Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Чихнуть с открытыми глазами невозможно.

Еще   [X]

 0 

Семейная педагогика. Воспитание ребенка в любви, свободе и творчестве (Литагент «5 редакция»)

Перед вами уникальная книга – настоящая энциклопедия воспитания ребенка. Яркое и фундаментальное пособие по семейному воспитанию станет настольной книгой для каждого родителя. Юрий Азаров, выдающийся отечественный педагог и гуманист, делится советами, как воспитывать ребенка в любви, творчестве и свободе. Автор просто и наглядно рассказывает о своей системе ускоренного развития талантов детей. Как бороться с детскими стрессами? Как воспитать трудолюбивого, физически и духовно здорового ребенка? Как пробудить и развить талант ребенка средствами искусства, игры и труда? Прочитавшие книгу узнают ответы на эти и многие другие вопросы. Книга будет интересна всем, кто посвящает себя воспитанию детей: родителям, педагогам и воспитателям.

Издание рекомендовано Российской академией образования.

Год издания: 2015

Цена: 199 руб.



С книгой «Семейная педагогика. Воспитание ребенка в любви, свободе и творчестве» также читают:

Предпросмотр книги «Семейная педагогика. Воспитание ребенка в любви, свободе и творчестве»

Семейная педагогика. Воспитание ребенка в любви, свободе и творчестве

   Перед вами уникальная книга – настоящая энциклопедия воспитания ребенка. Яркое и фундаментальное пособие по семейному воспитанию станет настольной книгой для каждого родителя. Юрий Азаров, выдающийся отечественный педагог и гуманист, делится советами, как воспитывать ребенка в любви, творчестве и свободе. Автор просто и наглядно рассказывает о своей системе ускоренного развития талантов детей. Как бороться с детскими стрессами? Как воспитать трудолюбивого, физически и духовно здорового ребенка? Как пробудить и развить талант ребенка средствами искусства, игры и труда? Прочитавшие книгу узнают ответы на эти и многие другие вопросы. Книга будет интересна всем, кто посвящает себя воспитанию детей: родителям, педагогам и воспитателям.
   Издание рекомендовано Российской академией образования.


Юрий Азаров Семейная педагогика. Воспитание ребенка в любви, свободе и творчестве

   © ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *

Предисловие

   Вы держите в руках книгу известного педагога – ученого и практика – Ю. П. Азарова о семейном воспитании.
   В семье закладываются семена добра и любви к людям, именно в семье ребенок получает первые уроки любви к ближним, уважения к общественным правилам и законам государства, основы гражданского воспитания. Современное общество крайне нуждается в сохранении и укреплении института семьи, без которого не может быть воспитания физически и духовно здорового поколения.
   Выдающийся отечественный педагог К. Д. Ушинский, который отводил семейному воспитанию решающую роль в развитии юного гражданина, отмечал, что «самое важное в воспитании – это духовно пробудить ребенка, когда он умел бы внутренне уважать самого себя и утверждать свое духовное достоинство и свою свободу».
   Автор работал над книгой более сорока лет. Основой труда послужила «Семейная педагогика»[1], написанная Ю. П. Азаровым в 1982 году и изданная во многих странах мира.
   В книгу включены новейшие исследования автора, его учеников и единомышленников-ученых: в частности, даны фундаментальные разделы, посвященные педагогике отечественной культуры и технологиям ускоренного развития творческих способностей ребенка в условиях семейного воспитания.
   Мы не ошибемся, если назовем данное издание абсолютно новым произведением, в котором органично сочетаются духовность, право и синтез наук, культуры и искусств. Вне этих величин нет истинного эффективного воспитания личности, всесторонне и гармонично развитой.
   Под духовностью автор понимает силу проявления интеллектуально-эстетических, нравственно-волевых и физических данных личности, утверждающей высшие человеческие ценности – Любовь, Свободу, Красоту и Созидание. А духовность, не подкрепленная правом или законодательными нормами, – пустой звук. У некоторых критиков категория Любви и Свободы вызывает некоторое недоумение – дескать, красивые слова и только. А между тем основные сферы Любви, о которых говорит автор, – это сферы любви к Отечеству, родному краю и семейной жизни, к воспитанию детей, к труду и к профессиональной деятельности, к своим достоинствам и потенциальным возможностям. Свобода при этом определяется максимой И. А. Ильина: «Свобода есть образ жизни, присущий любви». Только в этом случае свобода не обращается в свою противоположность – вседозволенность и произвол.
   Профессор Ю. П. Азаров в своих теоретических исследованиях и практической деятельности опирается на лучшие традиции отечественной культуры, представители которой – Толстой и Достоевский, Бердяев и Лосский, Булгаков и Ильин, Вышеславцев и многие другие – утверждали: «Любовь и Свобода есть Бог». Эти великие трансцендентные традиции требуют смелого вторжения в развивающиеся процессы реидеологизации, то есть процессы создания духовно-правовой идеосферы, именуемой в прежние времена идеологией, то есть системой ведущих идей, без которых не может быть ни эффективного образования, ни сильного духовного и правового демократического государства.
   Совсем не случайно последний цикл статей Ю. П. Азарова, опубликованный в журнале МВД «Инспектор по делам несовершеннолетних», назван «Святая любовь к Родине и подвижничеству». Под таким названием в данную книгу вошел целый блок статей, раскрывающих важнейшую проблему века – ускоренное развитие дарований, талантов и высших способностей в системе гражданско-патриотического становления личности как основа формирования кадрового потенциала России. Скорость, быстрота – важные категории педагогического искусства в творческой палитре Ю. П. Азарова. Замечательный лингвист и философ А. А. Потебня назвал эти категории умом и творческой энергией человека.
   Может показаться странным и вызывающим, что в процессе педагогических инноваций педагог-новатор за пять часов выявляет и развивает талант каждого человека в возрасте от 5 до 70 лет. Но это действительно так и подтверждается многочисленными семинарами-тренингами, описанными в ряде книг и зафиксированными в видеофильмах.
   В книге представлены новые разделы, в которых рассказывается о таком ранее не исследованном явлении, как энергия красоты, истоки которой находятся в вере, в глубинах подсознания, в методах повышения самооценки личности.
   Точно названы основные направления своеобразного космизма красоты в педагогическом искусстве: «Чувство красоты – это чувство высокого наслаждения», «Красота интуитивных решений», «Красота подвижничества», «Красота игровой энергии», «Энергия и красота развивающих семинаров», «Красота развития мессианской роли России». И проблемы реализации гендерного подхода: «Красота развития мужской энергетики», «Плюсы и минусы женской красоты», «Гармония красоты Венеры и Марса».
   Важнейшим достоинством новой книги является органическое соединение высокой теории с технологиями. Причем теория, основанная на анализе духовно-творческих открытий, пробуждает не только сильные чувства и волю педагога, но и ведет его к поиску новых технологических решений. Именно поэтому одна из частей книги называется «Педагогика на каждый час». В главах «Утро», «Полдень», «Вечер» формула «в воспитании нет мелочей» раскрывается через микромир детских и педагогических движений: ребенок постигает великие законы своего собственного развития, самовоспитания. И здесь один из основных вопросов: «Как стать счастливым человеком?»
   В каждой главе, особенно в заключительной, даны рекомендации по вопросам самовоспитания, преодоления таких негативных явлений, как дурные привычки, вседозволенность, злобность, жадность, лживость и бесстыжесть.
   Свои сорок заповедей Любви и Свободы автор строит с учетом развития, если можно так сказать, планетарного духа технологий и деятельностного созидания, в процессе которых человек учится распознавать вечно живые противоречия, учиться преодолевать их.
   Полагаем, что данная книга будет полезна студентам вузов, педагогам, родителям и всем, кто соприкасается с такой сложной проблемой, как воспитание.
Н. Д. Никандров,
президент Российской академии образования

От автора

   Но долгое время я не мог разрешить для себя вот какое противоречие. С одной стороны, современный родитель нуждается в конкретных советах, а с другой – в педагогике сложилось незыблемое правило: в воспитании нет и не может быть рецептов.
   Человечеством накоплен мощный духовный потенциал, а практическая педагогика полна схоластики, и в воспитательной практике семьи часто встречаются грубость, жестокость и педантизм. Современное воспитание породило особый вид бездуховности, обусловленный утратой педагогических и социальных идеалов, разрушением гуманистических нравственных норм общения с детьми. Я бы назвал его безыдеальностью.
   Передо мной вырисовывались две основные задачи. С одной стороны, попытаться приподнять педагогику до уровня общечеловеческих ценностей. Именно этим и объясняется то, что первая часть книги посвящена философии семейного воспитания – педагогике Любви и Свободы. Любовь и Свобода как раз и образуют человеческий идеал, потому что обе эти сущности и есть воплощение Божественного, Нравственно-Высшего, Целостного и Совершенного. С другой стороны, наряду с философским осмыслением психолого-педагогических закономерностей я ставил перед собой задачу дать родителям необходимые рекомендации, ответить на конкретные вопросы педагогики Свободы и Любви.
   Действительно, как же воспитывать детей, чтобы в них гармонично сочетались свободолюбие и смиренномудрие, стремление к независимости и любовь к ближнему, трудолюбие и порядочность, гражданственность и человечность? В какой мере воспитателю следует быть мягким и строгим, бескомпромиссным и всепрощающим? Как ориентироваться в современном воспитании, когда кругом бушуют войны, когда семью настигают нищета и обиды, когда новые рыночные отношения порождают алчность, ложь, безумие? Как соединить реализацию детского САМО (самостоятельность, самодеятельность, самоактуализация, самораскрытие, самообеспечение и самообслуживание) с разумным руководством со стороны взрослых, чтобы избежать вседозволенности, чтобы предотвратить дурное, чтобы дети росли счастливыми?
   Я исхожу из общечеловеческих ценностей Свободы и Любви, где гармоническое развитие означает гармонию ребенка с Богом, Культурой и Природой, гармонию с людьми и с самим собой, где воспитатель призван помочь личности сформировать свое «я» – физически, умственно, эстетически, духовно. Естественно, что родителю нужны не только духовно-творческие максимы, заповеди, ценности, но и жесткие правила, приемы, методы.
   Мое стремление написать «педагогику правил» не означало попытки навязать читателю «воспитание по книге», ибо весь ход воспитательного процесса определяется характером жизни, сложившейся в семье родителей еще до рождения ребенка. Мы несем в свою семью формы общения, которые восприняты нами от предшествующих поколений, усвоены в годы нашего детства. Даже если мы против того воспитания, которое осуществлялось по отношению к нам, мы все равно в своих действиях почти всегда воспроизводим в чем-то тот педагогический опыт, который впитан нами с младенческой поры, в ходе физического и духовного роста. Мы невольно подражаем своим отцам и матерям, бабушкам и дедушкам, несем в себе заряд той социальной среды, тех социальных отношений, которые сформировали наши личности.
   Между тем каждая эпоха дает людям новые ориентиры, заставляет смотреть на педагогические явления по-новому. Сама жизнь подсказывает, что сегодня истинные духовные ценности как бы переместились в семью. Семья стала хранительницей и исповедальницей высокой Любви, Труда и Свободы. На одном из первых мест обозначилась такая необходимая ценность, как защищенность личности ребенка и его родителей, исповедующих Любовь и Свободу. Разумеется, защищенность в стране должна обеспечиваться государством, но прежде всего от семьи зависит то, как распорядиться правами и обязанностями в мире войн и междоусобиц, как оберечь детей от неоправданных стрессов и страданий, как сделать семью защитницей гуманного воспитания.
   Надо ли говорить о том, что сегодняшняя жизнь родителей бесконечно тревожна: несчастья, голод и нищета подстерегают не только беженцев, но едва ли не каждую вторую семью. Избежать социальных тревог и потрясений в семейном воспитании невозможно. А отсюда вытекает еще одна особенность воспитательной практики семьи – ее органическая связь с обществом. Рыночные отношения, приватизация, развитие частной собственности ставят многих детей перед необходимостью с раннего возраста участвовать в самообеспечении семьи и своего образования.
   Вот почему, говоря о семье, нельзя не коснуться содержания всех основных отношений, которые складываются за пределами дома, нельзя не коснуться тех перемен, которые произошли в стране, в ее нравственном облике, в ее судьбе.
   Разрабатывая Педагогику Свободы и Любви, я все больше и больше убеждаюсь в том, что основы этой педагогики могут быть универсальными в воспитании, ибо Свобода и Любовь есть Идеал общечеловеческий, социальный и культурный – этот идеал отвечает запросам Общества, Семьи, Личности.

Часть I
Философия семейного воспитания – педагогика Любви и Свободы

Глава 1
О чем спорили и спорят по вопросам семейного воспитания у нас и за рубежом. Мои встречи с Бенджамином Споком

1. Кто защитит ребенка?

   Как же значительны, необыкновенно важны действенные меры, направленные на защиту прав ребенка, какую весомость обретают слова, напоминающие человечеству о том, что мир детства может и должен быть прекрасным, как необходимо знать каждому природу этого мира и отдавать все свои помыслы, усилия воспитанию в детях добра, разума, красоты! А между тем у ребенка, как сказал в свое время замечательный польский педагог Януш Корчак, есть только одно реальное право – право на смерть. Миллионы приговоренных к медленной гибели детей. Приговоренных чернобыльскими и другими катастрофами, неизлечимыми болезнями, загрязненной средой!
   Миллионы детей, страдающих от национальных распрей, от неправедной борьбы, в которую все больше и больше втягивается человечество, – как спасти их?
   В это трудное время особенно важной становится роль воспитателя, ибо помочь детям может только тот, кто войдет в детские души, кто согреет их сердца, кто защитит от социальных и других невзгод. Какой же должна быть личность современного воспитателя?
   Еще раз подчеркну: философский разговор о семейном воспитании я начал с личности воспитателя еще и потому, что в нашей стране принижалась роль личности – и ребенка, и родителей. Вы не встретите ни одной книги, где бы раскрывалась личность отца или матери, их духовный мир, культура и отношение к общечеловеческим ценностям.
   В это трудное время особенно важной становится роль воспитателя, ибо помочь детям может только тот, кто войдет в детские души, кто согреет их сердца, кто защитит от социальных и других невзгод. Какой же должна быть личность современного воспитателя?
   Возможно, исключением является «Книга для родителей» Антона Макаренко. Но если вы раскроете академическое издание четвертого тома его сочинений, который всецело посвящен проблемам семейного воспитания, то вы сможете прочесть, что основная тема «Книги для родителей» – «советская семья как коллектив». Заметьте, не личности ребенка и не личностям родителей посвящается это произведение, а коллективу. Я выступаю против точки зрения Макаренко, утверждавшего, что не личность, а коллектив является главным воспитателем личности ребенка. Позволю себе сразу оговориться: решительно отбрасывая доктрину коллективизма, я все же отношусь к Макаренко как к великому педагогу, создавшему, подобно Этьену Кабэ и Роберту Оуэну, еще одну педагогическую утопию: утопию «демократического авторитаризма».
   Чтобы ответить на многие вопросы личностного воспитания, деятельности и позиции педагогов и родителей, я расскажу о трех значительных педагогах – Бенджамине Споке, Константине Ушинском и Антоне Макаренко.

2. Стержень воспитания – любовь к детям и детству

   Сразу хочу отметить, что педагогический опыт каждого родителя в чем-то велик и не уступает по значимости тем обобщениям, которые содержатся в сочинениях крупных педагогов. Когда Спок настаивал: «Родители, больше доверяйте себе, пользуйтесь той мудростью воспитания, которую нажили ваши дедушки и бабушки, вы сами, ваше окружение», – он тем самым подчеркивал, что родители обладают достаточным знанием, чтобы хорошо воспитывать своих детей. А просчеты в воспитании детей получаются от нерешительности и растерянности родителей и оттого, что они попадают в стрессовые ситуации, оттого, что их преследуют беды социальной неустроенности, конформизм и пресловутая авторитарность. Ратуя за человечность воспитания, я не могу упускать из виду и проблему гражданственности, которая в настоящее время особенно проявляется в интересе родителей к таким сложным явлениям, как политика и война, национальные распри и общественная активность семей, социальных общностей, регионов, рынок и экологические народные беды.
   Когда бастующие горняки Кузбасса говорят, что они больше не рабы, они тем самым осуществляют гражданское воспитание в своих семьях и подают детям великий пример смелости и демократизма.
   Когда металлурги Урала требуют срочного решения экологических проблем, они поступают по-граждански, ибо думают не только о себе и о своем поколении, но и о будущих семьях, будущих поколениях.
   Когда в школах дети и учителя бунтуют против авторитаризма, низкой оплаты и плохих условий труда, в семьях идет процесс гражданского воспитания, который должна поддержать общественность. У меня могут спросить; а как же согласуется такая установка на бунт, стачки и митинги с философией Свободы и Любви, с христианским воспитанием смиренномудрия и самоукорения?
   Отвечаю: Свобода и Любовь есть Бог, ратующий за справедливость, доброе отношение к обездоленным, за красоту человеческих поступков, за бескорыстное служение людям. Сын Человеческий дал нам пример беззаветной любви к людям. Когда отцы семейств и матери своих детей перестают быть рабами, они приближаются к Богу, ибо не гордыня ими овладевает, а готовность идти на крест, готовность жертвовать собой во благо своих детей и будущих поколений.
   Из истории педагогической мысли я выбрал трех педагогов, которые, на мой взгляд, смело шли на крест во имя великой педагогики Свободы и Любви. Ушинский и Спок шли, защищая Свободу и Любовь, Макаренко, как это ни странно, – отрицая общечеловеческие ценности. И в этом единстве приятия и отрицания есть вечная борьба Добра и Зла, Любви и Нелюбви, Свободы и Рабства. Это единство всегда в наших душах, в душе каждого родителя, каким бы он совершенным ни был. Вот почему я отважился на критическую оценку столь замечательных педагогических личностей.

3. О высоте личности педагога

   Высоту личности педагога определяет мера гражданственности, дар слышать диалог своей эпохи, как заметил М. М. Бахтин, или, точнее, слышать свою эпоху как великий диалог. Улавливать в ней не только резонансы голосов прошлого, но и слышать голос будущего. Раскрывать мысль как великое противоречие и мучиться неразрешенностью жизненных конфликтов. Бескорыстно служить великим идеям справедливого устройства мира и бесконечно верить им.
   Такой мерой невольно измеряешь замечательного американского врача и педагога Бенджамина Спока, чьи книги в нашей стране за последнюю четверть двадцатого века были изданы миллионными тиражами. Поскольку я и мой сын принимали непосредственное участие в подготовке изданий Б. Спока, мне небезынтересно было выяснить причины столь громадной популярности американского педагога. Мои выводы могут оказаться неожиданными, но я смею утверждать, что Спок покорил наших родителей широтой своей свободолюбивой души, искренней любовью к людям и к детям, своей уникальной личностью, лишенной какого бы то ни было педантизма, занудства или высокомерного нравоучительства.
   Как бы две важнейшие доминанты в Бенджамине Споке. Одна связана с политикой и философией – здесь он яростный противник войны и защитник самой высокой социальной справедливости. Другая обусловлена профессиональной деятельностью, соединившей в себе искусство медицины и искусство воспитывать.
   Основой этих двух доминант, в этом я сегодня абсолютно убежден, являются такие общечеловеческие ценности, как Любовь и Свобода. Признаюсь: источником моей постоянной энергии являются дети, больше того – международные детские и педагогические движения, которые имели место в США и Англии, Германии и Швейцарии, Швеции и Норвегии, Польше и Венгрии, Дании и Италии, да и во многих других странах, постоянно принимавших участие в международных детских фестивалях в Артеке. В середине 70-х годов я отправился на такой фестиваль, куда был приглашен Бенджамин Спок; я хотел увидеть его в общении с детьми, обстоятельнее познакомиться с его взглядами на воспитание, приблизиться к пониманию его педагогической философии.
   В том, что содержанием личности во многом определяются и педагогические взгляды, я никогда не сомневался. Точнее, личностный аспект в педагогике крайне важен, поскольку накладывает определенный отпечаток на весь педагогический мир того или иного мыслителя в этой области. Перебирая в памяти всех больших педагогов, я невольно для себя делил их (в сугубо личностном плане) на два типа. Первый: Оуэн, Ушинский, Дистервег, Макаренко. Здесь я сталкивался с характером неистовым – горящие, как у пророка, глаза, нервы, подобные тросам; могучая энергия рождает могучие формулы: если характер создается обстоятельствами, значит, надо изменить среду (Оуэн); если педагог дышит энергией – детская самодеятельность неизбежно развивается (Дистервег); только счастливый человек может воспитать счастливого человека: разорвитесь на части, но станьте счастливыми, иначе вы не сможете воспитывать детей (Макаренко). В этом характере, казалось мне, преобладают мажорные интонации. И весь дух личности – реформаторский, бескомпромиссный. Другой тип, по моим предположениям, не являлся полной противоположностью первому, но здесь нежность души педагога как-то смягчала тональность учительских исканий. Здесь больше ориентации на отношение к личности ребенка, здесь доброта в той изысканно-трепетной тонкости, которая и рождает интимность прикосновения, свойственную людям легко ранимым, мучительно сомневающимся. Здесь подлинно гражданская страстность рождается как великое откровение через собственную муку, боль, очищение.

4. Свобода и защищенность ребенка

   Только Песталоцци – больной, измученный, но готовый в любую секунду принести себя в жертву во имя одного несчастного ребенка, – мог сформулировать так свой основной метод влияния на детскую душу: «С утра до вечера я был среди них. Все хорошее для тела и духа шло к ним из моих рук… Моя рука лежала в их руке, мои глаза смотрели в их глаза. Мои слезы текли вместе с их слезами, и моя улыбка следовала за их улыбкой».
   И как апофеоз этой линии духовного общения – Януш Корчак, переступивший вместе с детьми порог фашистского крематория…
   Завоевавший право сказать: «Сердце отдаю детям», – В. А. Сухомлинский напишет в одной из последних своих книг: «Имея доступ в сказочный дворец, имя которому – Детство, я всегда считал необходимым стать в какой-то мере ребенком. Только при этом условии дети не будут смотреть на вас как на человека, случайно проникшего за ворота их сказочного мира, как сторожа, охраняющего этот мир, сторожа, которому безразлично, что делается внутри…»
   Конечно же, такое деление педагогических линий на два типа весьма условно, неточно, уязвимо. Но реальность не сбросишь со счета, тем более что она заявляет о себе в педагогическом почерке, в педагогической палитре. Больше того, эти самые личностные нюансы находятся в особом сцеплении со всем мировоззрением личности, они индивидуальны и различны, смыкаются в демократизме и человечности, в той неуемной педагогической жадности, стремящейся охватить все факторы становления души человеческой, чтобы ребенку стало лучше, чтобы матерям и отцам жилось радостно. Поэтому и вершины у обоих типов одни и те же: создать системы, обеспечивающие всестороннее и гармоническое развитие, – вот единственная цель педагогического дерзания. Здесь требуется некоторое разъяснение.
   Талантливость педагогической личности определяется способностью любить детей, умением предоставить им максимум свободы, обеспечить полную защищенность ребенка.
   Когда мы так формулируем цель, невольно каждый родитель задает вопрос: «А не слишком ли высоко – всесторонне и гармонически?»
   Отвечу: совсем не высоко. Нормально. Иначе просто нельзя. Каким бы плохим воспитателем ни был родитель, он все равно не упускает из виду умственное, физическое, эстетическое и нравственное воспитание. Под гармоническим я понимаю гармонию ребенка с Природой и Культурой, с людьми и с самим собой. Миновать эти четыре вида гармонии невозможно: гармоническое развитие осуществляется и тогда, когда родитель старается красиво одеть ребенка, чтобы пойти в гости или просто на прогулку. И тогда, когда читает с ребенком книжку, и тогда, когда учит не обижать куклу, и тогда, когда настаивает на самообразовании подростка или юноши. Гармоническое и всестороннее – это наша обыденность, а не утопия. Есть более высокий идеал – отношение к Богу. Это идеал Любви и Свободы. К истинной Любви и к истинному освобождению от суетности, рыночной психологии, жадности, потребительства и паразитаризма можно прийти только через гармонию с культурой, через гармонию с самим собой. Когда в русском Ренессансе начала двадцатого века была выдвинута максима: «Отнесись к себе, как к Богу», – речь пошла о самом главном воспитателе человеческой души – о Любви к собственной Личности. Вот этой Любви нам, в России, всегда не хватало. Просто эту Любовь к самим себе, к своим возможностям, к своим талантам и дарованиям всегда убивали. Убивали тем, что низводили всех до винтиков и «членов» некоего абстрактно-авторитарного коллектива. Убивали, когда несколько десятилетий подряд талдычили каждому: «Будь скромен, не суйся, не выступай, не проявляй инициативы, потому что все это наказуемо…» Убивали, когда самоуничижение прививали каждому, как делали прививку от кори и оспы. Убивали тогда, когда воспитывали гордыню: «Я горжусь тем, что живу в самой лучшей стране, где самое лучшее правительство, самая лучшая милиция, самая лучшая школа и самые лучшие трудности!» Распятая человеческая душа современного россиянина начинает оживать. Но еще далеко до сошествия с Креста. Только Любовь и Свобода могут стать целебными средствами для окончательного духовного выздоровления и детей, и родителей. Вот почему в качестве цели я выдвигаю диалектическое единство общечеловеческих ценностей Любви и Свободы!

5. Воспитание в свободе – магическая формула подлинной педагогики

   И эта общая цель снимает необходимость банального вопроса: «Какая из линий в педагогическом рисунке правильнее: мягкая или строгая?» Задавать такой вопрос так же неправомерно, как отдавать предпочтение Гегелю перед Бердяевым, Некрасову перед Тютчевым, Фолкнеру перед Хемингуэем. Просто мы имеем дело с разными уровнями человеческой талантливости. Хотя об этом можно долго спорить.
   Все это я говорю не случайно, поскольку в педагогике, как и в искусстве, шараханье то в одну, то в другую сторону всегда приносило немало вреда: убивало поэтическую форму в ущерб содержанию, а в педагогике порой разъединяло нерасторжимое – бережное отношение к личности ребенка и всю организацию жизни детей, гарантирующую их суверенность и защищенность.
   Какова же педагогическая палитра Бенджамина Спока? Каким образом система «доктор Спок – современное американское общество – личность ребенка» сформировала те установки, которые пришлись по душе родителям во многих странах? Каков же Спок как человек?
   Не скрою, по многим публикациям о нем, да и по его книгам у меня сложилось определенное представление – скорее педагог корчаковского плана. Этакий добрый-предобрый, конечно же, нежно-сентиментальный сказочный Айболит. А оказалось наоборот. И я рад тому, что рухнули мои построения о двух педагогических линиях. Укрепилась вера в то, что подлинный воспитатель – это уникальная личность, в ней органично сплавлены гражданственность и человечность.
   Много лет назад по всему миру прокатилась волна дискуссий вокруг педагогических взглядов Спока. Появились статьи и в нашей печати. На страницах «Литературной газеты», в частности, было опубликовано такое характерное письмо геолога А. Силуянова из Кургана:
   «Уважаемая редакция! В нашей стране хорошо знают американского педагога и педиатра доктора Спока по его замечательной книге «Ребенок и уход за ним», переведенной на русский язык. Сформулированные им прогрессивные, гуманистические идеи и педагогические принципы близки и понятны нам, они перекликаются с идеями и воспитательной практикой наших выдающихся педагогов К. Д. Ушинского, В. А. Сухомлинского, С. Т. Шацкого и других. Но вот за рубежом, о чем уже говорилось и в нашей печати, появились сообщения, что д-р Спок изменил своим принципам, отказался от системы воспитания, построенной на доброте и доверии к ребенку, и уповает теперь прежде всего на жесткость и дисциплину. Что же произошло с д-ром Споком? Мне не совсем понятно, почему нужно противопоставлять дисциплину доверию, – разве одно исключает другое? И почему указание на то, что помимо доброты полезна бывает и жесткость, означает измену прежним взглядам?»
   И в сентябре 1974 года я выступил на страницах «Литературной газеты» со статьей «Доктор Спок против доктора Спока?». Вопросительный знак в заглавии статьи был поставлен не случайно, ибо я, как мне представляется, доказал, что никакого отступничества у доктора Спока не было. Три года спустя, встретившись со Споком, я показал ему эту статью. Споку понравился заголовок, а когда переводчица познакомила его с содержанием статьи, Спок, в общем-то, согласился с тем, что я написал, и подчеркнул, что никакого изменения своим принципам у него не произошло. Не скрою, я тогда как бы уходил от категорических, безапелляционных заявлений, так как кое-что мне самому оставалось непонятным, проблема была необыкновенно сложной, дискуссионной.
   И эта моя в некотором смысле «размышленческая» позиция дала основание некоторым читателям прийти к заключению, будто я все же упрекнул Спока в отступничестве. Впрочем, мне и сейчас многие из тех, кто встречался со Споком, говорят, что все же некоторое отступление у него произошло. Я такой позиции не разделяю, поскольку вопрос, опять-таки подчеркиваю, сложен. И здесь надо говорить о целой системе противоречий, которые явились в результате педагогической и общественно-политической деятельности этого замечательного человека.

6. Педагог – философ, мудрец, гражданин

   Итак, доктор Спок, с именем которого связана гуманистическая педагогика, выступил со статьей, в которой ратовал будто бы за твердость в воспитании детей.
   Доктор Спок, антивоенный лидер, борец за мир, утверждает, что без жестких, последовательно проводимых требований не может быть действенного воспитания.
   Доктор Спок, замечательный педагог современности, увидел вдруг в мягкости, доброте, родительской ласке главные противоречия воспитания детей в современной Америке.
   Эта его новая позиция и вызвала в зарубежной печати бурю страстей.
   Радио… Газеты… Телевидение… Десятки запросов… Все желают знать, зачем и почему понадобилось доктору Споку изменить своим убеждениям: проповедовать твердость и дисциплину вместо доброты, «переметнуться к консерваторам», отступиться…
   Подлинная педагогика, даже если она имеет дело с отвлеченными процессами, всегда учитывает особенности мира детства, мира личности ребенка.
   Чем вызваны эти заявления? Почему, казалось бы, частные вопросы педагогики стали общественно значимыми? Перед тем как ответить на все эти вопросы и на главный из них: остался ли доктор Спок верен своим взглядам или изменил им, – я позволю себе небольшое отступление: необходимо объяснить, почему решение, что ставить на первое место – строгость или доброту, – оказывается кардинальным в воспитании детей.
   История знает немало случаев, когда одна книга или статья о воспитании приводила в движение общественную мысль, совершала своего рода очистительный переворот в сознании людей. Чем объяснить такой резонанс? Чем объяснить, что выдвижение на общественный суд педагогической идеи приводило к тому, что пульс общественной жизни мгновенно учащался и в полемику вступали крупные ученые, педагоги, писатели – Руссо и Толстой, Пирогов и Добролюбов, Макаренко и Сухомлинский?.. Они вторгались в самые глубины социальной жизни, через отдельные звенья микропедагогических явлений обнажали социальные противоречия и находили ту единственную правду-истину, которая долгие годы потом поддерживала нравственное развитие общества.
   Разрешая, казалось бы, семейные, отнюдь не глобальные проблемы воспитания – «пеленать или не пеленать?», «сечь или не сечь?», «наказывать или поощрять?», «строго выполнять режим или с некоторым послаблением?», – признанные авторитеты общества, например Руссо и Оуэн, Добролюбов и Толстой, указывали на причины существующего зла, пытались объяснить способы обновления мира. То есть брались не проходные или узкоспециальные темы, а такие, которые, по меткому выражению Ушинского, становились общественными вопросами для всех и семейными вопросами для каждого.
   Для педагогики Любви и Свободы проблема примата доброты над строгостью является одной из важнейших: правильное ее решение объясняет тонкие нравственные переливы, логику утверждения человечности в воспитании детей. Здесь малейшие недомолвки и неточности сказываются на всей системе педагогических подходов.
   Подлинная педагогика, даже если она имеет дело с отвлеченными процессами, всегда учитывает особенности мира детства, мира личности ребенка. Да! Именно от того, как мы прикасаемся к детям, как заставляем учить уроки и укладываем спать, как смеемся в их присутствии и рассказываем о себе, как угрожаем или поощряем, – от всего этого зависит становление детской души и даже в известном смысле судьба целого поколения.

7. Авторитарность – всегда зло

   Много лет работая в школе и занимаясь педагогической теорией, я тысячи раз убеждался в том, что научное решение этой проблемы позволяет четко отделить авторитет от авторитарности, свободу от вседозволенности, истинную любовь от слепой привязанности, необходимость бескомпромиссного подчинения нравственным законам от педагогического произвола и насилия…
   Чем больше вчитываешься в книги доктора Спока, тем отчетливее сознаешь, что здесь речь идет не столько о замкнуто-этических категориях, сколько о главных проблемах воспитания, которые неизбежно сталкиваются с идеологией общества.
   В одном из своих интервью доктор Спок сказал: «Знаете, поднялась такая буча после того как я выступил с этой злополучной статьей… Все спрашивают об одном и том же, все желают знать, зачем и почему я так написал. А уж письма! Вот, пожалуйста: «Стыдитесь, вы погубили молодое поколение». Или вот это: «В том, что мой сын стал преступником, виноваты вы…» Как все это глупо, как смехотворно! Они же ничего не поняли. Ничего! В своей статье… я лишь повторил все то, что твердил на протяжении трех десятков лет: «Не пасуйте перед своими детьми. Когда нужно, не бойтесь проявлять твердость по отношению к ним». Но быть твердым не значит быть злобным: это значит воспитывать ребенка в атмосфере радости и дружбы…»
   Итак, частный, казалось бы, педагогический вопрос, что ставить на первое место – строгость или доброту, разделил людей на два противоположных лагеря. Первые – сторонники гуманизма – утверждают, что только в атмосфере доброты может быть осуществлено подлинное воспитание. К ним всегда принадлежал и Спок. Он писал в книге «Ребенок и уход за ним», что детям больше всего на свете нужна любовь преданных родителей, что дети, ставшие преступниками, страдали не от недостатка наказаний, а от недостатка любви, что каждый ребенок – личность.
   Нельзя сказать, что сторонники второй концепции начисто отметали ласку и доброту. Они просто отдавали предпочтение строгости и жестким требованиям. Никто из них, разумеется, не призывал «сокрушать дитяти ребра сызмалу», но они ратовали за беспрекословное подчинение детей воле взрослого.
   Именно против таких авторитарных методов выступил более полувека назад Бенджамин Спок. Тогда он на первое место ставил родительское тепло, свободу ребенка, его творческую деятельность. Был ли он тогда пермиссивистом – проповедником вседозволенности? Нет. Была ли его теоретическая концепция связана, скажем, с теорией свободного воспитания? Нет. Вносил ли он со временем какие-либо коррективы в развитие своих идей? Разумеется. Эти коррективы отражают и некоторую эволюцию взглядов доктора Спока, и противоречия американского общества.

8. Осторожность и гибкость!

   Уже в 50-х годах Спок предостерегает матерей от крайностей в воспитании детей. «Проявляйте чуткость, – говорит он, – учитывайте желание и волю своего ребенка. Но осторожно, не позволяйте ребенку превращать вас в рабыню. Помните, что главенствующую роль должны играть родители, родительский авторитет. Я имею в виду настоящий авторитет, а не авторитарность, разумеется. Речь идет не о наказании ребенка, а об умении научить его тому, что хорошо и справедливо. Нужно добиться того, чтобы в наказании, как в методе воспитания, просто не было необходимости…»
   Наблюдая, как многие родители совершают ошибки – культивируют вседозволенность, потакают капризам, способствуют зарождению у детей безволия и безответственности, – Спок специально перерабатывает свою книгу для второго издания и особо подчеркивает роль родительского авторитета, дисциплины…
   В середине 60-х США начали войну во Вьетнаме, и доктор Спок сразу примкнул к антивоенному движению, так объяснив свой поступок: «Нет смысла растить детей, чтобы потом позволить им заживо сгореть». Он становится антивоенным лидером, одним из организаторов антивоенных маршей. Официальные круги привлекают его к уголовной ответственности по обвинению в заговоре с целью побудить молодежь не служить в армии. А прогрессивные силы единодушно присваивают ему звание гуманиста… Педагогические идеи Спока сомкнулись, как и следовало ожидать, с большой политикой. Сторонники гуманизма безоговорочно одобряют его идеи. А приверженцы ужесточения ему пишут: «Я сжег твою книгу!», «Я разорвала ее на мелкие клочки…» Они вопят хором: «Это Спок повинен в том, что наша молодежь такая недисциплинированная и безответственная…»
   Да, Спок вынужден под их напором оправдываться: «Разве в странах, где моей книги никто и в глаза не видел, молодежь бунтует меньше?» Но, как и много лет назад, он придерживается основного своего принципа: «Существо дисциплины, ее девять десятых – это любовь, которую ребенок испытывает к родителям».
   Можно было бы сказать, что Спок не несет прямой ответственности за разноречивую интерпретацию своих статей. Но ведь каждый в ответе не только за то, что он сказал, но и в известной мере за то, как его поняли.
   Можно было бы не обратить внимания на эти противоречия, учитывая и высокую порядочность доктора Спока, и весь его гуманистический опыт, и его заявления о том, что по коренным вопросам он взглядов не меняет.
   Можно было бы подождать, пока сгустившийся полемический туман сам по себе рассеется. Но это вряд ли возможно, так как за тонкостью вопроса и кажущимися незначительными поправками стоят глобальные проблемы формирования личности человека и сложные противоречия в любой социальной общности. Эти противоречия, в частности, в такой стране, как Россия, стали в первом десятилетии этого века кричащими. Повальным становится поведение родителей, которые в общении с детьми срываются на озлобленное: «Заткнись!» Участились физические наказания в семье, барометр неоправданной строгости постоянно показывает «бурю».
   Конечно же, и дети должны учитывать беды взрослых. И они, как правило, понимают родителей, когда те спокойно и разумно объясняют им трудности их общего бытия. И вообще, должен сказать, что подлинная педагогика Любви и Свободы проверяется как раз именно на трудном. Мне на память приходит постоянно один жуткий факт, когда родитель в буквальном смысле сошел с ума: идя по сталинскому сибирскому этапу, не выдержал крика больного и голодного своего годовалого ребенка и хватил им о дерево, а потом вытянулся на снегу и орал что есть мочи: «Прикончите меня!»
   …Я всматривался в детские лица армянских и русских беженцев: сколько в их глазах было страданий и сколько уважения к матерям и отцам, отдававшим всю свою любовь детям. Наверное, нам предстоит еще испытать немало лишений, и как важно, чтобы мы не утратили любви к детям, к свободе и к справедливости!

9. Умейте защищать своих детей!

   Нечто подобное тому, что случилось со Споком, произошло в России примерно сто лет назад. Известный врач и педагог Н. И. Пирогов в статье «Вопросы жизни» сделал уступки общественности, допустив, правда с оговорками, возможность применения розог в гимназиях.
   Н. А. Добролюбов, резко осуждая непоследовательность Пирогова, писал тогда: «…г. Пирогов оказался слабым перед средою, и он уступил, уступил не в мелочи, а в принципе, уступил в том, против чего решительно и ясно заявлял свое мнение прежде».
   По этому вопросу собирался выступить Ф. М. Достоевский. Интересны его пометки, сделанные в записных книжках. Приведу некоторые из них: «Настоящий суд над г. Пироговым был бы таков: «Что вы, Пирогов, добровольно перешли в партию обскурантов или только сделали уступку противникам?» Но обскурантизм в Пирогове невозможен, след., уступка… Довольно плохая и нехорошая правда. Можно ли было без нее обойтись? Почти можно…» «Он (Пирогов. – Ю. А.) ошибся, положим. Но действительность сшибает иногда и гениальных людей с ног… Пирогов нигде не соглашается с розгою как с принципом…», «Пирогов рассудил, что лучше сделать хоть что-нибудь, если не всё».
   Да, действительно, Пирогов не возводил розгу в принцип воспитания, хотя и не мыслил хорошей дисциплины без строгости и наказаний. Как и Спок, Пирогов ратовал за атмосферу любви, за доброе отношение к детям, за гуманизм… В то же время он был и не против твердости, а в иных случаях и жесткости в обращении с детьми. Как и многие его коллеги. Как и государство, церковь, «общество».

10. Педагог в ответе за результаты своей работы

   Противоречия Пирогова в какой-то мере напоминают противоречия, которые обнаружились во взглядах доктора Спока. Сам факт, что доктор Спок решительно отказался от высказанных им в своих последних статьях суждений, уже внес некоторую ясность в дискуссию и с еще большей силой подчеркнул сложные противоречия воспитательной практики современной Америки. Приведу ответы, которые дал Спок в своем интервью для журнала «Эуропео».
   «Мне и в голову никогда не пришло бы утверждать, – объяснял Спок бравшей у него интервью журналистке, – что родители должны подавлять волю своих детей. Точно так же, как мне не пришло бы в голову сказать: если твой сын вздумал повесить кошку на дереве, отнесись к этому спокойно, пусть вешает…»
   Воспитатель несет ответственность не только за свои поступки, но и за те негативные результаты, которые случились в воспитании детей как бы помимо воли воспитателя.
   Нет, Спок, конечно же, не обскурант и не конформист. В принципиальных вопросах он уступок не делает.
   «Видите ли, предшествующее поколение считало, – говорит он, – что только благодаря трепету перед отцовским или материнским авторитетом дети могут стать достойными гражданами… Я показал, что это чушь… И объяснил это, ссылаясь на собственный опыт. В детстве я боялся отца и мать. Да и не только в детстве, но и в юности. Боясь их, я боялся всего: учителей, полицейских, собак. Я рос ханжой, моралистом и снобом; против всего этого мне пришлось потом бороться всю жизнь. Но сегодняшние дети! Сегодня в Америке ты уже не укажешь ребенку: «Сделай то-то и то-то», – если ты хочешь, чтобы тебя послушались, ты должен доказать разумность своего требования. Вы, наверное, заметили, с какой свободой молодежь критиковала университетские власти, когда поняла, каким суровым и принудительным порядкам подчинена жизнь высших учебных заведений. Как они боролись за гражданские права, против войны во Вьетнаме! Знаете, я считаю, что война во Вьетнаме заставила молодежь крепко призадуматься. Она показала, какой раковой опухолью являются империализм, расизм, нищета, неравенство, загрязнение окружающей среды. И молодежь взбунтовалась и стала искать иные идеалы. Так вот, они, эти молодые американцы, и есть «дети» доктора Спока. Ребята, исполненные смелости и чувствующие себя вправе задавать себе и другим любые вопросы».
   Драма доктора Спока состоит в том, что он пытается примирить непримиримое, стремится отстоять гуманистическую систему воспитания в обществе, которое в силу своих противоречий если и допустит какую-то толику «спокизации», то непременно потом отыграется на детях, что-то деформирует в них, чему-то не даст развиться… Трагедия таких педагогов, как Макаренко и Сухомлинский, в том, что они жили и творили в авторитарном государстве и славили этот авторитаризм, называя его справедливым, демократическим и гуманным.
   Трагизм сегодняшней семейной педагогики в том, что родители воспитывают детей, не будучи уверенными, что их не искалечит новая война, не удушит голод, не настигнет экологическая смерть.
   Какими же, на первый взгляд, суетными и мелкими могут показаться обсуждаемые нами вопросы: что ставить на первое место – ласку или строгость? И вместе с тем это отнюдь не мелкие вопросы, в особенности для сегодняшней семьи, когда и родитель и ребенок нуждаются в социальной защите, когда семья во что бы то ни стало должна сплотиться у своего очага, мобилизовать все свои силы, чтобы выжить и не дать в обиду своих детей.
   Так что же следует ставить на первое место – ласку или строгость? Ответим словами В. А. Сухомлинского, который, полемизируя со своими противниками, писал: «Я не могу согласиться с тем, что ребенка надо любить с какой-то оглядкой, что в человечности, чуткости, ласковости, сердечности кроется какая-то опасность… Я уверен, что только гуманностью, лаской, добротой можно воспитать настоящего человека».

11. Строгость не есть авторитарность

   Я рассказывал Споку о дискуссии, которую вела «Литературная газета» на своих страницах. Дискуссия называлась «Кого и как мы растим?». Один из вопросов был таким: «Почему иной раз доброта оборачивается злом в воспитании детей?»
   – Так не бывает, – резко замечает доктор Спок, будто на такой вопрос он отвечал неоднократно. И тут же встречный вопрос: – Приведите мне пример.
   – Выходит, кашу маслом не испортишь, – ухожу я от ответа, поскольку разделяю позицию доктора.
   Спок смеется и добавляет:
   – В жизни очень мало нравственных аксиом, но одна из них такая: доброта никогда не приводит к злу.
   – Тогда почему же в США, да и не только в США, вокруг этой проблемы «строгость – доброта» столько споров?
   – В Америке действительно есть много ученых авторитарного направления, которые считают, что если к ребенку относиться строго и даже с жестокостью, то он вырастет вежливым и, главное, послушным человеком. А если к детям относиться по-доброму, то они вырастут избалованными и распущенными.
   Строгость никакого отношения к авторитарности не имеет.
   Я пытаюсь заметить, что авторитаристы, наверное, не так уж прямолинейны, что в их представлении строгость не является синонимом грубого насилия, окрика, ругательств, что здесь дело в чем-то посложнее. Спок просит меня не перебивать его (он любит изложить свою мысль до конца, исчерпывающе, и это он делает с методической аккуратностью и последовательностью). Снова он подчеркивает, что никогда не был сторонником вседозволенности, что существуют разные манеры воспитания, индивидуальные почерки. И я так понял доктора Спока: можно предпочесть и строгое воспитание, основанное на непринужденности в обращении с ребенком. Если вы выбрали строгую манеру воспитания, то надо быть в этой манере последовательным. Умеренная строгость в смысле требования хороших манер, послушания, аккуратности, выполнения режима и т. д. вреда ребенку не причинит, если действия родителей основаны на доброте и если созданы условия для того, чтобы дети росли счастливыми и общительными. Такую строгость Спок исповедует как одно из важнейших звеньев своего педагогического и врачебного кредо.
   Дети эмоционально должны чувствовать себя свободно. Они должны знать, что их инициатива не будет пресечена или высмеяна.
   – Что значит «счастливыми и общительными»? – спрашиваю я. – У нас прямо-таки помешались на общительности. Говорят, общение – главное средство воспитания. Я же считаю, что по-настоящему счастливым ребенок может ощутить себя только тогда, когда сам сделает что-то важное и значительное.
   – Дети эмоционально должны чувствовать себя свободно. Они должны знать, что их инициатива не будет пресечена или высмеяна. Моя падчерица Вирджиния любит громкую музыку. Я не выношу какофонии, но я не стану запрещать Вирджинии слушать музыку на полную катушку. Мы устроили в ее комнате звукоизоляцию.
   – Дети должны расти в атмосфере любви и свободы. И тональность общения взрослых и детей может быть разной. Родители могут говорить с детьми громко, но это еще не будет означать, что они авторитарны. Дети особенно чутко различают, где к ним относятся плохо, а где хорошо.
   – Безусловно. Но есть еще и такая авторитарная строгость, когда родители грубы с ребенком, когда постоянно недовольны им, подозрительны, не делают скидок на возраст и индивидуальные различия. В таких условиях ребенок вырастает малодушным, бесцветным или жестоким человеком.
   Спок как бы вычленяет два вида строгости. Строгость, основанную на доброте, и строгость, замешенную на раздражительности, нетерпимости, ожесточенности. Последняя и формирует жестокого человека, а иногда и озлобленного преступника.
   Слежу за мыслью Спока, который напоминает: он же об этом подробно рассказал в своих книжках.
   Молчу не потому, что я этих мыслей Спока не знал, а потому, что я убежден еще и в том, что все это не так просто, что за всеми этими в общем-то правильными рассуждениями доктора стоит нечто большее, чего Спок не касался в своих книжках. Почувствовал ли он эти мои ожидания – не знаю, но он понял отлично, что я жду от него какой-то особенной диалектики взаимоперехода и взаимосвязи различных манер воспитания, которую он и раскрыл в своей беседе. В общем, все выглядело так: строгость не исключает мягкости, а мягкость без строгости опасна.

12. Педагогика Любви и Свободы сопрягается с философией ненасилия

   При мягком обращении, как и при строгом, говорит Спок, можно воспитать послушного ребенка, если ваше воспитание основано на уважении к личности сына или дочери. Дело не в том, что родители предпочитают непринужденность в обращении и не настаивают на абсолютном послушании и аккуратности. Важнее другое: чтобы ребенок любил людей – это поможет воспитать общительного и внимательного к другим людям человека… И снова оговорка, как бы возвращающая канву его мыслей на тот самый первый круг, на котором расположена строгость, основанная на доброте. Мягкость тогда даст положительный результат, если родители не побоятся проявить твердость в тех вопросах, которые они считают особо важными.
   Мягкость тогда даст положительный результат, если родители не побоятся проявить твердость в тех вопросах, которые они считают особо важными.
   – При мягком воспитании можно получить, значит, и скверный результат?
   – Разумеется, – утверждает Спок, снова недовольный тем, что я вклинился в его слаженные построения. – И это случается тогда, когда родители не ожидают от ребенка понимания их потребностей, когда бездумно подчиняются ребенку, когда ущемляют себя в своих человеческих и родительских правах. Когда у слишком мягких родителей вырастают назойливые, избалованные дети, то это вовсе не потому, что родители баловали детей, а потому, что они стеснялись или боялись настаивать на своих требованиях, или потому, что бессознательно поощряли детский деспотизм.

13. Необходимо воспитание у ребенка потребности в труде

   Я сказал Споку, что американские дети много работают. Зарабатывают деньги. Например, четырнадцатилетний Марк Маккафи, сын фермера, имеет на своем счету достаточно приличную сумму, чтобы купить, скажем, мотоцикл, а затем однокомнатную квартиру. Он сам заработал деньги. С трех лет участвовал в поливке огорода. Так, по крайней мере, он сам мне рассказал. Спок слушает и кивает головой: это так обычно для Америки… Я заметил, что у наших детей нет возможности зарабатывать деньги, хотя дети с удовольствием бы работали. Спок пожимает плечами: это, дескать, не самое главное. Он вдруг стал говорить о чрезмерной мягкости родителей как о вредном явлении в американском семейном воспитании, как о самой острой проблеме, возникшей потому, что нынешнее поколение родителей не желает поступать по отношению к детям как к людям второго сорта, ругать и лишать их всего. Многие родители не признают строгости как педагогической ценности, а усвоенные ими новые социально-психологические установки, рассчитанные на воспитание добротой, не подкреплены ясным пониманием твердого педагогического руководства, которое непременно должно исключить какую бы то ни было распущенность и вседозволенность. Таким образом, родители оказались как бы на полпути.
   Лучший метод воспитания, по Споку, – «метод терпения», который вовсе не означает вседозволенность, а скорее родительское умение ждать. Если ребенок не откликается на поощрение, то наказание только ухудшит дело, поэтому надо подождать, избегая раздражения и отчаяния, позволить ребенку проявить свою независимость и самостоятельность и, выбрав удобный момент, возвратиться к своим требованиям.

14. Чувство любви формируется любовью

   Всеобщей основой воспитания Спок, как и Сухомлинский, считает потребность в другом человеке, потребность любить людей. Научить ребенка доброте – в этом главная направленность воспитательных действий родителя. Если ребенок не сумеет полюбить людей, то невозможно будет даже научить его поверхностным манерам.
   – Но что значит научить любить людей? Каких людей? Как это возможно в обществе, построенном на несправедливости? Где тот предел истинной доброты, который смыкается с подлинной гражданственностью?
   Всеобщей основой воспитания Спок, как и Сухомлинский, считает потребность в другом человеке, потребность любить людей.
   Я явно лезу на рожон со своими вопросами. Нет, я не вступаю со Споком в политический спор. Свою позицию Бенджамин Спок сформулировал достаточно ясно. Но для меня все время будто остается в тени, где-то в неясной глубине ответ на вопрос – что является сутью человеческой доброты…

15. Истинный воспитатель, истинный отец и мужчина всегда гражданин, любящий ближних

   Я вижу Спока как бы в двух измерениях. В одном – Спок, у которого все правильно, мудро, величественно: богат, любим, добился в жизни самого главного – говорить вслух, без оглядки всё, о чем думает, не скрывая своих убеждений. И дело не только в его олимпийских и политических победах, в том, что его признала общественность мира, он еще и по-человечески счастлив: вот моя молодая жена, вот мои талантливые сыновья, мои внуки, мои увлечения, мои прекрасные яхты. И для такого Спока нет особенных проблем в любви. Здесь любовь ограничивается методическим советом, здесь ее общечеловеческий смысл зауживается до элементарной общечеловеческой нормы действия, обязательных микроначал, которые свойственны роду людскому. Действительно, если больной просит воды, ему принесет каждый – и в этом не будет любви, не будет нравственного содержания. Ибо здесь нет выбора, нет противоречия между личным творческим «я» и моральной нормой.
   Но есть еще другой Спок. Отважившийся выступить против веками складывающейся иерархии насилия, унижения, деспотизма. Решившийся пойти за свои убеждения на тяжкие испытания. Это Спок страдающий, Спок, счастливо избежавший суровой кары в несправедливом обществе.
   И для такого Спока доброта становится проблемой, непосредственно связанной с коренными вопросами жизни общества. Здесь начинаются искания. Снова замечу: где дело касалось забот детского врача, где Спок был специалистом, там он давал исчерпывающие ответы. А где сложная противоречивость вышла за пределы его компетенции, где необходим серьезный и глубокий философский, этикопсихологический анализ, там Спок оказался несколько беспомощным. Мне хотелось бы, воспользовавшись некоторой аналогией, обозначить связь между гражданскими убеждениями педагога и его методикой общения с детьми.
* * *
   Ушинский… Поразительное сходство у всех больших педагогов. Даже во взглядах на доброту – строгость и любовь. И связь между макроустановками и микроприемами аналогичная. Ушинский в своей семье был, как и Спок, добрым и строгим по отношению к детям. И его нежная любовь не исключала суровой требовательности. Вот как об этом пишет его дочь В. К. Ушинская (Пото) в своих воспоминаниях об отце: «И в обхождении с нами далеко не было любовности к нам от родителей или любования нами, ласки без конца… Но наоборот, чувствовалась при внимательном отношении к нам какая-то сдержанность. Ласка была редкостью, но редкость, кажется, особенно чувствовалась и потом долго не забывалась. Может быть, отец и чаще ласкал бы нас, но нас было много, и, может, боязнь обидеть при этом, обойдя кого-либо из нас, была отчасти причиной, а чувство справедливости ко всем нам было особенной его чертой… Другой стороной его отношения к нам, детям, было строгое преследование исполнения нами своих маленьких детских дел. Это сказалось как в уроках и занятиях с нами, так и в требовании от нас той детской помощи, которую мы, особенно старшие, могли оказать в семейной обстановке… Он и потом редко допускал нас высказывать безапелляционные мнения и критиковать с видом знатоков то, что было выше наших суждений».

16. Любовь, свобода и труд – главные добродетели

   И эти три добродетели неразрывно связаны со всем мировоззрением Ушинского, его политическим и философским кредо, с его могучей идеей народности и верой в человеческий прогресс. Я невольно сравниваю некоторые позиции Ушинского и Спока в таком важнейшем вопросе, как отношение к милитаризму. Русский педагог так же резко, как впоследствии знаменитый американец, выступал против войны и насилия.
   Соответственным было и отношение к Ушинскому со стороны властей, официоза. Его книги, как и книги Спока, признаются вредными; многие находят, что они дурно влияют на молодежь, развращают. Об этом писал Ушинский в одном из частных писем к товарищу министра просвещения И. Д. Делянову: «…название вредных книг кладет самую оскорбительную печать на всю мою педагогическую деятельность. За что же это? Неужели за то, что я всегда шел прямой дорогой?»
   Нет, разумеется, Ушинского преследовали не за то, что он исповедовал «методическую доброту» (больше ласки и меньше строгости), а за его дух, за его настроенность, которая выразилась в верности декабристским идеям, клятве, сформулированной им в юношеские годы рылеевскими словами: «Известно мне: погибель ждет того, кто первый восстает на утеснителей народа»; за его сотрудничество с «Современником», за его солидарность с освободительным движением шестидесятников, за его пламенную любовь к народу.
   Три «методические добродетели», так сказать, на микроуровне сомкнулись со своим основанием на макроустановках: любовь к народу, труд, избавляющий каждого от эксплуатации, справедливое просвещенное устройство общества. Нет, не так уж все просто с этой самой добротой. Неслучайно проблема доброты в философии и педагогике на протяжении веков волнует человеческие умы.
   Понятие доброты, как и понятия любви и свободы, неизбежно превращается в схоластическое, если оно отрывается от сегодняшних забот трудового человека, той несправедливости, которая царит в мире.
   И когда я увидел, что Спок это хорошо понимает, он еще более вырос в моих глазах.

17. Родитель – Учитель и Пророк

   Две глобальные мировые идеи смыкаются во всей деятельности Спока, во всем его облике, в каждом движении, в каждом утверждении. Это идея судьбы ребенка, его счастья, его самочувствия. И вторая – это идея человечества, идея спасения жизни.
   Как бы родители ни замыкались в рамках своей семьи, все равно судьбы детей связаны с огромным социальным миром, с космосом человеческого бытия, с Божественными началами мироздания.
   Потому Спок и представляет две свои главные должности на земле: «Я буду исходить из своего опыта детского врача, а также противника войны во Вьетнаме». Именно такими словами начал он свое выступление на пленарном заседании международного фестиваля в Артеке. И Спок развивает эти главные свои, глобальные идеи таким образом:
   – Школы могут быть могучим средством в воспитании уважения и любви ко всем народам и расам. Школы должны воспитывать отвращение к войне и всем формам насилия. Этим аспектом обычно пренебрегают в Соединенных Штатах частично потому, что у нас не было сражений (или бомбежек) на нашей территории уже больше двухсот лет, в противном случае ужас войны был бы свеж в памяти народа. Другая причина заключается в том, что в США приняты другие виды насилия со времен еще первых поселенцев: насилие против коренного населения Америки – индейцев, а также негров. А в более поздние годы – насыщенные насилием телевизионные программы и кинофильмы, которые изготовляются по заказу промышленных кругов, заинтересованных в сбыте своих товаров. Исследования четко показывают, что насилие на экране стимулирует в некоторых зрителях стремление совершить реальное насилие, а также понижает всеобщий моральный уровень. Американские реакционные круги поощряли появление определенных тенденций – например, грубого индивидуализма, жестокой конкуренции в ущерб гуманным ценностям. Это в значительной степени привело к высокому уровню преступности и той легкости, с которой руководители нашей страны втягивают ее в войны и в другие, не менее трагические виды вмешательства…
   Мне кажется, что Спок и стал большим педагогом именно потому, что его частная педагогическая и медицинская деятельность шла вровень с масштабами мировых проблем. Ведь педагогика неотделима от политики. А вопрос, для чего и как мы растим детей, неизбежно выводит и на проблемы государственного устройства, и на проблемы взаимоотношений между народами. Сегодня мы окружены войной. Гибнут дети. Сотни тысяч семей остаются без крова. Но даже в этих суровых условиях не может прекратиться воспитательный процесс в семье. Ежедневно родители вынуждены решать проблемы развития детей, их физического и духовного роста. Каждый родитель поставлен перед необходимостью организовывать их жизнь, учение, игру, творчество. Здесь крайне важно формирование детской целостности. Целостности как гармонии, которая выступает, больше чем где-либо, как единство различного, где различное обнаруживает себя в детской образности, в детском характере, в детской яркости, в детской самобытности, в детской неиссякаемой энергии.
   Здесь крайне важно формирование детской целостности. Целостности как гармонии, которая выступает, больше чем где-либо, как единство различного, где различное обнаруживает себя в детской образности, в детском характере, в детской яркости, в детской самобытности, в детской неиссякаемой энергии.

18. Учиться у Природы

   Книги Спока стали педагогическими бестселлерами, потому что Спок, даже когда говорит об отношении ребенка к еде, сну, одежде, даже когда говорит об особенностях питания, о жирах, крахмале, сахаре, – не утрачивает специфики понимания детскости. Это не просто доступность изложения, это и та целостность видения, которая через конкретность образа передает необходимый характер отношения к растущему человеку, где всегда присутствуют доброта, смех, игра, поощрение.
   У литературы, как и у педагогики, предмет один – человек, его мир, его противоречия, его радости и тревоги. Кроме того, педагогика нынешняя, как наша, так и зарубежная, допускает порой одну и ту же ошибку: не использует в качестве метода анализа детской жизни художественное обобщение, в котором целостно, нерасчлененно передается типичность тех или иных состояний детства. Грустно, что слово «эмпирическое» в значении педагогической конкретности стало чуть ли не ругательным, а влияние личности воспитателя на душу ребенка считается чем-то второстепенным – на том основании, что наука будто бы исследует не личностные влияния, а действия «форм, методов, средств» и т. п. Это пренебрежение к подлинно человековедческим проблемам воспитательного процесса лишает педагогику полноты жизни, яркости и образности передачи подлинных процессов, которые совершаются в общении взрослых и детей. И объясняется это двумя причинами. Первая – невежество, нежелание и неумение разобраться в природе детства. И вторая – увлеченность схемами, неизбежно превращающаяся в наукообразие и схоластику.
   В педагогике органично соединено и масштабное, и то малое, что составляет суть жизни человека. И близкое – то, что непосредственно формирует. И далекое – то, что является гарантией тех или иных условий жизни: политических, экономических, трудовых, эстетических. И эта масштабность непременно проходит через тончайшие капилляры «малого», через зауженность близкого, через психологические механизмы развития личности… Произнося столь высокоумные слова, невольно думаешь и о том, что ребенок – природное существо. Он растет независимо от влияний и психологических механизмов. Точнее, он скорее как бы преодолевает эти влияния, опережая воздействие воспитателей. Его микромир сам по себе масштабен и является своеобразным педагогическим космосом. Когда мы неожиданно замечаем, как вырастают яблоки, или зреет виноград, или краснеют помидоры, или вдруг отмечаем, что зазеленела трава, мы фиксируем резкие рубежи роста, резкие изменения в природе. В детях эти перемены столь же резки и значительны, только мы, взрослые, их часто не замечаем, – точнее, замечаем их нередко с большим опозданием. Чаще всего ребенок сам заявляет о своих переменах, заявляет подчас грубо и настойчиво, как бы настаивая на том, что он, ребенок, уже не тот сегодня, каким был вчера. Дети чрезвычайно близки к природе и оттого, возможно, кажутся иной раз мудрыми и всевидящими; потому, наверное, и говорят в народе: устами младенцев глаголет истина. Кстати, мы не замечаем детскую мудрость, не придаем ей должного значения, потому что в нормальных проявлениях духовного роста ребенка усматриваем своенравие или максимализм. А между тем подростковый максимализм не есть вообще характерная черта детей старшего возраста, а скорее рубеж, начало процесса взросления. Подросток, оказавшись на этом рубеже, ведет себя по-разному, склонен к поступкам, последствия которых часто непредсказуемы, и педагогу необходимо угадывать появление опасных симптомов. Конечно, психологические состояния подростка в разных социальных условиях проявляются специфично и могут приводить либо к полнейшему краху личности, либо к нравственно-эмоционально-эстетическому подъему всех сил растущего человека. Как бы то ни было, а психологическая закономерность эта подмечена и психологами, и педагогами, и литераторами. Кстати сказать, обращаясь к литературным героям, педагог оказывается более вооруженным и психологически, и эмоционально.
   Я давно обратил внимание, что воспитатель нередко правильно воспринимает литературного героя-мальчонку, проникается его заботами, тревогами, радостями. Но видя такого же ребенка в жизни, относится к нему по-иному. Кто из преподавателей литературы не сочувствовал, скажем, дубовскому беглецу, у которого и двойки, и конфликты в семье, и бродяжничество? И сколько в жизни таких ребят стояло в учительских, и как те же педагоги-словесники отчитывали детей, не верили их искренним доводам, ибо их вид не внушал доверия, пугал, отталкивал: пуговицы оборваны, брюки в грязи, ссадины на руках… весь он, этот мальчуган, полон злобы, нетерпения – ах, как это все раздражает порой педагогическое «я». Я не помню класса и школы, где бы не было такого максималистски настроенного мальчишки. Точнее, там, где их не было, жизнь детского коллектива превращалась в тошнотворную скуку, а дисциплина вырождалась в отвратительное смиренное послушание, когда любая несправедливость принималась как должное, замалчивалась, утопала в безразличии.
   Я недавно встретился со своим воспитанником Леней Сомовым. Как его несло в свое время на вершины максимализма, как он обвинял ребят, педагогов, родителей – все не по правилам, все нечестно. И девчонки такие хитрые бестии, и товарищи такие ничтожества, и педагоги – им палец в рот не клади: обманут.
   В эти мгновения бушующего подросткового отрицания будто взрывается вся энергия человека, накал страстности появляется такой, что готов уничтожить и других, и себя. Как снять это состояние? Как помочь? Как прийти на помощь ребенку? Загонять энергию внутрь – все равно что пытаться приостановить пулю из выстрелившего ружья! И эта же энергия, только что казавшаяся губительной и разрушительной, вдруг, если ее направить вовремя, становится созидательной силой, тем единственным скрепляющим материалом, без которого не может быть становления ни коллектива, ни личности.

19. Творить социально-нравственное воспитание

   Социальность и гражданственность охватывают и дальние, и ближние социальные пределы, микромир (общение с близкими) и макромир – общение с дальними, с людьми своей страны, с людьми других стран. Конечно же, современные дети присматриваются сегодня к тому, как живут их сверстники на Западе. Нам долго внушали, что капитализм – это плохо. Теперь внушают, что капитализм – это очень хорошо. Но и там, на Западе, есть свои беды, есть своя отчаянная борьба за справедливое устройство мира. И там, на Западе, как и у нас, есть подвижники и правдоискатели, исповедующие истинную Любовь к людям и истинную Свободу. Я не могу принять эксплуататоров и реакционеров ни у нас, ни на Западе, и этому учу детей.
   Нет, я совсем не хотел обидеть Бенджамина Спока, когда стал говорить, что природа доброты определяется и характером распределения благ.
   – Я не знаю, как вы себе представляете капиталистов? – несколько с раздражением сказал Спок. – Я тоже принадлежу в какой-то мере к этому миру. Когда говорят о жестокости капиталистов, допускают некоторые искажения. В личной жизни капиталисты не жестоки. Они любят своих детей, семью. Глава династии Дюпонов был большим другом матери моей первой жены. И он постоянно искренне говорил о любви к своему шоферу. Но в то же время вел яростную борьбу с профсоюзами, которые боролись за улучшение положения рабочих «Дженерал моторс».
   Эти люди относились к рабочим как к пиявкам. И это представление о рабочих как о пиявках сложилось потому, что они очень далеки от них. Многие социологические исследования подтверждают, что у людей легко вырабатывается чувство страха по отношению к тем, кого они плохо знают.
   Мне трудно определить, что Спок имел в виду, когда заметил, что это очень хорошо, что Артек пригласил к себе в гости и его, Спока, и многих других. Но его заключительная фраза: «Мы такие же, как они», – прозвучала для меня так: «Многие капиталисты не есть наши враги». И Спок пояснил: «Капиталистов ценят по той прибыли, которой они добиваются. И эта погоня за прибылью заслоняет им порой возможность видеть народ, улучшать его жизнь, медицинское обслуживание, образование».
   Сила Спока в оригинальности его противоречий. Он всем ходом своих суждений утверждает коллективизм как главное звено в воспитании. И он выступает против коллективизма – по исключительно политическим соображениям. Он за развитие личности – всестороннее и гармоническое. И отлично понимает, что оно невозможно в обществе неравенства. Спок ратует за процветание сознательности и ориентируется на фрейдовское бессознательное. Он ратует за воспитание уважения к учителям и родителям, и он же призывает, когда это необходимо, сопротивляться установкам учителей, родителей. Он борется за самодеятельность детей, за полную самостоятельность. И он апеллирует к твердому руководству, без которого не может быть воспитания.

20. Гуманизм противоречив и всегда требует развития, внесения коррективов. Гуманизм без движения – духовная смерть

   Спок – прагматик. Но его прагматизм, основанный на здравом смысле и на человеческой мудрости трудовой Америки, разумен. И поскольку вся антиавторитарная направленность педагогики Спока связана с отрицанием и существующей системы эксплуатации, и политической лжи, и экономической структуры американского общества, то общая гуманистическая позиция четко просматривается в любом, казалось бы, прагматическом объяснении метода или приема.
   Спок – ниспровергатель тех «ценностей», которые против человека. Поэтому его гуманизм действен. Гуманизм – это его идеал, его вероисповедание. Конечно же, я не все узнал о Споке, но, зная общую направленность прогрессивной, гуманистической педагогики Запада, склонен был сделать вывод, что у нас есть и должны быть точки соприкосновения, особенно в трактовке частных приемов воспитания. Я заговорил со Споком о Сухомлинском, о его идеях. Спок заметно оживился.
   Я не берусь сравнивать идеи Сухомлинского и Спока; это во многом разные педагоги. У них разные характеры, разное поле деятельности. Один – директор школы, другой – детский врач. Но у них много общего, поскольку и Сухомлинский и Спок вобрали в себя те прогрессивные ценности, которые всегда были дороги человечеству в борьбе против различных форм дегуманизации воспитания. Общее у них в том, что оба создали добрые педагогики. И конечно, тот факт, что в Соединенных Штатах Америки оказался такой прогрессивный мыслитель, как Спок, примечателен еще и тем, что политические взгляды Спока переплетаются с его педагогическими установками. Спок выразил общечеловеческое в воспитании, поэтому и покорил мир.

21. Все реакционные системы воспитания всегда претендовали на гуманизм, демократизм и гражданственность

   Не будь в обиду сказано Споку, но тогда, в 1975 году, когда меня, как затравленного волка, со всех сторон преследовали функционеры и высокопоставленные чиновники, мне было неприятно, когда он говорил, что СССР – страна с самым совершенным строем.
   Он еще знает такую же справедливую страну – это Израиль. Он ставил знак равенства между страной и детьми. Он постоянно подчеркивал, что сожалеет о том, что в Артек приехали не 32 миллиона американских школьников, а всего лишь 32 подростка. Спока невозможно было оторвать от детей: он всматривался в их лица, играл с ними, спрашивал, отвечал на вопросы, трогал руками. Он органично вписался в это удивительное королевство детской радости. Его мажорная педагогическая линия как бы нашла для себя благодатную почву в среде общительных, доверчивых и открытых ребят из нашей страны и социалистических стран, стран Африки и Азии. И, как и следовало ожидать, его тянуло к вьетнамским детям: высокое интернациональное чувство Бенджамина Спока сливалось с его добрым пониманием детства. Я невольно сравниваю педагогические интонации Спока и Сухомлинского. Мне особенно дорога грустная глубинно-нравственная позиция последнего (научить ребенка видеть в чужих глазах не только радость, но и горе, одиночество, безысходность; научить ребенка любить детей, маму, папу, дедушку, бабушку, свой родной дом, свою родную землю), его ориентация на воспитание таких качеств, как сочувствие, сострадание, соучастие, сотрудничество, его постоянные апелляции к человеческой совести, к индивидуальным ее границам, к бескомпромиссности нравственных норм.
   – Как? Научить любить? Разве это возможно? – спрашивает меня Спок.
   – А разве нельзя научить?
   – Конечно, нельзя научить, потому что ребенок сам, через свой опыт, должен приобрести эти свойства.
   – Правильно. Известную педагогическую формулу можно было бы выразить так: «Человек является творцом и своего собственного воспитания, и самого себя».
   – Это формула? – спрашивает Спок: ему очень пришлось по душе это положение.
   – Педагогическая авторитарность как раз и начинается там, где на этом основополагающем принципе ставится крест. Все реакционеры всегда и всюду были сторонниками авторитарного воспитания. Что думает по этому поводу мистер Спок?
   – Похоже, что так.
   И Спок рассказывает, как он прочел однажды своему противнику слова о том, что нельзя судить о воспитанности по тому, как ребенок ест или сидит за столом, на что этот сторонник жесткого воспитания заметил: «Вот с этого как раз и начинается распущенность и безнравственность». Спок смеется и продолжает:
   – Тогда я сказал, что эти слова принадлежат Сократу! Но для него Сократ не авторитет…

22. Преодолевать в самих себе страсть к насилию – это задача не только сегодняшних поколений, но и будущих

   Мне очень хотелось поделиться со Споком мыслью о том, что психологические корни авторитарности таятся в чрезмерном честолюбии взрослых, в абсолютизации своей власти, в непонимании прекрасной природы детства. Но Спок будто почувствовал мое намерение, сам заговорил примерно о том же:
   – Эти люди (имеются в виду авторитаристы. – Ю. А.) сами в чем-то неполноценны. Они видят в каждом ребенке потенциального преступника, потому что сами являются сформировавшимися преступниками. Они подсознательно завидуют молодежи. И этот мотив зависти приводит их к агрессивным выступлениям против любых частных действий молодого поколения.
   Психологические корни авторитарности таятся в чрезмерном честолюбии взрослых, в абсолютизации своей власти, в непонимании прекрасной природы детства.
   Меня поразила мысль о зависти авторитаристов к молодому поколению. Это интересное, хотя совсем не новое объяснение причин и источников авторитарности. Аналогичную мысль высказал и Лев Толстой, подвергая критике существующие в царской России методы воздействия на детей. «Воспитание есть возведенное в принцип стремление к нравственному деспотизму, – писал он. – Воспитание есть – я не скажу – выражение дурной стороны человеческой природы, – но явление, доказывающее неразвитость человеческой мысли и потому не могущее быть положительным основанием разумной человеческой деятельности – науки. <…> Воспитание есть стремление одного человека сделать другого таким же, каков он сам (стремление бедного отнять богатство у богатого, чувство зависти старого при взгляде на свежую и сильную молодежь, – чувство зависти, возведенное в принцип и теорию). Я убежден, что воспитатель только потому может с таким жаром заниматься воспитанием ребенка, что в основе этого стремления лежит зависть к чистоте ребенка и желание сделать его похожим на себя, то есть больше испорченным».

23. Научиться распознавать семейные авторитарные тенденции – одно из важнейших условий нормального человеческого воспитания

   – Гуманистическое воспитание противоречит авторитарной социальной системе, где, как правило, немало демагогов, воров и грабителей, лжецов и проходимцев. Реакционеры всех видов заинтересованы в воспитании частичного человека, функционера, всесторонним образом приспособленного к системе. Это, в общем-то, вы показали довольно обстоятельно. Но есть еще и другая сторона – психолого-педагогическая. Как воспитывать сильную личность, практического, целеустремленного человека, способного противостоять злу, обеспечить свою семью и воспитание детей? Как преодолеть авторитарность в поведении воспитателя?
   Я знаю о том, что Бенджамин Спок интересуется проблемами преодоления авторитарности не только в семейном воспитании, но и в условиях школы и, если можно так сказать, во внешкольной работе. Его старший сын Джон – директор уникального детского музея игр в Бостоне.
   – Это такой замечательный музей, где на детей никто не кричит, где ребятишки могут все трогать руками, скажем, залезть в вигвам и смолоть муку из кукурузы, как это делали аборигены, – поясняет Спок. – Вот этот антиавторитарный принцип должен пронизывать все воспитание и в школе, и вне ее.
   И мы начинаем говорить о некоторых нюансах преодоления авторитарности; не все же объясняется влиянием среды, есть еще и общие психологические правила, основанные на законах развития детства.
   Порой педагога-авторитариста, замечаю я, внешне нелегко отличить от подлинного мастера, гуманного в своих целях, результатах, способах их достижения. Эта трудность кроется не только в изощренности почерка авторитариста и даже не в блистательной манере исполнения педагогических приемов. Трудно распознать авторитарную технологию еще и потому, что авторитарист-виртуоз все усилия направляет не на демонстрацию своей силы, а на то, чтобы скрыть ее. Там, где подлинное мастерство мучительно ищет ответ на вопрос, какое действие лучше применять, чтобы поднять человека, авторитарист решает просто и быстро. Ведь куда легче разрушить, смять, принизить. Для педагога-авторитариста система отношений подобна тонкой и прочной сети, которую даже не он, а сами дети набрасывают на себя. Он руководит этим процессом самозапутывания. Если подлинный мастер все время думает над тем, чтобы система отношений помогала развитию задатков и способностей ребят, творческих созидательных сил в детском коллективе, то педагог-авторитарист до предела сужает сферу самостоятельной деятельности, поощряя лишь ту, которая способствует утверждению авторитаризма, бессловесному послушанию, разобщению в среде детей.
   Преодоление авторитарности – одно из главных условий научного, подлинно авторитетного педагогического руководства. И здесь главное – высокая культура воспитателя, его способность выработать в себе четкое, не допускающее никаких отклонений, примесей, опошлений, искажений научное педагогическое мировоззрение; ясная позиция в подходе к детской самодеятельности и к своей собственной роли в ней. Суть этой позиции в том, чтобы уметь заметить рядом с собой и поддержать нравственные силы, сделать все для их утверждения и развития (а эти силы всегда есть в детском коллективе, в педагогическом коллективе, в нас самих, в окружающей школу социальной среде)… Таким образом, заключаю я, единственный способ преодоления авторитарных элементов – это широкое развитие демократических начал, воспитание гражданственности и человечности. Только при таких условиях может вырасти хороший семьянин и хороший гражданин.
   Бенджамин Спок соглашается с моими доводами и приводит пример в пользу гуманистического воспитания:
   – Я служил во время войны в морском флоте в качестве врача-психиатра. Наши главные усилия были направлены не на избавление людей от страха, а на выявление людей, подходящих к службе в этом трудном роде войск. Два года у нас ушло на то, что мы выявляли мелких преступников, которые всегда были и плохими солдатами. У них не было ответственности ни перед флотом, ни перед родиной. Хорошими солдатами оказывались те, кто был и хорошим гражданином, и добрым человеком, которые приобрели ранее опыт уважения к своим учителям и к родителям.
   Сильная личность, по Споку, – это те парни, которые и сейчас выступают против войны, те, которые и сейчас борются против дискриминации цветного населения, против любой социальной несправедливости.
   Конечно, эта борьба сложна, поскольку молодежи приходится выступать и против своих близких, родных, знакомых: очень многие родители были возмущены своими детьми, которые отказались служить в армии и тем самым испортили себе карьеру.
   – Какой же вывод? – спрашиваю я.
   – Менять надо всю систему, – отвечает Бенджамин Спок.
   – Конечно же, кроме социальных проблем, есть еще и проблемы сугубо психолого-педагогические, – говорю я. – Как воспитать счастливого человека – один из труднейших вопросов.
   – Несомненно, – отвечает Спок, и мы долго обсуждаем с ним, насколько индивидуальны представления людей о счастье, насколько эти представления зависят от традиций и культуры того общества и того окружения, в котором сформирован воспитатель, в котором живет и воспитывается современный ребенок.

Глава 2
Проблемы народности и культуры семейного воспитания в трудах К. Д. Ушинского

1. Только личность способна воспитать личность

   Эта формула принадлежит Константину Дмитриевичу Ушинскому. Против нее и поныне выступают приверженцы макаренковской педагогики. Мне бы хотелось рассмотреть некоторые идеи Ушинского, которые нельзя отделить от проблем семейного воспитания, – это идеи народности, государственности, личности и культуры. Между личностью и культурой прямая связь. Культура есть развернутый во времени мир человека. Личностью я называю нравственного человека, для которого любовь и свобода – главные человеческие ценности. Подлинно нравственная личность не замыкается на своих узких интересах. Она живет тревогами своей семьи, своего народа, а следовательно, и государства. Только крепкая, независимая духовно и материально, нравственная семья создает крепкое, правовое, культурное, духовно-творческое государство. Государственность, ущемляющая семью, неизбежно оборачивается тоталитарностью. Ушинский заботился прежде всего о народном воспитании, полагая, что специальные пансионы для богатых – институты, кадетские, пажеские корпуса и лицеи имеют достаточно средств, чтобы построить эти учебные заведения в соответствии с требованиями науки. Не отрицая значимости привилегированных школ, он помогал им развиваться в соответствии с народными интересами. Сегодня эти вопросы оказались для нас крайне острыми. В большинстве своем частные школы, специальные детские сады, лицеи, средние и высшие учебные заведения доступны лишь состоятельным родителям. В них изначально заложена тенденция отгородиться от «демоса». По сути, народное образование перестало быть таковым…

2. Семье и образованию нужны личности, подобные личности Ушинского

   Вот почему я хочу рассказать о личности Ушинского, творившего в период самых значительных социальных реформ XIX века. Всматриваясь в его судьбу, думаешь, как же недостает нам именно таких личностей, ибо без их света жизнь школы и семьи – тьма!
   Личностью я называю нравственного человека, для которого любовь и свобода – главные человеческие ценности. Подлинно нравственная личность не замыкается на своих узких интересах. Она живет тревогами своей семьи, своего народа, а следовательно, и государства.
   Да, он был прежде всего патриотом своей страны, а затем уже педагогом.
   Он был прежде всего демократом по убеждениям, а затем уже теоретиком.
   Он был прежде всего кристально честным человеком, а затем уже методистом-воспитателем.
   Когда соприкасаешься с личностью Ушинского, невольно приходит на ум определение, данное Белинскому, – неистовый.
   Представьте себе молодого человека, худощавого, выше среднего роста, крайне нервного. Лицо резко выделяется своей бледностью в строгой раме черных как смоль волос; тонкие бескровные губы и проницательный взор, который, кажется, видит человека насквозь. Каждое движение подчеркивает сильный характер и упорную волю. «Мне кажется, – вспоминает о нем одна из его учениц, Е. Н. Водовозова, – если бы знаменитый русский художник В. М. Васнецов увидел Ушинского, он написал бы с него для какого-нибудь собора тип вдохновенного пророка-фанатика, глаза которого во время проповеди мечут искры, а лицо становится необыкновенно строгим и суровым. Тот, кто видал Ушинского хотя раз, навсегда запоминал лицо этого человека, резко выделявшегося из толпы даже своею внешностью».
   Прибавьте к этой характеристике еще и высокие его помыслы – все для России, все для любимой родины, его открытую непримиримость к косности, к казенной официальной науке, к мерзостям самодержавия, высокую образованность – и тогда станет понятным его тернистый жизненный путь в условиях социальных реформ его времени.
   Его жизнь – напряженная борьба. Непримиримая, неравная… Это была борьба бескорыстного человека с силами зла. Человека, который поставил жизненной целью (об этом он написал в своем дневнике) «отдать все потомкам… не ждя награды ни на земле, ни на небе, знать это и все-таки отдать им и жизнь свою – велика любовь к истине, к благу, к идее! Велико назначение!»
   Это была борьба человека, который знал, что ему угрожают лишения, а возможно, и ссылка. Ведь не случайно его рукой в семейном альбоме как величайшее откровение, как клятва были написаны слова: «Известно мне, погибель ждет / Того, кто первый восстает / На утеснителей народа, / Судьба меня уж обрекла. / Но где, скажи, когда была / Без жертв искуплена свобода?»
   «Будучи глубоко русским человеком, – писал о нем его друг и соратник Л. Н. Модзалевский, – Ушинский также был в полном смысле «западником», хотя и относился строго критически к западной науке и образованности вообще, а к западной школе – в особенности, немецких же педагогов даже недолюбливал за их нередко слишком сухой педантизм и излишнюю чисто кабинетную теоретичность. Потому и ратовал за то, чтобы в образовании Россия пошла не по немецкому, а по своему пути, используя тот опыт, который был накоплен уже в те времена Швейцарией, Америкой, Францией».

3. Культура и народность – вот без чего не может быть семейного воспитания

   Я любил русскую литературу. Жил ею. Рассказывал детям о ее подвижнической роли, о готовности писателей понести любые жертвы во имя защиты народа, во имя защиты своих убеждений. Но одно дело – литература. Другое дело – твоя сегодняшняя жизнь. Я не ставил перед собой вопрос: «А любишь ли ты народ? А готов ли ты…» Такой проблемы не существовало. Мне просто было хорошо, когда я вырывался на сельские и лесные просторы, оказывался вдали от суетной моей школьной жизни, начиненной педантизмом, бумагами, отчетами, порядками, дежурствами, разбирательствами неуспевающих. Открывалось в душе что-то хорошее, что манило и рождало силы. Иногда я уходил с детьми в лес. Иногда, под предлогом посещения их семей с целью изучения условий быта и прочего, я вставал на лыжи и отправлялся за десять, а то и больше километров в глухие деревни, где встречался с суровым, бедным и вместе с тем прекрасным, трогательно-чистым миром простых людей.
   Я видел, как общаются родители с детьми, как доверчиво послушны и исполнительны дети, какой свет излучают бабушки, какой покой царит кругом. Покой, в котором я так нуждался тогда. Я видел бедность моих учеников и их родителей и вместе с тем ощущал в простых людях величие духа. Я начинал понимать, что без этого духа образование – ноль, а вся учительская работа – суета сует! Сегодня, бывая в сельских школах, устанавливаю: ничего не изменилось за последние сорок лет. Разве что стало хуже: больше преступности, пьянства, бродяжничества. И вместе с тем именно в простых трудовых семьях хранится то нравственное величие, которое прошло испытание голодом и нищетой, ссылками и лагерями. И при этом сохранило свою сущность. Может быть, это нравственное величие и надо прежде всего привносить в практику современного образования, в практику молодой семьи. Сегодня, ориентируясь на Запад, мы нередко забываем свои достоинства. А ведь об опасности подобного забвения еще в прошлом веке предупреждал Ушинский.
   Я видел бедность моих учеников и их родителей и вместе с тем ощущал в простых людях величие духа. Я начинал понимать, что без этого духа образование – ноль, а вся учительская работа – суета сует!
   Замечу сразу: К. Д. Ушинский, развивая принцип народности в общественном воспитании, одновременно выступал против односторонних тенденций славянофильства и западничества.
   Научные истины, по его мнению, могут быть общими, психологические приемы и методические находки, добытые в разных странах, могут быть использованы любым народом, но система воспитания в целом у каждого народа своя, со своими национальными особенностями, учитывающая уровень развития общества, специфику национального характера и творческие силы самых различных слоев страны.
   Рассматривая историю народа как историю его политических прав, Ушинский писал: «…воспитание, созданное самим народом и основанное на народных началах, имеет ту воспитательную силу, которой нет в самых лучших системах, основанных на абстрактных идеях или заимствованных у другого народа… Всякая живая историческая народность есть самое прекрасное Божие создание на земле, и воспитанию только остается черпать из этого богатого и чистого источника».
   Защищая самобытность русского народа, глубоко веря в его творческие силы, напоминая о всемирно известных подвигах простых людей своей страны в борьбе с различными интервентами, он предостерегал от слепого подражания другим нациям, стремился пробудить в учительстве подлинный патриотизм и национальное самосознание, чувство гражданского и человеческого достоинства.
   У нации Гёте и Шиллера, Гегеля и Шеллинга можно и нужно учиться глубокому познанию основ наук, наклонности к абстрактному мышлению, но непременно надо отбросить мелочный формализм, муштру и склонность к казенному педантизму…
   Французские школы с блеском готовят артиллеристов и техников, инженеров и механиков. Ни одно учебное заведение в Европе не могло сравниться тогда с успехами Французской политехнической школы, основанной в 1794 году и за сравнительно короткий срок выпустившей свыше 4 тысяч образованнейших техников.
   Но ограничиваться только образованием – значит совершать преступление перед своим народом. И тому свидетельство, по мнению Ушинского, позор наполеоновской Франции, безнравственной Франции, заклейменной навеки творениями ее лучших сынов – Бальзака, Золя и Гюго.
   Внешний блеск и тщеславие, материальная польза и стремление пустить пыль в глаза «чудесами воспитательного искусства» – вот что мешает общественному воспитанию Франции. Вот чего должна остерегаться педагогика русского народа, из чьей грубой, казалось бы, серой, невежественной массы льется чудная песня, в которой черпают свое вдохновение поэт и художник, музыкант и философ, естествоиспытатель и филолог…
   Он категорически не согласен с некоторыми немецкими педагогами того времени, утверждавшими, что можно быть крупным ученым и вместе с тем безнравственным человеком. Нет! Прежде всего человек, а затем уже образованность. И только в единстве, в неразрывной органической связи воспитания и обучения могут быть сформированы гармонически развитые личности – образованные и воспитанные люди.
   Не принимает Ушинский в целом и английской системы образования, закованной в латы средневековой схоластики и существующей в лучшем виде только для аристократов.
   Ревниво следит К. Д. Ушинский за тем, что делается в Америке. Отмечает демократизм в организации женского образования, введение в школах таких наук, как физика и астрономия, биология и химия, отделение школы от церкви. Но вместе с тем его поражает необыкновенное многообразие программ и учебных планов, отсутствие той научной системы, которую он видел в Швейцарии и Германии, которую мечтает претворить на народных началах в своем отечестве.
   Во всех школах Западной Европы, сделает много позднее вывод Ушинский в своем главном труде «Педагогическая антропология», – «бесчисленное множество чужих, плохо переваренных фраз, которые, обращаясь теперь между людьми, вместо действительных, глубоко осознанных идей затрудняют оборот человеческого мышления, как фальшивая монета затрудняет обороты торговли…»
   Он отмечает, что в западных теориях много верных выводов и фактов, но еще больше ни на чем не основанной фантазии, головоломных и утлых мостов через неизведанные пропасти образования, и еще больше ложных и вредных советов.
   Что же является критерием использования научных достижений в создании национальной системы образования и воспитания? Что может стать основой педагогической теории? Ответ один – народность.
   Как истинно народный педагог, он понимает, что ни одну из самых интересных систем и, казалось бы, научно обоснованных теорий нельзя перенести с Запада на русскую почву. Нельзя открыть чужим ключом свою дверь. Попытки без разбора переносить в свою страну путаные и формалистские теории, абстрактная неудержимость объяснять явления народной жизни чуждыми и надуманными понятиями есть не что иное, как уход от злободневных проблем воспитания, от самого человека, от конкретных детей и учителей с их тревогами и насущными нуждами. И в этом Ушинский до конца последователен и, позволю себе заметить, необычайно современен.
   Что же является критерием использования научных достижений в создании национальной системы образования и воспитания? Что может стать основой педагогической теории? Ответ один – народность. Народность как глубокая вера в творческие силы своей страны, как вытекающий из этой веры императив – предоставить дело народного образования самому народу, освободить его от бюрократизма и чиновничества, построить систему воспитания в соответствии с особенностями различных наций в стране и историческими условиями их жизни.

4. Народность – это синоним святости

   У меня постоянно вычеркивали слово «народность». Когда выходил мой роман «Соленга», редактор мне объясняла, оправдываясь: «Мне нравится слово «народность», но вы противопоставляете «народность» государству, а сейчас идет грязная возня вокруг разных направлений. Например, термин «народность» рассматривают как намек на монархизм: «Народность, православие, самодержавие».
   В другом издательстве редактор, выпятив бородку, спрашивал: «Простите, а что это, собственно, такое – народность?»
   Народность – это жажда нравственной чистоты. Народность – это то великое природно-нравственное начало, которое делает народ соединенным с Богом, с Космосом, с Посвященными, с Культурами.
   Господи, и я не возмутился, а что-то бормотал, поясняя, что лучшие мои годы те, когда я соприкасался с народностью. Это было в разных деревнях Архангельской области, куда по доброй воле, – нет, не сослан, а сам отправился, – чтобы сродниться с этой самой народностью. И это стремление у меня вспыхнуло под влиянием не только революционных демократов (которых я, впрочем, тогда безумно любил и жаждал ссылок, мучений и даже смерти), это стремление полыхало во мне, потому что был у меня друг, истинно народный человек, он тоже отправился после окончания университета учительствовать в село Подбужье Калужской области; так вот, этот мой друг, сын главы старообрядческой церкви Маркела Кузнецова, был истинно народным человеком, религиозным и образованным гражданином нашей страны… Он умер. Его нет больше на этой земле. Тогда, в страшные сороковые годы, он один говорил мне о бедности и нищете народа, о готовности служить народу – чего бы это ни стоило: позора, унижения и самой смерти.

5. Основные факторы семейного воспитания

   Средства воспитания и развития, по Ушинскому, выводятся из самой природы ребенка, из той реальной окружающей среды, которая дает пищу для его ума, питает мир его чувств, влияет на его становление.
   Два основных фактора определяют воспитательные средства – свободная инициативная деятельность ребенка и воспитывающая среда.
   Вот почему лейтмотивом всего учения Ушинского можно считать слова, написанные в его основном труде «Человек как предмет воспитания»: «…Всякая человеческая душа требует деятельности и, смотря по роду этой деятельности, которую дает ей воспитатель и окружающая среда и которую она сама для себя отыщет, – такое направление и примет ее развитие. От недостаточной оценки этой основной психологической истины происходят главные ошибки и еще чаще упущения и в педагогической теории, и в педагогической практике».
   Воспитывает ребенка та деятельность, которая доставляет ему радость, которая оказывает на него положительное нравственное влияние, которая гармонично развивает его умственные и физические способности.
   И система средств, и все воспитательные воздействия, и организация всей воспитывающей среды должны быть так построены, чтобы побуждали ребенка к самовоспитанию, к самостоятельному стремлению трудиться, совершенствоваться.
   Воспитывает ребенка та деятельность, которая доставляет ему радость, которая оказывает на него положительное нравственное влияние, которая гармонично развивает его умственные и физические способности.
   Как истинный педагог-демократ и величайший гуманист своего времени, Ушинский рассматривал воспитывающую деятельность в неразрывной связи со свободой, самостоятельностью и инициативой ребенка. «Стремление к деятельности и стремление к свободе так тесно связаны, – писал он, – что одно без другого существовать не может. Деятельность должна быть моя, увлекать меня, выходить из души моей, следовательно, должна быть свободна. Свобода же затем только мне и нужна, чтобы делать мое дело. Отнимите у человека свободу – и вы отнимете у него его истинную душевную деятельность».
   Призывая родителей и педагогов воспитывать у ребенка стремление к деятельности в такой же мере, как и стремление к свободе, Ушинский с необычайной тонкостью раскрывает диалектику свободы и необходимости. Свобода вовсе не означает того, что взрослые должны убрать все преграды на жизненном пути ребенка. «Так как свобода воспитывается не отсутствием стеснений, но, напротив, преодолением их, опытами сладости свободы, которая чувствуется почти только в минуту удаления стеснения, то ясно, что чем более сделает дитя таких опытов, тем более окрепнет и разовьется в нем стремление к свободе; чем более стеснений оно опрокинет, тем более полюбит свободу».
   Могущественнейшим средством воспитания, по мнению Ушинского, является учение. Главное достоинство преподавателя заключается в том, чтобы он умел воспитывать учеников через предмет обучения.
   И снова, и снова предостерегает великий педагог от возможных ошибок – от вдалбливания готовых истин, зубрежки, муштры. Учение как воспитательное средство в том случае достигает цели, если оно связано с развитием познавательных способностей ребенка.

6. У народности есть своя тайна развития. С постижением этой тайны развертывается культура личности

   Народность, как и истинно гражданский порыв, по мнению Ушинского, есть самое великое чудо на этой земле. И народность, и гражданский порыв находят свои начала в семье. В семье – когда ребенок осваивает мир культуры, быта, семейных отношений, наполненных тревогами, бедами и радостями. В семье – когда ребенок совершает первые самостоятельные шаги, заявляя в полную меру о своем характере, своих притязаниях, своей личности. Иногда эти притязания родителям кажутся нелепыми, а потом проходит много лет, и оказывается, что ребенок был прав. И сожалеют, и горько плачут родители, что не поддержали в свое время порыв своего сына или дочери. И дети несут в себе до самой своей смерти горькую обиду на родителей.
   Откуда же черпаются эти порывы саморазвития и самоактуализации? Прежде всего из семейного и общественного воспитания.
   Под общественным воспитанием я понимаю и культуру, и народность, и все то, что живет полнокровной жизнью в семье и за ее пределами, что содержит в себе и здравый смысл, и великие общечеловеческие ценности – Любовь, Красоту, Добро, Истину и Свободу. Моя мама жила тревогами своего времени, и об этих тревогах я узнавал от нее. Она рассказывала мне и о богатых наших родственниках, и о бедных и несчастных наших дядьях и братьях, сестрах и тетушках, – и я присматривался к жизни тех, о ком узнавал из маминых рассказов, сам делал какие-то выводы, вступал в разговоры с этими людьми и их родственниками, – и это было истинным общественным воспитанием. Я находил себе друзей, делился с ними тайными своими мыслями о литературе, политике, искусстве, о цели и смысле жизни, – и это тоже было моим общественным воспитанием. В известном смысле пропасти между семейным и общественным воспитанием нет, но именно в общественном воспитании семья черпает все необходимое для развития своих духовных богатств. Именно общественное воспитание творит народность.
   Под общественным воспитанием я понимаю и культуру, и народность, и все то, что живет полнокровной жизнью в семье и за ее пределами, что содержит в себе и здравый смысл, и великие общечеловеческие ценности – Любовь, Красоту, Добро, Истину и Свободу.
   Эти мысли развернуты в творческом наследии Константина Ушинского.
   Вот они:
   • Общественное воспитание не решает само вопросов жизни и не ведет за собой истории, но следует за ней. Не педагогика и не педагоги, но сам народ и его великие люди прокладывают дорогу в будущее: воспитание только идет по этой дороге и, действуя заодно с другими общественными силами, помогает идти по ней отдельным личностям и новым поколениям.
   • Общественное воспитание только тогда оказывается действенным, когда его вопросы становятся общественными вопросами для всех и семейными вопросами для каждого. Система общественного воспитания, вышедшая не из общественного убеждения, как бы хитро она ни была обдумана, окажется бессильной и не будет действовать ни на личный характер человека, ни на характер общества. Она может приготовлять техников, но никогда не будет воспитывать полезных и деятельных членов общества, и если они будут появляться, то независимо от воспитания.
   • Возбуждение общественного мнения в деле воспитания есть единственно прочная основа всяких улучшений по этой части: где нет общественного мнения о воспитании, там нет и общественного воспитания, хотя может быть множество общественных учебных заведений.
   Сегодняшняя ситуация в стране как раз и характеризуется тем, что у нас множество учебных заведений, а в обществе нет своих педагогических идеалов. Создаются частные школы, лицеи, колледжи, училища, но никто из родителей в этом сложном процессе почти не участвует. Родители «сдают» своих детей, им обещают научить их грамоте, музыке, иностранным языкам и многому другому, а что даст это обучение ребенку – никому не ведомо, как не ведомо и то, научится ребенок грамоте и иностранным языкам или нет!
   Я видел немало будто бы творческих педагогов, но не встречал среди них по-настоящему образованных; зато каждый из них упрямо говорил: «Я знаю, как и чему учить детей. Я выстрою систему», – и показывал мне кружочки, соединенные стрелками; прямоугольнички, тоже связанные линиями, где все соединялось, – и труд, и учение, и музыка, и отдых, и режим дня. И что только не соединялось на листе ватмана, где была разрисована его система!..
   До тех пор, пока общественное воспитание не станет подконтрольным семье, до тех пор, пока семья не вмешается в учебный процесс школы, до тех пор в развитии детей будут беды и бескультурье.

Глава 3
Семья и педагогические прозрения Ф. М. Достоевского

1. На вопрос «Кто же спасет нас?» Достоевский отвечал: «Спасут женщины и дети». Своей смиренной любовью спасут

   Любовь к личности, помноженная на смиренномудрие, – самая могучая сила не только человека, но и страны, человечества. «Ею весь мир покорить возможешь. Смирение любовное – страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой и нет ничего», – говорит старец Зосима в «Братьях Карамазовых». Достоевский – реалист, потому и советует: «Выгоднее всего быть честным человеком! Выгоднее всего преодолевать вседозволенность: только так можно победить бесов в себе».
   Любить – значит побороть в себе гордость как верховное зло. Только через воспитание и самовоспитание можно создать свободолюбивый человеческий характер всемирного боления за всех.
   Повсюду у Достоевского свободная нравственная альтернатива: брать силою или любовью? Авторитарность или авторитет? Мудрая власть или анархия безвластия? И не надо здесь лукавить! Не надо краснобайствовать! Преодолеть в зародыше Зло можно лишь через воспитание, наполненное любовным отношением ко всему сущему: к песчинкам, растениям и животным, к искусству и ко всему содеянному, к близким и дальним: «Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь». И, говоря языком сегодняшней педагогики, рекомендации: «Особенно любите детей, они безгрешны и живут для очищения наших сердец».
   Любить – значит побороть в себе гордость как верховное зло. Только через воспитание и самовоспитание можно создать свободолюбивый человеческий характер всемирного боления за всех. Он хранит в себе будущее России… Нет, об этом походя не скажешь – об этом надо создавать новую отечественную педагогику, новую (или возрожденную?) общечеловеческую культуру.

2. Честность и бескорыстие – безусловные факторы воспитания

   Семья нуждается в образцах, в пророках, в честной, неопровержимой цельности идеала. Когда я читаю Достоевского, понимаю, что он стоит за ту науку, за те истины, за которые не дают наград, и я верю ему. Восхищаюсь его светлой праведностью, так необходимой в наши дни. Полагаю, главная, еще не востребованная идея нашего российского века состоит в бескорыстном служении на благо народа, демократии, культуры. Но все это невозможно без Любви, Свободы – свободы выбора, духовной свободы.
   Мой неожиданный разговор о бескорыстии поражает детей, с которыми я общаюсь. Загораются глаза. Заманчивая крайность неведомой сферы приложения сил – и это притягательно.
   Меня самого взбудоражил сам факт, что все герои Достоевского в конечном итоге – носители идеи бескорыстия. Это подметил еще М. М. Бахтин, который писал, что «все ведущие герои Достоевского, как люди идеи, абсолютно бескорыстны, поскольку идея овладела глубинным ядром их личности. Это бескорыстие не черта их объективного характера и не внешнее определение их поступков – бескорыстие выражает их действительную жизнь в сфере идеи (им «не надобно миллионов, им надобно мысль разрешить»); идейность и бескорыстие – как бы синонимы. В этом смысле бескорыстны и Раскольников, убивший и ограбивший старуху-процентщицу, и проститутка Соня, и соучастник убийства отца Иван; абсолютно бескорыстна идея «подростка» – стать Ротшильдом»[2]. И тут я вижу удивительное сходство «подростка» с моими детьми. В моей видеотеке есть импровизированный фильм «Хочу быть миллионером», в котором участвуют подростки из разных городов России. И чем я был поражен, когда снимал фильм, – это тем правдоискательством в душах детей, которое обнаружилось во время съемок. Кстати, импровизация на подобные темы, репетиции и проговаривание основных идей, припоминание фактов – это замечательный метод воспитания и самовоспитания подростков. Эту мысль постоянно в своих дневниках проводит Достоевский применительно к роману «Подросток» (термин Бахтина – роман воспитания – вполне подходит к педагогической практике, нуждающейся в подобном жанре!).
   Я показываю детям различные портреты Аркадия.
   Грубый и нахальный тон Подростка в начале романа, по замыслу писателя, сменяется в конце записок деликатно-доверительным: человек прошел через покаянную свою исповедь, через анализ и прощупывание своей собственной нравственной ткани, просмотрел на свет свои отношения с другими – все это и составляет сложнейший процесс становления человеческого самосознания (отношение к самому себе!), «самовыделку» личности. Я рассказываю детям о том, как сам прорабатывал роман, делая выписки и создавая на крохотных полотнах лица героев, и, вбирая в душу свою полифонический диалог прошлой эпохи, думал: «Господи, какие же замечательные люди, даже самые отрицательные персонажи – искренние, дружественные, мягкие и деликатные» (все это, разумеется, в сравнении с тем, что я вижу в нашей жизни). Надо ли говорить, что сегодня цинизм, предательство, разрушение родственных и близких связей, ложь и стремление достичь корыстных целей любой ценой, даже ценою смерти близких, дальних, каких угодно – все это достигло не просто грандиозных размеров, а вышло за пределы любых оценок – все стало привычным.
   Я сравниваю наших детей и детей из разных стран – и по вопросу бескорыстия наши подростки могут дать сто очков вперед кому угодно. Опрашивал старшеклассников, проучившихся по году в школах США. Возмущены: «Они, американцы, бездуховны, кроме долларов и сплетен о соседях, ни о чем не говорят… Чуть не задохнулись там».
   Итак, детей наших сегодня словно «выстрелили» в СВОБОДУ, не дав ИДЕАЛОВ, не приобщив к высоким общечеловеческим ценностям. И речь не о поводырях идет, не о заполнении так называемого мировоззренческого вакуума (марксизм исчез – каким же бредом начинить образование?!), а о том СОСТОЯНИИ, в котором пребывают наши дети.

3. Любовь и нравственная чистота (лик женщины – лик России)

   Достоевский учит любви и своей жизнью, и своими романами. Последнее признание своей жене перед смертью: «Аня, я и в мыслях своих ни разу тебе не изменил», – воспринимается школьниками как вершина отношений между мужчиной и женщиной. Я это чувствовал, когда рассказывал о взаимоотношениях писателя с женой. Потребность в нравственной чистоте заложена в каждом ребенке. Дети задумываются над тем, как живут их родители. Как они любят, как чувствуют. В «Подростке» Достоевский с особой остротой развернул проблему греховности и нравственной чистоты женщины. Сонечка – мать Аркадия – в свои юные годы, но уже будучи женой Макара Ивановича, изменила мужу. С одной стороны, губительный и мучительный грех, а с другой – пламенная, чистая любовь к Версилову, отцу Аркадия. Подросток мучительно всматривается в жизнь родителей, в жизнь своих сверстников, близких. Он понимает трагизм матери, как понимает трагизм родины. Трагизм женщины и трагизм отечества у Достоевского – на одном витке жизненного водоворота. Россия – страна крайностей, но крайностей особых: здесь смиренная святость соседствует с готовностью идти на любые жертвы. То же в женщине, в Сонечке.
   Потребность в нравственной чистоте заложена в каждом ребенке. Дети задумываются над тем, как живут их родители. Как они любят, как чувствуют.
   Пытаясь создать несколько ее портретов, я постоянно ощущал над собой власть одного признания Достоевского, когда он применил к России видение Иоанна Богослова о жене, ОБЛЕЧЕННОЙ В СОЛНЦЕ и В МУЧЕНИЯХ ХОТЯЩЕЙ РОДИТЕ СЫНА МУЖЕСКИ. Жена – это Россия, а рождаемое ею есть то новое СЛОВО, которое Россия должна сказать миру. Это слово есть союз вечной истины и свободы человеческой. Так вот, когда я делал тщетные попытки проникнуть в тайну Сонечкиного бытия, я невольно наталкивался своим сознанием на образ женщины, ОБЛЕЧЕННОЙ В СОЛНЦЕ! Пусть то ЖЕНЩИНА, или РОССИЯ, или БОЖЬЯ БЛАГОДАТЬ – неважно! В этом образе чудилась мне та духовная бесконечность, выше и шире которой нет ничего на свете. Женщины в романах Достоевского – носители нравственных начал, они выражают чаяния всех буйных и кротких сил, всего божественного и горделиво-сатанинского, что есть в людях. Они ангелы и грешницы, блудницы и серафимы. В их ликах – не лицах, а именно ликах – неукротимое смиренное шествие по облачным высотам.

4. Красота Мадонны и красота содомская

   Не знаю, можно ли согласиться с Бердяевым, что для Достоевского «идеал Мадонны и идеал содомский равно притягательны»? Можно ли согласиться с тем, что Достоевского женщина интересует лишь как момент в жизни мужчины, что женственные начала – лишь внутренняя тема в трагедии мужчины, его внутренний соблазн? И наконец, прав ли философ, когда замечает, что у Достоевского нет ни прелести любви, ни благообраза жизни семейной, а есть лишь некая пружина мужской судьбы, когда все в мужчине пошатнулось, когда он на краю гибели, а вместе с ним и женщина, подхваченная стремительными потоками либо сладострастия, либо еще какой-нибудь неведомой оргийной силы.
   Именно женщины своим бескорыстием утверждают и такую нравственную ценность, как соборность.
   На мой взгляд, женщины у Достоевского преодолевают в себе содомские начала, их поле битвы – собственное сердце, где всегда побеждает Любовь. Все его женские образы написаны под знаком Божественной Красоты: не случайно над его письменным столом висело изображение Мадонны Рафаэля. Возьмем того же «Подростка» – здесь нет ни одного женского персонажа, который бы не жил самостоятельной жизнью. Здесь их собственные трагедийные судьбы, разрываемые жгучей и страстной любовью. И если и мелькнет в них содомский штрих, то лишь на мгновение, вызванное мужским коварством, безразличием или жестокостью. И главное, отнюдь не чисто женские вопросы, которыми живут в своих тревогах героини романа: «Во имя чего можно пойти на любые жертвы? Как сделать других счастливыми, беззаветно преданными самой высокой ИДЕЕ?» (А идея у Достоевского – это всегда то, что так или иначе связано с Богом, с высшими ценностями.) Именно женщины своим бескорыстием утверждают и такую нравственную ценность, как соборность.

5. Нежность и жестокость

   В ожидании смертной казни летом 1849 года Достоевский в камере Петропавловской крепости написал «Маленького героя», в котором раскрыл психологию взросления ребенка, психологию игры разных начал в общении женщин с детьми. Две прекрасные молодые женщины оказались рядом с одиннадцатилетним мальчиком. Вот здесь-то уместно привести характеристики, данные женщинам Достоевского замечательным русским писателем Дмитрием Мережковским: «Бездонная нежность рядом с бездонной жестокостью. Творческое начало жизни соприкасается с «началом конца», «бессознательная стихия человеческого сознания с непременным раздвоением и кровным родством», «два противоположных берега единой глубины: берег святости духовной – целомудрие – берег святости плотской – святое соединение полов, а следовательно, и святое сладострастие, окончательное, безвозвратное». И все это вдруг обрушивается на влюбленного мальчика, чье подсознание уже ощутило счастливую сладость загадочных прикосновений слабого пола. Юная красавица с округло-соблазнительными, белыми, как кипень, плечами, призывно подразнивая, усадила мальчика к себе на колени, и, чувствуя стыд ребенка, его смятение (что-то проснулось в нем), она это поняла, оттого и стала смеяться, все сильнее и сильнее, а затем безудержно хохотать, ломать разгоряченные пальчики мальчика, да так сильно, что он едва не вскрикнул, а она – дьяволица! – будто ждет крика и делает ребенку все больнее и больнее, и он чует эту жестокую игру, и, как спартанец, решил выдержать, а ее коварство будто совсем обезумело – она что есть силы сдавила детскую ручку, едва не сломав косточки, добилась-таки – заставила ребенка вскрикнуть и тогда… мигом бросила ребенка и отвернулась от него!
   Откуда берется такое жестокое неистовство женской души? Откуда это ставрогинское или печоринское стремление причинить боль?
   На связь с Печориным или, точнее, с Лермонтовым обратили внимание дети, прочитав о том, как обошелся Лермонтов с Катенькой Хвостовой: «Я вас больше не люблю, да, кажется, никогда не любил». А в другой раз заметил с наслаждением своей жертве, выплакавшей сердце и едва оставшейся в своем уме: «Теперь я не пишу романов… Я на деле заготовляю материалы для моих сочинений». Мережковский в связи с этим сказал: «Есть человеческие мерзости, которых нельзя простить ни за какое величие». Беспощадная оценка!
   Что я могу сказать своим ученикам: «Коварен род людской! Страшна любовь, и еще страшнее бывает красота человеческая!» Нельзя не согласиться с критиками Достоевского, которые подчеркивали, что любовь у Достоевского всегда доходит до предела, до исступленного сладострастия и исступленного сострадания. Эти два чувства испепеляют не только женское сердце, но и все, что есть вокруг. «Почему так происходит?» – вот вопрос, который мучит подростка Аркадия в романе «Подросток».

6. Тайны родительской любви

   Аркадий, главный герой романа «Подросток», – юноша удивительно чистый. Конечно же, он никогда не задаст матери мучивший его вопрос: «Как она могла сама, уже бывшая полгода в браке, да еще придавленная всеми понятиями о законности брака, придавленная, как бессильная муха, она, уважающая своего Макара Ивановича, как Бога, как она могла в какие-нибудь две недели дойти до такого греха? Ведь не развратная женщина была моя мать? Напротив, скажу теперь вперед, что быть более чистой душой, и так потом во всю жизнь, даже трудно себе представить. Объяснить разве можно тем, что сделала она не помня себя… под сильным впечатлением… фатально и трагически. Почем знать, может быть, она полюбила до смерти… фасон его платья, парижский пробор волос, его французский выговор. Тот романс, который он спел за фортепиано, полюбила прямо до изнеможения… и на такую явную гибель?.. И знают, что гибель, а лезут».
   Далее Аркадий, опять-таки с некоторым пренебрежением, замечает, что, «согрешив», они тут же покаялись, Версилов плакал на плече у Макара Ивановича, а мать «лежала где-то в забытьи в какой-то клетушке». А уже после этих строчек, в следующей главке, подросток, как бы понимая свою неправоту, приказывает себе: «Но довольно о вопросах и скандальных подробностях».
   Помню, мне было трудно найти слова, чтобы рассказать детям о духовном возвышении Аркадия, когда он начинает понимать трагизм матери, и трагизм отца, и великую святость Макара Ивановича, который писал его родителям: «Любезным деткам нашим посылаю родительское благословение наше вовеки нерушимое». А потом я пришел к выводу: освоение романа «Подросток» в школе должно быть особенным. Бессмысленно же предлагать детям писать «Образ матери Аркадия». В стихию «Подростка» можно лишь погружаться, бережно раскрывая его великий смысл. Предельная осторожность нужна еще и потому, что здесь мы имеем дело с человеческими тайнами – интимными, кровоточащими, порой призрачными: одна крохотная небрежность, один огрубленный поворот, и тайная соборность навсегда исчезает…

7. Тревожная индивидуальность идеала

   Мысль Достоевского о том, что без идеала нет ни истинной жизни, ни истинного воспитания, сегодня предельно актуальна. В воспитательной практике идеал всегда индивидуален в том смысле, что реализуется в конкретном действии, в конкретной личности. Иной раз подлинность идеала настолько окрашивается чувствами действующих лиц, настолько глубоко входит в бесконечно противоречивый мир людских отношений, что неизвестно и неопределимо порой, где идеал сохранил свою первозданность, а где действия человека напрочь исковеркали его.
   Мысль Достоевского о том, что без идеала нет ни истинной жизни, ни истинного воспитания, сегодня предельно актуальна.
   Недавно я спорил с одним специалистом по творчеству Достоевского. Я заметил, что не разделяю мысль замечательного мыслителя М. М. Бахтина о том, что герои Достоевского живут не по законам приобщения к идеалам, а по законам карнавала: карнавальность как принцип поэтики Достоевского означает некую вольную профанацию или фамильярность действий героев, где все наизнанку, где все придумано, эксцентрично, где присутствует площадной карнавальный смех, полный кощунств, снижений, падений, балаганной эквилибристики и пр. Я сказал, что Достоевский далек от карнавального раблезианства, от Дон Кихота, где авторы идут от внешнего и неведомыми карнавальными гротескными действиями приходят к идеалу, высокому и несокрушимому. У Достоевского ход иной, не карнавальный, а глубинно-подсознательно-идеальный. Он действительно будто выворачивает своих героев наизнанку, изображает как бы мир наоборот, заставляя заглянуть в самые далекие уголки совести, чаяний, эсхатологических надежд.
   Меня возмутило не то, что со мной спорили, а то, что мне запрещали думать с позиций моих представлений, дорогих мне именно как личности. Если у меня отнимают право на личностно освоенный идеал, – значит, речь идет об увольнении не только идеала, но и моей индивидуальности, моей духовности. И я стал сопротивляться доводам оппонента, которые в общем-то сводились к заезженным упрекам: «Да кто ты, собственно, такой?» Я стоял на своем: «Я и детей призываю спорить не только с Бахтиным, но и с Достоевским, ибо весь смысл воспитательной системы Достоевского, в частности, это развитие в себе способности не просто припоминать факты своей жизни, но и различать различные чувства-мысли. Я стараюсь перед детьми ставить предельно сложные и даже приземленные вопросы, тревожившие великого мыслителя: «Кого же по-настоящему любил Достоевский – Суслову или Сниткину? Какая из этих женщин в большей мере приближается к идеалу? Истинна ли любовь отца и сына, Аркадия Версилова к Екатерине Николаевне? Правомерен ли «главный вопрос» Аркадия, касающийся греховности поступка его матери?.. Невозможность приблизиться к свершению своих идеалов толкает Крафта и Олю к самоубийству. Так ли это?» И очень трудный, философский, но именно сегодня значимый вопрос: были ли единомышленниками родоначальник русского идеализма великий Владимир Соловьев и гениальный писатель Федор Достоевский?

8. Единство и бескомпромиссность

   Говорят, по силе своей страстности, искренности и честности Достоевский был схож с Владимиром Соловьевым. Ходили даже слухи, будто Алеша Карамазов списан с Соловьева. Но это были лишь слухи. Главное то, что по своим убеждениям, по видению путей рождения новой России они, думается, были единомышленниками, и даже в таком деле, как дело Нечаева[3], или в делах, подобных раскольниковским, стояли на одной нравственной платформе, утверждая бескомпромиссность в следовании самым высоким социальным ценностям общечеловеческого плана – других не знали!
   Оба определили развитие отечественной культуры, повлияли на духовное развитие таких мыслителей, как братья Трубецкие, Бердяев и Булгаков, Вышеславцев и Ильин, Мережковский и Гиппиус, Блок и Белый, и многих других.
   Они утверждали, что никакого воспитания и никакой будущей честной России не получится, если не следовать великим общечеловеческим идеалам, идеалам Любви, Свободы, Добра и Красоты. И пока современная школа, современная педагогика не станет продолжательницей именно этих традиций, заложенных отечественной культурой, никакого движения в общественном воспитании не случится.

9. Различия и противоположности

   Наш современник философ Алексей Федорович Лосев отмечал в своей книге «Владимир Соловьев и его время», что между двумя мыслителями «было много внутренних расхождений».
   Большой знаток творчества Соловьева, его родной племянник С. М. Соловьев отрицал всякую связь Соловьева и Достоевского. Он писал: «Трудно представить более противоположных людей. Достоевский – весь анализ. Соловьев – весь синтез. Достоевский весь трагичен и антиномичен: Мадонна и Содом, вера и наука, Восток и Запад находятся у него в вечном противоборстве, тогда как для Соловьева тьма есть условие света, наука основана на вере, Восток должен в органическом единстве соединиться с Западом». Лосев соглашается с точкой зрения племянника. Однако вряд ли можно согласиться с позициями С. М. Соловьева и А. Ф. Лосева. При всем уважении к обоим.
   Сам Владимир Соловьев определил свое отношение к выдающемуся современнику своему так: «Значение Достоевского как общественного деятеля состоит в разрешении двойного вопроса: о высшем идеале общества и о настоящем пути его достижения». По мнению Соловьева, Достоевский развивает в своем творчестве три истины. Первая: никто, даже лучшие люди, не имеет права насиловать общество во имя своего личного превосходства, вторая – общественная правда не выдумывается отдельными умами, а коренится во всенародном чувстве, и третья – эта великая правда связана с идеалом Христа, с идеалами Любви и Свободы, Добра и Красоты.
   В нынешнее смутное время, время межнациональных распрей, националистических и шовинистических тенденций и настроений, надо подчеркнуть некоторую неправоту Бердяева и нынешних русофилов, подчеркивающих, будто бы Достоевскому был свойствен антисемитизм. Правда, Достоевский, как и Бердяев, считал Россию избранным народом (подобно еврейскому), но избранность он связывал не с соперничеством или господством, а со свободным служением всем народам и для осуществления в братском союзе с ними истинного всечеловечества. Достоевский, утверждает Соловьев, верил в будущую Россию и главным считал слабость национального эгоизма в русском народе, при этом выделял две главенствующие черты: способность осваивать дух и идеи чужих народов, перевоплощаться в духовную суть всех наций – черта, которая особенно выразилась в Пушкине. Вторая, еще более важная черта, – это сознание своей греховности, неспособность возводить свое несовершенство в закон и право и успокаиваться на нем, отсюда требование лучшей жизни, жажда очищения и подвига. Должен заметить: как же близки и понятны эти идеи нашим педагогам и детям!..

10. Альтернатива: всеединство или блуд на крови?

   Рассказывая о заветах Владимира Соловьева и Федора Достоевского, я говорил детям: «Любой призыв к шовинизму, антисемитизму, национализму есть блуд на крови. Он ведет к духовному распаду. Интернационализм также загрязнен блудом на крови. Под знаком интернационализма в советское время уничтожались русские и украинцы, белорусы и литовцы, татары и чеченцы, преследовались евреи и поляки, башкиры и узбеки, таджики и киргизы, латыши и финны, армяне и грузины, якуты и немцы, а также сотни других народностей.
   Блуд на крови разрушал самое великое Божье создание – родственность между людьми, утверждал самое тяжкое бедствие народов – разобщенность.
   Если мы хотим уберечься от неизбежных катастроф, мы должны приемлемой ценой укреплять межчеловеческие отношения, завещанные Евангелием».
   Мы обсуждали с детьми проблемы сегодняшних межнациональных распрей и не могли понять, почему же люди даже одной национальности и одной веры убивают друг друга. Приходили к выводу, что это болезнь человечества! Сумасшествие! Затмение!
   И еще нам казалось, что мы что-то открыли, когда сформулировали два главных греха человеческих, ведущих к войнам и самоуничтожению.
   Первый – сознание своей национальной исключительности и стремление любыми средствами утверждать эту исключительность. Второй – недооценка своих национальных достоинств и занижение своего статуса. Многие народы погибли в рассеянии, из-за распрей, из-за чрезмерных претензий и амбиций. Народная гордыня и чрезмерное самомнение нации есть тягчайший грех и перед человечеством.
   И тогда один юноша спросил:
   – А что плохого в том, что народ стремится к своей исключительности? А разве грешно считать свой народ самым лучшим? Разве не об этом пишут наши писатели? И такие великие мыслители, как Достоевский, Толстой, Бердяев?
   А что плохого в том, что народ стремится к своей исключительности?
   Я понял, что дети зацепили какой-то главный вопрос, а потому мы стали размышлять в таком направлении: «Сознание своей исключительности, но не в ущерб другим народам – вот истинная формула сотрудничества разных наций, условие единения на общечеловеческих началах. Однако единство не самоцель, оно лишь средство для достижения величайших вершин, где главное – благо личности и благо семьи!»
   Мы с детьми пришли к таким выводам: у каждого народа есть свои недостатки и свои достоинства. Семья, школа, общество должны научить детей видеть достоинства в воспитательной практике своего и других народов.
   И тогда родилась еще одна заповедь:
   – Обогащайте воспитание своих детей педагогическими достоинствами всех народов. Если вы увидите, что евреям присуща кропотливая забота о воспитании своих детей, о том, чтобы дать им всестороннее развитие (а эта черта отмечается исследователями во всем мире), постарайтесь перенять эту великую национальную черту и немедленно обучайте своих детей по более усложненной и всеобъемлющей программе. Если вы поймете, что англичанам свойственно воспитание джентльмена, знающего цену своему человеческому достоинству, предприимчивого и трудолюбивого, постарайтесь перенять у англичан эту черту.
   Если вы обнаружите, что узбекские дети заняты физическим трудом больше всех детей в мире и родители проявляют необыкновенную заботу о том, чтобы семейное трудолюбие не снижалось ни при каких условиях, задумайтесь над тем, чтобы перенять у узбеков эти всемогущие родительские установки.
   Если вы узнаете, что немецкие дети с ранних лет приучаются к порядку, к дисциплине, точности и трудолюбию, сделайте все, чтобы и ваши дети росли в таком же точном и дисциплинированном ритме.
   Если вы почувствуете, что американские дети и молодые люди предприимчивы, тяготеют к самостоятельности, доброжелательны и трудолюбивы, не бойтесь привнести эти черты в жизнь ваших семей.
   Если вам удастся побывать в грузинских или армянских семьях и вы услышите, как ласково и заботливо обращаются родители со своими детьми, поучитесь у них этой милой доброжелательности и мудрости.
   Если вам часто приходится бывать в русских деревнях, задумайтесь над тем, насколько цельно и бесхитростно развиваются истинно природные и истинно народные начала в русских семьях, сколько доброты, мужества, долготерпения и смиренномудрия в родительских лицах, в лицах бабушек и дедушек.
   Поговорите с ними «по национальному вопросу» – и вы почувствуете, насколько широка и благородна у них душа, не знающая различия между нациями, но постигшая то великое, что Бердяев называл человеческим всеединством! Развитая родовая общечеловеческая интеллигентность и подлинная культура семьи способны одолеть тягчайший злобно-завистливый грех, порождаемый блудом на крови.

Глава 4
Мировоззренческие максимы Н. А. Бердяева и духовный мир современной семьи

1. Не Личность – часть космоса, а космос – часть Личности

   Такова отправная мысль Бердяева. Замечательный русский мыслитель Н. О. Лосский в своей «Истории русской философии», характеризуя концепцию личности по Бердяеву, писал: «В личности целое предшествует частям. Являясь духом, личность восходит от подсознательного через сознательное к сверхсознательному». Бердяев в личности различает три вида свободы: первичную, иррациональную, рациональную, то есть исполнение морального долга, и, наконец, свободу, проникнутую любовью к Богу.
   Рассмотрим эти позиции сквозь призму взаимоотношений в системе «ученик – учитель».
   Перед нами четырнадцатилетний акселерат Максим Головин, сын молниеносно разбогатевших родителей: открыли свою контору по продаже недвижимости. Престижный образ жизни: японская машина, двухъярусная квартира, шикарный офис, дача и даже яхта, поездки на Канары и пр. Максим Головин ощущал себя наследником богатства и, естественно, готовился стать преемником отца. Мешает одно: круглый двоечник. Смущает: обозленное одиночество и наметившееся расстройство психики. Росла ненависть к учителям и даже к родителям: они ежедневно напоминали о его никчемности, космической лени, грубости и даже жестокости. Насмешки учеников: «Ты тупее валенка!» И кличка – Эмбрион. Защитное наслаждение – сон. Двенадцатичасовое небытие, когда никто не тревожит, когда мечты ярким светом вспыхивают в прохладе второго яруса, где он спит и видит себя крепким, сильным, этаким «супером». В силе ему не откажешь. Он здоров, как кентавр, любуется мышцами, осанкой. Как у большинства здоровых и крупных людей, у него все же доброе сердце. Правда, это сердце уже сбито авторитарным режимом: крыша, как говорится, поехала – он не в состоянии разбить слово на слоги, не знает, что такое подлежащее и сказуемое, забывает таблицу умножения и, конечно же, ни бумбум в химии, математике, в других предметах. Ненависть учителей к нему дошла до того, что они не выносят не только его присутствия – даже взгляда!
   – Вон из класса!
   – А что я сделал?
   И объяснение родителям:
   – Вы знаете, с какой ненавистью он смотрит на нас!
   У педагогов прогрессировал новый тип неприязни – социальный: «За какие заслуги тебя подвозят к школе на «Мерседесе»? Нас ограбили, чтобы тебя, подонок, упаковать в шмотки лучших мировых фирм!»
   Авторитарные гонения с каждым днем озлобляли мальчика, все больше и больше разрушалась психика, и его вскоре стали считать ненормальным. Пошли обследования. Кто-то из психиатров нашел его крайне агрессивным и даже опасным для общества. Предлагалось лечение. Все это усугубило здоровье будущего владельца фирмы по продаже недвижимости…
   А школа между тем успешно работала над темой «Активизация учебной деятельности средствами индивидуального развития». Средств было много: игра и рефлексия, сочинительство и углубленное изучение отдельных дисциплин, рефераты и диспуты. И новая суровая установка: «Не хочешь учиться – уходи!» Когда родителям посоветовали определить мальчика в школу для умственно отсталых, причем совет давался с тайной радостью, учительские лица сияли: наконец-то они, обложившись медицинскими заключениями, сказали то, что наболело в их благородных душах: «Мы должны защитить других от вашего ребенка».

2. Высота и глубина

   Пожалуй, Бердяев первым заметил оборотническую сущность казарменного социализма. В советское время на первом месте стояла все же вера… в светлое будущее, в партию, а затем уже в знания, науку, квалификацию. Это превращение веры в оборотническую привязанность к суррогатно-стадному коллективизму есть худший вид нравственного извращения. На уровне подсознания с оговорками и раньше верили в нравственно высшее. Сегодня я говорю с детьми о Боге без каких бы то ни было оговорок. Я, правда, не всякий раз обращаюсь к Богу. Больше того, крайне редко, ибо моя педагогика светская, а не религиозная. Мое обращение к подсознательно-высшему подкреплено лучшими образцами искусства: Рафаэль и Эль Греко, Боттичелли и Савонарола, Гоголь и Достоевский, Бах и Перголези. Я обращаюсь к потаенным силам ребенка и говорю так, чтобы отступать было некуда. Это не значит, что я загоняю личность в угол. Напротив. Я даю ей шанс выйти в новый мир собственных свершений. Я предсказываю и пророчествую судьбу моего нового единомышленника, и когда его ВЕРА начинает определяться, я развертываю перед ребенком план сверхзадач, план самореализаций.
   Я обращаюсь к потаенным силам ребенка и говорю так, чтобы отступать было некуда. Это не значит, что я загоняю личность в угол. Напротив. Я даю ей шанс выйти в новый мир собственных свершений. Я предсказываю и пророчествую судьбу моего нового единомышленника, и когда его ВЕРА начинает определяться, я развертываю перед ребенком план сверхзадач, план самореализаций.
   Нам, мне и моему помощнику, психологу Людмиле Николаевне, достаточно было двух часов, чтобы сделать вывод и сказать Максиму:
   – У тебя прекрасные способности, и ты мог бы за два-три месяца очень хорошо закончить школу, а за последующие полгода закончить следующий девятый класс.
   – У тебя замечательный вкус, хорошее зрение, великолепное здоровье: ты мог бы написать оригинальные картины, сочинить музыку…
   – Я?!
   – Конечно, ты. Твои возможности никогда не раскрывались. Больше того, твой дар и твои таланты замурованы. Если ты пожелаешь, мы вместе с тобой распахнем настежь твои закрома, и божественные начала твои приведут и тебя, и всех окружающих в восторг…
   – Шутите?
   – Нисколько! Хочешь, сегодня начнем работать?..
   Мы пишем первый творческий диктант, и он делает восемьдесят шесть ошибок. Диктант оригинальный. Я ему читаю главы из «Самопознания» Бердяева, а он пишет только то, что ему понравилось:
   «Я понимал жизнь не как воспитание, а как борьбу за свободу… Бог присутствует лишь в свободе и действует лишь через свободу… Я не только человек тоскующий, одинокий, чуждый миру, исполненный жалости к страдающей твари. Я также человек бунтующий, гневно протестующий… Тоска по трансцендентному, по иному, чем этот мир, по переходящему за границы этого мира…»
   Последнюю фразу я долго разъясняю. Говорю ему о том, что такое частичный человек. Что такое целостная личность. Почему Бог в нас, и если это так, то мы должны беречь и любить это Божественное, которое внутри нас, дать ему выход… Как это сделать?! Необходимы добровольность, увлеченность, подвижничество. Убеждаю: сначала будет трудно, а потом придет легкость. Счастливая окрыленность! Эта окрыленность и есть человеческий Космос!
   Далее следуют занятия: Людмила Николаевна занимается естественно-математическим циклом дисциплин, я – гуманитарным. И самое трудное: впервые Максим работает – у нас по три-четыре часа почти без перерыва, дома – по пять-шесть, а через две-три недели и по десять часов… На его лице появляется та замечательная просветленность, которая всегда – следствие раскрытия дара.
   Проанализируем: что же произошло?
   Первое: мы апеллировали не к сознанию, не к психофизическим функциям и способам интериоризации, хотя и это не исключалось, а к иррациональным силам личности, к бессознательной тоске мальчика по несбыточному, по сверхрациональному. Второе: мы подвели ученика к выдвижению сверхзадач. И третье: мы вселили в него надежду. И, наконец, четвертое: с нашей помощью он стал постигать свободу созидания, свободу обретения своей целостности, свободу самоутверждения.
   По мере расширения созидательной свободы исчезла потребность во сне. Рабочий день парня доходил до 12–14 часов. Однажды он сказал нам:
   – Я победил самого себя…
   Ребенок, впрочем, как и любой человек, различается по содержанию и направленности глубинного и поверхностного Я. Он допускает нас в свой глубинный мир, и это главное условие нашего содружества. «Личность имеет бессознательно-стихийную основу», – отмечает Бердяев. Это та основа, которую так яростно отрицала советская психология – как же, идеализм! – с такого рода основами боролась идеология, прививая учительству жесткий рационализм, убивая самобытность индивидуальности. Бердяев подчеркивает, что подлинное и внешне рационалистическое хорошо различал Толстой. Когда князь Андрей смотрел на звездное небо, в этом проявлялась его подлинная жизнь, а когда он разговаривал в светском салоне Петербурга – срабатывало лишь поверхностное Я. Подлинность Максима жила в тайных надеждах, в глубоко спрятанной мечте, в обломовском наслаждении растворяться в полузабытьи. Мать жаловалась: «Он спит по восемнадцать часов. Даже днем засыпает после обеда…» Я объяснил: «Это его единственное спасение и способ уйти из депривации, из авторитарной зоны злобы и презрения…» По мере расширения созидательной свободы исчезла потребность во сне. Рабочий день парня доходил до 12–14 часов. Однажды он сказал нам:
   – Я победил самого себя…

3. Тютчевский парадокс?

   Афористичный Бердяев нередко так тонко подмечает различные нюансы духовных движений, что порой не сразу схватишь суть его логики. Читая Бердяева, будто погружаешься в несколько пластов различных умозаключений. Например, он говорит: «Знание принудительно, вера свободна». Смотря у кого и смотря когда, размышляю я. У каждого человека или даже у каждой группы, социальной общности свой путь развития. Своя система верований, свобод и даже парадоксов. Соотношение веры и знания, свободы и духа у Бердяева являются главенствующим. Вера, я так понял Бердяева, есть одна из самых высоких сфер человеческого духа. В чем-то вера менее иррациональна, чем знание, хотя знание по природе свой дискурсивно, то есть логично, рассудочно, понятийно, опосредованно. Свобода, в частности личностная, духовная, с точки зрения материалиста марксистского пошиба, – явление иррациональное, чувственное, непостижимое. Сразу же отметим, что в нашей безличностной и схоластической педагогике напрочь отсутствуют такие понятия, как вера, духовная свобода, цельный дух. Рационализм, в том числе и педагогический, отделил личность от Логоса, точнее – умертвил и измельчил личность до такой степени, чтобы ее можно было протащить сквозь игольное дискурсивное ушко мышления. Свобода и вера иррациональны для рационалистов, для тех жестоких невежд, которые окаменели в своих рассудочных застенках. «Для меня вера, – пишет Бердяев, – есть знание, самое высшее и самое истинное знание, и странно было бы требовать, чтобы я дискурсивно и доказательно обосновывал и оправдывал свою веру, то есть подчинял ее низшему и менее достоверному знанию».
   Свобода, в частности личностная, духовная, с точки зрения материалиста марксистского пошиба, – явление иррациональное, чувственное, непостижимое. Сразу же отметим, что в нашей безличностной и схоластической педагогике напрочь отсутствуют такие понятия, как вера, духовная свобода, цельный дух.
   Говоря о вере, Бердяев замечает: «Те, которые верят в миссию России, а в нее можно только верить, те знают, что существует своеобразный дух России, который ищет истины, живой и конкретной».
   Наша педагогика тогда обретет силу, когда опрокинет логического идола, а ее высший разум состоит в принятии духовной свободы тех, кто поставлен в необходимость творить воспитание. Рассудочным, дидактическим умом схоласта этого не понять. И аршином не измерить живую педагогическую ткань, ибо свободное движение веры предопределяет суть развития и взрослых, и детей. Истинная педагогика основывается на вере.
   Истинная педагогика основывается на вере.
   Любопытно: мы, отрицая свободу личности, поклонялись вере в догматы, в утопические структуры, причем требуя ото всех – учащихся, педагогов, граждан, общества – веры абсолютной в социализм, коллективизм, коммунизм. В наши педагогические головы вбивали железобетонные материалистические догмы: бытие определяет сознание, деятельность формирует личность, мышление – основа развития, коллективизм – высшая ценность. Мы долдонили друг другу, что диалектика есть высший метод познания, что научный марксизм – вершина знания, а материализм – единственно верное учение.

4. Жертвы дискурсивного мышления

   За годы материалистического обвала армией дидактов-марксистов было создано дискурсивное образование, в главную задачу которого входило создание такой системы программ, которая смогла бы разрушить веру, свободу, совесть, надежду у молодого поколения, подорвать здоровье детей, сформировать бездумных роботов. Созданные программы, учебники, всяческие пособия (они и по сей день действуют – больше того, в ухудшенном виде!) должны были уничтожить истинное знание (истинное знание основано на вере, на мысли-чувстве, на творческой свободе, на развитой интуиции, на увлеченности!).
   Особенностью образования явилась тенденция к предельному усложнению учебного материала, способов его подачи. Обычными стали такие явления: кандидаты физико-математических наук оказывались не в состоянии решать задачи по арифметике третьего класса, а профессиональные филологи – выполнять домашние задания по русскому языку или литературе.
   Родители должны были переучиваться, чтобы вместе с детьми проходить программы с первого по шестой класс – дальше уже никто не в состоянии был овладеть школьной наукой. И тут начиналось раздвоение – социальное, педагогическое. Те, кто побогаче, находили репетиторов, которые готовили уроки вместе с учениками. Не всякий репетитор мог угадать, какая блажь придет в голову учителю. Некоторые репетиторы писали с детьми сочинения и получали за это двойки: пойди разберись, чего хочет от ученика какая-нибудь Марья Ивановна, которая решила работать «творчески», то есть по-своему трактовать, скажем, Троцкого или Ленина, братьев Карамазовых или Анну Каренину, чеховскую Душечку или Павла Власова. Пойди угадай, что Анна, по мнению училки, – оргийная сексапилка, а Душечка – истинная хранительница очага, смиренница, а Павел Власов с Ниловной и их создателем – изверги рода человеческого.
   Те, кто побогаче да посмышленее, брали в репетиторы ту же Марью Ивановну, которая учила до и после уроков одному и тому же… Другие, понимая, что школьная грамота – блеф и нелепость, просто покупали учителей, завучей, директоров, подводя итоги: «У нас с аттестатом проблем не будет…»
   На противоположном берегу оказывались бедное и среднее сословия. Дети современных нищих (инженеры, учителя, врачи, искусствоведы, журналисты, разнорабочие, слесари, токари, пахари), которые были не в состоянии осваивать переусложненные программы, вышвыривались из школ, накапливали в своих душах агрессивный потенциал, мечтая о том времени, когда они подрастут и скажут владельцам недвижимостей на Кипре: «Отдай одну треть, падло, иначе…»

5. Философский диктант: ВОЗВЫШЕННОЕ как энергетический импульс

   Личность есть существо, преодолевающее препятствия, которые возникают на пути его реализации. Человек преодолевает свою ограниченность в двух направлениях. Первое – это освоение общеобязательной науки, правил, навыков. Второе, опять-таки чего никогда не касались психология и педагогика, – это путь, который лежит в глубине личности, на этом пути происходят экзистенциальные встречи с Богом, с глубинным миром других. На этом пути сталкиваются божественные сущности. Личность вполне реализует себя только на этом пути, ибо здесь самоосуществляется сверхличное
   Я диктую Максиму мысли Бердяева и говорю, что многое здесь мне самому непонятно, потому что глубинные миры человеческих Я всегда содержат тайну. Я заряжаю его мудрой бердяевской энергией.
   Человек преодолевает свою ограниченность в двух направлениях. Первое – это освоение общеобязательной науки, правил, навыков. Второе, опять-таки чего никогда не касались психология и педагогика, – это путь, который лежит в глубине личности, на этом пути происходят экзистенциальные встречи с Богом, с глубинным миром других.
   Замечаю, что не разделяю, скажем, позицию профессора Занкова о том, что надо учить детей на ТРУДНОМ. Надо учить на ВЫСОКОМ, точнее – на ВОЗВЫШЕННОМ. Я показываю Максиму живопись Рериха, Рублева, Дали, Мусатова. Мы начинаем с радости созерцания.
   – Смотри, какие краски! – говорю я и замечаю, что краски его не трогают, не волнуют…
   – Я хочу научиться рисовать карандашом…

6. Личность нуждается в другой личности

   Яростный антиколлективист, Бердяев не отрицал социализации, соборности, коммюнотарности, сотрудничества. Он подчеркивал двойную природу человека: личностную и социальную. Но и здесь находил тот единственно возможный духовный поворот, без которого коллективность неизбежно обращается в свою противоположность: конформизм, авторитарность, разобщенность. Он писал, что в личности всегда «есть наследие коллективного бессознательного, она есть выход человека из изоляции, она исторична, предполагает общение с другими и общность с другими. Глубокие противоречия и трудности связаны с этой коммюнотарностью».
   Мой Максим всякий раз, когда добивался каких-либо успехов, будто одерживал победы не только над собой, но и над другими. Перед ним словно маячили его прежние враги – учителя, родители, сверстники: «Я вам докажу, сволочи!» Этот реваншистский мотив как раз и обращал добрую коллективность в злобную силу отмщения: «Я покажу вам, какими вы были дураками, раз не углядели во мне дарований!»
   – Будь щедрее, только таким способом может твой талант окрепнуть, – говорил я ему.
   Требовалось немало пояснений о вредном влиянии собственной злобной силы на развитие дарования. Он спрашивал:
   – А как же понять моего отца, который говорил: «У тебя нет самолюбия. Злости нет…»? Во мне злости хоть отбавляй…
   – Это как раз и скверно. Вряд ли обрадуются твои учителя, когда узнают о твоих успехах…
   Я ему рассказал о моем разговоре с педагогами той школы, которая упорно навешивала ему ярлык дебила.
   – А вы знаете, – сказал я этим учителям. – Ваш Максим – талантливый парень. Написал несколько удивительных картин. Сейчас готовится к персональной выставке. А что касается учения, то он за три месяца освоил и сдал на четыре и пять все школьные предметы. Поразительные способности и удивительная работоспособность…
   Учителя не поверили: быть этого не может!
   – А вы по-прежнему работаете над темой «Развитие творческой активности»?
   Директор ответил:
   – Я вам скажу, почему Головин проявился таким образом. Мы его подготовили. Наша высочайшая требовательность подвела его к таким переменам…
   Максим, слушая мой рассказ, рассмеялся. Я сказал:
   – Это хорошо, что ты смеешься. Надо лишь пожалеть этих твоих прежних наставников…
   После этого моего разговора у Максима стал снижаться реваншистский настрой: он понял, что теперь побеждать некого и незачем.

7. Присутствие великой детской Любви

   – С одним ребеночком и дурак справится. Вы вот попробуйте с коллективом в тридцать-сорок оболтусов…
   – А вы знаете, что коллектив значительно легче убедить, чем одного человека? Разумный педагог использует «коллективистскую иррадиацию» мотивов, потребностей, устремлений в добрых целях. Об этом я написал два романа: «Пласт “Владимир” и «Новый Свет». Последний опубликован. В пору первой оттепели я остро почувствовал, что моей педагогике суждено основываться на двух величайших началах человеческого бытия – на Свободе и Любви. Только таким способом можно победить авторитарность – самое тяжкое наследие марксизма, ленинизма, сталинизма и авторитарной педагогики. Я и развивал основной тезис: «Педагогика как Любовь, она и есть Любовь, преодолевшая тоталитарный коллективизм».
   С точки зрения методической в основу моих подходов легло соединение игры и переживания, предельно серьезного, даже трагического и искрометного мажора, юмора, светлой иронии, рефлексии и диалога и главное – подсознательных (коллективных и индивидуальных) сил и рациональных самораскрытий личности.
   Мои перманентные игры длились годами. Они были предельно индивидуализированы. Передо мною дневники игровых экипажей седьмого класса Прелестненского интерната. У каждого своя индивидуальная программа: «Сочинить марш школы-интерната, написать к нему музыку, научиться делать мостик, прочитать биографию Микеланджело, нарисовать пейзаж, высадить шесть кустов роз, ухаживать за животными, написать рассказ в школьный журнал «Звезда»…» Автор этого дневника Коля Хаджинов сейчас живет в Братске. Прошло сорок лет, а он помнит то, чем занимался в школе-интернате… Будто вчера это было. Больше того, между нами как бы живет и развертывается тот Дух, если можно так сказать, который был порожден общением сорок лет назад, когда я ощущал в своем учительствовании присутствие великой детской любви. Любви, которая меня обогащала, помогала переносить трудности. Мы сорок лет не виделись. Переписывались. И всякий раз в Колиных письмах я улавливал доброе волнение, которое постоянно присутствовало в нашем общении, находил те повороты мыслей, чувств, которые рождались на уроках, во внешкольных занятиях, в многодневных походах, в личных беседах. Даже стилистика, даже знаки препинания мне говорят о многом. В одном из писем пять двоеточий – это результат увлечения лермонтовской прозой: поэт избегал союзов в сложноподчиненных предложениях – всякие там «потому что», «оттого что» и т. д. Проза Лермонтова сжатая, чеканная. Он был первым нашим учителем по стилистике. И конечно же, в письмах ни одной ошибки. Наши игры в «Предложения-гиганты», где по десятку оборотов да по несколько придаточных, – знания синтаксиса на всю жизнь! И по сей день живет в нем острый интерес к социальным проблемам. Тогда, в хрущевскую оттепель, нас интересовала авторитарность в разных ее проявлениях. Этот интерес мы пронесли с Колей через всю жизнь. Вот последнее его письмо, на котором стоит дата 24.02.96: «Дорогой Юрий Петрович! Пишу с единственной целью уведомить, что я еще жив… Последние месяцы были насыщены такими событиями, что до обстоятельного письма руки не доходили, хотя мысленно я беседую с Вами постоянно… О чем? Да обо всем: о событиях в нашей новейшей истории, о политике и политиках и даже о месте художника в обществе! Кстати, сейчас с экрана телевизора Эдвард Радзинский сказал: «Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно…» Причем сказал без пафоса, тихим голосом и со своей всегдашней лукавой улыбкой, и я в который раз подумал: «Власти плевать хотели на все эти сентенции демократической общественности».
   После Вашей «Печоры» прочитал «Жизнь Чезаре Борджиа» Рафаэля Сабатини. (О Борджиа впервые узнал из «Печоры».) Так вот в предисловии переводчик А. Случевский пишет: «…читающая публика почувствовала вкус к защите памяти Борджиа. Образ Чезаре Борджиа не становится отталкивающим, даже если без спора признать за ним все злодеяния, в которых его обвиняли враги». А Сабатини в качестве эпиграфа помещает латинское «Пороки эпохи, а не человека». Молодцы латиняне, для нашей нынешней власти очень «удобная религия». Но они вряд ли читали Сабатини.
   Интересно, что напишут нынешние историки об уважаемом в 1991 году Борисе Николаевиче? Воистину «весь мир – театр…»

8. Два полюса социализации

   Социализация может быть насильственной и добровольной. Она может быть порождена страхом, безразличием или радостью. Поразительна мысль Бердяева – в социализации всегда сталкивается образ Бога и образ механизма. Богочеловечество и машиночеловечество – два полюса. И трагизм педагогической технологии состоит в том, что та же радость, та же свобода и раскованность могут при определенных обстоятельствах привести к скрытой авторитарности, к конформизму самого худшего толка. Игра как сильнейшее динамическое средство может привести к бездумности, к жесточайшему отчуждению личности от самой себя, от богочеловеческих устремлений.
   Я рассказывал детям сказки, где раскрывал им свою собственную судьбу, схожую по лишениям с их детскими судьбами. Рано осиротевшие, познавшие холод чердаков и подвалов, гнусность воровства и избиений, остриженные наголо, в огромных спальных комнатах длинными зимними вечерами они входили в мою прошлую жизнь, в жизнь мальчика, у которого не было ни дома, ни отца, ни еды, ни теплой одежды. И каким образом в сердце его вспыхнуло страстное желание чего-то добиться в жизни, каким образом пришло на ум за один год закончить три класса и поступить в университет – это было для меня загадкой, и эту тайну я раскрывал им, и она соединялась с игрой, которая завтра захватит детей своим веселым задором, а я уже в игровой форме с новой силой буду убеждать:
   – Нет такой силы в мире, которая могла бы победить истинную великую любовь человека к людям, к своим потенциальным возможностям… Каждый может достигать того, чего захочет… – и следовали рассказы о десятилетнем Пушкине («великим быть желаю»), об Эдисоне, Менделееве, Горьком, Лермонтове и многих других. И лейтмотив: «Раз другие смогли, значит, и я смогу…»

9. Сильная личность есть выраженный характер

   «Характер есть победа духовного начала в человеке. Характер есть овладение собой, победа над рабством в самом себе, которая делает возможным и победу над рабством во внешнем мире. Характер – это независимость, это обретенная форма свободы. Дух создает форму личности, характер – человека. Без этого синтеза духа и характера личность распадается на части, душа теряет свою целостность. Сила духа есть сила характера, сила личности… Личность связана с аскезой, то есть с духовными упражнениями, с концентрацией внутренних сил. Тот, кто способен на аскезу во имя духовно-творческих достижений, тот вырабатывает и волю, и сильный характер…»
   Характер есть победа духовного начала в человеке. Характер есть овладение собой, победа над рабством в самом себе, которая делает возможным и победу над рабством во внешнем мире. Характер – это независимость, это обретенная форма свободы.
   После этого диктанта мы долго беседовали и пришли к необходимости провести дни САМОИСПЫТАНИЯ. Я рассказывал, как боярыня Морозова по несколько дней не брала в рот ни росинки, ни крошки хлебной: «Жаждой, голодом и поклонами тело свое умучаю…» Максиму понравился образ боярыни. Он написал ее портрет. Наметил для себя аскетическую подвижническую программу.
   – Аскеза есть борьба личности против рабства, и только в этом смысле она допустима. Она не есть покорность и послушание. Истинная аскеза есть начало героического в человеке.
   Мы говорим о героях, то есть о великих людях, составляющих, по выражению Томаса Карлейля, «душу мировой истории». «Не много ведь людей нужно, чтобы изменить лик Отечества. Какая-нибудь тысяча», – говорил Достоевский.
   Сегодня как никогда нужна эта тысяча, ибо кризис страны – это кризис, связанный с отсутствием бескорыстных героических начал в людях.

10. Личности нет без способности к страданию и тоске по совершенству

   Совсем по-иному смотрит на это душевное свойство Николай Александрович Бердяев. И я говорю об этом Максиму:
   – Тоска обличает высшую природу человека, она устремлена вверх. Личность в путях своего возрастания переживает это состояние. В тоске есть что-то трансцендентное в двойном смысле. Острая тоска возможна в самые счастливые минуты. Личность не может примириться с обыденностью, отсюда тоска по совершенству. Развитие личности не может не сопровождаться тоской. Тоска – это готовность к прыжку через бездну, готовность к катастрофам и страданиям. Героизм личности всегда связан с готовностью переносить любые страдания. Переносить трагические противоречия.
   – Теперь мне легче будет переносить одиночество, – говорит Максим. – Я буду ждать: за тоской всегда идет другой, светлый край бездны.

11. Нет личности без страсти

   – Личности нет без страсти, как нет без страсти Гения. Нет и любви без страсти. Проблема личности связана с проблемой гениальности. Гениальность не следует отождествлять с гением. Гениальность есть целостная природа человека, ее интуитивно-творческое отношение к жизни. Гений же есть соединение этой природы с особенным даром. Гениальность потенциально присуща личности, хотя бы она и не была гением. Образ Божий в человеке гениален, но эта гениальность может быть закрыта…
   – Как это? – спрашивает Максим.
   – В последние годы я провел в разных регионах страны опросы среди учащихся и педагогов. На вопрос: «Были ли у вас проблески гениальности?» – девяносто восемь процентов ответили утвердительно. А на вопрос: «Стремитесь ли вы вновь вызвать эти проблески?» – большинство ответили: «Нет». То есть гениальность как свойство личности оказалась невостребованной. В наших душах живет низкая самооценка, заниженность наших возможностей. Гениальность присуща каждому, поскольку Бог в каждом. Надо лишь дать простор для выхода потенциальных данных – эстетических, технических, нравственных, бытовых и т. д.
   – Для этого нужна сильная целеустремленность?
   – Именно. Нужна страсть, которая захватит личность полностью. Она возникает, когда человек ставит перед собой сверхзадачи. Пагубные страсти ведут к гибели личности. Страстная любовь к людям, к творчеству, к самораскрытию приводит к нравственным победам, к торжеству Добра и Красоты в человеке.

12. Личность есть гражданин царства Божьего, а не царства кесаря

   – Социализируется индивид, а не личность. Личность в человеке не может быть социализирована. Социализация человека лишь частична и не распространяется на всю глубину личности. Личность не может быть поставлена под знаком общего блага. Общее благо нередко прикрывает многие тирании и рабства. Примат личности в человеке трагичен, потому что требования того же государства, партии или коллектива порой противоречат великим законам Любви и Свободы. Личность формируется через столкновение со злом, через острое сознание греха и вины. Тебе это понятно или это очень сложно? – спросил я Максима.
   Личность формируется через столкновение со злом, через острое сознание греха и вины.
   – Очень понятно. В прошлый раз вы говорили о Пилате и Христе. Выходит, Пилат – государственник, а Христос живет по законам Царства Божьего и поэтому гибнет?
   – Выходит, так. В этом сложность гражданского и человеческого воспитания.
   – Как же тогда быть простому смертному?
   – Подлинная личность, конечно же, не исключает компромиссов, когда видит, что государство требует неоправданных жертв или безнравственных поступков. Но пусть этих компромиссов будет как можно меньше.

Глава 5
«Семья – лаборатория человеческих судеб» (И. А. Ильин)

1. Мудрый мистицизм здравого смысла

   Его педагогика всечеловечна, народна и государственна в лучшем смысле этого слова. Это даже не педагогика. Это пророчествование того, как выйти из социального кризиса, в котором оказалось Отечество. Здесь мы имеем дело не с частностями педагогических решений, хотя и они не отрицаются, а с глобальными механизмами переустройства и обустройства общества, с преодолением социальных кошмаров, как бы они ни именовались, – тоталитаризмом или демократической диктатурой, национал-патриотизмом или коммунизмом.
   Мы имеем дело с инструментарием и системой обновления нравственных устоев семьи, культуры, образования. Его ясновидение, лишенное шаманства и кликушества, как луч света, пронизывает детство, материнство, отцовство, освещает путь в будущее, где горит звезда надежды и веры, где упование на истинное возрождение реально и самобытно.
   Он предельно ясен, хотя входит в самые дальние пределы сложных психологических образований. Он рационален, несмотря на то что затрагивает глубинные иррациональные пласты подсознания. Он прост, но его простота таит в себе космические сплетения самых высших человеческих ценностей.
   Он многомерен в слове, полифоничен в культуре, избегает парадоксальности или афористической завершенности, к чему так стремился Бердяев; ему чужда академическая ограниченность Мережковского или бунтарская тоска Льва Толстого. Он противник тайновидческих ходов а-ля Блаватская, Рудольф Штайнер или Кришнамурти. Он вселенский и вместе с тем национальный. По матери чистый немец, по отцу русский, он против шовинизма, против бездумного перенесения на русскую почву чужеродных систем, в том числе германизма или американизма. Он художествен, его учение не взять силами логики. Он схож с Достоевским, с Вл. Соловьевым. Его учение сродни искусству, которое познается силами души, вчувствования, эмпатии, катарсиса. Читая Ильина, вспоминаешь «Подростка» Достоевского: «Воспитание определяет и характер государства, и характер преступлений в нем, и характер добродетелей».

2. Мир управляется из детской…

   Философ называет семью лабораторией человеческих судеб. И снова поражает неординарным подходом: эта семейная лаборатория возникает «от природы, на иррациональных путях инстинкта, традиции и нужды».
   Люди живут, ходят друг к другу в гости, лгут, изворачиваются, радуются чужим потерям, удовлетворяют свои потребности, «изживают свои склонности и страсти» – и все это воспитывает, творит новое поколение. Он подчеркивает, что благороднейшее из искусств – искусство воспитания детей – почти всегда «недооценивается и продешевляется». Вместо того чтобы открывать им путь к любви и внутренней свободе, мы наносим им неизлечимые раны, уродуем их души – создаем мир по своему подобию, лукавый и коварный, жадный и мстительный.
   Он предсказывал: придет час, и дети будут свидетелями того, как рухнет казарменный социализм, как на его обломках будут состязаться анархия и деспотия, как «демократическая» клановая диктатура будет создавать свою демократическую инквизицию, ибо демократия в России хочет строить все на сговоре, эта демократия соберет вокруг себя жаждущих власти, господства, командования. Это будут люди инстинктивно разнузданные, душевно ожесточившиеся и духовно омертвевшие, ибо они все из прошлого, из эпохи коммунизма, где все были рабами, и дети будут всматриваться в отцов и матерей и долго еще будут осваивать в своих душах и в своих деяниях то худшее, что вобрали в себя, постигая инстинктом души саму эссенцию предшествующего поколения.
   У новых бесов нет времени на воспитание детей. Им некогда остановиться, прорефлексировать, сосредоточиться на своих вчувствованиях – они в вечном стремлении удовлетворить жажду власти, крови, насилия. Они становятся беспомощными перед детской чистотой, перед детскими глазами, в которых застыли щемящие вопросы: «Чему вы хотите меня научить? Посмотрите, насколько вы отвратительны, – неужто и я должен стать таким?» И отмахнется от своего дитяти взрослый усталый человек: «Не до тебя, сыночек, иди-ка погуляй лучше», – это в лучшем случае, а в худшем, но может быть, и не совсем худшем, а правдивом, замечательном, скажет горячо или с обидой: «Нет правды на земле, но нет ее и выше!» Блеснут бесы страшным оком, обдадут жаром детскую душу – и уйдет ребенок к своим сверстникам, таким же необласканным и неприютным! Когда начинает черстветь сердце ребенка? Когда из красивой девочки вырастает жадная торговка, злая мстительная мегера? Когда из наших прекрасных юношей вылезает какое-нибудь кувшинное рыло карьериста или подхалима?
   История показывает, что все великие крушения и даже «исчезновения народов возникают из духовно-религиозных кризисов, которые выражаются прежде всего в разложении семьи», в разрушении родственности.
   Слышу голоса родителей и педагогов: «Зачем же так?!» Сегодня говорят о мировоззренческом вакууме, о том, что поколение растет вялым и беспринципным, бесчестным и циничным. И. А. Ильин по этому поводу предостерегал: станут создаваться эпохи, где безответственность родителей будет расти из поколения в поколение. «Это как раз в те эпохи, – настаивает философ, – когда духовное начало начинает колебаться в душах, слабеть и как бы исчезать; это эпохи крепнущего безбожия и приверженности к материальному, эпохи бессовестности, бесчестия, карьеризма и цинизма. В такие эпохи священное естество семьи не находит себе больше признания и почета в человеческих сердцах; им не дорожат, его не берегут…» Тогда между родителями и детьми вырастет пропасть, отец и мать перестают понимать своих детей, а дети начнут жаловаться на абсолютную отчужденность, и уже много лет спустя дети воспроизведут в своих семьях эту отчужденность: новая эпоха, как бы ее ни обновляли и ни подкрашивали, оборачивается новым оскудением, новым заболеванием. Этот кризис подрывает семью, общество, государство.
   История показывает, что все великие крушения и даже «исчезновения народов возникают из духовно-религиозных кризисов, которые выражаются прежде всего в разложении семьи», в разрушении родственности.

3. Заповеди духовно здоровой семьи

   Семья, по Ильину, призвана поддерживать и передавать из поколения в поколение некую духовно-религиозную традицию. Из этой национальной, отечественной традиции возникает и утверждается культура священного очага – культура народа с ее благоговейным почитанием предков, с «ее идеей священной межи, огораживающей могилы предков», с ее национальными обрядами и обычаями.
   Семья – естественная школа любви, школа творческого самопожертвования, социальных чувств и альтруистического образа мыслей.
   Семья для ребенка – это первое мы, «лоно естественной солидарности», школа «взаимного доверия и совместного организованного действования».
   В семье ребенок постигает и учится истинному авторитету, научается воспринимать высший ранг другого лица, не впадая ни в зависть, ни в озлобление. Только свободное признание чужого высшего ранга избавляет от унижений, и только любимый и уважаемый авторитет не гнетет душу.
   Семья есть школа свободы, школа здорового правосознания. Здоровая семья будет органическим, природным, естественным единством – по крови, по духу и по имуществу. Единение членов семьи как раз и возникает в процессе труда, в процессе хозяйствования, дисциплины и жертв. Ребенок приучается пробивать себе дорогу в жизни при помощи собственной инициативы, социальной взаимопомощи, семейной солидарности, частной собственности как высшей целесообразности. А умение подчинять начала частной собственности социально-творческой духовной задаче есть то самое искусство, вне которого не может быть разрешен социальный вопрос. Вот почему с малых лет надо включать ребенка в процесс решения хозяйственно-бытовых задач, в процесс самообеспечения, возможных заработков, создающих предпосылки для приобщения детей к духовному опыту через конкретную предметность.

4. Духовный опыт как цель воспитания

   Чтобы ребенок получил доступ ко всем сферам духовного опыта, надо «сводить ребенка во все места, где можно найти и пережить нечто БОЖЕСТВЕННОЕ». Какие это места? Это и красота отдельных уголков природы, таинственных и благодатных, это и та чудесная глубина благородной радости, какую дают нам искусство и сострадание, это и мужество национального героя или гения с их одинокой борьбой и жертвенной ответственностью, а главное – молитвенное обращение к Богу.
   Духовно пробудить ребенка и указать ему грядущие трудности – источник силы и утешения в его душе. Надо воспитывать будущего победителя, который умел бы внутренне уважать самого себя, утверждать свою духовную личность, свое свободное достоинство, перед которым бессильны были бы соблазны и искушения современной цивилизации.
   Ребенок не должен быть для родителей игрушкой и забавой, он должен быть душевно закален, готов к лишениям и самоотречению, к высоким родительским и социальным требованиям. Надо помнить, что характер ребенка, его основные линии развития формируются уже в пять-шесть лет, необходимо разумно склонять ребенка к мужественной искренности, к спокойной и достойной дисциплине.
   Надо помнить, что характер ребенка, его основные линии развития формируются уже в пять-шесть лет, необходимо разумно склонять ребенка к мужественной искренности, к спокойной и достойной дисциплине.
   Крайне опасным является раннее эротическое пробуждение души ребенка. Предостеречь ребенка от грязных и грубых прикосновений жизни, от назойливых любвеобильных тисканий, от порнографии – значит сформировать так необходимое целомудрие и нравственную чистоту.

5. Искусство воспитывать сильную духовно-творческую личность

   Великий обман ребенок воспринимает с чрезвычайной остротой: становится подозрительным, впадает в соблазн лгать. Никогда из «лживой, изолгавшейся семьи не выйдет искренний, честный и мужественный человек», ибо ложь растлевает человека незаметно. И если в современном мире, особо подчеркивает Ильин, мир кишит ложью, обманом, неверностью, предательством и изменой своей родине, своей семье, наконец, самому себе и если эта лживость соединяется с душевным детским разладом, с ранее приобретенным бесчестием, то неизбежно вырастает человек, приученный в «нечестности наедине с собой и в подлости к другим».
   Искусство искренности требует от ребенка большого мужества, напряжений и ответственной дисциплины.
   Ильин категорически выступает против различных форм и методов авторитарного воздействия: унижения, оскорблений, угроз и суровых наказаний. Конечно же, крайне сложно вызвать в ребенке потребность добровольного самоограничения и добровольного преодоления трудностей. Но это необходимо, ибо человек вседозволенности, разнузданный и капризный, всегда враг и самому себе, и другим.
   Именно поэтому на одно из первых мест Ильин ставит искусство воспитания воли, способность к автономному самообладанию. Дисциплинированному человеку всякая дисциплина легка. Как говорит русская поговорка: «Превысокое владетельство – собою владети». Но и дисциплина не должна развиваться в ущерб свободе и любви. Она не может стать самоцелью, не должна превращаться в «тягостный догмат и в душевное каменение». Искусство состоит в том, чтобы процесс дисциплинирования стал незаметным, свободным совестным актом. В основе дисциплинирования лежит, по мнению Ильина, чувство взаимной личной незаменимости, которое связывает родителя с ребенком. Эта таинственная связь кровной любви способна снимать любые напряжения, преодолевать и сглаживать конфликты, согревать добрым родительским теплом любые невзгоды и самоотречения. «Сокровенная совместимость двух существ, незаменимых, выстраданных, кровь от крови, кость от кости, создает неповторимое духовное своеобразие, порождает в сердце ребенка первообраз чистой матери, несущей милость, любовь и защиту, и первообраз благого отца, дарующего питание, справедливость и разумение. Горе человеку, если в его душе нет этих двух живительных начал духовной любви и духовной веры!» Об этом, о родительском авторитете сказал хорошо Пушкин, замечает Ильин:
Они любить, лелеять научают
Не смертные, таинственные чувства,
И нас они науке первой учат:
Чтить самого себя…

   Ильин делает такой вывод: «…Из духа семьи и рода, из духовного и религиозного осмысленного приятия своих родителей и предков родится и утверждается в человеке чувство собственного ДУХОВНОГО ДОСТОИНСТВА, эта первая основа внутренней свободы, духовного характера и здоровой гражданственности».
   Пожалуй, никто из отечественных мыслителей XX столетия с такой отчетливостью не формулировал задачи воспитания, образования, культуры, демократии, обновления России. Много десятилетий назад Ильин предсказывал то время, когда рухнет казарменный социализм и на его обломках будет строиться новая «демократия» – демократия нуворишей, карьеристов, казнокрадов. Но в потаенных глубинах народа разовьется и окрепнет сохраненная православная сила самоопределения к лучшему. Подобно Толстому (в грандиозных битвах успех сражений решают не пушки и снаряды, а дух народа!) Ильин в противовес марксизму доказывал, что изобилие и благоденствие людей зависят не от «производительных сил и производственных отношений», а от того, насколько эта сила самоопределения преодолевает лживость и бесчестие, карьеризм и бездуховность, насколько она способна к самоотречению, к утверждению высших человеческих идеалов, насколько способна объединить граждан своего Отечества.
   Нам бы постичь духовное величие его главного завета: «Россия выйдет из того кризиса, в котором она находится, и возродится к новому творчеству и новому расцвету – через сочетание и примирение трех основ, трех законов духа: СВОБОДЫ, ЛЮБВИ и ПРЕДМЕТНОСТИ. Вся современная культура сорвалась на том, что не сумела сочетать эти основы»[4]. И. А. Ильин многократно подчеркивает, что России нужно НОВОЕ ВОСПИТАНИЕ: в свободе и к свободе, в любви и к любви, в сердечной предметности и к освященной высшими ценностями предметности. И это – прогноз не на сегодня, не на завтра – на ВЕКА!
   И любовь, и свобода без наполнения их созидательной творческой деятельностью теряют свой высший смысл. Мы часто встречаемся с декламацией высших ценностей, когда демагог и шкурник, карьерист и подлец взывают к высшим ценностям – Любви, Свободе, а на самом деле исповедуют даже не демонические убеждения, а сатанинские: лгут, изворачиваются, паразитируют на ближних, воруют и убивают.
   Предметность и есть преодоление лжи и насилия, она и есть созидательная деятельность на основе Любви и Свободы. Вот почему немыслимо рождение новой России без этих трех законов Духа.

6. Свобода, воспитание, демократия

   Воспитание, школа, семья воспроизводят в своей реальности те формы жизни, которые властвуют, доминируют в обществе. Какова демократия в обществе (внешняя свобода), таковы и способы преодоления или, точнее, развития авторитарности в семейном и общественном воспитании. Если в настоящее время в нашей стране зафиксировано около 200 тысяч преступных группировок, если этими группировками практически контролируются все финансовые и производственные структуры, если рэкет, заказные убийства, шантажи, ограбления и воровство становятся главными способами наживы, то этот насильственный мир так или иначе воссоздается на разностороннем воспитательном пространстве.
   Именно в недрах семьи и школы идет подготовка (выращивание) нового «улучшенного» поколения творцов безнаказанных, государственно и социально санкционированных форм вседозволенности.
   Поэтому надо и начинать социальные преобразования с семейного и общественного воспитания, когда воспитание внутренней свободы молодых людей идет рядом с развитием истинной демократии. Ильин исходит из такой зависимости обстоятельств и личности: «Если внешняя свобода устраняет насильственное вмешательство других людей в духовную жизнь человека, то внутренняя свобода обращает свои требования не к другим людям, а к самому себе – вот уже внешне нестесненному – человеку. Свобода уже по своему существу есть именно духовная свобода, то есть свобода духа, а не тела и не души… Дух есть сила самоопределения к лучшему»[5]. С точки зрения Ильина, тело и душа несвободны, поскольку зависят от внешних обстоятельств. А дух всегда свободен, так как он всегда есть сила, преодолевающая как соблазны, так и внешние воздействия на человека.
   В стеснениях и ограничениях нуждается не свобода духа, а бездуховность, то есть такая освобожденность от духа, которая неизбежно переходит во вседозволенность. Именно поэтому дети не могут быть предоставлены на произвол «внешней» и отрицательной свободы, они должны быть подготовлены к освоению внутренней духовной свободы. И дело состоит не в том, чтобы оставить их в покое и не вторгаться в их мир, а в том, чтобы пробудить в них жажду духовной жизни. «Духовная свобода ребенка, – пишет Ильин, – совсем не состоит в том, чтобы он приобрел внутреннюю способность достойно пользоваться свободой и духовно заполнять свою внешнюю «невынужденность» и «незапуганность». Внешняя свобода необходима для ВНУТРЕННЕГО САМООСВОБОЖДЕНИЯ; она священна только как верный залог внутренней свободы…»[6] Внутреннее самоосвобождение необходимо для предметного, созидательного самовоспитания.
   Лояльный гражданин – это человек с развитым самосознанием, человек, противостоящий смуте. Лояльность не есть механическая покорность, но добровольно принятые на себя обязательства защищать все то предметно-честное, что есть в государстве, обществе. Лояльность противостоит произволу, вседозволенности, ибо она законопослушна или, как теперь часто прибавляют, легитимна! Только лояльность создает мир в душах людских, в обществе, государстве. Лояльности противостоит смута, ибо последняя есть «война всех против всех», есть «борьба личных своекорыстий». «Так бывало и в истории России: люди кривили душой (в старину это называлось «воровал») и, по словам летописи, «несли Русь ровно». Так было в Смутное время (1605–1613 годы). Именно так возникла большевистская революция (1917 год). При таком настроении в народе государство существовать не может; центробежные силы одерживают верх над центростремительными; личный интерес становится выше общего; все рассыпается в прах, в песок – и буря событий несет этот песок в пропасть»[7]. Надо ли говорить о том, насколько точно приведенные слова характеризуют наше смутное время.
   Преодолеть смуту – значит поставить на первое место социальной жизни воспитание правосознания у молодых людей, у народа, воспитание правозащитного гражданина, лояльного, дружественного, любящего свою семью, свою родину, свою профессию, свою духовную свободу.

7. Возрождать Россию – значит воспитывать народ в духе воли к справедливости

   • воспитывать волю к справедливости;
   • отыскивать справедливость для всех, осуществив конец уравниловки, обезличивания;
   • пробуждать совестное братство и даже художественное вчувствование в живого человека желанием верно видеть его;
   • развивать в каждом живое и чуткое правосознание, которое готово поступиться своим и отстаивать чужое;
   • новое воспитание должно укреплять дух жертвенности. И чем сильнее этот дух, тем сильнее государство.
   Справедливость требует предметного неравенства, и Ильин подчеркивает: уравнивать всех и во всем несправедливо, глупо и вредно.
   Ильин проанализировал то, что нам предстоит еще делать, а именно рассмотреть во всех отношениях сложнейшую из социальных систем «справедливость – равенство – несправедливость». Всякое преднамеренное, ускоренное, оптимизированное развитие (сколько же пустых слов было порождено социализмом!), равенство может двигаться только «вниз», делая всех одинаково необразованными, больными, бедными, плохо одетыми. Бедность возводилась в ранг социального идеала. С какой же гордостью говорилось: «А мой отец, дед, прадед был очень бедным, с голоду помирал…» Революция сделала всех нищими, вороватыми, тупыми, она возвела на руководящие посты ловчил, подхалимов, карьеристов, продажных, гнусных, лицемерных подлецов, бездушных чиновников, доносчиков и палачей.
   Справедливость требует воздавать каждому по действительным заслугам, по труду. Справедливость утверждает высшие ценности, добрые отношения между людьми, любовь.

8. «Любовь есть доброта» (И. А. Ильин)

   Духовная Любовь, отмечает постоянно Ильин, есть некоторый ГОЛОД ДУШИ по БОЖЕСТВЕННОМУ. Еще Платон говорил, что истинная Любовь делает человека одновременно БОГАТЫМ и БЕДНЫМ. Богатство в том, что человек нашел сокровище, а бедность оттого, что в душе непременно рождается страх потерять богатство, и от чувства, что он не до конца владеет этим сокровищем: отсюда печаль и душевные муки, ропот на свою «лишенность и нищету». Но эта бедность особенная, духовная, она обостряет воображение, радость, стремление к высшему, к недосягаемому, к идеальному.
   Любовь есть вкус к совершенству, есть некоторый духовный орган для восприятия божественного совершенства. Собственно, и люди делятся на тех, кто стремится обрести этот ВКУС, кто пребывает в ПОИСКЕ ДУХОВНОЙ ЛЮБВИ во всем: в труде, в общении с близкими и дальними, и на тех, кому чужды этот поиск, эта направленность своей души.
   Любовь есть вкус к совершенству, есть некоторый духовный орган для восприятия божественного совершенства. Собственно, и люди делятся на тех, кто стремится обрести этот ВКУС, кто пребывает в ПОИСКЕ ДУХОВНОЙ ЛЮБВИ во всем: в труде, в общении с близкими и дальними, и на тех, кому чужды этот поиск, эта направленность своей души.
   Как видим, у Ильина иной, нам неведомый или даже забытый ключ к постижению и самих себя, и Высшего Добра, Высшей Красоты и Истины.

9. Священное слово СОЗЕРЦАНИЕ

   «Во всяком духовном творчестве (а педагогическое прежде всего является таковым! – Ю. А.) есть две функции, – говорит И. А. Ильин, – две способности, которыми люди бывают одарены в неравной мере: способность творческого СОЗЕРЦАНИЯ и способность легкого и быстрого проявления или, если угодно, удачного, яркого, меткого, может быть, приятного или сладостного выражения»[8]. Ильин сознает, что слово «созерцание» не совсем подходит для характеристики первой способности: надо найти более «значительное и СВЯЩЕННОЕ СЛОВО». Только в этом случае, то есть если будет найдено такое слово, «осветится последняя глубина творческого процесса».
   Мы утратили не просто связь с истинно родным языком, мы изъяли из живой семантической плоти духовные начала, отчего слова оскудели, приобрели характер жестких черепков, оттого и «созерцание» в наших словарях нередко трактуется на птичьем жаргоне марксистско-ленинской психологии: «начальная ступень познания, состоящая из ощущений и восприятий, непосредственно связывающих мышление с бытием» (Словарь русского языка. – М., 1961. Т. IV. С. 256). И. А. Ильин не принял этот жаргон. Он жил в языковой культуре блистательного XIX столетия, когда «созерцание» означало «смотреть со смыслом, углубляясь в предмет, проникая его насквозь, любуясь им, вникая в него МЫСЛЕННО», РАЗУМОМ, ДУХОМ, как СОЗЕРЦАЕТ ПОМЫСЛЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ГОСПОДЬ. Истинный человеческий талант возвышается до подобия Божьего. Такой талант становится посвященным, ясновидческим, пророческим. Во времена Толстого и Достоевского были в ходу слова «пророчествование» и «учительствование». Толстой стремился к учительствованию, а Достоевский стал и Пророком, и Учителем. Достоевский созерцал своим духом и человека, и семью, и общество.
   Такой созерцательности, такого созерцательного Духа недостает нам, погрязшим в мнимой учености, в мусорной диалектике железобетонной философии.

10. Тайна созерцания

   – Надо смыть позор своих преступлений, следы вынужденного страхом приспособления. Надо смыть черное бесчестие прошлых лет и поверить в свою собственную непоколебимую честь, чтобы восстановить доверие к себе самому и научиться узнавать людей, то есть видеть их духовный смысл, радость обновления и избавления от лжи. Никакое пустословие о «демократии», «федерации», «свободе» не заменит обновления душ, избавления от дьявольской лжи, бессовестности и бесчестие. Нечего браться за освобождение России, за воспитание молодых людей без совести, без правды, без высокой созерцательности.
   В разных регионах страны я рассказывал об Ильине, Бердяеве, Вышеславцеве, о возможных путях духовного обновления, о великой общечеловеческой педагогике любви и свободы и всюду видел, постигал и созерцал живую потребность обновления. Никто и нигде из моих многочисленных слушателей не сказал, не прервал меня словами:
   – Мы – самые замученные из всех сегодняшних трудовых сословий. Нас, школьных учителей, обобрали до нитки, и мы на пределе крайней бедности и нищеты!
   Может быть, это кощунство, но я осязал их потребность духовного очищения, духовного самоуглубления. В них рождалась та великая созерцательная сила, которая именовалась Ильиным первой ступенью раскрытия человеческой талантливости. Кстати, тема моих выступлений – «Развитие детской и педагогической талантливости».
   «Самое трудное – увидеть то, что перед тобой» (Гёте).

11. А как же на практике?

   Хочу с помощью педагогической эстетики углубиться со смыслом в созерцательную деятельность реального учителя, никем и ничем не отмеченного (разве что Богом!) учителя, которого администрация квалифицировала по заниженному разряду (а причина, может быть, и та, что слишком хорошо о нем говорят родители: добрый, добрый! А мы, значит, не добрые!)! Учителя, который мысленно, разумом, духом освещает последние глубины творческого процесса.
   Зовут его Николай Алексеевич Екимов. Преподает он музыку в музыкальной школе, что на Красной Пресне в Москве. В этот день на свое индивидуальное занятие с пятилетней Леночкой Николай Алексеевич опоздал на полчаса: не мог дозвониться и предупредить об этом родителей. Я сначала не мог понять, почему занятие началось с того, что учитель долго извинялся перед ученицей, а она прятала голову под стол: что же она капризничает?! А она потом мне объяснила: «А почему он опоздал?!»
   Ильин говорит о том, что дар созерцания предполагает в человеке некую повышенную впечатлительность духа. Нет, Екимов не упрашивал Леночку вылезти из-под стола, он продолжал объяснять то, как она должна сыграть на флейте новую песенку. Я наблюдал за этой ужасно неприятной картиной, за тем, как он, будто совсем не замечая каприза крохотного ребенка, продолжает как ни в чем не бывало рассказывать, не замечая ни меня, сидящего в зале, ни девочку. Мне думалось: может быть, это и есть то великое долготерпение, составляющее, как писал апостол Павел, истинную ДУХОВНУЮ ЛЮБОВЬ. Потом было еще два каприза. На просьбу учителя сыграть она демонстративно хватала флейту и играла. Снова учитель как ни в чем не бывало требовал повторений, возмущался и, когда получалось, хвалил… А потом где-то на тридцатой минуте произошло ЧУДО: девочка обнаружила и абсолютный слух, и абсолютное чутье, и что-то в ней открылось такое, благодаря чему она совершенно блистательно играла, и учитель ЩЕДРО, ОЧЕНЬ ЩЕДРО поощрял, и здесь уже после тридцатой минуты он как-то по-иному переносил даже самые незначительные неудачи ребенка. Когда Леночка допускала даже крохотные неточности, учитель, точно раненый зверек, корежился от боли: «Ну что же ты так?!», и ребенок понимал эту боль, и все крохотное существо девочки точно вбиралось в блок-флейту, она старалась изо всех сил, чтобы больше не страдал любимый учитель. Истинное созерцание, по Ильину, есть «способность восторгаться всяческим совершенством и страдать от всяческого несовершенства».
   Я думал над поведением учителя. Примеривал к себе детские капризы. Пожалуй, я бы не сдержался. Вспоминал итальянский фильм, где учитель, которого играл известный Плачидо, и глазом не моргнул, когда ученик, явно издеваясь над наставником, расписывал на уроке фломастером сначала руки, а затем и лицо педагога. Я ждал, когда сорвется учитель, по крайней мере руку ученика отведет в сторону, было больно созерцать учительское долготерпение – эту апостольскую духовную любовь! А он так и не сорвался.
   И не сорвался Николай Алексеевич. В нем жила, говоря языком Ильина, «обостренная отзывчивость на все подлинно значительное и священное как в вещах, так и в людях». Ему нужен был духовный результат. Нужен был во что бы то ни стало! Перед ним, перед его созерцательным взором была великая музыка и великая тайна детского Я. Кроме этих двух величин, ничего не существовало. И учитель был абсолютно спокоен, ибо знал: обе величины раскроют свои недра, и замечательный ДАР будет явлен. Его «душа, предрасположенная к созерцанию, была как бы непроизвольно пленена тайнами мира и таинством божиим» (И. А. Ильин).
   Вот как это таинство описывает сам Н. А. Екимов:
   «Я знаю, что ребенок тогда раскроется эстетически, когда будет свободен, когда на него никто не будет давить. Почему я поступаю так, а не иначе, могу объяснить.
   Когда я слушаюсь своего сердца, своей совести, тогда я поступаю как надо, а как это происходит, почему сердце подсказывает именно такой метод обращения к ребенку, вот это необъяснимо…»
   Созерцание, по Ильину, – это интуиция, это духовное смотрение, когда углубляется взгляд человека, который «вчувствуется в самую сущность вещей». Созерцание – это и воображение, и духовная любовь, и интенсивность направления к любимому предмету.
   Если еще раз возвратиться к педагогу Екимову, то можно сказать, что главное его достоинство состоит в способности соединять свою и детскую фантазию или воображение с духовной любовью. «Сердечное созерцание может присоединиться к любому культурному акту»: к разучиванию гамм или усвоению теоретического материала, практическому занятию или к повторению ранее усвоенных пьес, заданий. Если это сердечное созерцание есть, то уроки превращаются в чудо. Дети, оказавшиеся в фокусе этих состояний, преображаются: они «начинают по-новому переживать уроки геометрии, географии, истории, педагогики и особенно Закона Божьего, излагаемых в словах и образах сердечного созерцания» (И. А. Ильин).

12. «Летящий бег пера»

   Талант бывает разным. Конечно же, есть талант мучительно напряженный, деспотический по отношению к себе, состоящий, как признавался о себе Достоевский, из неверия и сомнений, находящийся всегда на грани, где жизнь и смерть смыкаются, где все на пределе, где такое ощущение, будто, как выразился Арсений Тарковский, «смерть идет по следу, как сумасшедший с бритвою в руке…». Наверное, таков был талант Толстого – мятущийся, бунтующий, постоянно решающий задачу жить или не жить. В педагогическом неистовстве рождались педагогические системы Оуэна, Дистервега, Ушинского, Макаренко.
   Но бывает и такой талант, когда все будто льется легко и самозабвенно. «Летящий бег пера!» – так Пушкин заметил о той будто неведомой силе, которая сама по себе, без рацио, без мучительства внешнего, без изнуренной тоски, создает шедевры – находит нужное слово, нужный штрих, нужное чувство.
   Его гению была присуща способность мгновенно находить самое главное, самое яркое и самое образное!
   Педагогика – адский труд. Здесь будто и нет легкости! И все же природа таланта носит всеобщий характер. У Песталоцци все до предела естественно: «Мои слезы текли вместе с их слезами, моя рука лежала в их руке…» И у Корчака – всегда и до конца с детьми, и нет дилеммы, и даже смерть не способна нарушить его великое единение!
   Вот такое легкое, самозабвенное, я бы сказал, пушкинско-моцартовское начало в талантливости Николая Алексеевича.
   Педагогика – адский труд. Здесь будто и нет легкости! И все же природа таланта носит всеобщий характер. У Песталоцци все до предела естественно: «Мои слезы текли вместе с их слезами, моя рука лежала в их руке…» И у Корчака – всегда и до конца с детьми, и нет дилеммы, и даже смерть не способна нарушить его великое единение!
   «Каждый человек, творящий в искусстве, – замечает Ильин, – призван растить и беречь силу своего созерцания. В этом он нуждается прежде всего и больше всего… Каждый художник должен отыскать в себе тлеющий уголь (или целое пламя) этого дара и предаться ему: из этого огня и должен звучать его голос, подобно тому голосу, который слышал Моисей из неопалимой купины».
   И если не будет развита эта сила созерцания, пропадет и сам талант, и сам творец.
   В моей технологии я всегда выделял один из главных моментов – время! Да, за сколько времени и чему может научить тот или иной педагог. (Кстати, меня всегда поражали «временные рамки» наших отечественных гениев – Лермонтова, Добролюбова, Писарева, Надсона – двадцать с лишним лет – и столько написано! И как!)
   Меня восхищал Достоевский: двадцать с лишним дней – и роман в двести страниц! Меня восхищал великий наш педагог Виктор Николаевич Терский, когда он говорил и показывал, как за два занятия можно научить рисовать, как за двадцать минут можно написать пьесу, поставить по ней спектакль, который может идти до сорока минут… Я не верил, пока сам не освоил его метод.
   Сегодня меня восхищает Николай Алексеевич Екимов, который за три-четыре занятия учит играть с нотного листа, прививает любовь к сочинительству, к музыке.

Глава 6
H. О. Лосский: абсолютное добро в семейном воспитании

   Николай Онуфриевич Лосский (1870–1965) – крупнейший представитель интуитивистского персонализма. Его основные труды – «Обоснование интуитивизма» (1906), «Чувственная, интеллектуальная и мистическая интуиция» (1938), «Условия абсолютного добра» (1947), «Бог и мировое зло» (1944). Лосский рассматривает Царство Божие как основу духовных ценностей. Им раскрыты условия возможности ценностей, интуитивные основы процесса познания. Его интуитивизм отличается от бергсоновского тем, что Бергсон считал бытие иррациональной реальностью, а Лосский доказал, что реальность познается в том числе и интеллектуальной интуицией. Русские философы отмечали, что Н. О. Лосскому в философии принадлежит одно из первых мест. Последние годы жил и работал в США.

1. Гордость – величайший грех?

   Поразительная штука – мировоззрение человека. Я считал себя достаточно начитанным, знавшим многие произведения Достоевского, Бердяева, различных религиозных философов и все-таки где-то глубоко внутри был на стороне защищавших гордость. Или, по крайней мере, считавших это свойство души не отрицательным качеством. Я пытался найти какие-то смягчающие обстоятельства или лазейки чисто семантического плана: гордыня – это плохо, а гордость – это хорошо. Говорим же мы: «Я горжусь своей семьей, своей дочерью или сыном, своим делом…» Можно, разумеется, еще и такой ход найти: «Я не могу не гордиться успехами своего сына или дочери…» Или ребенку сказать этак совсем по-доброму: «Я горжусь тобой, сынок!» Почему же это грехопадение?
   Как-то поделился своими мыслями с Юрием Федоровичем Карякиным, специалистом по Достоевскому. Показал ему фрагменты, где Лосский, анализируя творчество Достоевского, называет гордость сатанинством. Карякин ответил, что он разделяет мысли Лосского: «Да, гордость – сатанинское свойство…»
   Я снова высказал некоторые сомнения: уж слишком категорично. Есть же разные градации гордости. Впрочем, пусть судит читатель. Вот основные определения Лосского:
   • Гордость в своей крайней степени есть вознесение своей личности выше всех и выше всего, что существует и что возможно. Абсолютно гордое существо живет и действует, руководясь сознательно или безотчетно следующими положениями: Мое решение устанавливает или даже творит ценности, поэтому моя воля должна господствовать над всем, что совершается; все, что происходит, должно следовать моему плану и указанию; никто не смеет порицать или даже хвалить, то есть оценивать…
   • Гордость есть грехопадение.
   • Гордый человек, если он богато одарен духовно, стремится к полноте жизни не для себя только, но и для всех существ, по крайней мере для всех людей и своих сограждан, но он хочет самоосуществиться не соборным творчеством, а по своему единоличному плану.
   • Уверенность в своем превосходстве и праве руководить другими приобретает характер властолюбия. Высокоодаренный гордый человек хочет творить свою жизнь, как красивое целое, но эта красота нужна ему для самоуслаждения… настоящий гордец не нуждается в оценках и одобрениях…
   • В состав полноты бытия входит у гордого человека и чувственная жизнь, но при условии, чтобы другое существо беспрекословно подчинялось ему.
   • Если говорить о пороках и грехах, то вместе с гордостью обыкновенно находятся все семь смертных грехов: высокомерие, жадность, властолюбие (страсть к роскоши), зависть, обжорство, злоба, тоска (уныние).
   Гордые бывают двух категорий: те, кто себя ставит выше Бога, их жизнь так или иначе связана с богоборчеством; и те, кто с помощью Бога отгораживаются от людей, дескать, я люблю все Божественное и ненавижу земное, человеческое. Большинство рецидивистов верят в Бога, так, по крайней мере, считают сами, но, следуя своему принципу вседозволенности, убивают, насилуют и грабят других. Герой Достоевского Версилов говорит о гордецах такого рода: «Тут причина ясная: они выбирают Бога, чтобы не преклоняться перед людьми… Из них выходят чрезвычайно горячо верующие, – вернее сказать, горячо желающие верить; но желание они принимают за самую веру. Из этаких очень часто бывают под конец разочаровывающиеся».
   Иногда, замечает Лосский, гордость обращается в свою противоположность – уничижение: «Бей меня, топчи, я – ничто!» Уничижение нередко переходит в мазохизм или в садомазохизм. Другой герой Достоевского Аркадий говорит: «Я знаю, что товарищи смеются и презирают меня, но мне это-то и любо…»
   Гордость, по мнению Лосского, есть источник бесчисленных искажений души, и ведет она неизменно к катастрофе, ибо в Библии сказано, что всякий возвышающий себя будет поставлен на место. Один из разделов его книги так и называется: «Честолюбие, самолюбие и другие виды зла дружно соседствуют в человеческом характере». Лосский устанавливает разницу: если гордость есть самопревознесение, не нуждающееся в чужом признании, то честолюбие представляет собой высокую степень превознесения себя, потому что честолюбец, как и гордец, находит удовлетворение в оценке его личности, талантов, трудов и другими людьми – в их признании, похвале, восхищении. Духовно одаренный честолюбец, как и гордец, удовлетворяет свою страсть высокими средствами – художественным творчеством, научными трудами, социальным реформаторством.

2. Последнее прибежище

   – Все это не так, – обобщил седой, умудренный жизнью человек. – Для нас, бывших советских, гордость была последним прибежищем спасения. Это та крайняя точка самозащиты, где человек ставился на край бездны: либо он сохранит свое достоинство и погибнет, либо выживет, потеряв свое лицо, честь, остатки растоптанного благородства.

3. Семантические капканы

   Раскрываю словарь Даля. За словом «гордый» не значится ни одного приемлемого положительного оттенка. Оно означает «надменный, высокомерный, кичливый; надутый, высоносный, спесивый; зазнающийся; кто ставит себя самого выше прочих». Есть еще и такие слова – гор-дыбачить, что означает фордыбачить, неумно и дерзко молодцевать, пускаться на грубые выходки, бахвалить и грозить.
   Мы оказались в семантическом плену горделивой этики. Этики кичливого чванства, спесивого зазнайства и надутого бахвальства.
   Гордиться – кичиться, зазнаваться, чваниться, спесивиться, тщеславиться, ставить что-либо себе в заслугу, в преимущество.
   Поговорка: «Сатана гордился – с неба свалился; фараон гордился – в море утопился; а мы гордимся – куда годимся?»
   Мы оказались в семантическом плену горделивой этики. Этики кичливого чванства, спесивого зазнайства и надутого бахвальства.

4. О трех типах талантливости

   Я так понял Лосского: существует три типа творцов. Первый – постоянное противоборство с другими людьми, утверждение приемлемыми средствами своей эгоистической исключительности. Опирается только на свою изолированную творческую силу. Источник творчества – конфликт и жажда реванша. Вместо чудодейственной полноты получается чрезвычайная скудость. Крайняя степень этой скудости, замечает философ, известна в современной науке под названием «бытие изолированного электрона».
   Второй тип представлен, на мой взгляд, деятелями, объединенными на время клановыми интересами. Сообщество мыслимо лишь при условии, если групповые люди усваивают правила взаимодействия. Каждый превращается как бы в орган для выполнения той или иной стороны совместной деятельности по принципу многоклеточного организма или объединения протонов, электронов, атомов.
   И наконец, высший тип достигается путем единения с Богом, а через него со всем миром. Это единение, подчеркивает Лосский, может быть совершенным не иначе как на основе ЛЮБВИ К БОГУ И КО ВСЕМ СУЩЕСТВАМ мира, так как Любовь есть совершенное приятие чужого бытия. Такая Любовь возможна как свободное проявление деятеля. Всякое принудительное приятие чужого бытия, возникающего из расчета, страха или вообще в силу какого-нибудь эгоистического стремления, делает участника частичной личностью, ущербной.
   Невольно перебираю в памяти множество знаменитых или известных деятелей педагогики, учителей, руководителей школ. Неужто все эгоисты и частичные люди?!
   Свобода деятеля, не направленная на божественную любовь, творит зло. Мы все, если не творим зло, то, будучи частичными, способствуем развитию недобрых дел.
   Остаток нашей жизни будет оправдан, если мы хоть в чем-то поможем появлению тех, для кого любовь и свобода станут необходимым условием абсолютной полноты бытия и предельного совершенства.
   Со своим несовершенством я давно свыкся: нет во мне ни способности единения со всем миром, ни любви к врагам моим. Свобода деятеля, не направленная на божественную любовь, творит зло. Мы все, если не творим зло, то, будучи частичными, способствуем развитию недобрых дел.
   Остаток нашей жизни будет оправдан, если мы хоть в чем-то поможем появлению тех, для кого любовь и свобода станут необходимым условием абсолютной полноты бытия и предельного совершенства. Моя интуиция подсказывает, что этот тип деятелей, которые пройдут через Самоотречение, Любовь и Свободу, явится и без нашего участия. И все-таки грешно не использовать имеющуюся возможность – или шанс, как теперь говорят.

Глава 7
Б. П. Вышеславцев: основной принцип семейной педагогики – воспитывать на высоком

   Борис Петрович Вышеславцев, профессор юридического факультета Московского университета, был выслан в 1922 году за границу, где стал сотрудником «Философско-религиозной академии», созданной Бердяевым. По тонкости чувств его называли Рахманиновым философии, а также русским Сократом: писал мало, но всегда высказывал глубочайшие мысли. Невольно сравниваешь его с Тютчевым: высота анализа проблем движущих сил человеческого бытия, динамики духа, законы иррационального противоборства, психическая энергия и сублимация подсознательного эроса – все это развернуто самобытно, оригинально. Он писал, что «спасти Россию может лишь трезвый практицизм и реализм, порожденный русской стихией». Основной труд (не закончен) – «Этика преображенного эроса» – вышел отдельной книгой в издательстве «Республика» в 1994 году.

1. О двух путях развития

   Читая единственную книгу Б. П. Вышеславцева «Этика преображенного эроса», невольно вычленяешь два пути человеческого и даже профессионального развития, обусловленные конфликтным, порой трагическим взаимодействием двух видов ценностей. Первый вид – доминантный, приоритетный, высший – Вера, Любовь, Свобода, Творчество, Интуиция, Талант, Дар, Дух. Второй – усердие, порядок, регламент, традиция, метод, система рекомендаций, правил, норм, законы и закономерности.
   Не будет искажением, если я скажу, что современная школа в лучшем случае работает в соответствии со вторым рядом ценностей. Больше того, такой вид жизнедеятельности школы, которая опирается на системы рекомендаций, правил, законов, считается идеальным. Но педагогика – не завод, не фабрика, не мастерская по штамповке или ремонту металлических, деревянных или других материальных изделий. Школа – область духовного сотрудничества, где «изделие» – живое существо, духовное, творческое, жаждущее реализоваться в первом ряду человеческой культуры. Если мы заглянем в историю педагогической мысли, то обратим внимание на то, что все великие педагоги – Коменский, Песталоцци, Дистервег, Ушинский, Корчак, Макаренко – по существу, жили и творили в соответствии с приоритетными ценностями. Больше того, их деятельность – это острая борьба Свободы и Регламента, Творчества и Правил, Таланта и Традиции.
   Если мы заглянем в историю педагогической мысли, то обратим внимание на то, что все великие педагоги – Коменский, Песталоцци, Дистервег, Ушинский, Корчак, Макаренко – по существу, жили и творили в соответствии с приоритетными ценностями. Больше того, их деятельность – это острая борьба Свободы и Регламента, Творчества и Правил, Таланта и Традиции.
   Несколько перефразируя Вышеславцева, хотелось бы отметить, что педагогическая история творится не соблюдением Законов и Правил, а Верою в то, что эти Правила надо изменять. Вера ставит перед нами желаемое и ожидаемое совершенство, не встречающееся ни в каком опыте, ни в каких методиках и правилах. Творческая интуиция, основанная на вере в свой талант, учит педагога, как ему поступать, куда идти и что творить, исходя из «присущего ему неискоренимого влечения к абсолютному совершенству». Педагогическую историю творят не те педагоги, которые соблюдают неподвижную систему правил, а те, кто является «беспокойными странниками и пришельцами на земле», кто ищет отечество и град грядущий. Вышеславцев подмечает, что Закон или Правило живут в прошлом, а Вера, Творчество и Свобода – в настоящем и будущем! Именно в этом и только в этом состоит трагизм высших ценностей. Две системы ценностей исключают друг друга во времени, ибо одна отрицает другую. Однако взаимоисключение не только временное, но и содержательное, ибо закон – это земля, это реальность, а творчество – это отрыв от земли, чтобы обрести новую, более благодатную почву. Вышеславцев диалектичен, он не отрицает закона. Напротив, говорит о «двух великих системах», пребывающих в постоянном трагическом взаимодействии.

2. Трагический конфликт закона и таланта, нормы и творчества

   Несколько десятилетий я анализировал сущность треугольника – власть, представленная государственным чиновником, педагогический закон, охраняемый методистами и академиками, и талант – рядовой труженик, учитель или руководитель школы, вуза, детского сада, внешкольных учреждений. Казалось бы, творческая деятельность таланта направлена на поддержку власти, на обновленное улучшение педагогических законов, а все равно талант оказывается в положении изгоя, гонимого. Причем стоящие над талантом травят и тех, кто им яростно предан (как Макаренко или Сухомлинский), и тех, кто подпольно противостоит закону. Почему же так происходит?! Вышеславцев неумолим – он делает вывод на века: «Служители «закона» всегда гнали и будут гнать поклонников свободы и духа: пророков, мудрецов и святых. Рожденный в рабстве гнал и будет гнать свободнорожденного». Вечный трагизм. Конфликт ценностей превращается в трагическое столкновение их носителей. Талантливый человек, будь он рядовой учитель или руководитель школы, будет гоним служителями закона. Больше того, эти служители сделают все необходимое, чтобы распять талант, уничтожить свободолюбивый дух. И лишь насладившись распятием, законники уже после смерти таланта соберут все сделанное одаренной личностью, исказят наработанное ею, но облекут в новые формы законности, потому что мертвое, прошлое, распятое им не страшно, оно утратило силу животворящего духа, точнее – животворящий дух таланта, мудреца или святого можно как угодно трактовать, можно приспособить для служения власть имущих!

3. Глубинная психология конфликта и странное свойство закона

   Без закона грех или преступление мертвы. Благодаря закону мы узнаем о преступлениях, нарушениях, отклонениях. Закон убивает или является поводом, мотивом убийства, уничтожения любого дарования, любой талантливости. Закон прав в том, что он требует, но он виноват в том, что своей императивной формой вызывает дух противления, а следовательно, вызывает и преступление. Все эти максимы высеклись из дерзновенной этики апостола Павла благодаря Вышеславцеву. Между велением закона и человеческим действием «лежит таинственная подсознательная сфера аффектов и не менее таинственная сфера свободы».
   Закон, правила, рекомендации, будучи по своей сути всеобщими, то есть направленными на унификацию, призваны нивелировать личность, уничтожать индивидуальность. И в этом проявляется преступная сила педагогической законности, прикрытой порой нарядными покрывалами добра, красоты, справедливости. Учитель законом поставлен в необходимость требовать заучивания, запоминания, зазубривания Монблана фактов, конечно же, на две трети ненужных, но рекомендованных программами, методиками, учебниками. Учитель наказывает за невыполнение требований, учитель подключает к авторитарным действиям родителей – так закон обращается в преступную деятельность, подрывающую здоровье детей, уничтожающую детскую и педагогическую талантливость.
   Всякий раз, когда рассказываю об этом учителям, слышу: «А кто опрокинет зло? Кто даст новое содержание образованию? Кто даст новые нормы, программы?» Это не просто вопросы. Это оправдание своей педагогической греховности, которая по вертикали (от учителя до министра) поддерживается круговой порукой законности!
   Любопытна психология круговой поруки, уничтожающей педагогический талант. Суть здесь вот в чем. Талант пребывает в живой иррациональной сфере, а устаревшие рекомендации – в области рацио. Учитель прислушивается к рационально обретенным правилам, к своему уму, к сознательной воле. Между тем только в иррациональной сфере таятся силы, именуемые талантливостью, интуицией, творчеством. Там, в сфере иррациональной, подсознательной, в водовороте инстинктов и влечений, там «вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего»[9].
   Итак, закон иррационального противоборства противоположен и непонятен закону ума: «не понимаю, что делаю»[10]. И далее апостол поясняет: «Не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю». Итак, делаем то, что ненавидим, – вот формула убиения своей талантливости. Разрушая детский дар, мы уничтожаем лучшее, что есть в нас. Сознаем совершаемые преступления, а не в силах что-либо изменить в своих действиях, ибо нет обращения к своим сокровенным иррациональным силам, к своему заветному Духу, к своей Благодати. Педагогическая иррациональность остается невостребованной. Ее обнаружение никем не поощряется, и это все приводит к тому, что скудеет нива педагогических дарований, гаснет жар педагогических сердец!
   Так ли уж безнадежно все?
   Разрушая детский дар, мы уничтожаем лучшее, что есть в нас. Сознаем совершаемые преступления, а не в силах что-либо изменить в своих действиях, ибо нет обращения к своим сокровенным иррациональным силам, к своему заветному Духу, к своей Благодати. Педагогическая иррациональность остается невостребованной. Ее обнаружение никем не поощряется, и это все приводит к тому, что скудеет нива педагогических дарований, гаснет жар педагогических сердец!
   Нет. Сегодняшняя жизнь обострила противостояние иррациональных и рациональных сил в учителе. Закон заинтересован в разрушении старых догм, поэтому снизошел до того, что дал педагогу полную свободу творчества: работай по любой методике… но соблюдай программу, государственный стандарт! Создание новых подходов требует талантливых решений, требует поддержки учительских дарований.

4. Без идеала нет ни таланта, ни воспитания

   Вопрос из зала:
   – У меня создалось впечатление, что вы делаете ставку на учительский талант, на его неукротимую способность к творчеству. Но взглянем в глаза реальности: а много ли таких учителей в рядовой школе? По вашим наблюдениям, сколько процентов в рядовом педколлективе?
   – Отвечу. Только не в процентах. Грешно талант высчитывать в процентах. Во-первых, согласимся, что талант – это труд. В любой области деятельности. А в школе в особенности. Позвольте вас спросить, а считаете ли вы себя талантом? – обращаюсь к учителям, сидящим за ближайшей партой.
   Секундное замешательство и дерзкое, убежденное:
   – Конечно.
   Восторженный смех зала.
   – А у вас были на уроках проблески гениальности?
   – Были, – смущаясь, отвечает учительница. И ее ответ тонет в добром смехе присутствующих.
   – Вот видите. Я спрошу еще десятерых, и бесталанных не окажется. Это явление – одна из редких радостей в новой школе.
   Прежде талантов было мало. Боялись сказать учителю, что он талантлив. А почему? Директор, завуч, районо в один голос твердили: да не нужны нам таланты и гении. Нам нужно, чтобы учитель добросовестно работал, чтобы он исполнительным был, чтобы он делом был занят, а не витал в облаках. Талантливая работа это там где-то, а не в школе. И по-своему школьный бюрократ был прав, талант – это всегда отклонение от нормы, расписанных методик и инструкций, цель которых – создать прямую линию. А талант – это поиск, это зигзаги, броуновское движение. И наконец, талант – это собственная душа, это не принятая в качестве догмы какая-то идеология, развивающая, проблемная или еще какая, а собственный мир, где высшее «во мне». И «я» должен любить то, что «во мне». Это прежде всего, это главное.
   Раз Бог внутри нас, то есть Нравственно-Высшее в нашей душе, значит, надо его беречь, развивать, дать ему выход. Это Высшее и есть Талант, Дар, Способности. Они в каждом. Только мера их разная. Сфера приложения различна.
   По затронутым в дискуссии вопросам я проводил в различное время социологические исследования. Установил: статус личности, то есть самооценка как наших учителей, так и наших детей, резко повысился. Ход объяснений многих, в том числе и моих, был сходен: раз Бог внутри нас, то есть Нравственно-Высшее в нашей душе, значит, надо его беречь, развивать, дать ему выход. Это Высшее и есть Талант, Дар, Способности. Они в каждом. Только мера их разная. Сфера приложения различна. Да, я делал ставку на детскую и педагогическую талантливость, которая есть в каждом. Это единственное условие хорошего обучения и воспитания.
   Второе условие – я беру из общечеловеческой культуры САМОЕ ВЕЛИКОЕ, САМОЕ ЗНАЧИМОЕ и даю это детям независимо от возраста. Вот почему мои трехлетки знакомятся с историей культуры, с азами философии, с разными формами сочинительства – в музыке, живописи, литературе, театре и т. д. Дети трех-четырех лет узнают и различают Босха и Дали, Рафаэля и Рублева, Эль Греко и Шагала. И в этом нет ничего удивительного. Не один я шел такой дорогой. Протоиерей Александр Мень издал «Житие Христа» для малышей в картинах известных великих художников, которые я и показывал «босоногим Сократам». Проблема формирования не только личности, но и народа с особой силой развернута у замечательного русского философа XX века Б. П. Вышеславцева.

5. Пафос профанации

   Так назвал Вышеславцев тенденцию на «понижение». В советский период нашей жизни эта тенденция была повсеместной. Винтик – крайняя точка понижения. Нет талантов – не нужны они, нужны добросовестные винтики, а талантом станет у нас любой, кто воспоет тоталитарный режим и кому за это хорошо заплатят. Вот установка. Любопытно: говорились в общем-то неплохие слова, а на деле творились страшные вещи. Так, в 1937 году педагогические газеты и журналы призывали к гуманизму, творчеству, всестороннему развитию. Это в стране, где расстреливали детей, где любой учитель за вольное слово мог угодить в концлагерь, где дети были низведены до уровня пресмыкающихся.
   Тенденцию этой перевернутости Вышеславцев поясняет так. «Спекуляция на понижении» содержит в себе забавную двусмысленность. С одной стороны, это спекуляция понятиями, которые выполняют функцию прикрытия самого злобного сатанинства. Как у Гитлера: «Arbeit macht frei» («Труд делает свободным») – этот девиз висел на воротах многих фашистских концлагерей, в том числе на вратах ада в Освенциме. Как в советских гулаговских кошмарах: «Труд – дело чести, доблести…» Все ведь правда. Но за этой понятийной эквилибристикой стояла реальность, жестокая и беспощадная. Это с другой стороны.
   Труд, экономика, гуманизм, свобода – действительно святыни, но их осквернение, опошление и искажение проделывались с таким изуверством, что все, что было хорошего в жизни и могло быть хорошим, обращалось в преступность, вседозволенность, издевательство над человеком.
   Этот пафос профанации и сегодня жив. Он властвует в лживой демократии, продажной прессе. Профанирующему обществу и извращенной педагогике не нужны таланты, дарования, гении. Вышеславцев ссылается на высказывание Петра Верховенского из «Бесов» Достоевского: «Всякий гений потушим во младенчестве».

6. Возвышенное, а не просто высокое…

   Я прикидываю: наши учебники, учебные планы, весь режим жизни ребенка ставят детей в необходимость осваивать, запоминать неимоверное количество фактов, правил, теорем, формул, дат, таблиц, схем – все это способно убить личность, убить творчество, убить возвышенное.
   Дело доходит до нелепости, когда наши руководители образования и поныне хвастают тем, что наши ученики лучше знают математику, физику, химию и другие науки, чем американские, французские и швейцарские школьники. Программы, рассчитанные на запоминание баснословного количества ненужного материала, не ведут к подвигу, героизму, жертвенности. Они лишь усредняют человека, ранжируют его под некий однотонный стандарт. Программы должны быть построены таким образом, чтобы дать каждому ребенку совершить истинный героизм в творчестве, в самостоятельном инициативном движении духа. И если говорить с позиций педагогического искусства, то суть как раз и выражается в том, чтобы вызвать в ребенке желание совершить героический поступок, проявить готовность к самоотречению и даже к жертвенности.
   Детям иногда кажется сущим пустяком, когда мы подталкиваем их к такой подвижнической жертвенности: проснуться на два часа раньше, сделать зарядку, убрать квартиру, сократить до минимума потребление сахара (не три куска, а один на стакан чая!) и т. д. Мастерство педагога как раз и проявится в разъяснении того, что именно в таких самоотречениях проявляются воля, сила духа, власть духа над душой и телом.
   Возвышенное проходит через микромир, великое – через малое, святое – через повседневное.

7. Свет сознания и мощь свободы

   Среди множества определений человека, данных Вышеславцевым, выберем главные. Человек есть живая энергия, есть лично-бессознательное, покоящееся на коллективно-бессознательном, есть сознание, сознательная душа, руководящаяся «интересами», расчетами удовольствия или неудовольствия; есть духовная свободная личность – строитель и носитель культуры. И далее, возможно, самое главное: человек – микрокосмос, «малый бог», связанный с Великим Богом. Он богоподобен, и его богоподобие заключено в СВОБОДЕ. Духовная личность, отмечает философ, есть свет сознания и мощь свободы, потому что «свет» и «свобода» это и есть сам человек: это мой свет, моя свобода, это я сам! Понять, что такое я сам, – значит понять свое богоподобие.
   В этой последней максиме заключена суть этики Вышеславцева.
   А что значит понять свое богоподобие? Это значит определить природу своего света (тусклого или сумеречного, лучезарного или ликующего!), это значит понять сущность своей свободы – творческой и богоподобной или приземленно-примитивной, произвольной и неразвитой.
   Подобно Бердяеву Вышеславцев различает две свободы: положительную и отрицательную, свободу как корень сатанинского зла и свободу как богоподобие. И в отрицательной свободе он видит две формы зла: бессознательную (не ведаю, что творю, не то делаю, что хочу, стремлюсь к добру, а получается зло) и сознательную, когда человеком овладевает злой дух: не хочу никому служить, Богу тоже. Это уже не люди – «бесы» или одержимые бесом.
   Читая Вышеславцева, я постоянно как бы переносился в жизнь школы, воспитание, общение с детьми. Как же часто дети сопротивляются добрым призывам наставников! Больше того, есть такая категория детей, которая везде, во всех странах постоянно пребывает в противоборстве. И Вышеславцев формулирует закон иррационального противоборства, который присутствует в людях в форме противления плоти и в другой форме зла – противления духа. Дьявольский дух противления приказывает личности: все позволено! Делайте, что хотите, и тогда будете как боги!
   …Я общаюсь с детьми, жизнь которых искорежена запретами и произволом, своеволием и дурными привычками. Я спускаюсь в их иррациональные бездны и на этом уровне начинаю искушать. Я обращаюсь к детской СВОБОДЕ: в ней «рычаг СПАСЕНИЯ». Так назвал подобное явление Вышеславцев. К свободе можно обратиться, настаивает философ, только с призывом, только с любовным зовом.
   И еще одно откровение: призыв есть встреча двух свобод – божеской и человеческой. Если в недрах иррациональных бездн моя воля обрела детскую божественность, если мое Нравственно-Высшее соединилось с детской отзывчивостью (я услышал!), только тогда побеждается дух противоречия, сатанинский дух абсолютного противления: не законом, не приказом, не угрозою, не хитростью, не бунтом раба, не свободою произвола. Только в этом случае рождается то необходимое единение, которое можно назвать воспитанием БЛАГОДАТИ, или, по Вышеславцеву, этикой благодати.

8. Свобода произвола и свобода творчества

   Эти два вида свобод взаимодействуют. Мне так показалось, что истинной свободы творчества не может быть без произвола. Свобода есть прежде всего произвольность выбора. Это несублимированная свобода. Это порыв, бунт против ценностей, несогласие с чем-либо, аффект, эмоциональный всплеск – то, без чего не бывает творчества. Сущность духовной творческой личности состоит в способности человека повернуть руль своих настроений, своих энергий в сторону ценностей идеального долженствования. Переход от произвола к свободе творчества есть сублимация свободы.
   Сама по себе человеческая энергия может быть «произвольной», первично-эмоциональной, как бы лишенной ценностной нагрузки. И эта же энергия может быть сублимирована, то есть переключена на творчество, на добро, на высшие ценности – любовь, красоту, справедливость, сострадание.
   И новое для меня открытие: произвол есть необходимый момент свободы! Сама по себе человеческая энергия может быть «произвольной», первично-эмоциональной, как бы лишенной ценностной нагрузки. И эта же энергия может быть сублимирована, то есть переключена на творчество, на добро, на высшие ценности – любовь, красоту, справедливость, сострадание. И вот здесь Вышеславцев снова подводит нас к оригинальным мыслям: произвольная энергетика на первом своем этапе, то есть в момент ее зарождения, может быть и неуправляемой, тогда как эта же энергетика на ценностном уровне всегда поддается коррекции, то есть с помощью нашей воли эта энергия может быть направлена в нужное нам идеальное русло. И когда свобода приобретает ценностный ориентир, она может стать свободой добра или свободой воли. Все эти идеи имеют прямое отношение к воспитательной практике. И здесь я вижу два главных решения. Если произвол – неотъемлемая часть творчества, то подлинно талантливое рождается там, где бурлит энергия. Эта энергия, как я уже говорил ранее, может выйти или выродиться в агрессивность или стать источником развития детской талантливости.
   Задача педагога состоит в том, чтобы, опустившись в детские иррациональные глубины, перевести детскую энергию в творческое русло позитивных ценностных ориентаций. Второе решение, самое сложное, – подвести личность к новым дерзаниям, к новым произвольным всплескам, к новым потребностям сублимировать свою волю, свою произвольную свободу. Опыт показывает то, что эти переводы личности педагога и личности ребенка доставляют несказанные удовольствия. И именно эти удовольствия, точнее, связь удовольствий с волевыми усилиями, составляют квинтэссенцию педагогического мастерства.

Часть II
Святая любовь к Родине, семье и подвижничеству

Глава 1
Основные сферы любви

   Грандиозные исторические испытания поставили Россию перед необходимостью ответить на глобальные судьбоносные вопросы: каким видится будущее нашей Родины, какие идеалы и духовные ценности приведут к духовному согласию народы многонациональной великой державы, как на основах социальной справедливости строить правовое демократическое государство, как будем растить детей – будущих просвещенных, лояльных граждан страны, любящих свою семью, свое профессиональное дело, свою Родину, свои потенциальные возможности и достоинства.
   Эти вопросы жестко обозначают альтернативу: либо мессианская роль России, либо агония и смерть. И эта альтернатива – не художественный образ, а жестокая реальность, выношенная историческим прошлым; реальность, с которой сталкивается каждый гражданин страны, ибо гражданственность и патриотизм рождаются, формируются и крепнут на стыке двух величин – глубоко интимно-личностной и государственно-правовой, обеспечивающей свободное неотчуждаемое развитие личности. Эти две величины определяют психологические процессы развития патриотических чувств, взаимодействие сознания и подсознания, рациональных и иррациональных факторов жизнедеятельности человека.
   Именно поэтому развитие чувства любви к Родине неотделимо от духовно-правового становления личности, в котором органично слиты Духовность и Право, Достоинство и Честь личности, эмоции права и правовые отношения, выражение необходимости соблюдать и выполнять свой гражданский долг в правовом демократическом государстве.
   Патриотизм является священным чувством Любви к Родине и актом духовного самоопределения личности. Он зарождается и развивается в семье, в глубинах родства человека со своим народом, с родным краем, с разносторонними традициями, чаяниями и культурой народа, с верой в его исключительность и способность обогащаться духовным потенциалом других народов, развивать свою самобытность на основе приоритетных духовных ценностей – любви, свободы, социальной справедливости и духовно-творческого правосознания.
   Патриотизм, как отмечают многие выдающиеся мыслители отечественной культуры, не воспитывается, а самосозидается.
   Патриотизм, как отмечают многие выдающиеся мыслители отечественной культуры, не воспитывается, а самосозидается. «Патриотическое чувство должно быть пережито каждым из людей самостоятельно и самобытно. Никто не может указать человеку его родину – ни воспитатели, ни друзья, ни общественное мнение, ни государственная власть… Патриотизм есть состояние духовное, и поэтому он может возникнуть в порядке автономии – в личном, но подлинном духовном опыте. Всякое идущее извне предписание может только помешать этому опыту или привести к злосчастной симуляции. Нельзя любить по принуждению или по чужой указке: любовь может возникнуть только «сама», в «легкой и естественной предметной радости, побеждающей и умиляющей душу».
   Именно о развитии такого самосозидающего патриотизма призвано в первую очередь заботиться правовое демократическое государство, утверждающее такую социальную справедливость, когда исключаются грабежи и коррупция, ложь и насилие; когда присвоенные отдельными лицами несметные богатства добровольно и немедленно возвращаются народу. В этих благородных инициативах отечественных олигархов и предпринимателей, чиновников и банковских магнатов, сумевших на своих счетах сберечь народное достояние, и проявится великий почин духовного обновления России.
   Этот почин непременно приведет к рождению правовых форм духовного согласия между людьми, к обогащению российского праведничества новым духовным содержанием, к возникновению одухотворенной государственности, противостоящей тоталитаризму.

Глава 2
Идеалы и пути к ним

   В течение последнего десятилетия нами разработано и опубликовано в десятках книг содержание приоритетных духовных ценностей любви, свободы, социальной справедливости и созидательной деятельности, одобренных представителями Православия, Католицизма, Ислама, Буддизма, а также представителями разных стран и регионов нашей страны. Именно на этих ценностях должны строиться и правовое демократическое государство, и гражданско-патриотическое воспитание.
   Вывод: если идеалом страны является правовое демократическое государство, то способ приближения к нему лежит через правовое воспитание с такой педагогической целью – лояльный и просвещенный гражданин, беззаветно любящий свою родину, свою семью, свое профессиональное дело.
   На перекрестьях духовности и права, реализуемых в активной творческой деятельности, соединенной с развитыми формами человеческого наслаждения, рождаются мощные энергетические поля, формирующие в глубинах человеческого Я высокие чувства любви к народу и его культуре, к традициям, надеждам, идеалам и чаяниям.
   Цель воспитания отвечает на вопросы: каким должно быть, в том числе, и гражданско-патриотическое становление человека; какими правами, свободами и какой любовью должны быть выражены честь и достоинства каждой отдельной личности; какова связь духовности и права, любви и свободы – высших нравственных ценностей человека; каков путь к идеалу?
   Иными словами, цель воспитания – духовно-правовая личность, свято выполняющая свои разносторонние обязанности, соблюдающая свои права на самореализацию, на утверждение духовно-правовых ценностей в своей душе, в семье, в близлежащем общении, в обществе, в государстве.
   Наш опыт свидетельствует, что изложенные нами цели воспитания выступают как социально-педагогический идеал, внутренне принимаемый семьей, государством, педагогами, личностью воспитуемого. Эта доверительность к идеалу является также важнейшим условием эффективности гражданско-патриотического воспитания.
   Заметим сразу: ни в одном словаре нет определения духовности, а в юридических науках право трактуется как бездуховная правовая норма. Между тем право и духовность в гражданско-патриотическом воспитании неразрывны. Духовность есть сила проявления нравственно-волевых, интеллектуально-эстетических и физических данных личности, выраженных и выражаемых в творческих продуктах человеческой деятельности, в общении, в хозяйственной и политической жизни общества на основе высших общечеловеческих ценностей, доминантными среди которых являются Любовь и Свобода. С точки зрения религии Любовь и Свобода есть Бог (см. Евангелие от апостолов Павла и Иоанна). В светской культуре всех времен и народов эти ценности выступают как приоритетные.
   Право представляет собой силу закона, санкционированную государством. Стремление к предельно возможному совпадению права и духовности – это и есть стремление к Идеалу.
   Слияние двух сил – права и духовности – образует ту мощь, благодаря которой крепнут и личность, и государство, и семья, и разностороннее человеческое общение.
   Слияние двух сил – права и духовности – образует ту мощь, благодаря которой крепнут и личность, и государство, и семья, и разностороннее человеческое общение.
   Разрабатывая проблемы новой духовности, отечественные мыслители отмечали, что НОВАЯ ДУХОВНОСТЬ есть РЕЛИГИЯ ЛЮБВИ И СВОБОДЫ, которые лишены гордости и вероломства и выражают смиренномудрие и долготерпение, стремление к добру и красоте, к истине и справедливости.
   И эта религия только тогда способна стать «материальной силой», когда будет поддерживаться правом, государством. Точнее, при государственной поддержке духовность получает больше свобод и возможностей для своего развития и обогащения. В тоталитарных системах духовность противостоит государству, уходит в глухое подполье, ведет с темными силами страны борьбу, обрекая своих защитников и пророков на мученичество, пытки и даже смерть.
   Разумеется, государственным идеалом является максимальное единение права и духовности как основы патриотического воспитания. Вне государства «родина безжизненна и аморфна» (И. Ильин), ибо государство призвано на основах духовности сплачивать свой народ, с помощью справедливых законов оберегать, обогащать и развивать духовный и социально-экономический потенциал Отечества.

Глава 3
Родина, государство и политический режим

   Родина и патриотизм – явления духовные, священные, исключающие принуждение, насильственность и силовые воздействия извне. Государство и гражданственность – явления правового порядка, выражающие силу ЗАКОНА, ВЛАСТИ, ГОСУДАРСТВЕННОСТИ.
   Демократическое государство есть Родина, оформленная правом. В правовом демократическом государстве все, относящееся к священной Родине, становится духовным содержанием государства, где все властные структуры, все члены правительства, работники всех ведомств и служб призваны подавать образцы честности, подвижничества, самоотречения и гражданского мужества. Только при этом условии каждый гражданин может с гордостью сказать: «Мое государство», «Моя Родина», «Наше правительство». Такое государство является высшим авторитетом для каждого гражданина страны.
   Здесь уместно различать категории «государство» и «политический режим». Первая дефиниция несет на себе историко-духовную нагрузку, выражает преемственность законов, правовых норм, деяний, умножающих патриотический потенциал Отечества. Политический режим – явление кратковременное, нередко характеризующее болезненно-социальную вспышку тоталитаризма и властолюбия временщиков, весьма далеких от истинного патриотизма, занятых лишь собственными карьерными интересами.
   В несправедливо устроенном государстве, где властвует продажная элита, грабящая и насилующая свой народ, лгущая и циничная в своих притязаниях, патриотические чувства чаще всего соединены с отрицанием государства с его пороками и его порочными правителями. Именно о таком государстве и о таких правителях поведал великий Пушкин: «Самовластительный злодей! Тебя, твой трон я ненавижу, твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу…» Такое бездуховное, порочное государство, злоупотребляющее своей властью, называется авторитарным государством, неизбежно утверждающим тоталитаризм.
   Родина и патриотизм – явления духовные, священные, исключающие принуждение, насильственность и силовые воздействия извне. Государство и гражданственность – явления правового порядка, выражающие силу ЗАКОНА, ВЛАСТИ, ГОСУДАРСТВЕННОСТИ.
   В этой связи надо отметить – преимущественно у творческой русской интеллигенции – неоправданные переносы неприязни к тоталитарным режимам на Отечество. Как часто и сегодня мы слышим: «В этой стране жить нельзя… Бежать надо отсюда». И действительно, многие русские люди, отчаявшись, бежали и бегут за границу, пытаясь найти спасение в материальном благополучии или в другой вере. Об одном из таких беглецов поведал Бердяев в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма»: «В этом отношении характерна фигура Печерина[11], который писал в своем стихотворении:
Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья.

   Типические слова отчаяния, за которыми скрыта любовь к России. На Западе, будучи католическим монахом, В. С. Печерин тосковал по России и верил, что Россия несет с собой новый цикл мировой истории.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →