знала ответ на нехитрый вопрос, что будет, когда ингалятора не будет. Что может ждать человека, который приучил свои органы дыхания работать лишь под дозой препарата? Препарата, которого больше негде достать…
   Не очень лестно сравнивать себя с зависимым от наркотика торчком, но ведь так оно и было.
   «Господи, во что меня превратили?!».
   Я смотрела на ингалятор, как смотрят на своего убийцу. Больше всего на свете в этот момент мне хотелось размозжить его об стену, но… только спрятала его в карман.
   Возможно, подействовал сильный стресс, сам факт того, что я сумела осознать опасность ситуации, или же на так называемом «гормональном взрыве» вообще все возможно.
   Но с того дня я практически не употребляла уже ингалятор. Разве что во время нечастых приступов. Но что поделаешь? Астма, конечно, не вторая натура, но хроническое заболевание, от которого не избавиться.

Гомеопат

   Меня мучили невероятные боли, природа которых по-настоящему так и не была установлена. Боль разрывала грудь и солнечное сплетение, невероятно сильно тянуло поясницу. Каждый шаг, каждое движение отдавались острой болью. Так что я знала, сколько шагов до школы, а сколько до метро. Боль не проходила ни днем, ни ночью. Иногда даже во сне я продолжала ощущать ее, просыпаясь оттого, что она делалась невыносимой, начисто отменяя ночной отдых.
   Понимая, что официальная медицина способна выяснить причину моих недугов не иначе, как после моего вскрытия, мама повела меня на прием к дорогущему гомеопату.
   До сих пор перед глазами этот необыкновенно сильный, умный человек. Дядька, к которому меня привели на прием, был безногим и одноруким, что не мешало ему, однако, вращаться в крутящемся кресле, не ожидая ничьей помощи и пребывая в постоянном благодушном настроении.
   – Я понимаю, что ты чувствуешь, – выпроводив за дверь маму, обратился он ко мне. – Маленькая девочка не должна ощущать такой боли, причем столь долгое время. Но что тут поделаешь. Боюсь, что до подросткового возраста ничего не удастся изменить. А это еще три или четыре года…
   Он окинул меня сочувствующим взглядом.
   – Вот что я могу предложить тебе, – он нежно взял мою маленькую ручку, согревая ее в своей единственной ладони. – Я дам тебе порошок, который ты должна будешь принимать на кончике ножа один раз в день. Твоя мама будет знать об этом.
   Он крутанулся к столу и, открыв ящик, достал оттуда пакетик.
   – Но если тебе станет невмоготу, если боль сделается нестерпимой и ты не сможешь больше сдерживаться и будешь орать в голос, тогда, – чтобы не унижать себя еще больше, поскольку дальше будет только хуже, – тогда ты должна будешь растворить весь этот пакетик в теплой воде и выпить его на ночь. Лучше вместе со снотворным. Человек, тем более ребенок, не должен так мучиться. Господь тебя простит.
   Попросив меня повторить инструкцию и напомнив, что это наша с ним тайна, гомеопат вызвал маму и передал ей какие-то рецепты.
   О чудо! После посещения врача боли, разумеется, не сделались меньше. Они по-прежнему терзали меня. Но теперь, когда становилось особенно больно, я думала о заветном пакетике со своей свободой. И о том, что невыносимой боль еще только может стать. Невыносимой – это когда уже последний предел. Я же месяцами топталась в предбаннике перед дверью абсолютной боли, после которой имела полное право принять желанный яд.

   Это очень помогает в жизни – приучиться держать в кулаке собственную смерть.

Стон

   Но Бог знает, как тяжелеет это согласие раз за разом.

Дворец

   Еще в конце первого класса, гордая исполнением высокого долга, мама переписала красивым почерком и отослала мою первую сказку в стихах «Аленка и колдун» на весенний конкурс «Творчество юных».
   Помню, как незатейливо просто писалась сказка. Я возвращалась после школы домой, переодевалась, мыла руки, а затем садилась за письменный стол, открывала тетрадочку в 12 листов и продолжала писать оставленные со вчерашнего дня стихи.
   Потом бабушка звала меня обедать. Я останавливалась, иногда даже в середине недописанного слова, и шла в гостиную. Кухня как место для принятия пищи или тем паче приема гостей не признавалась.
   Далее я играла, делала домашнее задание, иногда продолжала свою сказку, а на следующий день все повторялось сызнова. Никаких пресловутых «творческих мук», когда, точно ограненный камень, выдавливаешь из себя нужное слово.
   Во время написания сказки я не испытывала ничего кроме радости и очарования процессом. Просто возвращаясь из ненавистной школы, я бесшумно проскальзывала в волшебный мир сказки, где светило ласковое солнышко и было хорошо.
   Позже, уже во взрослом возрасте, я умудрилась вернуть себе это состояние проникновения в сказку.

   Мама отослала «Аленку и колдуна» на конкурс, и вскоре получила ответ. Сказка-де хороша, но ваша Юля еще слишком мала для того, чтобы заниматься в «Дерзании» при Дворце пионеров.
   Пришлось ждать пятого класса, снова участвовать в конкурсе, победить, теперь уже законно, чтобы получить, наконец, право заниматься в «Дерзании».

   Дворец сразу же поразил меня своей широкой лестницей, зимним садиком, потрясающей красоты кабинетом с лепниной и резной мебелью. Мне нравилось представлять себя маленькой принцессой или пробравшейся в замок трех Толстяков танцовщицей Суок. Нравилось, сбежав от всех, бродить в полном одиночестве по великолепным гостиным, белоколонному залу или подниматься по полутемной лестнице черного хода, где в шкафах стояли блестящие камни – сокровища гномов. Нравились расписанная в былинном стиле комната сказок и хоровод летящих неведомо куда лошадей на мозаичном полу. Лошади в зеленоватом озерце, точно над бездной.
   Но больше самого дворца я была очарована нашей руководительницей – Ниной Алексеевной Князевой[3]. Маленькая старушка с почти что детскими, светящимися глазами, Нина Алексеевна не проводила наши занятия, а буквально горела перед нами, своим отношением, своей энергией делая любую, даже трудную и изначально скучную тему занимательной и потрясающе интересной.
   Это именно она, водя нас по дворцу и заметив, что младшие начинают шуметь и баловаться, заводила, вдруг опускаясь до таинственного шепота, рассказ о населяющих дворец привидениях.
   Одним из которых был покойный император, ммм… кажется, Александр.
   Почему-то имя изобретательного монарха выветрилось из памяти, оттесненное в сторону интересной историей этого места.
   Нина Алексеевна рассказывала, что император (ну пусть будет Александр II), хотя, возможно, я и ошибаюсь, был не дурак выпить. В то время как придворные доктора решительно отговаривали монарха от сей пагубной привычки.
   Однажды, когда императору нездоровилось, его венценосная супруга была вынуждена поставить возле кабинета монарха бдительную стражу, в обязанности которой, в частности, входил обыск посетителей на предмет обнаружения у них водки.
   Все шло отлично. Но к вечеру император был вдребезги пьян.
   Оказалось, что водку ему поставлял начальник стражи.
   Позже, дабы не создавать новых трудностей с поставкой во дворец огненной воды, во дворце был создан водкопровод, коим и пользовался государь.
   Нина Алексеевна утверждала, что по полутемным залам дворца по сей день бродит призрак икающего с перепоя императора.
   Впрочем, компанию ему вполне могли составить и другие выдающиеся личности прошлого, например, императрица Елизавета, по приказу которой дворец собственно и начал строиться. И архитектор Михаил Земцов – первый архитектор Аничкова дворца, и, конечно уж, Бартоломео Франческо Растрелли, завершивший строительство в стиле высокого барокко.
   Здесь вполне мог бродить по ночам Алексей Григорьевич Разумовский, которому собственно Елизавета Петровна и подарила это гнездышко любви, и Григорий Потемкин, которому в свое время этот дворец подарила уже Екатерина II, присовокупив к подарку 100 тысяч рублей и пожелание, чтобы фаворит обустроил дворец по собственному вкусу и в соответствии с бытовавшей тогда модой на классицизм. А значит, сюда вполне мог захаживать и работавший здесь Иван Егорович Старов, перестроивший дворец по желанию Екатерины и Разумовского, а позже и Джакомо Кваренги, Карл Иванович Росси.
   Императоры Александр I, Николай I, Александр II, Александр III, великие князья и княжны.
   На нескольких языках говорили бы эти пришедшие побродить по коридорам его призрачные гости.
   И, наверное, нередко сюда слетаются выпускники клуба «Дерзание», живые и нет. Кого же мы увидим в красной гостиной, белоколонном зале, в кабинетах, в которых традиционно проходили занятия кружков?
   Своими мечтами, наверное, возвращаются в «Дерзание» поэты Глеб Горбовский, Александр Гущин, Николай Голь, Елена Шварц, Полина Беспрозванная, Виктор Ширали, покойный ныне Геннадий Григорьев…
   Когда-то… я не знаю точно когда, здесь читали свои стихи Бродский[4] и Соснора[5]. До сих пор стены дворца хранят воспоминания о Викторе Топорове[6] и Михаиле Гурвиче (Яснове[7]), Николае Беляке – режиссере известного в Питере «Интерьерного театра», Евгение Вензеле[8], Елене Игнатовой[9]. Известный всем, кто хотя бы один раз выпил маленький двойной в «Сайгоне»[10] Виктор Колесников (Колесо). Вот ведь – мир тесен!

   Все эти люди – живые или уже перешагнувшие порог вечности – часть необыкновенной ауры Аничкова дворца, его духовной составляющей, еще не раз сойдутся, привлеченные светом лампы Нины Алексеевны Князевой, услышав ее взволнованный и одновременно с тем ласковый и добрый голос…

   К слову, моя мама тоже из «Дерзания», только она там занималась не стихами, а прозой, так что у нас это семейное.

Межпланетный пионерский слет

   – Сейчас, наверное, уже мало кто помнит знаменитую «Академичку», – начинает свой рассказ Дмитрий Вересов[11], – впрочем, все студенты университета туда ходили в столовую, потому что там продавали пиво в бутылках. То есть в университете, разумеется, была своя университетская столовая «Восьмерка», но бутылочного пива там не было, а в «Академичке» было.
   Однажды то ли после занятий, то ли вместо занятий захожу в «Академичку», а там сидит сильно перепохмелившейся Гена Григорьев и что-то пытается сочинить.
   Подхожу.
   – Пива хочешь?
   – Давай.
   – Что маешься?
   – Да вот, стихи для Дворца пионеров нужно сочинить. Прямщас.
   – А тема какая?
   – Ой, – Гена кривится, – межпланетный пионерский слет. Как планеты-то у нас называются?
   Ну, посидели, попили, повспоминали планеты. Выпили за астрономию. М-да. Гена уже на гране отрубона, а стихи сдавать сегодня. За это, между прочим, деньги платят. В конце концов в результате совместного шизования получилось:
У иного пионера восемь ног и восемь рук
Или девять для примера,
Все равно он лучший друг!

Пусть на небе звезды гаснут,
Потому кричим привет
У кого на шее галстук,
Даже если шеи нет.

   По-моему гениально!..

Растерзанная вечность

   Засосы очень красиво и профессионально ставила девочка из соседнего класса за совершенно смешные деньги. Это выяснилось, когда в школу пришел отец одной из моих одноклассниц с требованием предъявить ему для расправы юношу по имени Артур из параллельного класса. Но поскольку в школе не оказалось ни одного Артура, в конце концов, правда выползла на поверхность.
   Впрочем, это не уменьшило моего чувства одиночества и неполноценности. Ведь я была совершенно одна и, в то время как моих сверстниц уже называли девушками, я оставалась ребенком.
   Тело начало округляться только лет в четырнадцать. Однажды в бане подружка взглянула на меня и ахнула: «Да ты же русалка!».
   Я смутилась, не зная, что это может означать. Плохое или хорошее?
   Разумеется, я видела, что меняюсь, не заметить такое невозможно. Больше всего, наверное, мешала грудь, но это только когда нужно было бежать. Она подпрыгивала, колыхалась, так что в разрез моей сиреневой блузки постоянно заглядывали посторонние, и это было неприятно и непривычно. Но со стороны, со стороны я себя не видела.
   Все еще смущаясь реакции подружки, я добралась до дома и, подойдя к зеркалу, опустила до коленей колготки и задрала до самых подмышек платье. Эффект оказался ошеломляющим. Из зеркала на меня смотрела белоснежная копия Ники без рук, ног и головы.
   Какое-то время я не могла говорить, оделась и ушла в свою комнату, потом вернулась к зеркалу еще раз, но теперь уже избавившись от одежды вовсе. Случилось чудо: я не просто выросла, а сделалась похожей на девушек с полотен известных художников, на которых только что не молилась.
   С того дня я начала особенно внимательно просматривать альбомы живописи, отыскивая формы, которых мне хотелось бы достичь. Рубенс, Рафаэль, Рембрандт, Боттичелли… Их девушки кружились передо мной в волшебном хороводе шекспировских фей, словно предлагая повторить их. Отчего-то я точно знала, что сумею достичь любого из выбранных эталонов.
   Даная…
   Я смотрела на нее, не понимая, какое именно тайное послание заключено в лежащей на широкой разобранной постели женщине. Женщина как женщина, допустим, беременная, но… Даная не походила на все остальные картины – слишком живая, необычная, манила, звала... Живот Данаи – центр притяжения всего полотна – вызывал оторопь. Теплые цвета картины говорили о силе и умиротворенности.
   Впрочем, Данаю я рассматривала не как образец для себя новой, а, скорее, из-за ее колдовской силы.
   В то время в России только-только начало появляться само слово «эротика», кто-то держал дома иностранные журналы с фотографиями красивых, ухоженных моделей, демонстрирующих нижнее белье, а то и обнаженных. Мы ходили на дискотеку в ДК Моряков, где каждая девочка мечтала встретить своего единственного. Почему-то идеалом виделся моряк, которого по полгода нет дома.
   Однажды перед дискотекой подружка Лена, соседка по Воейково, заехала ко мне домой, и, пообедав, мы рассматривали альбом с репродукцией картин Эрмитажа. Подобных альбомов у нас была целая полка, и я привыкла к ним, как к чему-то почти что обыденному.
   То есть не совсем так, поход в реальный музей или просмотр альбомов – это всегда было проникновением в какой-то особый, прекрасный и чарующий мир, провал в кроличью нору…
   Ленка никогда прежде не была в музеях и не видела ничего подобного. Она густо покраснела, разглядывая «Весну» Сандро Боттичелли, укоризненно покачала головой на Иоанна Крестителя, и затем, вдруг оттолкнув от себя книгу, закрыла лицо руками.
   Ничего не понимая, я подняла с пола альбом, раскрытый на «Данае». В нашей семье к книгам относились с почтением, граничащим со священным трепетом, впрочем, никогда прежде я и не видела, чтобы кто-то так реагировал на книги вообще! Не то что в нашем доме, где книги почитались как святыни, а вообще…
   – Это же порнография! Настоящая порнография! Как тебе не стыдно! – плакала подруга, странно поскуливая и не отрывая ладоней от заплаканного лица. – Как ты могла?!
   В тот момент я понятия не имела, что такое порнография, поэтому просто стояла рядом, прижимая к себе альбом. Стояла и искала подходящие слова.
   В тот день мы хоть и отправились на дискотеку вместе, но не разговаривали всю дорогу, я из обиды за любимую книгу, Ленка из презрения ко мне и всей моей семье, держащей в доме подобные картинки. На обратном пути я решилась снова поговорить с подругой, убеждая ее, что Даная – это красота, магия и искусство. Что художники воспевают человеческое тело, давая ему бессмертие, которого его лишила природа. Я рассказывала ей про бога-громовержца Зевса и его любовь к Данае. О рождении героя Персея…
   Мы договорились, что в следующие выходные непременно сходим вместе в Эрмитаж, где она увидит настоящую Данаю.

   15 июня 1985 года в 10 часов утра в Эрмитаже маньяк уничтожил «Данаю», обрызгав картину горючей гадостью.
   Помню, как люди останавливали знакомых на улицах, спрашивая «зачем?», «за что?», «почему»?
   Но ответа так и не было найдено. Кто-то полагал, что извращенец так отреагировал на красоту – не мог выдержать вида обнаженной плоти, кто-то говорил, что ему было безразлично, какую именно картину уничтожить, хотелось только напакостить совку за загубленную жизнь. Изначально акция уничтожения какого-нибудь мирового шедевра искусства была запланирована в Москве, но в тот день мерзавцу не удалось взять билет на поезд.
   Говорят, что Бронюс Майгис – человек, уничтоживший «Данаю», был признан психически ненормальным и лечился в больнице в Черняховске, затем оказался в литовском пансионате для инвалидов.
   Газета «Лиетувос ритас» писала, что Бронюс Майгис продолжает жить за государственный счет как нетрудоспособный человек, что он играет на аккордеоне и сочиняет мемуары, в которых рассказывает о своем «подвиге», желая оставить «славное» наследие потомкам.
   Говорят, что на самом деле могло быть и хуже, так как к ногам террориста была прикреплена взрывчатка, которую он должен был привести в действие, но не успел, сбитый с ног охранником.
   Этому можно поверить, так как сам Бронюс Майгис в своих воспоминаниях пишет, что работал на шахте, откуда вывез взрывчатое вещество аммонит.
   Наверное, Ленка с тех пор так и не была в Эрмитаже, а может, все же водит туда теперь своих детей. В то лето потрясение случившимся было настолько сильным, что года два я не могла заставить себя перешагнуть порог Эрмитажа, подняться по его великолепной мраморной лестнице, прогуляться по любимым залам.
   С того дня картины были навсегда отгорожены от пришедших посмотреть на них людей толстым стеклом.

   Прошло двенадцать лет, за которые «Даная» была спасена и восстановлена. Двенадцать лет жизни нескольких человек из лаборатории научной реставрации станковой живописи Государственного Эрмитажа были отданы благородной миссии возвращения «Данаи» людям. Я нашла в Интернете несколько фамилий и хотела бы привести их здесь: Е.Н. Герасимов (руководитель группы), А.Г. Рахман и Г.А. Широков, при научно-методическом участии Т.П. Алешиной.
   Не исключаю, что их было больше, но не суть
   Двенадцать лет, вырванных из жизни нескольких человек, вошли в бессмертное полотно, чтобы, растворившись в нем, вернуть магию растерзанной вечности.

   Гуляя по прохладным залам музеев, я смотрю на картины, стремясь угадать, сколько человеческих жизней содержат они в себе.
   Цветок, написанный неизвестным подмастерьем для полотна мастера, несет в себе частичку души бесхитростного паренька, сохранившуюся в нем. О чем думал не известный никому помощник художника, рисуя цветок? О кипящей на огне похлебке? Девушке из дома напротив? О том, как когда-нибудь он и сам сделается известным художником, обессмертившим свое имя. Неважно…
   Он получил свое бессмертие через единственный цветок, через который теперь, спустя сотни лет, имеет возможность взирать на этот мир.

В кафе Дома актера

   Однажды, отгуляв по Эрмитажу часа три, я совершенно «без ног» брела по Невскому в сторону ближайшего метро. Вход на «Климате»[12] оказался закрыт, и я потащилась в сторону Гостиного двора, когда кто-то окликнул меня по имени.
   Оказалось – знакомый журналист, с которым мы познакомились, подрабатывая в массовке на Ленфильме. Слово за слово, выяснилось, что он спешит в Дом актера, где как раз в это время был показ одного из авангардных театров и где, что важно, в кафе подавали вполне приличный коньяк и варили вкусный кофе.
   Я сразу же передумала ехать домой, и уже через несколько минут мы сидели за уютным столиком, покрытым белой скатертью.
   Кофе оказался горячим и действительно очень вкусным, да и 50 граммов коньяка при моей усталости были совсем не лишними, тем более что к коньяку была подана шоколадка.
   – Сенсация. Мне нужна настоящая сенсация, иначе имя не сделать, – шипел журналист, прихлебывая свой кофе и то и дело бросая пытливые взоры на разномастную публику. – Вот если бы актер какой-нибудь известный зашел или два поэта подрались бы. Стоп! Это кто? Это же Максимов[13]! Пойду пообщаюсь.
   Журналист вылетел из-за стола и устремился в сторону худощавого бородача, похожего на голландского корабельного мастера.
   – Максимов? – я пожала плечами, продолжая дегустировать шоколадку, как вдруг в кафе, мирно болтая о чем-то, вошли двое, как мне показалось тогда, чем-то знакомых мне мужчин. На одном были длинное серое пальто и белый шарф, другой был одет в изящную белую куртку на молнии. Тот, что в пальто, был рыж и нервен. Он то и дело хихикал, дергая своего приятеля за рукав. Они сели возле окна, то и дело бегло оглядывая кафе, точно готовили кому-то сюрприз.
   «Должно быть, завсегдатаи», – подумала я, на всякий случай отвернувшись от них. Дома всегда говорили, что дурной тон вот так без разрешения пялиться на знаменитостей. А в том, что эти двое, скорее всего, были весьма известны, сомневаться не приходилось.
   Вскоре вернулся мой знакомый.
   – Ну как? Записал интервью со своим Максимовым? Будет сенсация?
   – Записать-то записал, а сенсация… – он рассеянно обвел глазами зал. – Тишь да гладь, божья благодать. Интересных людей не видела? Никто из звезд не появлялся?
   Я пожала плечами.
   – Вот разве что столик у окна.
   – Ну? – он резко повернулся, но, по всей видимости, не узнав посетителей, сник. – Пойду афиши гляну, кто у них на этой неделе еще будет.
   Я снова посмотрела на сидящих по-прежнему у окна мужчин. Не может быть, чтобы это были обыкновенные посетители. Облик, осанка, сама аура – все выдавало в загадочных приятелях не просто людей искусства, а знаменитостей.
   Почему же журналист не узнавал их?
   Я снова бросила взгляд в сторону заинтересовавших меня персон, но их место за столиком уже готовилась занять пожилая чета. Я обернулась, ища глазами этих двоих, и обнаружила их уже на выходе, при этом рыжий приложил к губам палец, словно просил кого-то сохранить доверенный ему секрет, а его попутчик вдруг ни с того ни с сего изящно крутанул на месте великолепное фуэте, после чего оба они исчезли…

Женька – жженье…

   Но, в общем-то, я не жаловалась. Решила, что два года обязательной практики уж как-нибудь отработаю. Не жаловалась, потому что там я познакомилась с Женькой, а дальше было не до жалоб.
   Евгений Садовский был всеобщим любимцем, и к моему приходу не захомутали его лишь по одной причине, что легкий, точно весенний ветерок, студент-хирург был практически неуловим. Вечно он носился где-то, перетаскивал из регистратуры в кабинет медицинские карты пациентов, путался, оказывалось, что притащил не те, которые нужны. Спускался в регистратуру снова, тащил другие, забывая вернуть взятые по ошибке. Помню взгляд, которым заведующая регистратурой оглядывала практически пустые стеллажи, не в силах поверить в происходящее.
   Невероятное, невозможное событие – на полках нет карт ВООБЩЕ! А минуту назад они были.
   Ее глаза медленно вылезают из орбит, челюсть отвисает, с минуты дородная Нина Ивановна смотрит на пустоту и затем выдыхает единственное возможное в такой ситуации имя:
   – Садовский!!!
   После чего все бегут в хирургию, в которой уже не повернуться из-за наваленных как попало медкарт.
   Другой раз вижу, что кто-то из хирургии ругает торопливого практиканта за то, что тот неправильно отметил что-то в карте больного.
   – Ну что вы написали? – с показной строгостью вопрошает хирург, безуспешно пытаясь не расхохотаться. Рядом стоит похожий на Джона Сильвера больной, при нем фамильярничать с личным составом нельзя.
   – Я написал, что вы провели операцию на правой ноге пациента, – расшифровывает запись Женька.
   – На правой? А вы видели у него правую ногу?
   Садовский смотрит на пациента, не понимая вопроса. И я смотрю, уже начиная давиться от смеха. Ведь он похож на знаменитого пирата именно тем, что вместо правой ноги у него неуклюжая деревяшка.
   – Я что, по-вашему, столяр, чтобы производить операции на протезе?! – шипит врач. А Женька уже занят какими-то своими мыслями.

   Ухаживал за мной Садовский с той же скоростью и легкостью, как жил. То вместо цветов принесет сорванные по этажам листики фиалок:
   – Вот тебе, Юлька, будущие цветы. Поставишь в воду, дадут корешки, и будут у тебя цветики от меня круглый год.
   То притащит пятилитровую банку со сгущенкой: мол, когда поженимся, не думай, что без еды тебя оставлю.
   – Что принес? Ты же за молоком пошел!
   – Молоко. Сгущенное молоко. Еще вкуснее. И можно без хлеба.
   Без хлеба ладно, но ведь этот горе-ухажер даже ложек не догадался взять, а есть сгущенку из огромной неподъемной банки нужно было в приемной главного врача – строгой гневливой тетки, у которой я была секретарем. То есть, вариант безнаказанно насвинячить сразу же отметался.

   Он мог, только что расставшись, тут же, купив какую-то безделушку, прибежать с ней, как будто бы забыл сказать что-то важное.

   Мне было восемнадцать лет, когда его не стало. Чернобыльский взрыв, реактор, – и Женька, отправившийся добровольцем в те края.
   Мне сказали, что Садовский оставил мне свою однокомнатную квартиру, где мы собирались жить вместе, но я ничего не взяла. Сняла с руки и отдала его сестре даже часы, которые он в спешке надел мне на руку перед отъездом и так и не успел забрать назад. У меня ведь были его фиалки, и они цвели несколько раз в год, будто бы несмотря ни на что, Женька продолжал дарить мне цветы…

Женя и Смерть

   Мы пришли творить вечность,
   А ты без меня выпил
   Полную чашу смерти.
   Так нельзя.
   Ты человек сна
   На берегу у ладьи,
   Покачивающейся в экстазе ночи.
   Женька ждет.
   А смерть жнет.
   Я творю вечность за двоих.
   А Женька ждет.
   Затерявшись в безвестности,
   Корчатся в судорогах
   Танцовщицы в розовом,
   На краю битой тарелки луны.
   Пустой.
   Ты плохой мальчик.
   Роняю слова стаканами.
   Сколько их опрокинуто.
   Но Женька ждет.
   Коктейль на Пути Млечном
   Из розовых пачек
   И французских мальчиков.
   До белого каления
   Губы мои горячи.
   Цветы.
   Целое море цветов
   И искры
   В глазах и звездах.
   Женька
   Жженье,
   В ожидании падут мгновенья.
   Ладья несется
   Прямо на Солнце.
   Без тормозов.

Вымышленный сад в вымышленном городе

   – Надо закупить семена самых разных цветов. Каких? Любых! Разных! Флоксы, петуньи, розы, люпины, колокольчики – все, какие только удастся раздобыть. Затем загружать все это обилие на вертолеты и сеять над городом, – фантазировал Сергей Курехин[14], гуляя по Невскому с поэтом Николаем Якимчуком[15]. – Какие-то семена выживут, пустят корни, поднимутся, зацветут и дадут потомство, какие-то погибнут, но самое главное, что цветы непременно вырастут! Потому что не может живая природа не взять верх над каменными джунглями.
   Главное – посеять, а там уж!..
   Представляешь, как это будет красиво?!
   – Тогда уж давай вспашем Невский проспект и разобьем на нем самый грандиозный цветник, какой только удастся создать. Такой, о каком сам царь Петр не помышлял в вымышленном-то городе! – в тон ему предлагал свой вариант Якимчук.

   Жаль, эта идея, так же как и многие другие курехинские проекты, не была реализована. А вообще интересно могло бы получиться, если бы городские власти хотя бы на один день в году отдавали бразды правления в руки людям искусства.
   Вот бы мы наворотили тогда!!!

Что могут две двухкопеечные монеты

   А тут за неделю я похудела на восемь килограммов, ветер с ног сбивал. Хорошо хоть отвратительные язвочки не оставили никаких следов на коже.
   Приезжали ребята, мы катались на мотоциклах, хотя у меня почти не было сил держаться за кожаную куртку сидящего передо мной Ромки. Вообще сил не было ни на что.
   Жизнь действительно казалась никому не нужной, проигранной, что ли. Погиб любимый человек, я хожу на нелюбимую работу да еще и числюсь там соломенной вдовой, каждый норовит до души доцарапаться, расспросить, как да что.
   Хотелось покончить со всем сразу, провалиться в такую глубокую яму сна, куда не доберется больше боль. Наверное, это звучит несколько глупо, но я была абсолютно честна в своих намерениях. Нет – значит, нет. Либо я прямо сейчас найду в этой жизни смысл, либо на кой мне такая жизнь?
   Говоря все это себе, я бродила по городу. Возможно, и вслух говорила, может, и орала на себя, и ногой топала, и убегала невесть от кого, пугая прохожих. Впрочем, кто думает о прохожих? Прохожие проходят, как проходит все на свете. Никто не думает о прохожих…
   Решение пришло само собой, точно все время топталось за дверью. Мне срочно нужно поступить в какую-нибудь театральную студию. И вправду, давно хотела. Вспомнила, что несколько дней назад школьная подруга Ирка сказала, что записала объявление какой-то студии.
   Я пошарила в карманах, там сыскались две двухкопеечные монеты, на первую дозвонилась до Ирки, и о чудо! Несмотря на отличную погоду, она была дома.
   Театр находился в ДК «Мир», на Нарвской, но для меня расстояния не играли ровно никакой роли. Впрочем, сначала следовало дозвониться.
   – Если мне откажут – все, – приняла решение я и набрала номер.
   Трубку подняли буквально на второй гудок. Услышав, что я звоню по поводу театральной студии, вахтер тут же попросил меня подождать, успев сказать только, что студий в ДК несколько, но как раз сейчас мимо него проходят студийцы одной из них.
   Вскоре трубку взял другой человек.
   – Здравствуйте, мне сказали, что вы звоните по объявлению, – мягко произнес он. – В Доме культуры, насколько я знаю, несколько театров, но абсолютно уверен, что вы нашли именно наше объявление. Вы нужны нам!
   Я буквально захлебывалась счастьем, когда мне сказали, что я нужна и что я могу приехать к ним на ближайшее занятие.
   Вот так две двухкопеечные монеты могут повернуть жизнь человека, в одну секунду переродив его из бессильной амебы в веселого и энергичного человека.

   А тут еще и сон приснился. Видела Воейково, есть у нас там немецкие или финские коттеджи, и вижу, что я, маленькая, иду к одному из них вместе с моей тогдашней подружкой Ленкой Романовой, а в руках у меня огромная кукла Нина, которую мне дедушка подарил на день рожденья.
   И вот подходим мы к холмику, а он весь покрыт серым асфальтом. А сверху стоит белый коттедж, подле него сидит хлипенький мужичок с длинными волосами и дебелая бабища с отупевшим выражением лица стирает в тазу белье.
   А рядом с ними бегают двенадцать странных пацанов. Смотрю, а дети больные какие-то, да и не дети вовсе, а наполовину дети, наполовину трупы.
   Только я вдруг понимаю, что знаю их всех: Иисус, Мария и двенадцать апостолов. Странно, конечно, что в таком виде, но как видела, так и передаю.
   И вот подходит ко мне один из мальчишек и говорит:
   – Хочешь, научу тебя читать в душах? Будешь все знать о других людях.
   – Хочу, – говорю.
   – Надо совпасть сердцем, – говорит странный ребенок, показывая на свой пульс на запястье.
   Показывает, а потом берет за руку мою куклу Нину, закатывает глазки, синеет.
   Глупый!
   Я вырываю из его пальчиков руку куклы и прижимаю к своей руке.
   – С моим пульсом совпадай! Дыши!
   – Ты скоро умрешь, – открывает небесно-голубые глаза мальчик-апостол.
   – Ну да, в сорок два, – говорю я, мне тогда очень нравилась эта цифра. В сорок два умерли Владимир Высоцкий и Элвис Пресли, Джо Дассен, и вообще, как говаривала моя бабушка: «Великие люди умирают, и мне что-то нездоровится».
   – Ты умрешь через месяц, – перебивает поток моих мыслей ребенок.
   И тут все вокруг меня словно разбивается, уступая место новой реальности. Мальчик все-таки апостол. И не важно, как выглядит апостол или каким он нам представляется. Суть в том, что врать он точно не будет – по статусу не положено. А если так, все правда и я действительно умру.
   Умру через месяц. За это время ничего нельзя толком сделать. Я вхожу в труппу театра, который должен приступить к постановке в декабре, сейчас сентябрь, за месяц я даже роль еще не получу.
   Я пишу стихи, но делаю это еще плохо. За один месяц лучше писать не станешь, разве что тот же апостол чем-нибудь вдохновляющим по головке шмякнет.
   Задача.
   В общем, когда проснулась, я вертела свою судьбу и так и сяк и, в конце концов, пришла к самому простому выводу: если жить осталось не больше месяца, нужно хотя бы потратить это время на то, что мне действительно нравится, беспощадно выбрасывая из нее все ненужное.
   Поэтому первым делом я уволилась с работы, выгнала из своей жизни людей, общение с которыми доставляло мне неприятные эмоции, а также тех, с кем встречалась от скуки, к которым ничего не чувствовала. Увеличила тренировки, стала больше читать, много писала.
   Через месяц жизнь не закончилась, но полностью изменилась.

И еще о Ромке

   Скромный такой, тихий мальчик в очках. Все время что-то мастерил в своей комнатке или ездил за город. Ромка изучал историю Великой Отечественной. И вообще он был черным копателем. О чем и признался мне в первый же день знакомства.
   В доме у него все было военное. Из гильз он делал авторучки и раздаривал их знакомым девушкам. Была ли у Ромки девушка? Понятия не имею, но вряд ли, уж слишком он был занят своими любимыми гранатами, найденными котелками, пуговицами и осколками снарядов.
   – А под кроватью у тебя небось мина заложена? – пошутила я как-то, потягивая чаек из большой купеческой чашки. Эти чашки по случаю гостей поставила на стол Ромкина мама.
   – Ага, а откуда ты знаешь?! – вороватый взгляд в сторону стоящей к нам спиной мамы.

   Ромка погиб, подорвавшись на бомбе времен войны. Говорили, что ему оторвало ноги и одну руку, что все тело было обожжено, но он еще какое-то время жил.
   Я не была на похоронах и узнала о случившемся много позже, возможно, поэтому Ромка до сих пор подсознательно остается для меня живым.

Максик-баксик

   Разительный же контраст их несколько отталкивающего внешнего вида делал внутреннюю сущность этих людей еще нежнее и очаровательнее.
   Однажды, договорившись с Максом с понедельника походить на ретроспективу фильмов Херцога, я беззаботно отправилась кататься по ночному городу с байкерами.
   Ночь была теплой, с неба за нами наблюдали здоровенные звездищи, и мы незаметно выехали за пределы Питера, летя в темную неизвестность. Машины рычали, захватывало дух, и было необыкновенно приятно прижиматься к кожаной битой куртке, невольно обнимая уносящего меня в дальние дали всадника.
   Лямки моего рюкзачка сползли с плеча, и я больше думала о том, как бы не потерять его в этой гонке. Должно быть, моя голова была занята чем-то вроде этого, когда вдруг произошел толчок и мы взлетели в воздух, теряя мотоцикл.
   Все завертелось. Я завизжала и тут же получила удар по плечам, спине и покатилась куда-то по земле.
   Как выяснилось потом, удар был от падения, да и отделалась я, можно сказать, вполне нормально. Только вот ободралась немного, но без переломов, и слава богу.
   На следующий день, правда, возникшая в зеркале картинка всерьез испугала меня: вся правая половина лица оказалась отечной и перекосившейся, под глазом налился синяк, который из синего начал уже превращаться в черный. Губы были разбиты и тоже сильно опухли.
   Я решила не выходить из своей комнаты, сообщив домашним, чтобы ко мне никого не пускали.
   И буквально на следующий день в мою «келью» прорвался Макс с огромным букетом цветов.
   Увидав мое обезобразившееся отеком лицо, он презрительно швырнул мне букет, процедив что-то типа «бог шельму метит», после чего ушел, хлопнув дверью.
   Я разревелась, проклиная Макса и выдумывая, как когда-нибудь отомщу ему.
   Впрочем, долго ждать не пришлось, через неделю синяки пожелтели, а через месяц все прошло самым замечательным образом, не оставив ни следа.
   К тому же за время болезни я похудела, но каждый день занималась шейпингом и успела пошить себе очаровательный белоснежный костюмчик.
   Уложив волосы и подкрасившись (способ краситься, которому научила меня визажист с Ленфильма и которым я редко пользовалась из-за вечной спешки), я отправилась на презентацию какого-то фильма в Дом кино.
   Разумеется, Макс со своим папочкой-продюсером был там. И, конечно же, оба сразу разглядели в толпе меня, что было немудрено.
   Желая показаться во всей красе, я подошла к ним первой и, лучезарно улыбнувшись, протянула отцу Макса руку для поцелуя. Мы некоторое время мило беседовали о чем-то, потягивая шампанское, потом я засобиралась домой.
   В дверях меня догнал Макс. Заикаясь и краснея, он высказал свою радость по поводу моего выздоровления, извинился за то, что вспылил тогда, и предложил мне пообедать как-нибудь в ресторане.
   Дудки!!!

Мастер спорта по кунг-фу

   А надо сказать, что у меня феноменальная тактильная память, ну просто как у слепого, так что я с упоением облазивала там все что можно, облапливая и ощупывая самое интересное.
   Каждый день, приходя на работу, я попадала в особое тихое и гулкое пространство ночного дворца.
   Обычно я являлась туда после репетиции, когда работников уже не было, другие же уборщицы не заглядывали на мой участок.
   Там же я могла танцевать, представляя себя на балу, или ставила кипятильник и потягивала хозяйский кофе с коньячком. Хорошие были времена.
   Но дворцовая жизнь на то и дворцовая, чтобы отличаться от настоящей. А в реальности в России было весьма голодное время. Талонная система, бабульки у входов метро с водочными и папиросными талонами на обмен или на продажу.
   Тем не менее, каждый раз, идя по набережной, я видела массу пустых бутылок. Идея собирать бутылки пришла не сразу. Было стыдно делать это в присутствии других людей, а когда на питерских набережных мало народа?
   С другой стороны, ходить и мысленно пересчитывать встречные бутылки на деньги, которые можно с них получить, было невыносимо.
   И однажды я сдалась. Правда, действовала я, как старая интеллигентка – улучила момент, когда никого рядом не было и никто не видит, украдкой сунула парочку в сумку и пошла своей дорогой. На сегодня, считай, с уловом.
   Иногда приходилось ждать, когда желающая фотографироваться у воды парочка уйдет восвояси, дав мне возможность завладеть желанной бутылкой, иногда буквально в последний момент бутылку перехватывала какая-нибудь потрепанная личность, на участке которой, по всей видимости, я пыталась хотя бы чуть-чуть заработать.
   Однажды я присмотрела сразу две стоящие рядом, точно влюбленная парочка, бутылочки из-под пива, но недалеко от них маячил какой-то парень.
   Две бутылки – это все же лучше, чем одна, и я решила подождать, тоже встав в сторонке и любуясь водой.
   Когда мне показалось, что парень занят своими мыслями и не будет смотреть на меня, я сделала прыжок в сторону добычи, и мы тут же столкнулись лбами, в последний момент успев отдернуть руки от предательски звякнувших бутылок.
   – Вы не подумайте, я не собираю бутылки, это случайность! – взвизгнула я, заливаясь краской.
   – Я тоже мастер по кунг-фу! – ответствовали мне.
   После такого милого приветствия мы проболтали еще более часа. Мой новый знакомый оказался весьма симпатичным молодым человеком, преподававшим боевые искусства в Москве. Сюда он приехал на выходные, получил по голове и потерял все свои деньги.
   В доказательство сказанного он показал мне здоровенную шишку на затылке, свой уцелевший паспорт и пропуск в спортивный центр, где работал.
   Он собирал бутылки на набережной, чтобы оплатить билет до Москвы.

История одного ограбления

   Я должна была убираться либо утром, до прихода сотрудников, либо вечером, время никто не ограничивал, и я старалась заявиться ближе к ночи, когда в здании практически никого нет и слышишь свои гулкие шаги по полутемному коридору.
   В такие минуты хотелось мечтать, воображать себе бог весть что. Но душа требовала чего-то большего – например, провести ночь в заколдованном замке.
   Вскоре такая возможность представилась: одна наша вахтерша попросила меня подежурить за нее всего-то одни сутки. Причем ночью разрешалось спать.
   С собой, чтобы не скучать, я взяла книгу, набранный на машинке текст, который нуждался в правке, а также космограммы, которые были мне заказаны буквально накануне.
   Кроме того, я рассчитывала потанцевать ночью и как следует побродить по лестницам, где, возможно, кроме меня будут разгуливать самые настоящие призраки.
   Ночь действительно выдалась более чем приятная. За окном ревела снежная буря, а я в тепле, придвинув к ногам электрокамин, рисовала космограммы незнакомых мне людей.
   Устав, сварила себе кофе, сделала громче радио.
   Меня сразу же захватила какая-то мелодия, так что я какое-то время кружилась под мотивы французского шансона.
   Вдруг в стройный музыкальный ряд Шарля Азнавура врезались совершенно негармоничные звуки. Я остановилась, выключила радио. Где-то наверху, на втором или третьем этаже, кто-то со всей дури колотил чем-то тяжелым по двери.
   «Ну вот, приплыли».
   Плохо представляя, что делать, я подошла к лестнице, ведущей наверх, удары сделались еще ощутимее.
   Спросила:
   – Кто здесь?
   Ответом мне были быстрые шаги над головой в одну, а потом сразу же в другую сторону. Я прижалась к косяку.
   Все плохо. Человек или люди наверху могли быть вооружены, впрочем, в решительный момент, как говорится, и палка стреляет, а эти явно не авторучкой двери ломали.
   Я вжалась в стену, боясь пройти мимо лестничного пролета, меж тем на лестнице что-то зашуршало. Возможно, кто-то спускался вниз, стараясь не наделать шума.
   Тихие шажки остановились в двух шагах от меня. Вот еще шаг, кто-то гулко выдохнул, прижавшись к той же самой стене, за которой стояла я.
   С его места прекрасно просматриваются коридор и часть стола вахтера, догадалась я.
   Какое-то время мы оба стояли молча, стараясь не дышать. Тем не менее, я почти физически ощущала, как за каменной стеной бьется живое сердце.
   Грабитель постоял несколько минут, после чего так же осторожно поднялся наверх.
   Я отважилась отойти от стены, только когда наверху отшелестели его шаги. Так же тихо я добралась до своего поста и хотела уже набрать номер милиции, как вдруг осознала, что стоит мне поднять хотя бы минимальный шум – меня просто убьют.
   В пустом здании любое движение слышалось с пугающей отчетливостью. Я взяла свою белую шубку и хотела уже выйти на улицу, как вдруг поняла, что буду слишком приметной там. Пришлось воспользоваться валяющимся тут же ватником. Возможно, вахтеры накрывались им, когда спали. Я кое-как влезла в непривычную одежку и тихо добралась до входной двери, вставив дрожащими руками ключ в замочную скважину.
   Пока все было спокойно. Я вышла из здания и, подбежав к ближайшей телефонной будке, набрала номер милиции. И принялась ждать.
   Наверное, если бы я придумала эту сцену, а не испытала все на своей шкуре, у меня все вышло бы гладко. Я спокойно дождалась бы милиции и вместе с ними вошла в здание.
   На самом деле все было не так. На улице настоящая зима, выл ветер, танцевала снежная буря. В считанные минуты я замерзла так, что вопрос, оставаться околевать на морозе или возвращаться в здание, за дверями которого, возможно, меня уже поджидают бандиты, встал с неожиданной серьезностью и остротой.
   Поразмыслив над этими двумя вариантами, я выбрала смерть в тепле и вернулась во дворец.
   Впрочем, и как я возвращалась туда – история, достойная отдельного рассказа. Во-первых, перетрусив и замерзнув, я не просто вломилась к себе на пост, а сначала чуть приоткрыла дверь и, поглядев в находящееся напротив зеркало, определила, что за этой самой дверью никого нет. Затем, уже войдя в предбанник, какое-то время вглядывалась в коридор, пытаясь углядеть или почувствовать какое-либо движение.
   Наконец, вполне убедившись, что ничего страшного не происходит, я вернулась на свое место, сняла со стены ключи от кабинетов, запоздало соображая, что преступники могут за ними явиться, и спрятала все это в сейф, ключ от которого схоронила на кухоньке, в крошечном отсеке, где вахтеры подогревали себе еду.
   А милиции все не было. Наверное, самое правильное было бы уйти в один из кабинетов, запереться там изнутри, но я всегда боялась именно оказаться запертой в четырех стенах. На посту вахтера хотя бы были простор и возможность выскочить на улицу.
   Я собрала разбросанные на столе космограммы – еще не хватало, чтобы их разглядывала милиция! и тут поняла, что упустила главное – на кухоньке остались немытыми тарелка и чашка. Вообще-то я никогда не была аккуратисткой, но тут вдруг меня это испугало по-настоящему. В кризисных ситуациях с психикой происходит что-то странное, заставляющее поступать не так, как обычно, или видеть вещи в преувеличенно смешном виде.
   В тот момент мне показался необыкновенно стыдным сам факт, что милиция увидит это безобразие!
   В общем, я взяла проклятую посуду и, чтобы меньше бояться, громко стуча по ней ложкой, отправилась в туалет, где все тщательно перемыла. Проходя мимо лестничного пролета, я пошумела там подольше, после чего вернулась на место.
   Милиция не возвестила о себе сиреной, что было разумно. Я услышала, как грохочут сапоги по лестнице, и выскочила навстречу.
   Они быстро обследовали второй этаж, нашли попорченную топором дверь и где-то на чердаке разбитое стекло. Был составлен акт, после чего милиция убралась, а я уже хотела укладываться на остаток ночи в уютном директорском кабинете, как вдруг удары на втором этаже возобновились.
   Вероятно, имевшие ключ от одного из кабинетов грабители просто заперлись где-то по соседству от комнаты, в которую стремились попасть, и теперь, поняв, что милиция убралась, продолжили начатое.
   Что делать? Опять вызывать ментов? А грабители снова спрячутся куда-нибудь, а то и спустятся отомстить мне. Я была в отчаянье.
   Оставалось последнее: либо запереться самой, либо смываться пока не поздно. Я быстро оделась, в сумке были деньги на машину. Последнее, что я могла сделать, – воспользоваться древней сигнализацией, которая была в допотопные времена установлена в здании, о ней мне рассказывала одна из уборщиц. Невероятной мощности звонок был прикреплен в нашей кухоньке, и им пользовались для учебной тревоги, которая во времена моего детства считалась одним из популярных способов издеваться над занятыми своими прямыми обязанностями трудящимися. Помните, как это бывало? Все идет своим порядком, и вдруг вой и свист, после которых серьезные люди срываются со своих мест и организованно отправляются в заранее назначенное помещение, где получают противогазы и сумки с аптечкой.
   Сигнализацией давно никто не пользовался, и я вспомнила о ней буквально в последний момент, сходя с ума от равномерных ударов топора наверху.
   Пустое здание задрожало от отвратительного резкого звука, от которого в животе сделалось холодно, я быстро убрала руку от кнопки и тут же надавила еще раз. Ведь если мерзкий звонок так действует на меня, каково же должно быть грабителям, у которых после милиции и так нервы на взводе?
   Поиграв с сигнализацией минуты три, я вышла из здания, закрыв на ключ дверь.
   Машину я поймала недалеко от дворца, в изнеможении чуть было не упав на заворачивающую с Дворцовой набережной машину.
   Водитель попытался было покрыть меня матом, но, сообразив, в каком я состоянии, взялся отвезти домой. Где я и просидела до открытия метро, а утром вернулась на работу задолго до прихода смены и первых уборщиц.

   – Ну и гады же вломились сюда ночью, ну и козлы вонючие! – сообщила тетя Зина уборщица после того, как они с пришедшим на смену вахтером вернулись со второго этажа, куда я их отправила поглядеть на результаты ночного происшествия.
   – Да уж, хорошими людьми не назовешь, – вторила я ей, попивая заваренный специально для меня чай с мятой.
   – Да какими хорошими, срань мерзкая! – разорялась Зина. – Ты не видела, они же всю лестницу обпоносили, дристуны проклятые! Как хотите, а я дерьмо убирать не собираюсь!

   Хорошо, что ночью я не отправилась лично проверять второй этаж. С моей везучестью непременно вляпалась бы.

Ночной бал во дворце Анастасии

   О нашем поколении говорят – поколение дворников и сторожей. Художница Настя Нелюбина[16] рассказывала, как, поступая в Академию художеств, была вынуждена устроиться на работу, поскольку по закону все должны были трудиться и начинающие художники не исключение.
   Это мне несказанно повезло: два года практики отработала, а дальше началась перестройка, когда каждый сам за себя. А у них тогда это было строго.
   Посоветовавшись со знакомыми, Настя выяснила, что очень многие из поступающих в академию и студентов работали во вневедомственной охране.
   Работенка непыльная, особенно если дежурить выпадало по ночам, а не сутки через трое. Сутки – скукотища. Сидишь и смотришь за входящими и выходящими сотрудниками. Ни выскочить, ни отлучиться, ни в гости кого пригласить.
   – Другое дело ночное дежурство! Приходишь вечером, выпроваживаешь весь народ, закрываешься, и спи спокойно в кабинете главного на удобном диванчике, – с благодушной улыбкой рассказывает Настя. – Не любишь спать без удобств – не поленись приносить с собой подушку и одеяло.
   Кабинет шефа – это вам не грязная клетушка охранника, кабинет начальника во все времена – это чистота и набитый продуктами холодильник, откуда всегда можно отрезать тонкие ломтики вкуснятинки, это банка растворимого кофе и иногда сгущенка. Это телефон, по которому можно всласть потрепаться с подругами.
   Насте же еще больше повезло – ей досталось охранять Дворец бракосочетания! Высокие расписные потолки, карельская береза, ковры, красивая дворцовая мебель. Невольно представляешь себя хозяйкой всего этого великолепия. А разве хозяйка может без свиты?! А разве можно представить себе дворец без праздничных балов?!
   Чуть ли не с самого первого дня «трудовой вахты» художница начала приглашать в «свои» новые апартаменты друзей. Собственно, находился дворец аккурат напротив Академии художеств. Что называется, сам бог велел.
   Когда же были с успехом сданы все экзамены и Настя окончательно выяснила, что действительно принята, ее душа потребовала простора и безумств. И в ночь после сдачи экзаменов дворец Нелюбиной принимал дорогих гостей.
   Притащившие с собой пиво и вино студенты весело отплясывали рок-н-рол на дорогущих коврах, время от времени целуясь в роскошных креслах и манерно стряхивая на пол пепел с папирос.
   В разгар веселья прозвонил телефон, и уже слегка пьяная и счастливая Настя услышала голос начальника ВОХР.
   – Ты что, Нелюбина, с ума сошла?! Что там у тебя происходит? К тебе сейчас едет проверяющая комиссия. А у тебя все окна горят, как на празднике, музыка на всю ивановскую и в окнах танцующие тени. Быстро убирай всех своих гостей и туши свет!
   Точно так же как, согласно народной мудрости, «быстро поднятое приравнивается к неупавшему», спешно упакованные в шкафы и кладовки студенты за присутствующих на охраняемом объекте не считаются.
   За несколько минут могущие стоять на ногах гости покинули здание, те же, кто на момент приезда проверки уже достаточно «устал», были рассованы кто куда.
   Точно по волшебству во всем дворце вырубился свет, и одинокие прохожие, наблюдавшие странные пляски призраков, могли только креститься, думая, что им померещился ночной бал пьяных рок-н-рольщиков.

Первая публикация

   Это было в 1993 году. В то время появилось множество различных изданий, и я решилась наконец-то отнести мои творения в одно из них. На самом деле ломилась я одновременно в несколько бульварных газетенок, но газета «Алло», состоящая почти из одних стихов с портретами авторов, вызывала наибольшее расположение.
   Я созвонилась с редактриссой и уже вскоре отнесла ей подборку, получив в подарок парочку свежих номеров. Поначалу я думала, что ждать придется долго, но редактрисса перезвонила буквально через три дня.
   – Я прочитала всю вашу подборку, – начала она с неоправданным напором. – И я в ужасе! Я в шоке! Это же… это же полное говно!
   И, переведя дыхание:
   – Это верлибр!
   Я ошеломленно молчала.
   – Не знаю, что и делать с вашими стихами, – продолжила уже спокойнее редактрисса. – У меня все авторы классики, они пишут правильные, традиционные, классические стихи! А вы?! Я не могу поставить вас рядом ни с одним из них!
   – Ну и дайте тогда мне разворот, – нашлась я и собралась уже было, обидевшись, грохнуть трубку, как вдруг моя собеседница заговорила с неожиданной мягкостью.
   – Разворот? А ведь вы совершенно правы, разворот – это идея! Разворот мы вам и дадим, всем по одной странице, а вам целых две, и мучиться, с кем вас поставить, не придется.

   Забавное получилось сочетание с одной стороны, стихи полное говно, то бишь – верлибр, с другой – разворот в литературной газете, даже больше, чем у иных «классиков».

Свой психолог

   Редактрисса: Я не хотела печатать вашу новую подборку. Она мне вообще не понравилась.
   Я (держа в руках авторские экземпляры): Так почему же напечатали?
   Подобные разговоры с редактором не редкость, и я терпеливо жду подвоха.
   Редактор: Почему? А мне вбилась в голову ваша строка: «А скрипач, он может не выдержать, а скрипач, он многое выстрадал». Втемяшилась и играет, как заезженная пластинка. День играла. Спать легла – снова играет. На следующее утро не отстает: «А скрипач, он может не выдержать, а скрипач, он многое выстрадал».
   Обратилась к знакомому психологу. Он говорит: «Нужно позволить навязчивой идее реализоваться, воплотиться в жизнь». Вот и напечатала, чтобы от чертовщины избавиться.

   Нужно будет познакомиться с этим психологом, вообще, нужно сойтись с каким-нибудь неглупым психологом, имеющим дело с известными редакторами, и взять его в долю, – решаю я.

Захват здания

   Это было удивительное время, когда можно было придти в Дом культуры, представиться руководителем курсов или желающим открыть свой театр режиссером, и тебе предоставляли помещение! Не на один день – на месяцы или даже годы. Тебя вписывали в расписание, и в назначенный день и час вахтер выдавал заветные ключи. Никто не заговаривал ни о какой оплате, слово «аренда», конечно, знали, но оно было неприменимо еще к понятию «культура». Дома же культуры обязывали заниматься культурно-просветительской деятельностью или хотя бы содержать на своем бюджете бесплатные кружки и студии.
   Точнее, если речь шла об аренде зала под дискотеку, на которую придут люди по входным билетам, или платные курсы, – тогда конечно, но… общество еще сохраняло социалистические нормы, согласно которым человек имел право на культурный досуг. Самодеятельность ли, кружок шитья, клуб здоровья… каждый вправе выбрать увлечение на свой вкус. И ведь было из чего выбирать!
   Захватывались квартиры, этажи, а то и целые дома, идущие на капремонт, а точнее, стоящие без хозяев и ожидающие своей очереди.
   Однажды мы с ребятами заняли под репетиционное помещение шестикомнатную квартиру на 1-й Советской, но потом туда же вселился какой-то явившийся из мест не столь отдаленных бывший сиделец.
   Поначалу мы вроде как поладили, пришлый занял одну из комнат ближе к черному ходу, мы старались не мешать ему слишком громкой музыкой, он подкармливал нашего котенка и не лез с разговорами и ненужным общением.
   Потом, осмотревшись и немного освоившись, сосед начал водить в дом пьяные компании, так что мы решили за благо для себя свалить подобру-поздорову. Тем более, что бесхозного жилья кругом было с избытком.
   Фонд «Свободная культура»[17] занял целый дом на Пушкинской, 10, куда в считанные дни стеклись художники, актеры и вообще интересные люди со всего города. Квартиры очищались от хлама, перегородки между комнатками-маломерками сшибались, образуя просторные и удобные залы.
   Мусор и цемент сначала выбрасывали в окна, но потом бог и царь Пушкинской, 10 Сергей Ковальский распорядился заканчивать с загаживанием территории и все стали носить строительный мусор по лестнице, честно донося его до помойки.
   К моменту, когда городские власти прознали про события, произошедшие на Пушкинской, дом был уже заселен, и не просто заселен, а функционировал как культурный центр.
   Получившие наконец-то мастерские художники выставляли перед комиссией свои холсты, актеры демонстрировали жуткого вида помещения для репетиций. Стены в парадных, лестницы и вообще все свободное пространство расписывалось масляной краской в стиле популярной группы «Митьки» и бог весть в каком еще. Повсюду гремели молотки и пилы, и из нескольких окон над Пушкинской плыла музыка. Только что обосновавшиеся здесь музыканты заявляли о своем появлении звуками гитары и контрабаса, альта и ударных. Дом жил, учащенно дыша после вынужденной летаргии и простоя, и это живое дыхание заставило суровую комиссию отступить перед возникшей неведомо откуда мощью и силой. Пушкинская, 10, победила, отстояв свое право на жизнь!

Лучшая мастерская, или «Контора вторсырья»

   В то время как другие захватывали квартиры под творческие мастерские, регистрируясь как театры, общества и фонды, замечательный питерский художник Анатолий Кудрявцев[18], а тогда еще просто Толя, не мог надеяться оторвать для себя хотя бы крошечный клочок площади, на которой можно было бы разместить холсты и мольберты.
   С деятелями фонда «Свободная Культура» он знаком не был, самолично захватывать идущие на капремонт помещения не собирался, да и вряд ли это по силам инвалиду детства. Оставалось уповать на случай, и он пришел.
   Да, это было воистину странное и великолепное время!
   Однажды в бассейне, рядом с Толей вынырнул незнакомый мужчина.
   – Вы художник Кудрявцев? – спросил он, поправляя очки для плавания.
   – Да, – Толя и не думал отпираться.
   – Один вопрос: вы хотели бы иметь мастерскую в центре города? – проникновенно глядя на Толю подкупающе голубыми глазами, осведомился неведомый пловец. – Большую, светлую мастерскую со всеми удобствами и без проблем?
   – Разумеется, хочу, – Толик смотрел на незнакомца, ожидая подвоха.
   – О кей, тогда второй вопрос: трехкомнатную или четырехкомнатную?
   – Конечно, четырехкомнатную.
   Незнакомец кивнул и, не проронив больше ни слова, поплыл к другому краю бассейна. Ничего не понимая, Толя поплавал еще какое-то время, после чего уже в раздевалке, глядя на настенный календарь, он к собственному недовольству обнаружил, что сегодня первое апреля, и, поздравив себя с днем дурака, отправился домой.
   Казалось бы, все разрешилось, но не тут-то было. Недели через две в квартиру к Кудрявцеву позвонили. На пороге стоял недавний знакомец с ключами от четырехкомнатной мастерской, расположенной на Фонтанке, в нескольких минутах ходьбы от знаменитого театра БДТ.
   Несколько лет Толя жил и работал в своей новой мастерской, не испытывая никаких проблем или притеснений со стороны владельцев помещения. Он не платил денег, с него не спрашивали в уплату его произведений.
   Единственная странность, поначалу смущавшая художника, – на двери его великолепной мастерской была прибита табличка, снимать, закрашивать или завешивать которую строго воспрещалось. На табличке значилось: «Контора вторсырья».
   Именно с директором этого комбината Анатолия как-то и угораздило оказаться в одном бассейне.
   Впрочем, в создавшейся ситуации было больше положительного, нежели отрицательного, так что и к странной надписи Кудрявцев решил относиться философски.

Критерии оценки

   Настя Нелюбина расположилась со своим мольбертом и красками в еще совсем недавно славившимся своими путанами Катькином садике.
   Хорошее, кстати, людное место, Невский рядом, много гостей города. Да и питерцам такой сервис в новинку, все хочется попробовать, узнать, приобрести.
   К Насте выстраивалась очередь желающих заполучить для себя собственный портрет, положить начало новой коллекции.

   – Моя дочка зарабатывает больше, чем валютная проститутка! – восторгался, бывало, отец Нелюбиной.

Заплати налоги и…

   – Вы, как я вижу, тут постоянно рисуете, неплохо было бы оформить разрешение на индивидуальную трудовую деятельность.
   И действительно, куда приятнее отдавать процент родному государству и при этом знать, что тебя не погонят, не заберут в милицию, не посадят в обезьянник вместе с пьяницами и проститутками, что все пойдет спокойно и официально.
   Сказано – сделано. Настя собрала необходимые документы, отстояла во всех положенных очередях, где рядом с ней получали свои разрешения на работу изготовители ключей и столяры, творцы аляповатых матрешек и надомные работники, и через какое-то время уже на законных основаниях заняла место у подножья памятника Екатерине Великой.
   Казалось бы, здесь и сказке конец, но не тут-то было. Ведь Настя должна была платить налоги, а значит, кто-то должен был следить за тем, чтобы она честно вела свои дела. Для этой цели за предпринимателем Нелюбиной была установлена настоящая слежка, так что Настя трудилась под ногами государыни, а со стороны шлейфа императрицы пряталась налоговая инспекторша, которая, то и дело осторожно выглядывала из-за постамента, подсчитывая число заказчиков и контролируя Настины заработки.
   Высидев положенное время в засаде, инспектор отправлялась «выслеживать» следующую жертву, оставляя Настю в покое.
   – Забавное дело! – рассказывала сама художница. – Должно быть, мои ангелы-хранители решили тогда всерьез заняться моим благосостоянием, потому что, пока из-за памятника выглядывала голова проверяющей, клиентов было кот наплакал. Но стоило ей свалить…
   Отработав три месяца, беременная тогда Нелюбина была вынуждена лечь в больницу на сохранение, а потом ей было уже не до рисования в Катькином саду.
   Шли месяцы, и однажды она получила по почте пухлый конверт с отчетами налоговой. И, чудо-чудное, налоговая инспекция, посчитав годовой доход Насти, выяснив, сколько портретистка заработала за три месяца, и учитывая, что после она была вынуждена лежать в больнице или сидеть дома с дочкой, пришла к выводу, что Нелюбина не наработала даже на прожиточный минимум. После чего было принято решение вернуть художнице все выплаченные ею ранее налоги.
   И снова чудо – вернули!

Борис Понизовский[19]

   Фонд «Свободная Культура» на Пушкинской, 10 предоставлял помещения для репетиций, мастерских и выставок. Совершенно бесплатно, по-доброму. Если ты что-то делаешь – есть шанс вписаться.
   Находясь на Пушкинской практически с первого дня, я поменяла уже два репетиционных помещения, где мы делали спектакли с театром ОФ Алексея Меркушева. Сами сбивали стены, расширяя пространство, срывали старые обои, выбрасывали ломаную мебель.

   И вот новый партнер, новый этап и новый проект.
   Репетиционную площадку согласился предоставить Борис Юрьевич Понизовский, режиссер театра «ДаНет», с которым мы недавно познакомились. То есть, разумеется, видели друг друга на различных площадках, а познакомились только теперь. И сразу же, буквально с порога – разминки и репетиции. И еще одна новость: Борис Юрьевич выбрал одну из моих сказок «Уила» для моноспектакля своей жены актрисы Галины Викулиной. Чувствуя, как мне это приятно, он громогласно объявил меня своим автором, представляя таким образом меня всем, кто только заходил в театр. Автор Бориса Понизовского – звучало как своеобразный титул, которым было грешно не гордиться. Начался новый период в жизни, долгие необыкновенно интересные беседы с Борисом Юрьевичем в его театре, разминки и репетиции под его доглядом.
   Понизовский – замечательный, очень светлый человек. Представьте широкое лицо, обрамленное белой бородой и белыми же, точно светящимися волосами. Эффект свечения добавляла неизменно горящая лампа на столе, которой Борис Юрьевич был вынужден пользоваться во время наших репетиций, так как мы предпочитали сразу же делать спектакли с учетом театрального света, а он при этом должен был что-то писать, отвечать на телефонные звонки, принимать гостей, в общем – жить.
   Да, жил он именно в театре, не утруждая себя без крайней надобности перемещением в квартиру по соседству, где находились жена с сыном. Впрочем, его нежелание передвигаться было связано прежде всего с его увечьем.
   Без ног, с огромным, невероятной толщины телом, он напоминал русскую народную игрушку – ваньку-встаньку или японского Дарума. Кстати, ничего не знаю о происхождении неваляшки ваньки-встаньки, а вот Дарума попал в коллекцию детских игрушек, прожив вначале вполне реальную, земную и интересную жизнь. Звали его тогда Бодхихармой, и он был монахом ,явившимся из Индии в Китай с проповедью буддизма . Он же – основатель секты чань, а по-японски – дзен. Но любящие все переделывать на свой лад японцы не справились и с иностранным именем основателя дзен-буддизма, назвав его на свой лад Бодай Дарума. Японская легенда гласит, что однажды Бодай Дарума провел в длительной медитации много дней (вариант – лет), а когда вышел из транса, ноги отказали ему. Так и остался он навечно коленопреклоненным. Таким его изображают художники – вечно сидящим на подушке со скрещенными ногами. Дарума является символом стойкости и выносливости.
   Жаль, тогда я еще не знала эту историю и не рассказала Борису Юрьевичу.
   Впрочем, не будь Понизовский толстым и массивным, он не смог бы сидеть без специальных приспособлений.
   Борис Юрьевич обладал мощными руками, от которых, наверное, не отказался бы ни один легендарный богатырь, и глубоким, проникновенным голосом.
   Иногда, когда я танцевала, а Понизовский вещал, мне казалось, что вокруг него собирается белое облако, из которого продолжает литься завораживающий голос.
   О своей трагедии Понизовский говорил легко и просто – мол, был молодым, в двадцать лет получил травму, а потом пошло-поехало, отрезали ноги по кусочку, пока их совсем не стало. При этом Борис Юрьевич порывался показывать видео, в котором он еще щеголял на протезах.
   Сколько же ему тогда было?
   – В девятнадцатом веке я был бы уже трупом, тогда столько не жили, – смеялся обычно Понизовский.
   Борис Юрьевич делал кукол и маски, сам лепил декорации, создавал авторские брошки, писал статьи, разрабатывал и, главное, ставил спектакли.
   Чего он только не делал…

Олег Григорьев[20]

   Когда я задерживалась с репетициями до глубокого вечера, в мои обязанности входило в том числе и выпроваживание последних посетителей, об этом была особая договоренность. Понизовского уже раз грабили, воры зашли через вечно гостеприимно открытую дверь театра, и Борис Юрьевич на своей лежанке мог только ждать, когда же гады, сочтя его неопасным для себя, подойдут поближе. Но этого не произошло.
   Иногда к Борису Юрьевичу наведывался пьяненький бомжеватый типчик, который мило и немного виновато улыбался, беседуя с Понизовским и нередко получая от него какие-то небольшие деньги.
   Когда он уходил, Борис Юрьевич утирал рукавом лицо, демонстрируя, как он устал от общения. Впрочем, бомжик приходил снова, и Борис Юрьевич оставлял дела, чтобы снова беседовать с ним об искусстве.
   Однажды тип заявился, когда я уже собиралась домой, и оставь я его в театре, он мог бы проболтаться там и до утра. Или, еще не легче, ушел бы, оставив дверь открытой. Сам Борис Юрьевич гостей не гнал из чистого принципа. Что делать? Доложить жене Понизовского Галине, и пусть она сама следит за дверью и бомжиком. До соседней квартиры два шага, но звонком или стуком в дверь я наверняка разбужу ребенка.
   Ждать? С гарантией не успеваю на метро.
   Я обвела глазами репетиционный зал, только тут обнаружив халат уборщицы и косынку. Решение пришло само собой. Напялив на себя то и другое и вооружившись шваброй, я с ворчанием начала елозить ею по полу, бурча себе под нос что-то о посетителях, которые ходят ночью и днем и грязь носят.
   Понизовский улыбнулся со своего места, бомжик же съежился и устремился было вглубь сцены, откуда я выгнала его, быстро орудуя своим орудием труда.
   – Ну что вы все ходите и ходите, работать мешаете? – ворчала я до тех пор, пока не оттеснила позднего гостя к дверям. – Завтра приходите, а сегодня театр закрывается. Завтра, завтра…
   Я дождалась, когда за посетителем закрылась дверь, после чего переоделась и, посмеявшись вместе с Борисом Юрьевичем, уехала домой. К слову, как раз поспела на последнюю электричку.
   О том, кого я выгнала в ту ночь из театра, я узнала через несколько дней, как следует получив по носу за свою импровизацию.
   В тот день я, как обычно, явилась на репетицию и тут же была сражена известием о смерти поэта Олега Григорьева, стихи которого очень любила. На столе Бориса Юрьевича стоял портрет поэта. Портрет того вечно пьяненького бомжика, которого я выгнала из театра.
   В итоге я репетировала под музыку голоса Бориса Юрьевича, который взял на себя организацию похорон. Наконец я не выдержала и присела рядом с не менее уставшим Понизовским. Он вручил мне список людей, которых нужно было обзвонить. Весь оставшийся день я была вынуждена сообщать людям о смерти Олега Григорьева.
   – Представляете, он заходил ко мне буквально вчера, – Понизовский подпирает тяжелую голову кулаком. – Я ему говорю, давай посидим, чаю попьем или, может быть…
   А он – ничего не хочу, я так устал…

   Странно, вроде ничего плохого я Олегу не сделала тогда, выгоняя его из театра. Возможно, сам Понизовский ему потом рассказал о шутке, наверное, посидели, посмеялись… А вот мне до сих пор тошно, как вспомню. Комок к горлу. Один из любимых поэтов все-таки…

Маска

   Борис Юрьевич сообщил заранее, что мое лицо сначала будет покрыто несколькими слоями марли, и только затем на нее наложат гипс. Ненадолго, он быстро схватится, и тогда можно будет его снять. Если я не буду шевелиться, получится замечательная посмертная маска. А чтобы я не задохнулась при этом, в нос мне будут вставлены две трубочки, через которые можно будет дышать.
   В общем, на первый взгляд все нормально. В театре ОФ мы уже делали гипсовые головы, но по другой технологии – сажали на табурет человека и затем забинтовывали ему голову мокрым гипсовым бинтом; потом, когда гипс застывал, срезали по краю и все.
   Но тут меня ждали сюрпризы.
   Понизовский и его ассистент – мальчик-бурят (Влад Мантоев) положили меня на заранее расчищенный стол, вместо обещанных трубочек бурят предложил использовать пластмассовые авторучки, из которых вынимали стержень и свинчивали колпачок. Я вставила обе ручки себе в нос и, убедившись, что дышится нормально, дала добро на дальнейшую процедуру.
   Гипс был теплой и приятной на ощупь, так что поначалу мне все нравилось. Сначала масса была положена на мой лоб, после утяжелила веки. При этом Понизовский рассказывал о фараонах и гробницах, и я радовалась, что уши мне никто не собирается закрывать и я дослушаю интересную историю до конца.
   Неприятности начались, когда проклятая гипсовая масса закрыла мне переносицу и обтекла проклятые трубочки, закрыв тончайшие щелки, благодаря которым в нос поступало больше воздуха. Вот тут я по-настоящему испугалась, когда поняла, что через трубочки дышать вообще невозможно.
   Когда я пробовала дышать через авторучки, я не закрывала ноздри полностью, а теперь мне было не вдохнуть и не выдохнуть. Грудь налилась свинцовой тяжестью, было невероятно больно из-за запертого внутри воздуха, я попыталась скинуть проклятую маску, но Борис Юрьевич схватил меня за руки, не давая пошевельнуться, при этом Влад держал меня за ноги.
   – Заметьте, сударь, вот что я называю по-настоящему трагическим темпераментом, – ласково пояснил он. – Сейчас ей кажется, что она попала в гробницу фараона и задыхается в ней, в то время как все это чистой воды фантазия.
   Я попыталась дернуться еще, и тут же два садиста придавили меня сверху, точно песком в пустыне завалило. При этом они спокойно продолжали вести надо мной свой непринужденный искусствоведческий диалог, по ходу дела комментируя мои предсмертные судороги.
   Ах, если бы я могла выдохнуть через проклятые трубочки, просто выдохнуть… Грудь отчаянно болела, я уже почти не слышала, о чем вещал Понизовский.
   Пытка прекратилась неожиданно, кто-то потянул на себя маску, и тут же я одновременно получила возможность дышать и обрела свободу.
   Театр расплывался и вибрировал, краем глаза я заметила, как мужчины занялись полученной формой для маски. Я же безвольно стекла под стол, где на какое-то время вырубилась.
   Когда реальность снова начала заползать в сознание, я огляделась, заметив рядом с собой ноги бурята и коляску Понизовского. Медленно подняла голову, ощущая чудовищную слабость.
   – А, вот и Юленька проснулась! – ласково приветствовал меня Борис Юрьевич. – Не прошло и года. – А оттиск получился замечательный!

Фроленок

   Я отдала две тяжелые папки машинописного текста с тридцатилистовиком и обещала вернуться за ответом через месяц.
   Но Фроленок назначил мне встречу неожиданно скоро, аж через две недели. Я снова встретилась глазами с Арсеном, жалея, что не он мой редактор, впрочем, на этот раз Фроленок умудрился произвести на меня более сильное впечатление, нежели поэт Мирзаев. Начнем с того, что, едва я переступила порог издательства и добралась до нужной мне редакции, во всем здании вырубили свет. Непроглядной тьмы не получилось, потому что был день и свет лился из окон. Но не освещенные ничем коридоры и лестницы были охвачены таинственным сумраком. По этим самым коридорам тут же забегали какие-то люди, то и дело открывались и тут же захлопывались двери. Кто-то спрашивал, куда подевался электрик, кто-то звонил в аварийку. Я стояла посреди редакции забытая всеми, когда вдруг прямо на меня откуда-то из темного коридора издательства выскочил Сергей Фроленок. Выскочил и тут же остановился напротив с выпученными глазами и моими папками в руках.
   – Я не знаю, как следует оценивать ваш роман, вы написали его в настоящем времени! Во времени действия, так сказать. Кроме того, там совсем нет слов автора, только прямая речь! Не думаю, что это можно переделать. Я в шоке! – с этими словами редактор развел руками и исчез, юркнув в нору одного из коридоров.

   Роман в настоящем времени? Что он хотел этим сказать?
   Не помню, как я вышла из издательства, не исключено, что прошла через стену, так как вояка у дверей меня так и не тормознул.

   Но самое странное началось много позже, когда я ходила с романом по издательствам и везде меня встречали одним и тем же: «Феникс». Как же, как же. Сергей Фроленок говорил, что это очень странный текст, вообще без слов автора и в настоящем времени. А так бывает?»
   Получается, что Фроленок ходил по питерским, нет, тогда ленинградским издательствам, и рассказывал, с какой странной штукой его угораздило соприкоснуться.
   Дивно сие.

   Фрол – Сергей Фроленок, или все-таки более привычно Фрол, родился в 1965 году в Риге. Человек, переживший знаменитый бой на перевале Саланг в Афганистане, бой, о котором принято говорить, что дышали там гарью, огнем и вздымающимся песком и пылью.
   Сергей закончил филфак ЛГУ. Работал переводчиком и редактором в различных издательствах Москвы и Петербурга («Северо-Запад», «Центрполиграф», «Азбука» и др.), писал стихи.
   Этот сильный и выносливый человек после Афгана жил странной, мало заметной жизнью и умер так же странно и нелепо в 2009 году, совсем недавно.
   Со слов Арсена Мирзаева: перед Новым годом Фроленок решил непременно ехать в лес за елкой. Через три дня, 31 декабря, он позвонил жене и сообщил, что находится в больнице с обморожением обеих ног. Его нашли в лесу где-то под Гатчиной.
   В больнице Сергей оставаться не пожелал, опасаясь, что врачи захотят ему ноги отрезать. Пришлось возить пострадавшего через день в травмпункт. Делали какие-то ванночки, Сергей принимал лекарства и вроде как пошел на поправку. Во всяком случае, ноги зажили. Но потом вдруг ему сделалось резко хуже: давление, высокая температура, полное отсутствие аппетита.
   Диагнозы ставились разные – от панкреатита до сепсиса, возникшего на фоне разрушения сердечного клапана.
   «Еще врач сказал, что у Сергея иммунитет был просто на нуле, организм напрочь отказывался бороться» (из «Живого Журнала» Арсена Мирзаева). Все это привело к заражению крови и смерти.
   Сергей Фроленок скончался 23 марта, в понедельник. Ему было 43 года.

   И вот еще одна необъяснимая странность: казалось бы, не дружили мы с Сергеем, даже знакомы, можно сказать, не были. Но, когда его не стало, я с мамой и дочкой были в санатории под Санкт-Петербургом – уехали на детские каникулы отдыхать от суеты. Когда же вернулись, в моем компьютере оказалось десятка два писем с сообщением о смерти и отпевании Сергея Фроленка.
   Неужели он меня, несмотря на недолгое общение, все-таки умудрился приобщить к своим друзьям?

   Знать бы раньше…

Птица Сирин

   Первая и последняя.
   Когда пьяный и восторженный Коля вытащил из большого прогнившего мешка свернутые в рулоны холсты, из которых сыпалось золотое крошево, я уже поняла, что картины пропали, а душа художника…
   Ни о чем еще не догадываясь, Коля разворачивает помеченный косым крестом холст, и несколько мгновений я вижу дивное женское лицо с голубыми живыми глазами, птичьим телом и золотыми крыльями. Мгновение – и глаза стекают вместе с лицом, крылья взмахивают, и я невольно подставляю руки, наивно пытаясь не дать Сирину покинуть холст, и ловлю лишь разноцветное крошево.
   Птица улетела…
   – Надо же… А мне никто не говорил, что холсты нельзя хранить в свернутом виде! – сокрушается Коля. – Птица Сирин – душа моего друга, большим художником был…
   – Художником… – машинально повторяю я. – А как фамилия художника?
   – Фамилия? – Коля смотрит на меня большими печальными глазами. – А зачем фамилия, птица Сирин все равно уже улетела…

Коля Никитин

   Ник. Ник.
   Последние годы жизни Никитин жил так, словно давно умер и только по какой-то странной прихоти судьбы не был похоронен и распределен, согласно грехам и добрым деяниям, в ад или в рай.
   Николай Никитин – легендарный мим. Марсель Марсо, увидев выступление Никитина, назвал его «русским Петрушкой», высоко оценив работу своего русского коллеги. Человек, которого называли своим учителем и духовным вдохновителем актеры театров «Лицедеи» и «Дерево». Он блестяще владел техникой классической пантомимы, «он мыслил зрительными образами на глазах у зрителя.  Смех ли, грусть, ужас или изумление, даже ярость, – реакция следовала неизменно» [22].
   С начала шестидесятых годов Николай Никитин выступал как мим. Он объездил весь Советский Союз и был первым мимом, работавшим отделение. В 1975-м сыграл главную роль в фильме «Бурный поток».

   Маленький, длинноволосый, бородатый клоун Коля, вечно аскающий на чашечку кофе в «Сайгоне» или других кафешках, точно призрак, просачивающийся в репетиционные помещения знакомых театров.
   Впрочем, он редко критиковал, почти никогда не хвалил, лишь иногда вспыхивал внутренним пламенем, словно вспоминая нечто прекрасное, дотрагиваясь душой до подлинного своего счастья.
   – Ты знаешь, у меня ведь все шло хорошо. Даже очень хорошо. Как отлично налаженный механизм. Но потом я вдруг поймал это ощущение. Я увидел машину, управляющую всем, осознал себя в этой машине!
   Я не хочу быть машиной. Не хочу быть предсказуемым. Я хочу только сорваться с ее шестеренок, перестать действовать в лад и, если получится, сбежать… Ты понимаешь меня?
   Я киваю.
   – Ты только думаешь, что понимаешь. Я тоже поначалу подумал, что ты сможешь понять, и ты поняла. Стало быть, снова произошло предсказуемое действие, я не вылез. Я все еще в этой чертовой машине!..

Реквием лету

   На нём воспоминанья
   Вы извините…
   Много нам природа дарит
   Словарь тех слов
   А я бродяга снов —
   Природа записи
   Лишь молоко природы
   Пролитое…
   Ребёнком ставшим
   И смывшим капли сна
   Любовь моя
   Хрусталь той люстры осветил лицо ночлега
   Да осветил любовь моя
   Пробелы памяти ночлега
   А память к ним вернётся
   А гибкость мысли
   Залива гибкость обогнёт
   Нечаянно погибнет робко словно птица
   В опущенных глазах ресницы тают
   Но обогнув зеркальное пятно движением дыханья, надежды
   И растворяя влагу холод теплом земли дыханьем лёгких листьев словно дым
   Мне жалко не расскажет, лишь напомнит
   Кто знает тайну песни, с рассеянностью странно спорить!
   Рассеянность моя и крошки памяти
   Возможно всё…
   Я вновь молчу
   Изгнанник, изгнанник я?
   Сиренью звука весна придёт
   Растерянно проталины лицо
   Внизу остаток дар реки постели
   Убыток прошлого – прошедший день
   Влекомый вниз прошедший день
   Прошедший день…
   Лишь то познанье
   Печаль прошедшего
   Нужна импровизация листа
   Николай Никитин

Новая галерея

   Что же делать? Собравшись на военный совет матери-основательницы – художницы Настя Нелюбина (Ася Голицына-Кац) и искусствовед Ольга Касьяненко (Леля Гостинцева) – ломали головы над извечным русским вопросом: «Что делать?», как выпросить у мрачного Сергея Ковальского[23] единственное свободное помещение, квартиру под роковым номером 77, из которой только что съехал бывший постоялец. Потому как, с одной стороны, есть общество, литераторы, художники, танцовщики, а с другой стороны – много нас таких, на всех помещений не наберешься! Думали, думали и вдруг вспомнили, что как-то Сергей Ковальский очень смачно рассказывал о том, как в Санкт-Петербурге и только в нем одном, исстари было принято жарить корюшку, не обваливая ее в муке, как это делают сейчас, а нежно панируя манкой, отчего корюшка становится хрустящей и потрясающе вкусной.
   Говоря это, Ковальский блаженно улыбался, думая о весне и времени, когда в городе снова запахнет свежими огурчиками и можно будет вкушать традиционное блюдо. Лицо генерального директора расплывалось в довольной, почти чеширской улыбке, в глазах светилось желание…
   – А не пожарить ли ему корюшки? – предложила Настя.
   На следующий день рыба была куплена и пожарена в точности по старинному рецепту. Свое же послание «Новые символисты» положили на блюдо, щедро засыпанное золотистыми рыбками.
   Вот оно:
   «Пан Ковальский, просим дать «Новым символистам» помещение под галерею. Бьем челом к твоей милости, уповаем на положительное решение. Выдай, батюшка, нам ключи»!
   План сработал, и не ожидающий подвоха Сергей Ковальский с удовольствием слямзал корюшку, лишь в последний момент обнаружив измазанное маслом и рыбьим соком роковое письмо.
   Рыба была съедена, и, что называется, назад не повернешь.
   «Новые символисты» получили свои ключи, и вскоре в 77-ю квартиру въехали полотна, красный диван и воцарилась атмосфера питерских салонов начала века…

   Помню первый свой визит в 77-ю квартиру. Была ранняя весна, вечер, на Пушкинской в целом подъезде отключен свет, но мероприятие не отменено. Участники и зрители встречаются во дворе и затем направляются в освещенный расставленными по ступеням свечами подъезд. Куда-то вверх, по щербатым стенам с рисунками известных и неизвестных художников, перемежающимися с более новыми подонковатыми пасквилями, тянутся тени приходящих на первый вечер «Новых символистов» поэтов. Тени ползут все выше и выше, туда, где смутно угадывается потолок.
   Впрочем, кто сказал, что в таких мистических местах есть потолок? Судя по холодине, отопление тоже по ходу дел отключено, над нами черное небо. Именно туда спешат наши извивающиеся по стенам и лестничным проемам тени, за которыми, точно привязанные, шествуем мы…

О том, какие идеи могут родиться от обыкновенной плесени

   Однажды, рассказывает Николай Якимчук, на Пушкинской было особенно холодно и тоскливо. По стенам текла вода, все пропахло сыростью и гнилью, а в туалете на стене образовалась роскошная, невероятной, неземной красоты плесень, которую никто не спешил убирать.
   И вот прибегает в один из таких дней Сергей Курехин и сразу же с морозца – в туалет.
   Влетает, и тут же Николай слышит его восторженный крик:
   – Вот это картинка! Надо знакомых фотографов прислать, такое чудо заснять! В жизни не видел ничего подобного!
   И вот в холодном, сыром помещении, где, казалось бы, могут ужиться лишь плесень да ревматизм, замечательный музыкант Сергей Курехин с воодушевлением рассказывает, как было бы классно снять здесь мистически-артистическое кино! И отправить его затем на Каннский фестиваль!
   А действительно, где-нибудь в Голливуде нужно специально создавать декорации, мочить стены, пока обои на них не начнут подниматься разнообразными волдырями, заказывать художникам лепить плесень, а у нас ведь все натуральное! Пол проваливается, из стен кирпичи вылезают, иней на окнах, и сосульки в жилых помещениях! Красота!
   Вот только красоту эту не всякий увидеть может.
   Как это у Владимира Маяковского: «А вы фокстрот сыграть могли бы на флейте водосточных труб?».

Воробьиная оратория, или Привет от Курехина

   Но вот – интересное совпадение, знак или даже «привет».
   А было это так. Рассказал Николай Якимчук о том, что Сергей, мол, мечтал поставить в Питере памятник воробью и искал на этот проект средства.
   Покрутила я эту историю так и эдак. Ничего не получается, не вытанцовывается, не цепляет.
   Ну, не получилось – и фиг с ней. Выбросила, спать легла, все равно уже светает, стало быть, с воробьем этим я часа четыре провозилась.
   Просыпаюсь днем, первым делом включаю комп и что же – на моей стене неведомый мне поэт возьми и прикрепи курехинскую «Воробьиную ораторию»!
   С того дня проект словно ожил, люди начали подтягиваться, из далекой дали появляться бывшие партнеры и знакомцы. Так, словно сам Сережа Курехин, светлый человек, над книгой моей добрым ангелом в небе появился.

План работы

   И эта идиллия могла бы длиться сколь угодно долго, если бы в декабре 1995 года, идя по двору Пушкинской, 10, Настя Нелюбина неожиданно для себя не столкнулась с мрачным более обычного Ковальским.
   Оказалось, что со дня заселения прошло больше года, и «Новые символисты» просто обязаны сдать отчет о проделанной работе.
   Какой отчет?
   Для отчета нужно же было вести какую-то документацию, что-то записывать, фиксировать, «до того ль голубчик было»…
   Что делать?
   Решив не откладывать дело в долгий ящик, Настя направилась к Ольге. Все-таки одна голова хорошо, а две лучше.
   – Давай, – говорит, – вместе думать.
   Сели. Написали красивое заглавие: «Отчет о проделанной работе галереи 77 за 1995».
   А дальше-то что?
   Точно этот отчет сам с неба или с потолка, сто лет не беленого, в белые рученьки галерейщиц свалится.
   – Ладно, что мы с тобой делали в январе прошлого года? – бодрится Настя, а у самой по спине выводок мурашек.
   – Да чего мы только не делали… На новогодних праздниках Вовик Савельев приходил, водку пили, – нехотя вспоминает Оля.
   – Вовик, – Настя на мгновение задумывается, – Вовик у нас кто? Сотрудник Русского музея, основатель галереи «Борей» [24], ее куратор. Прекрасно, пишем: «5 января – круглый стол по вопросам артбизнеса и галерейного дела в СПб».
   Отлично! А теперь, что мы делали в феврале?
   – Георгий Невский (скульптор) с Наташей Карс (композитор) приходили, шампанское пили.
   – Понятно! – входит в раж Нелюбина, – запишем так:
   «10 февраля – конференция по вопросам синтетического искусства. Синтез скульптуры и звука в современном искусстве».
   А в марте? На весенних праздниках?..
   – На Восьмое марта, точно помню, Анна Крутикова забегала выставку посмотреть, пили пиво с какими-то финскими дамами.
   – «Международное совещание по вопросам культурных связей с Финляндией. Дальше».
   – В апреле точно не помню, вроде Зинка Курбатова с тортиком забегала, чай пили… Постой! Дай я сама: «Подготовка к ток-шоу на телевидении по вопросам позиции визуального искусства в культурологическом контексте телевидения!» Курбатова же у нас на телевидении трудится.
   В общем, так месяц за месяцем девушки расписали весь прошедший год. Солидно получилось, не стыдно строгому начальству на стол положить. Хотя… смех смехом, но самое забавное, что подруги все это делали на самом деле. Были и совещания с галерейщиками, и переговоры о будущих выставках и зарубежных программах. Были многочисленные выставки, перформансы, вечера и поездки, поездки, поездки… Просто начальству ведь не объяснишь, что именно так, за чашкой чая или чего покрепче, за непринужденной беседой и рассказами анекдотов и свежих сплетен, дела и делаются.

Намордники и ущелье гоблинов

   К кооперативщикам ходили поглазеть на небывалое при совке разнообразие продаваемой продукции, прикупить что-то для хорошего настроения.
   Пугало то, что все больше и больше людей от сорока лет и выше ни за что, ни про что теряли работу. Когда под сокращение попала моя мама, я узнала, что такое ужас человека, привыкшего, что работа есть всегда. Но работы не было.
   Потекли унизительные визиты на биржу труда, стояние в очереди и объяснение с инспектором по поводу предоставленных биржей вакансий. Невозможно было просто отказаться от поступившего предложения, если таковые были, потенциальный наниматель должен был отказаться от вас сам.
   Предложения были одно отвратнее другого, то на другом конце города, куда ни на метро, ни на трамвае не доберешься, разве что на Змее Горыныче долетишь, да и то за копеечку… А то и вовсе в заявке работодатель пишет, что ему нужен мужчина, а биржа словно нарочно присылает теток.
   Самое плохое, если потенциальный работодатель дал заявку, а сам разорился или неправильно указал свой адрес. Ведь нужно было принести письменный отказ с печатью. А что ты тут будешь делать, если означенного в документе дома нет и никогда не было в природе?
   Штраф, а то и вылет с пособия.
   Многие тогда, не будь дураками, обзавелись в своих трудовых книжках записями о невероятно больших зарплатах, вот и получали затем полгода повышенные пособия, мастерски обходя все предложенные вакансии. Через полгода безуспешных поисков пособие сокращалось вдвое, впрочем, если изначально оно было большое, так еще можно было жить.
   Первый раз на биржу труда я сама попала из конторы, в которой бедным актерам вообще не платили, бухгалтерша так честно и написала, из-за чего пособие было с гулькин нос.
   Ну да ничего. Покуковав таким образом с пособием, которого хватало только на месячную карточку проезда в городском транспорте, я отыскала людей с печатью какой-то липовой фирмы и дальше уже жила как белый человек на повышенном пособии.
   Отсутствие работы как таковой лично меня не пугало, потому что сразу же после училища я успела проработать на государство всего каких-нибудь два года. Регулярная зарплата, обязательный отпуск с содержанием, бесплатные путевки от профсоюза и прочие блага не успели стать обыденной реальностью, врасти в плоть и кровь.
   Как раз наоборот, я привыкла, что работу нужно искать, и с успехом находила ее. Не постоянную. Постоянно я была нужна в театре, постоянно я писала, все остальное было преходящим. Оно приходило и благополучно уходило, не успев осточертеть.
   Шваброй помахать – нет проблем, плевать что грязно, уберу и будет чисто. Текстик кому-нибудь набрать тоже без проблем. Что-нибудь за лодыря-писателя написать – только дайте.
   Куда хуже пришлось маме, которую пугала неизвестность. Пенсия еще нескоро, мы с братом не пристроены…
   Попробовала газеты по ящикам раскладывать – тяжело, да и страшно, мало ли с кем в подъездах можно встретиться. Листовки по улицам раздавала…
   А меж тем то тут, то там появлялись коммерческие ларьки с невиданным иноземным товаром. Шоколадные батончики, обилие вкусных ликеров, соки не в банках, а в симпатичных пакетах – все это так хотелось попробовать хотя бы раз.
   В отсутствие средств мама ходила по городу, играя сама с собой в игру «что я куплю, когда появятся деньги».
   Один раз подвернулось шить ватно-марлевые намордники, шили вместе.
   В мою комнату по такому случаю были вкатаны две огромные, в метр в высоту катушки с марлей, вата размещалась в пакете почти с меня ростом.
   Заказчица быстро показала, как следует резать марлю, начинять ее ватой, как сворачивать и затем прошивать.
   Мы менялись с мамой: один день она подготавливала повязки, а я прошивала, другой наоборот.
   До своей постели я добиралась ползком, через мягкие тряпичные валуны, занявшие все пространство комнаты.
   В темноте комната выглядела как ущелье гоблинов. Я юркала в постель и засыпала в окружении чудищ, готовых ожить в любой момент, что караулили меня всю ночь…

Золотая лавина и волшебный дар

   Я продолжала репетиции у Понизовского, пока могла нормально танцевать, но то и дело задевала больные места, испытывая сильную боль. Из деликатности Борис Юрьевич делал вид, что не замечает моих страданий. Когда же гнойники появились на лице, пришлось оставить репетиции и сидеть дома.

   Помню огромные сумки с фруктами, которые мама как работник фирмы покупала на работе по дешевке. Мама притаскивала домой эти неподъемные сумки каждый день, и затем фрукты золотой волной рассыпались по полу. Иначе загнили бы, так их было много.
   

notes

Примечания

1

   Андрей Дмитриевич Балабуха. Родился 10 апреля 1947 года в Ленинграде. Прозаик, поэт, критик, переводчик, составитель сборников и книжных серий, а также литературный и научный редактор. Удостоен Специального почетного диплома Международного конкурса на лучший фантастический рассказ (1981), проводившегося журналом «Техника – молодежи» вкупе с журналами Болгарии, Польши и ГДР; приза имени И.А. Ефремова – за общий вклад в отечественную фантастику (1992); а также литературной премии им. А.Р. Беляева (Беляевской премии) – за серию критических статей об англо-американских писателях-фантастах (1993).

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

   Анастасия Нелюбина – род. в 1960 в Ленинграде, училась у Т.В. Савинской. Закончила Академию художеств СПб (Институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина), ф-т графики, мастерская проф. В.А. Ветрогонского. Член Союза художников России. С 1994 г. основатель и лидер группы «Новые символисты» (совместно с Лёлей Гостинцевой), 1995-1996 (совместно с Лёлей Гостинцевой) возглавляла галерею «77» на Пушкинской, 10, участница более 50 групповых выставок в России и за рубежом, 25 персональных выставок в России и Западной Европе. Работы в частных и музейных коллекциях России, Германии и Франции, а также Австрии, Швейцарии, Швеции, Финляндии, Канады, Австралии и Японии.

17

   Гуманирарный Фонд Товарищество «Свободная культура» некоммерческая региональная общественная, негосударственная организация. Зарегистрирован 22 марта 1990 как некоммерческая региональная общественная организация «Санкт-Петербургский гуманитарный фонд „Свободная культура“», с 1999 г. – Товарищество «Свободная культура». Президент – Сергей Ковальский, вице-президент – Юлий Андреевич Рыбаков, вице-президент и директор Музея нонконформистского искусства – Евгений Орлов, генеральный директор – Николай Медведев. Располагается по адресу: Пушкинская ул., 10 (вход с Лиговского пр., 53).

18

   Анатолий Юрьевич Кудрявцев родился в 1958 г. в Ленинграде. В 1985 г. закончил Институт им. И. Е. Репина, первая персональная выставка состоялась еще в 1979 г. Возглавлял галерею «Арт-коллекция», был главным редактором литературно-художественного альманаха «Зазеркалье», участвовал во многих художественных выставках в России, а также в Германии, Италии и Голландии. В 1996 году защитил кандидатскую диссертацию по проблемам пространства картин итальянского Ренессанса.

19

   Борис Юрьевич Понизовский (1930 – 1995) – теоретик театра, художник, скульптор, режиссер театра «ДаНет». В 1952 году создал оригинальную теорию театра. Она вызвала интерес специалистов и сплотила вокруг автора группу молодых архитекторов, художников и литераторов, разделивших его идеи. В 1969 году в Эрмитаже Борис Понизовский создает театр-«спутник» иностранных выставок, ставит «пространственные» спектакли в Филармонии. В 70-х годах возглавлял кукольные театры во Львове и Кургане. В 1987 вместе со своими учениками основал частный театр «ДаНет».

20

21

   Арсен Магомедович Мирзаев – родился в 1960 году в Ленинграде. В ЛГИ занимался в ЛИТО, которым руководил поэт Михаил Яснов. 1989-1991 гг. – поэтическая мастерская Ленинградского Свободного университета. С 1989-го по 1995-й являлся соредактором самиздатского литературно-художественного журнала «Сумерки». В 1985 году принял участие в первой Хлебниковской конференции и выставке, посвященной Велимиру Хлебникову. Принимал также участие в VIII и IX Международных Хлебниковских чтениях (Астрахань, 2003 и 2005 гг.), ряде других семинаров и конференций (в МГУ, РГГУ, ЮУрГУ, Пушкинском Доме, РГПУ им. Герцена и т.д.). Участвовал практически во всех фестивалях верлибра. C 2004 г. по май 2005-го был редактором и арт-директором литературного клуба-кафе «Zoom» (Гороховая, 22). С 2005 года занимается воссозданием культурного пространства в бывшем знаменитом литературном ресторане «Вена» (1903 – 1917; ныне – мини-отель «Старая Вена»). Сотрудничал с издательствами «Амфора», «Азбука», «Арс», «Северо-Запад», «Астрель», «RedFish», «Комплекте», «Лимбус Пресс».

22

23

   Сергей Ковальский, 1948 – родился в Ленинграде. 1973 – с Б. Митавским и В. Богорадом устраивает первую квартирную выставку группы неофициальных художников «Инаки», 1977 – открывает у себя на квартире постоянную выставку неофициальных художников, 1981 – один из создателей ТЭИИ (Товарищество Экспериментального Изобразительного Искусства), 1983 – вместе с Е. Орловым организует творческую группу художников «Пятая четверть», 1990 – вместе с Ю.Рыбаковым создает первую в Ленинграде официальную организацию нонконформистов – гуманитарный фонд «Свободная культура», с 1994 – президент Санкт-Петербургского гуманитарного фонда «Свободная культура» (с 1999 года перерегистрирован как товарищество «Свободная Культура» – ТСК.

24

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →