Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В среднем у большинства людей друзей меньше, чем у их друзей: так называемый «парадокс дружбы».

Еще   [X]

 0 

Корабль «дураков» (Горюнов Юрий)

У них нет имен, у них есть только образы (Нищий, Бизнесмен, Домохозяйка и другие) который каждый придумал сам для себя, отправляясь из своего грустного прошлого, которое они покинули по воле обстоятельств, в свое призрачное, неизвестное будущее, которое для них одно. Они индивидуальны, но у них есть много общего – умение слышать и не обижаться на чужую точку зрения, оставаясь при своей. Они видят мир таким какой он есть, а не таким каким мы хотим его видеть и сделать.

Год издания: 0000

Цена: 54.99 руб.



С книгой «Корабль «дураков»» также читают:

Предпросмотр книги «Корабль «дураков»»

Корабль «дураков»

   У них нет имен, у них есть только образы (Нищий, Бизнесмен, Домохозяйка и другие) который каждый придумал сам для себя, отправляясь из своего грустного прошлого, которое они покинули по воле обстоятельств, в свое призрачное, неизвестное будущее, которое для них одно. Они индивидуальны, но у них есть много общего – умение слышать и не обижаться на чужую точку зрения, оставаясь при своей. Они видят мир таким какой он есть, а не таким каким мы хотим его видеть и сделать.


Юрий Горюнов Корабль «дураков»

Пролог

   – А вам не все равно? Лишь бы не стоять на месте.
   – Не скажите. Хочется знать, куда держит курс наш капитан.
   – Куда держит курс? Наш капитан?… Капитанов много, и у каждого свой курс, при том, каждый считает, что только его курс верный. Жаль корабль, что мы называем Землей, на всех один.
   – Жаль! Когда нет единства, то это не курс, а так видимость движения в поисках, но так можно и погибнуть по глупости, разрушить мир, а в лучшем случае вечно дрейфовать по жизни, обманывая себя, что делаешь верно, или уже смирившись с действительностью.
   – Можно, но страх перед опасностью объединяет и будем надеяться, что увернемся от опасностей.
   – Впечатление, что курс выбирают по интуиции.
   – Интуиция – это когда отсутствует разум, когда он не вмешивается.
   – Отсутствие разума – глупость.
   – Практически это одно и то же, но интуиция более изящно звучит, вот по изяществу и плывем. А куда вы хотите попасть?
   – Есть у меня мечта.
   – Странный вы. Так и мечтайте. Этого вам никто не запрещает. Мечты ничего не стоят.
   – Наверное, вы правы, это то, не многое, что у меня еще есть на этом корабле, с таким прекрасным названием – «Надежда».

1

   Белый корабль, рассекал воду, вспенивая ее, разрезая ее так, что волны уходили вдаль, где и гасли. Сам корабль был небольшим, всего в две палубы, и не сверкал особой белизной, какой могут похвастаться круизные лайнеры, на которых совершают прогулки богатые пассажиры с толстыми кошельками. Кое-где по борту были ржавые потеки. Это был самый заурядный корабль, который относился к классу работяг, но был добротным, надежным, хоть на вид и невзрачным. При том некая его странность была в том, что первая палуба была затянута сеткой. Кто ее натянул? Зачем? Возможно, что это мера безопасности: если вдруг кого из пассажиров настигнет морская болезнь, чтобы он в позывах желудка, перегнувшись, случайно не выпал за борт, или для этого была иная причина, не известно, но факт ограничения палубы был на лицо. И вот этот незатейливый корабль в утренние часы бороздил водную гладь.
   Солнце уже поднялось, но было еще не высоко; его косые лучи нежным светом играли на барашках волн, отражаясь и преломляясь, отбрасывая свои блики на борт, или играли в стеклах окон. Лишь легкий шелест расходящихся волн, нарушал тишину, да ветерок, наполненный влагой, проходя сквозь поручни, надстройки, чуть посвистывал. Даже чайки не сопровождали его: то ли он ушел уже далеко от берега, то ли отсутствие людей на палубах, заставило их отстать, бросив свое занятие – выпрашивать кусочки хлеба, которые обычно бросали им эти непонятные существа – люди.
   Корабль мог бы показаться безлюдным, но из трубы витиевато выходил дым, а значит люди, во всяком случае, команда на нем была, иначе, кто приводил его в движение и направлял.
   Палуба недолго оставалась безлюдной; по ней со стороны носа шел, не торопясь, мужчина лет шестидесяти, небольшого роста, лысоватый, худенький. Он с интересом поглядывал на воду сквозь сетку и что-то насвистывал. Немного не дойдя до кормы, он уперся в металлическую дверь, что закрывала проход дальше, но почему-то не удивился, а развернулся и подошел к шезлонгам, что стояли на палубе, опустился в один из них и с наслаждением вытянул ноги.
   То ли так совпало, то ли его видели, когда он проходил вдоль окон кают, но на палубе появилась женщина: выше среднего роста, худощавая, одетая в просторное платье. Дойдя, до сидящего мужчины, она окинула его взглядом и спросила:
   – Не возражаете, если я присяду рядом?
   Он повел рукой, показывая, что не возражает. Женщина села в шезлонг и посмотрев вдаль, произнесла:
   – Одиноко, – было не понятно, то ли спрашивала, то ли говорила она про себя.
   – Я не устаю от одиночества, – ответил мужчина, – мне оно не в тягость, хотя не против приятной беседы дающей пищу для ума.
   – Проголодались?
   – Пока нет, но иное мнение бывает на пользу.
   – Пытаетесь найти новые ощущения от поездки?
   – Нет, просто так наслаждаюсь видом. Я думаю, что на этом корабле все мы отчасти случайные пассажиры.
   – Случайность не предусмотренная нами…Поездка только началась, и не известно, как много у нас здесь попутчиков.
   – Время покажет.
   – Жалею, что не захватила сейчас с собой мольберт.
   – Вы художница? – поинтересовался он.
   – Хочется про себя так думать.
   – Что мешает?
   – Я сама, вернее моя бездарность, и вероятнее всего я могу отнести себя не к художникам, а к малярам; художник должен выставляться в галереях, на него есть спрос.
   – А что иначе нельзя?
   Она кивнула головой: – Когда нет большого признания, которого хочется, а видишь, что его нет, то начинаешь заниматься самообманом, что все впереди. А впереди неизвестность, да и зарабатывать надо.
   – Признания хочется всем, – изрек он философски. – Не покупают?
   – Так покупают иногда, иначе давно бросила бы это занятие.
   – А вы не пробовали писать для себя? Свои образы, что рождаются в голове? Может быть, это будет так ярко, что обратят внимание.
   – Зачем? Картина должна нравиться не только мне. Она должна нравиться и тем, кто вообще ничего не понимает в живописи.
   Мужчина в знак согласия, чуть кивнул головой: – Это и есть искусство, если картина нравиться другим, а не только специалистам. Раз покупают, то значит не все так плохо.
   – Специалистам… Да где они эти специалисты? Это те, кто сами ничего написать не могут, но могут разглагольствовать…Не все, за чьими картинами сейчас гоняются, были признаны при жизни.
   – И что? Вы хотите признания после жизни? Зачем оно вам тогда? – улыбнулся он. – Получать удовольствие от содеянного надо при жизни, потом это уже не интересно и просто глупо.
   – Да, когда путь уже окончен, не все ли равно, что говорят. Жить, надо пытаясь насладиться тем, что у тебя есть, – согласилась Художница. – Я вот сейчас смотрю на этот пейзаж и понимаю, что передать всю палитру красок смогу, но вот насколько картина будет жизненна, картина должна жить, даже вне художника, чтобы было ощущение, что сейчас вода хлынет с холста на смотрящего.
   – Вы обижены. Считаете, что вас не заслуженно не признают?
   – Ну, нет. Я до такого маразма не дошла, моя личная жизнь в еще разумных пределах моего мозга, хотя кто знает, может быть в будущем смогу написать одну, которую хотелось бы, чтобы признали. Надеюсь хотя бы. А вообще хочется проникнуть в суть живописи. В гениальной картине есть совершенство. Там нет ничего лишнего и не надо ничего добавлять. Это как искусство последнего мазка.
   – Это как?
   – Это когда последний мазок делает картину шедевром, а без него просто хорошая работа. Вот это бы увидеть, понять, где его надо сделать.
   – Если бы все это умели, тогда везде были бы одни шедевры, а это грустно. Все познается в сравнении. Как и в жизни. Не могут жить одни гении.
   – Почему?
   – Они сойдут с ума, будут вечно спорить. Да и у каждого гения есть свои причуды. Все они с чудинкой.
   – Может быть с чудинкой мы. А они нормальные.
   – Все может быть. Для этого надо сначала понять, кто ты, а уж потом думать гений ты или так простолюдин. Но вероятнее всего отнесешь себя к гениям, потому как талантливые люди, обычно делают то, что им нравиться.
   – Вот так и я хочу заниматься тем, что мне нравиться, но что-то пусто стало.
   – Плывете за впечатлениями?
   – Плыву по необходимости сменить обстановку, а будут ли там ощущения, впечатления, посмотрим.
   Женщина замолчала, устремив задумчивый взгляд к горизонту. В ее голове уже не впервые возникало понимание, что она не родилась гением, но и не писать не могла, и в силу стремления, жажды писать, сделала это своей профессией. Заработки были случайны, но ей хватало. Все это было в прошлом и, кажется, уже давно. Как он сказал? Писать для себя. Она уже давно пишет для себя, потому как больше не для кого, а случайные заработки это не серьезно. Она не занималась бичеванием собственной души и не страдала муками творчества, все это не имело смысла, но все-таки порой подступал комок, и она получала спасительное успокоение от переживаний. Нравилось ей иногда переживать. Что такое художник? Это постоянное формирование образа окружающего мира, умение увидеть то, что не видят другие или видят не так, пережить это, прочувствовать и дать возможность понять красоту мира другим. Необходимость, о которой она сказала, была, но это была вынужденная необходимость, без ее желания. Ее желание было скромным – писать, писать и писать, но при этом не оставаться голодной. Хотя, даже при случайных заработках она не голодала, но все-таки приходилось думать и о хлебе насущном. А что ее завело на этот корабль, она и сама порой не смогла дать себе ответ, а может кто?
   – А вы сами кто? – прервала она свое молчание, видя, что собеседник молчит.
   – Я в некотором роде ваш коллега по творчеству – я писатель.
   – Вот оно как! И как вас зовут? Может быть, я тоже читала ваши произведения?
   – Это вряд ли, – засмеялся он.
   – Вы пишите что-то научное? – допытывалась она.
   Он оперся руками о подлокотник шезлонга, будто намеревался встать, не отвечая, но лишь поджал вытянутые ноги.
   – Я не печатался вообще, – пояснил он. – Я вообще не издал ни одной книги.
   Художница удивленно посмотрела на него: – А почему тогда писатель?
   – Потому, что пишу.
   – Странный вы писатель.
   – Вот, это общераспространенное мнение, что писатель это тот, кто пишет и его печатают. А писатель – от слова писать.
   – Ну, да важно еще, где поставить ударение.
   Он улыбнулся: – Это тоже необходимость, правда, у всех.
   – Если я напишу письмо, то получается, что я тоже писатель, – улыбнулась она.
   – Нет, в этом случае вы описываете сухие факты или делитесь своими впечатлениями, а иногда задаете вопросы. Писатель должен все прочувствовать сам, даже чужое. Я пишу книгу про жизнь; начал давно, но жизнь продолжается и вносит свои коррективы, вот я и пишу постоянно продолжение.
   – Не понятно, что все таки отличает писателя, от просто пишущих?
   – Умение чувствовать, с надрывом в душе и передать мысли, чтобы их услышали. Вы не думайте, я признаю право и умение других писать, издаваться. У меня нет обиды, да и как она может быть, если то, что я пишу, никто не знает кроме меня. Видите ли, писатель должен уметь, на каком-то интуитивном чувстве понимать, распознавать других людей их чувства и пропускать все через себя, соотносить с собственным душевным укладом. Писатель это муки творчества, некая способность видеть чужие души. Это постоянный диалог с самим собой и все это не дает спокойно жить, взрывая мозг сомнениями противоречивых мыслей, как собственных, так и чужих.
   – Так может быть, я вам помешала разговаривать с собой? – попыталась придать она иронию голосу.
   – Нисколько. У меня тоже бывают перерывы для отдыха, даже от себя. Я стал скучать, а испытание скукой вещь утомительная и длительная, от которой не так просто избавиться, не отмахнуться, как от назойливой мухи. Скука парализует, и тогда надо что-то предпринимать, а если удасться, то и бежать от нее. Когда я понял, что окружающая меня жизнь замерла и не приносит ничего нового, то я сбежал, от своего прошлого, при помощи других…
   – Вы надеетесь, что на новом месте будут иные впечатления и продолжите свою книгу?
   – Вряд ли получится, – вздохнул Писатель, – это лишь иллюзия, некая передышка от скуки, посредством бегства. Я уже делал это ранее.
   – И что? Никто не сможет прочитать вашу книгу, раз вы ее постоянно дополняете?
   – Думаю никто. Все держу в голове.
   Она насмешливо посмотрела на его голову, где почти не было волос: – Потому и голова свободна от волос, что их вытолкали мысли? Ничего не потеряли из ненаписанного?
   Она явно издевалась над ним, но он этого не замечал или не хотел замечать. Во всяком случае, по его виду, это было невозможно увидеть. Даже если он и заметил, то оказался не злобным, а просто ответил:
   – Надеюсь, что нет. Я понимаю, что выгляжу действительно странным писателем: не издавшим ни одной книги, не имеющим читателей. Все верно.
   – Записывать начнете, когда Муза придет?
   – Она не придет, – грустно вымолвил он. – Она уже давно меня оставила.
   – Жаль, а может быть еще…
   – Не может быть, – прервал он ее. – Чудес не бывает, о чем я жалею, хотя пора бы уже перестать мечтать.
   – На что же вы рассчитываете?
   – На свою одержимость…Но, я обязательно напишу и поставлю точку на последней странице. Нет, многоточие…
   – Хочется вам верить. Если вы не издавались, на что живете?
   – Жил, – поправил он. – Жил статьями в газетах.
   – Так вы журналист, – радостно воскликнула Художница.
   – Журналист, это тот, кто сделал написание статей профессией, а я, как и вы, для поддержания тела, подрабатывал разовыми заработками. Я не продаюсь. Я догадываюсь, что вы обо мне думаете. Уже привык.
   – К этому можно привыкнуть?
   – Человек ко многому может привыкнуть… – он хотел продолжить, но замолчал, его взгляд устремился вдоль палубы. Художница повернула голову и увидела идущую по направлению к ним женщину. Ее внешний вид бросался в глаза, к чему она очевидно и стремилась: каштановые волосы спадали ниже плеч ровными локонами, а умелый макияж лишь подчеркивал ее приятное лицо, на котором выделялись большие карие глаза. На вид ей было лет тридцать. Непомерно короткая юбка открывала стройные ноги и обтягивала бедра. Ее изящная фигурка приковывала внимание, а относительно свободная вольная походка была явно искусственной; она подчеркивала, все, что она хотела показать, чуть покачивая бедрами. Весь ее вид, в общем, показывал, какое у нее ремесло, даже не сведующему человеку. Подойдя к сидящим, она не спрашивая села в шезлонг, который, как и другие, был привинчен к палубе и закинула ногу на ногу, приведя в смущение Писателя.
   – Милое, приятное утро, – вместо приветствия произнесла женщина.
   – Милое, – смутившись, поддержал Писатель.
   – И что вас так смущает? – заметила женщина его взгляд.
   – Вы так вызывающе, открыто одеты, если это можно назвать одеждой – не счел нужным он скрывать свое мнение.
   – И что! – засмеялась подошедшая. – Вы предпочитаете женщин завернутых с головы до пят в материю? Не смешите. Все вы хотите знать, что же там интересного под одеждой, хотя ничего неизвестного там точно нет. Вопрос только качества. Но как понимаю, мой вид дает вам повод думать, что я представительница одной из древнейших профессий? Да лучше я буду выглядеть так, зато у вас нет никаких сомнений, а то большинство мужчин, глядя на женщину, все равно, как минимум раздевают ее глазами, а уж что думают… В каждой женщине видят потенциальную меня. Поэтому думайте, что хотите, я даю вам такую возможность, а такая ли я на самом деле или нет, не важно.
   – Ну что вы! Всегда приятно, когда женщина радует глаз.
   – Ну, если вы радуетесь только глазами…, – и, улыбнувшись, добавила. – Женщина должна радовать не только глаз, вы взрослый мужчина и пора бы это знать.
   Мне что-то жарко, – он достал платок, вытер со лба пот, и, упершись в поручни шезлонга, поднялся. – Оставлю вас. Иначе не далеко до греха.
   – Все зависит от того, что вы подразумеваете под грехом? Можно ли считать грехом то, что уготовила природа или Всевышний. Иначе он придумал бы что-то иное.
   – Это уже тонкости.
   – Не скажите. Хотя тонкость есть и в этом вопросе, – сквозь смех проговорила она.
   – Я все-таки пойду. Мужской ум не всегда способен понять ум женщины, особенно, когда она говорит о себе. Поди тут разберись, где правда, а где нет.
   – Вы правы, – подтвердила она. – Женский ум он особенный, ему нельзя доверять. Он путанный и коварный. Женщина говорит и спрашивает, вызывая на откровенность, а потом против вас обернет то, что узнала.
   – Вам лучше знать. Может быть, еще увидимся, – ответил он и направился к двери ведущей внутрь корабля.
   – Конечно, увидимся, здесь мало места где можно разминуться, – ответила ему вслед Художница, а затем посмотрела на сидящую рядом женщину: – Надеюсь, его пробил пот не от вашего появления.
   – А! – отмахнулась та.
   – Вас не смущает, столь пристальное внимание мужчин?
   – Привыкла, я же вижу, как они раздевают меня взглядом, но это меня не смущает. Я даже не обернусь, если услышу хрип, зная, что это он захлебнулся от собственных слюней.
   – Вы так безжалостны к ним?
   – Нет, я их рассматриваю как источник.
   – А не наоборот? – усмехнулась Художница.
   – В какой-то мере. Они источник моего дохода, а я источник нежности и внимания.
   – Внимания?
   – Разумеется. Мужчины разные и к каждому нужен свой подход, даже просто нацепить улыбку на лицо нужно для каждого свою, чтобы оно было приветливым и красивым.
   – Вы и так красивы.
   – Это так, но красота требует поддержки в приукрашивании лица, в выборе одежды, чтобы дать им повод видеть и додумывать. А у вас какой источник?
   – Кисти, краски.
   – Тоже не плохая творческая профессия, – засмеялась Проститутка.
   – Но не так доходна.
   – Везде свои минусы. Вы можете себе позволить иногда творить для себя.
   – Это да, – засмеялась Художница. – Трудно представить, что вы творите для себя.
   Проститутка ухмыльнулась в ответ: – Верно, это мне не под силу, для себя я могу только вытворять. А этот мелкий, чем вас ублажал?
   – Он писатель.
   – Значит, зануда, – сделала она вывод. – Еще одна творческая личность.
   – Творческая, – согласилась Художница, – но как выяснилось, он не написал ни одной книги, а только все еще пишет.
   – Какое счастье! – воскликнула Проститутка. – Он делает подарок, избавляя других от своих не оформленных мыслей. А вы надо полагать, как все здесь, сбежали?
   Художница кивнула головой в знак согласия. Она поняла вопрос. Обе женщины замолчали, они понимали, что не зависимо от того, что оказались здесь, жизнь продолжается, а значит надо принимать ее новые условия, да и как их не принимать, выбора не было.
   – Я тоже пойду, – сказала Художница и поднялась.
   – Надеюсь не из-за моей компании?
   – Ну, что вы! Пойду, может получиться написать.
   Она встала и пошла вдоль борта.
   Проститутка осталась одна. Перед ней простиралась гладь. Она понимала, что в этом замкнутом пространстве корабля каждый, кто здесь оказался, оберегал свою независимость, и в первое время, знакомство проходит скованно, но необходимая вынужденность, заставит направляться к общению.
   Кто была эта женщина, сидящая в шезлонге, знала только она. У нее не было желания посвящать случайных попутчиков в свое прошлое, каким бы оно ни было. Был ее внешний вид реальным отголоском прошлого или это просто каприз для себя, было ведомо только ей. Ей действительно было все равно, что о ней думают в этом замкнутом мирке под названием корабль «Надежда». Что винить людей, когда их мир скуден и обсуждать других, возможно, их единственное развлечение. Так стоит ли лишать их этого малого счастья. У нее не убудет, а им есть чем заняться. Она еще немного посидела и, поднявшись, ушла с палубы.

2

   После ухода женщин на палубе практически сразу появился мужчина, примерно лет пятидесяти. Щеки покрывала окладистая борода, длинные волосы доходили до плеч, но особенность его была в том, что одет он был в рясу, что могло свидетельствовать о его причастности к религии. Он не торопясь шел вдоль борта, с тихим спокойствием в глазах поглядывая на воду, сквозь сетку. Подойдя к шезлонгу, где только что сидели женщины, он подергал один из них, и, убедившись, что тот крепко закреплен, сел.
   Положив руки на колени и вглядываясь в водную гладь, наслаждаясь влажным воздухом, он погрузился в свои мысли. Он считал себя Монахом, но не отшельником; любил общение с людьми, и одиночество, которому отдавали себя отшельники, было не для него. Он не осуждал своих собратьев за отшельничество, но не понимал их; только в общении с людьми можно искать истину, которую каждый ищет для себя. А с кем разговаривать в одиночестве? Только с собой или Господом. Но он не встречал тех, кому тот хоть раз бы ответил, но верил, что Господь существует, как можно и нужно верить в свои желания. Да и кто тогда создал этот дивный мир и населил его? Для обращения к Всевышнему совсем не обязательно быть отшельником, чтобы поведать свои мысли. Он хотел не столько обращаться со своими просьбами, сколько замолить слово за других, кто заблудился в своих мыслях, своих поступках, а для этого надо беседовать, пытаться услышать, понять.
   Он уехал от своего прошлого, и, не задумываясь, согласился на предложение покинуть место жизни, хотя кто предложил он не помнил. На новом месте он хотел быть ближе к людям, хотя и на прежнем месте он не был разочарован, но ему, как и всем пассажирам этого корабля, верилось, что направляется туда, где каждому, по только им ведомой причине, будет лучше.
   Мужчина чувствовал, своим опытом жизни, что пассажиры, которых он еще не видел, но знал, что они есть, это не просто путешественники, а уезжающие, которые загоняют свою боль, свои воспоминания о прошлом в глубину себя, оставляя себе лишь надежду на лучшее. Их стремления были обращены в будущее и, переступив порог прошлого, они начинают возвращать себе чувство собственного достоинства, которого их в прошлом пытались лишить, втаптывая в грязь их личное «я».
   – Странный у нас корабль, – вывел его из задумчивости голос.
   Монах поднял голову и увидел, что чуть в стороне, облокотившись на борт, стоит женщина и смотрит на воду. Ей было лет тридцать пять, чуть ниже среднего роста, короткая стрижка. Очки явно выделялись на ее лице, которые держались на небольшом аккуратном носике, каким-то непостижимым образом и не падали. Одета в темный костюм: пиджак, юбка, на ногах туфли без каблука. Монах так был погружен в себя, что даже не заметил, как она подошла. Не понятно, обращалась ли она к нему, или разговаривала сама с собой. Из вежливости Монах решил поинтересоваться:
   – Почему?
   – Какой-то неброский, унылый.
   – Согласен, но блеск и мишура не дают возможности сосредоточиться, возможности подумать, побыть наедине со своими мыслями. А внешний лоск всегда отвлекает. Корабль не супер, но достаточно приличный.
   Она обернулась к нему: – Разрешите присесть?
   Он кивнул в знак согласия, а она сев в шезлонг рядом, продолжила, не поворачивая к нему головы, как и прежде смотря на воду:
   – Да, где блеск и много шума не подумаешь, но это тогда, когда есть о чем думать.
   – Вам не о чем?
   – Если бы. Как раз наоборот хочется сбежать от своих мыслей, потому как я достаточно часто провожу время в одиночестве, и единственным моим собеседником являюсь я сама.
   – Вы думаете, что там, куда направляетесь, будет веселее?
   – Вряд ли…Вряд ли, что измениться в моей жизни, но хотя бы смогу переключить свое внимание. Я не очень люблю большие компании, но иногда они нужны, хотя и там ищу место, где легко и уютно.
   – Находите?
   – Нахожу, но легче не становиться, поэтому и хочется иногда шума, чтобы просто сидеть и ни о чем не думать, чтобы мысли разбегались, оставляя в голове пустоту.
   – Грустное у вас настроение. С таким планы строить сложно.
   – Я и не строю, но надеюсь, что где-то там, – она махнула рукой в сторону носа корабля, – может быть будет иначе. – Говорила она не громко и не жаловалась, а просто хотела быть услышанной.
   – Но надежда живет?
   – А что еще остается.
   – А чем вы занимались ранее?
   – Не все ли равно; все позади, там я была чужая на их празднике жизни, всегда в тени.
   Монах взглянул на нее; ее нельзя было назвать красавицей, но и дурнушкой она не была. Скромная одежда, короткая стрижка, никакого макияжа на лице; так серенькая мышка, сказал бы про нее мужчина. Между тем женщина продолжила:
   – Все мои подруги оттирали меня в сторону при виде приличного мужчины, да я и не стремилась привлечь внимание. Я всегда была застенчивой в общении, во мне живет какой-то комплекс неполноценности. Сначала воспитывали в строгих правилах, а потом я уже сама себя воспитывала получается.
   – Родители держали в строгости?
   – Не то чтобы, но давали понять, что не нужно казаться доступной. Я их не сужу, они хотели воспитать меня для семьи, но не получилось, я стала чураться общения, но это я сама себя накрутила, они здесь ни при чем. Моя застенчивость, робость – вот причины, которые я не могу в себе изжить.
   – Это все временно, когда надо придет момент, тогда отстоите свое внимание к себе.
   – Хотелось бы вам верить. А вы служитель церкви? Ваша одежда говорит об этом.
   – Это ряса, в переводе с греческого значит «вытертая», «лишённая ворса», «поношенная» одежда. Именно такую, почти нищенскую, одежду носили в Древней Церкви монахи. Но я не служу в церкви, – улыбнулся он. – Я служу Господу. Я – Монах.
   Она удивленно посмотрела на него: – И куда же вы направляетесь?
   – Туда же куда и вы, как и другие пассажиры этого корабля – в поисках, где люди иначе воспринимают мир и других людей.
   – Что значит иначе?
   – Это значит, что я надеюсь, что люди там будут не так разобщены, эгоистичны. В том месте, где я жил, людей мало занимало чужое горе. Кажущаяся общность, в которую все хотели верить – пустой звук, который висит в воздухе и не отзывается даже эхом.
   – И вы на это надеетесь?
   – А как иначе? Зачем тогда жить, если нет надежды.
   – Но если за душой ничего нет, кроме эгоизма, то вряд ли это можно вытравить проповедями.
   – Я не читаю проповеди, я беседую. Не нужно заставлять людей верить, нужно пытаться объяснять им, что веру надо иметь и понимать, во что веришь. Слепая вера не приносит успокоения душе.
   – А что значит Монах?
   – Одиночный. Монахи могут жить в общине, либо в одиночестве. Одиночки обычно – отшельники, отрекшиеся от мирской жизни, с удалением от людей. Я придерживаюсь иных взглядов. Я дал обет, который хочу выполнить.
   – И что за обет?
   – Этого я сказать не могу.
   Она промолчала в ответ. Она была погружена в свои мысли. Да и что она могла сказать; религией она не увлекалась, в церковь ходила от случая к случаю. Прошлое уже не тревожило ее, его словно и не было. Она не лукавила, когда говорила, что ее застенчивость, молчаливость стали причиной того, что ее стали сторониться, и она от этого все больше замыкалась в себе, доверяя мысли пустому пространству, в которое иногда бросала слова. Она вслушивалась в их звук, пытаясь понять не мыслями, а уловить их значение на слух; как они звучат. Но звук исчезал, а мысли не покидали; мысли о своем существовании, о причинах, почему с ней все так. Но что толку спрашивать других, если не научилась разбираться в себе. Не надо жаловаться никому, даже себе.
   – А вы на что надеетесь там? – нарушила она молчание. Монах, за время ее молчания, не спрашивал, не навязывал свое общество, считая, что человек должен сам захотеть общаться.
   – На людей, – и видя в ее взгляде вопрос, пояснил: – Я не перестал верить в людей и возможно с детской наивностью продолжаю верить, что они лучше, чем порой кажутся. Не бывает, чтобы изначально в них жил эгоизм, жестокость. Это все потом они накапливают, но в каждом есть доброта и она не исчезает. Вот вы думаете, что вас оттирают, обижают, говорят что-то насмешливое в ваш адрес?
   – Так и бывает.
   – А если подумать? Когда хотят обидеть, то поверьте, стараются придумать что-то посерьезнее: что сделать, что сказать, а не просто так по ходу разговора. Чаще всего мы принимаем за обиду случайно брошенную фразу, когда у говорящего и мысли не было обидеть, так высказать свое отношение. Может быть, было дурное настроение или ваш поступок, ваши слова показались им тоже обидными, как и вам. А вот спросить – Ты хочешь меня обидеть? Это нам сложно. Мы боимся. Кстати, сама постановка вопроса уже сбивает, кажущегося обидчика. Чаще всего ответят – «нет». Мы придираемся к словам друг друга. Ну, даже если ответят «да», так хотя бы ясно отношение и намерение. Тогда спросить – За что? И попытаться исправить ситуацию, мнение о себе. Поэтому чаще всего за обиду мы принимаем бестактность. Не надо накручивать себя и додумывать, и тем самым усложнять себе жизнь.
   – Куда уж тут усложнять еще, жизнь и так сложная штука.
   – Согласен, но если она так сложна, то стоит ли о ней говорить серьезно?
   – Что, жить шутя?
   – Жить с долей юмора, с хорошей шуткой, обращая это себе во благо. Жить с оптимизмом, понимая, что соль жизни в том, что она не сахар, так зачем еще солить на душу. Жизненный путь слишком не ясен, но даже если не видишь пути, то надо все равно идти, постоянно делая шаг, и еще шаг, с каждым шагом накапливая опыт.
   – Опыт… – произнесла Застенчивая. – Опыт – это адская смесь из радостей и печалей, не знаешь, что и где преподнесет. Часто бывая одна, я научилась радоваться мелочам. Радость приносит то, что у меня уже есть, а то, чего у меня нет, не является необходимостью. Вы сказали оптимизм. Оптимизм – это когда я могу радоваться мелочам, и не нервничать из-за каждой сволочи. Я стараюсь не смотреть в свое прошлое, чтобы не огорчаться, а стараюсь увидеть в будущем оптимизм.
   В это время они заметили подходящего к ним мужчину. Это был Писатель. Подойдя, он вежливо обратился: – Я, выйдя на палубу, заметил, что вы ведете увлеченную беседу. Мне стало интересно. Можно я к вам присоединюсь?
   – Пожалуйста, – ответила Застенчивая.
   – Благодарю, – и он сел по другую сторону Монаха. – А о чем беседа у вас с батюшкой?
   – Он не батюшка, он Монах. А беседа о нравственности, об оптимизме, об опыте, о том, что я не люблю смотреть в прошлое, – поведала она.
   – Очень емкая беседа. О каждом пункте можно говорить часами. Что касается прошлого, то нельзя его забывать и надо в него оглядываться, но так чтобы не сломать себе шею.
   – Вот о шее я меньше всего и думаю, – засмеялась она. – А вы кто будете?
   – Писатель, – скромно ответил он, – но не надо меня спрашивать о книгах, я тут недавно беседовал на эту тему с Художницей. Милая женщина, не в пример той, что подошла потом. Та, яркая личность, не скрывала своего отношения к одной из древнейших профессий.
   – Неужели журналистика? – ехидно спросила Застенчивая.
   – Если бы, – серьезно ответил Писатель.
   – Как бы она себя не представляла, не надо ее осуждать, – подал голос Монах.
   – Я и не осуждаю, но выглядеть вызывающе в столь малом пространстве. Вы бы поговорили с ней, а то ходит, срамота смотреть.
   – А вы не смотрите, или делайте вид, что не замечаете. Может быть, она нарочно так выглядит, кто знает, что у нее на душе или ей все равно, что о ней подумают. Каждый сам выбирает себе образ.
   – Она и не скрывала, что ей все равно.
   – Вот видите. Надо понять причину, а потом делать выводы. Побеседую, – согласился Монах, – если будет возможность и ее желание. Я не сужу человека по одежде и по отдельным фразам. Извините меня, но я над ней свечку не держал, а лезь в душу, пытаясь там что-то разглядеть и исправлять, не буду. Я ей не судья. Вот вы писатель, вы должны тонко чувствовать человека, его психику, душу.
   – Душа это по вашей части, – усмехнулся Писатель, но вздохнув, вымолвил. – В своей бы разобраться, свою бы описать.
   – Ну, вот видите.
   Писатель ничего не ответил. Он задумался о своем. Свое мнение о женщине он сказал так, к слову. Сам он давно жил своей жизнью, своей книгой, не вмешиваясь в чужую жизнь. Писатель понимал, что его ненаписанная книга так и останется ненаписанной, потому, как кроме него она никому не нужна. Раньше он пробовал писать, выкладывая свои мысли на бумагу, показывал наброски другим, даже в издательствах, но видя реакцию на прочитанное, потихоньку стал замыкаться в себе. Что в ней было не так? Он писал о жизни, в которой есть все: любовь, философия бытия, власть человеческая, культура. Но ему говорили, что о любви написаны тома и лучше чем у него, не умеющего любить. Он действительно в своей жизни никого не любил, увлекался – это было. Писатель не относился к тому типу мужчин, на которых женщины задерживают взгляд. По молодости это его беспокоило, а потом привык и как-то смирился. Тогда и начал писать. Но с формулировкой, что он не умеет любить он был не согласен, потому как никто не мог дать понятие любви признанное всеми. Любовь состояние индивидуальное. Ему говорили, что философские размышления написаны древними философами и ничего нового в человеке в его желаниях, мыслях, с развитием общества не появилось; о власти вообще лучше помолчать, не так поймут, а культура вещь индивидуальная: либо есть, либо нет.
   Застенчивая тоже сидела молча. Она не считала нужным вмешиваться в разговор мужчин о женщинах, и не по причине солидарности. Она давно решила, что мужчины и женщины – разные существа; ни лучше, ни хуже, просто разные, поэтому и восприятие у них разное.
   Монах молчал, потому что разговоры о том, чтобы кого-то наставлять на путь истинный его утомили. Где он этот путь истины? У каждого свой. Понятия морали тоже меняются, при том, так стремительно, что он не успевает иногда за ними, чтобы понять причину. Он любил беседы, но без нотаций. Высказывая свое мнение, не навязывал его; он хотел одного – быть услышанным в вопросах тех заповедей, в которые верил.
   Вот так и сидели они погруженные в свои мысли. Вдруг тишину их молчания нарушили звуки музыки, что доносилась из кормового салона, за их спинами. Монах повернул голову, но ничего сквозь стекло не разглядел, и спросил:
   – Слышите? Кто-то пытается привлечь внимание. Пойдемте?
   – Я еще посижу, – ответил Писатель, а Застенчивая сказала, что тоже посидит, но зайдет потом.
   – Тогда я покину вас, – Монах поднялся из шезлонга и направился, чтобы узнать, кто и зачем играет.

3

   Мужчина был один. В салоне, не смотря на его величину, была немногочисленная мебель: два дивана, стоящих напротив друг друга, рядом кресла, а центре мягкой мебели – стол, на котором стояли ваза с фруктами и бутылки с водой и стаканами. Вся мебель образовывала полукруг, оставляя свободное пространство.
   Двери салона распахнулись, и вошел Монах. Сидящий за роялем, при звуке открывшейся двери, поднял голову и приветствовал вошедшего:
   – Доброе утро! Мне приятно вас видеть. Проходите, составьте мне компанию.
   – Утро действительно доброе. Оно всегда должно быть добрым, плохим оно бывает потому, что мы не хотим его видеть иным, и зачем омрачать наступающий день, что дан нам волею Божьей, – ответил он, проходя к дивану и садясь на него, лицом к собеседнику.
   – Так вы священнослужитель?
   – Я сам себя спрашиваю порой, кто я?
   – Находите ответ?
   – Иногда, кажется, что нашел, но потом понимаю, что нет, – улыбнулся он. – Каждый день приносит что-то новое. Постоянным остается только одно – я человек.
   – И каков ваш сан?
   – Я Монах, – просто ответил он. – Я посвятил свою жизнь служению в молитвах.
   – Неужели всегда хотели этим заниматься? Такая тяга к душевным разборкам?
   – Нет, конечно. Редко кто приходит к служению с детства. В основном, когда приобретаешь жизненный опыт и это становиться необходимостью для самого себя. Так и я. Я родился в обычной семье, где к религии относились спокойно, не соблюдая традиций, но сменились обстоятельства жизни, которые заставили, вынудили меня посмотреть на мир по-другому. Мне захотелось тишины, наличия времени, чтобы подумать о себе, о мире; я как и большинство, гнался за деньгами, но видимо исчерпал свой путь на этой дороге стяжательства, не находя на нем радости.
   – А теперь нашли?
   Он пожал плечами: – Хочется верить, что нашел. Я доволен тем, что у меня есть, а главное тем, что могу говорить с людьми открыто. Мысли свободны. Но не быстро пришел к тому, что сейчас. Я раньше жил с другими монахами, но решил уйти, чтобы попробовать самостоятельно и вот оказался здесь в пути; хочу попробовать себя на новом месте.
   – В роли наставника?
   – В роли умеющего слушать чужую боль, чужие проблемы, тех, кто заблудился на своем пути или потерял его, чтобы не очерствели окончательно их души. Слушать надо уметь, не слышать, а слушать; я сам этому учился. Людям иногда надо просто дать возможность высказаться. От меня требуется только сказать им доброе слово, которого они ждут. Вы же понимаете, что на исповедь ходят для очищений души, а для этого важно, чтобы была соответствующая обстановка, а не просто скамейка в парке. И они приходят с надеждой. А проповеди? Я не читаю проповедей, я хочу донести ранее сказанное Всевышним.
   – Сами слышали, что он сказал?
   – Не надо так грубо, я умею читать, что написано с его слов, не терзая душу, как вы сейчас терзаете рояль, пытаясь поймать мелодию.
   – Увы. Мелодию поймать можно только тогда, когда инструмент настроен, и его можно услышать душой. Мне, как Настройщику, слышна фальшь. Вот вы я думаю, тоже слышите фальшь прихожан в молитве.
   – Это так. Голос, каким бы он ни был смиренным, выдает не искренность, но еще больше выдают глаза. Стало модным приходить в храм, иногда без веры в душе, но отказывать им в желании высказать свое, нельзя. Может быть, произнося вслух слова, они услышат себя, как я услышал вашу музыку, и решил заглянуть. Вы заманиваете слушателей?
   – Любая музыка, даже фальшивая, в царстве тишины – ловушка.
   – Ловушка для дураков.
   – Это какой стороны смотреть. Надо быть очень умным человеком, чтобы прикинуться дураком, – все это время Настройщик, не прерывал игры. Музыка звучала тихо и не перекрывала их голоса. – Я ваше появление рассматриваю, как интерес к общению.
   – Именно так. Дорога за разговором становиться короче.
   – Вы правы. Может быть, к нашей компании еще присоединяться те, кто не захочет скоротать путь в одиночестве; для кого общение, еще остается способом познать не только окружающий мир, но и себя.
   Настройщик прекратил играть, при звуке вновь открывшейся двери. Вошло двое: мужчина в военной полевой форме и женщина в белом халате с красным крестиком на кармане. У мужчины было обветренное лицо, как следствие частого пребывания на воздухе и загорелое, от длительного пребывания на солнце. На вид ему было лет сорок пять, коротко стриженные волосы. Уверенный взгляд с прищуром; прямая спина говорила о его выправке.
   Женщине было около сорока. Светлые волосы спадали, касаясь плеч, скуластое лицо с добрыми чуть грустными глазами. Полноватая фигура не потеряла своей привлекательности.
   – Здравствуйте, – приветствовал их Настройщик, а Монах пожелал им доброго утра. – Присоединяйтесь к нам. Судя по вашей одежде, вы военный, – обратился Настройщик к мужчине, – а вы медицинский работник, – перевел он взгляд на женщину.
   Военный оценивающе окинул взглядом салон, словно осматривал поле перед битвой и, оставшись удовлетворенным, пояснил:
   – Легионер, а это моя попутчица – врач. Мы встретились в коридоре, направляясь на звуки музыки.
   Они прошли: Врач села в кресло, а Легионер расположился на диване.
   – Скучно коротать время, глядя в иллюминатор, – поделился Легионер, – а здесь есть возможность убить время.
   – Используете военную терминологию? – спросил Настройщик.
   – А как еще сказать? Краткость отражает суть. Мы все его убиваем, не думая о последствиях.
   – Одновременно вошли жизнь и смерть, – философски заметил Монах.
   – Это еще почему? – спросила Врач.
   – Легионер, он же наемник, – ответил Монах. – Его задача укрощать непокорных, его профессия воевать, а где война – там смерть, а иначе, что это за война, так прогулка, а задача врача – возвращать людей к жизни, кто еще имеет на это шанс.
   – А вы видимо священник? – парировал Легионер, – и когда возвращение к жизни не возможно, то вы провожаете в последний путь тех, кому уже все равно, что о них или им, говорят. Вы бы лучше говорили живым, чтобы нам не приходилось вмешиваться, да и ваши слова порой приводят к войнам, как было уже в истории, так что мы звенья одной цепи, но первым являетесь вы.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →