Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Снежинке, упавшей на ледник в центре Гренландии, может потребоваться 200 000 лет, чтобы оказаться в море.

Еще   [X]

 0 

«Качай маятник»! Особист из будущего (сборник) (Корчевский Юрий)

Если ты провалился из сегодняшнего дня в 1941 год, будь готов пройти все круги фронтового ада: прорываться из окружений, воевать в танковой бригаде и войсковой разведке, в легендарном Осназе и наводящем ужас СМЕРШе.

Ты научишься «качать маятник» и стрелять с обеих рук «по-македонски», будешь зачищать тылы Красной Армии от вражеских шпионов и диверсантов и сам отправишься за линию фронта со сверхсекретной миссией, от которой зависит исход войны.

Вот только по возвращении с задания вместо награды тебя ждет трибунал и штрафбат, по сравнению с которым даже ГУЛАГ покажется курортом, – лишь здесь ты узнаешь, чего стоят парадные сталинские мифы, какая чудовищная цена заплачена за Великую Победу и что за непосильное бремя – качать маятник Вечности…

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой ««Качай маятник»! Особист из будущего (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги ««Качай маятник»! Особист из будущего (сборник)»

«Качай маятник»! Особист из будущего (сборник)

   Если ты провалился из сегодняшнего дня в 1941 год, будь готов пройти все круги фронтового ада: прорываться из окружений, воевать в танковой бригаде и войсковой разведке, в легендарном Осназе и наводящем ужас СМЕРШе.
   Ты научишься «качать маятник» и стрелять с обеих рук «по-македонски», будешь зачищать тылы Красной Армии от вражеских шпионов и диверсантов и сам отправишься за линию фронта со сверхсекретной миссией, от которой зависит исход войны.
   Вот только по возвращении с задания вместо награды тебя ждет трибунал и штрафбат, по сравнению с которым даже ГУЛАГ покажется курортом, – лишь здесь ты узнаешь, чего стоят парадные сталинские мифы, какая чудовищная цена заплачена за Великую Победу и что за непосильное бремя – качать маятник Вечности…


Юрий Корчевский «Качай маятник»! Особист из будущего

   © Корчевский Ю. Г., 2015
   © ООО «Издательство «Яуза», 2015
   © ООО «Издательство «Эксмо», 2015
* * *

Заградотряд времени. Я из СМЕРШа

Глава 1

   Попал я в Ярославское речное пароходство совершенно случайно. Окончив Челябинское танковое училище, честно оттянул свою лямку четыре года, как говорят в армии, «через день под ремень» – взводным, пройдя «славный путь» от лейтенанта до старшего лейтенанта. А потом в армии начался кавардак, денег едва хватало на самое насущное, и, когда полк наш сократили, я уволился. Так в двадцать восемь лет я стал безработным.
   У отца был знакомый в пароходстве, который и привел меня в отдел кадров.
   Посмотрев мои документы, кадровик улыбнулся:
   – Так, значит, Сергей Колесников? У нас танков нет.
   – Но в дипломе же написано – «инженер-механик». А дизель – он ведь что в танке, что на судне.
   – Да, это верно. Для начала определим тебя стажером на сухогруз «Окский-35». Постажируешься, оглядишься с месяц, а там видно будет.
   Вот так я, бывший танкист, и стал судовым механиком. Склонность к железу у меня с детства была. Сколько себя помню, отец и дома, и в гараже с железками возился, вот и я потихоньку втянулся. И учиться пошел не на новомодных ныне юриста, экономиста или менеджера, а к технике поближе. А что в военное училище – так романтика юношеская толкнула. Опять же – на полном государственном обеспечении, поскольку жили мы небогато. На еду и одежду хватало, но излишествами я избалован не был.
   А не повезло мне, потому как познакомился с хорошей девушкой, уговорились в отпуск вместе ехать, и вдруг – на
   тебе: мало того, что отпуск ей не дали, так еще и в командировку отправили.
   Провожая, я подвез ее к вокзалу. Прощаясь, расцеловались, а на перроне цыганка ко мне пристала:
   – Дай погадаю, красавец! Все скажу – как есть и что ожидает!
   Сроду на такие штучки я не велся, отмахнулся от нее, да разве от них отвяжешься? Так и шла со мной до машины, а за нею – выводок ее, трое детишек чумазых, галдящих.
   – Мужчина, позолоти ручку! – не отставала цыганка.
   Чтобы она отвязалась, я вытащил из кармана смятую сторублевку и сунул ей в руку. Сам же отпер дверь своей «шестерки» и собрался уже сесть, как цыганка дернула за руку:
   – Предстоит тебе дорога дальняя.
   Мне стало интересно, я задержался. Мне ведь и в самом деле предстояло ехать в Смоленск – даже дальше.
   Цыганка раскинула на капоте карты.
   – Не надо тебе ездить, не будет удачи. Ждет тебя казенный дом.
   Во как! «Казенный дом» – это что? Больница, тюрьма или чиновничья управа?
   – Врешь, поди. Все вы так говорите.
   – Карты не врут, красавец. Домой не вернешься.
   Вот никогда не верил в гадания!
   Я сплюнул и сел в машину.
   Цыганка забрала карты и отошла. Чего, спрашивается, каркать под руку?
   Через полчаса я уже забыл о гадании, собирая машину. Вещи надо погрузить, продукты, лопаты – маленькую саперную, штыковую и совковую. Мне без них – никак. А еще лупу, веревку и много чего другого.
   В прошлом году вместе с отцом на Смоленщину ездили, нынче одному придется – слаб здоровьем батенька стал, куда ему землю копать? К тому же в прошлом году аккурат под конец отпуска дожди пошли, пришлось бросить раскопки. Нет, я не кладоискатель и не «черный следопыт». Могилу деда ищем. Еще в войну похоронка на деда пришла. Бабушка поплакала, смирилась, да и прожила потом одиночкою горемычной, растя отца. А после войны жизнь тяжелая была, полуголодная. Так и мыкала нужду, пока отец не вырос да работать не пошел. Там уж полегче стало. Потом отец женился, появился я, и жизнь пошла по накатанной колее: дом, работа – до того момента, когда три года назад отец на празднике
   Дня Победы встретился случайно с фронтовиком. Тот и разбередил ему душу.
   Оказалось, что они с дедом воевали вместе – в одном полку и даже одной роте. Однако же сказать, как погиб дед и где похоронен, он не смог.
   И появилась у отца навязчивая идея – найти могилу деда и поклониться праху его.
   Понемногу и я проникся этой идеей. А после прошлогодних поисков и раскопок, когда мы нашли незахороненные останки и смертные медальоны воинов, и сам загорелся. Правда, один из медальонов оказался пустым, а на бумажке из второго медальона почти ничего нельзя было разобрать. Но мы сдали эти находки в военкомат. Есть же эксперты, может, и удастся установить фамилию павшего воина, и тогда еще одним неизвестным солдатом станет меньше, и семья узнает, где упокоился их отец или дед.
   Рано утром я завел машину и выехал на Москву. По случаю воскресенья машин на дороге было мало, трасса была пустынной, и я давил на педали.
   Впереди показался «Пежо», в просторечии – «пыжик». Посторонись, насекомое, «гонщег» едет!
   Чем ближе подъезжал я к столице, тем оживленней становилось движение.
   Вот и кольцевая. Мне направо. По «Европе-плюс» крутили Inna с ее хитом «Amazing», а потом Armin van Buuren. Неплохая музычка.
   После Можайска машин снова поубавилось.
   В Вязьме я остановился на ночь в придорожном кемпинге. Не люблю ездить ночью – встречные фарами слепят, видимость ограниченна.
   А поутру я свернул с трассы влево, не доезжая до Сафонова. Тут уж гравийка пошла, а потом и вовсе грунтовка.
   Скорость упала, «шестерка» жалобно поскрипывала на ухабах всеми своими сочленениями. Временами справа мелькал за деревьями Днепр. По-моему, пора узнать у местных деревенских, где эта деревушка, о которой говорил отцу фронтовик.
   Вот и деревушка о пяти домах.
   Я остановился у дома, где на лавочке сидела старушка.
   – Добрый день, бабушка!
   – Добрый, сыночек.
   – Вы не подскажете, где деревня Порхово?
   – И-и-и, сыночек! Уж нет той деревни давно! Как сгорела
   в войну, так и не поселился потом на этом месте никто. А чегой-то тебе она понадобилась?
   – Могилу деда ищу.
   – Не найдешь ничего, все бурьяном поросло. А сама деревня вон там стояла: проедешь вперед – и за березами вправо, вдоль реки. Остались вроде трубы печные, а может, уже и их нету – давно я там была, слаба ногами стала.
   – Спасибо, бабушка.
   Я сел в машину.
   Вот березы, поросшая травой, едва угадывающаяся грунтовка. Слева речушка тянется-вьется, два метра шириной.
   Я ехал едва-едва и все равно просмотрел деревню – вернее, место, где она когда-то была. Просто дорога уперлась в овраг.
   Развернулся назад. Вот вроде куча камней, поодаль – еще.
   Заглушив машину, я вышел.
   Покосившийся, осевший в землю колодезный сруб, рядом – упавшая на землю кирпичная труба от печи… Да, деревня была здесь. Отправная точка для поисков найдена.
   Все вокруг поросло сочной травой, бурьян по пояс. Кусты малины и крыжовника разрослись и превратились в непроходимые заросли. Грустно смотреть – жили же когда-то здесь люди, строили избы, сеяли хлеб, растили детей. Прошла война, и ничего нет – ни изб, ни людей, одно запустение.
   Я прошелся по одному участку, перешел к другому. Повернулся к машине, сделал шаг. Под ногами захрустело, земля ушла вниз, и я рухнул в яму, оказавшуюся старым погребом. Сгнившие бревна не выдержали моего веса и проломились.
   От удара и боли в ноге потемнело в глазах.
   Когда я пришел в себя и немного осмотрелся, то увидел, что левая штанина разодрана, на голени – ссадины. Ничего страшного, зато сам жив, шею не свернул – уже хорошо. А ссадины до свадьбы заживут, обмыть их вот только надо.
   Пора и выбираться. Вот только как это сделать? Я с тоской посмотрел наверх, на пролом в настиле. Высота у погреба – метра три, лестницы нет. Только по стенам – дощатые полусгнившие, почерневшие от времени полки.
   Я попробовал подтянуться за полки руками – бесполезно. Доски и жерди не держали моего веса и под рукою превращались в труху. Совсем рядом, в машине, веревка есть, вот только не добраться до нее. Сижу тут, как в земляной тюрь-
   ме – зиндане. Вроде смешно, только вот смеяться не хочется. Никто не знает, где я, так ведь и с голоду сдохнуть запросто можно.
   От отчаяния я поднял голову к дыре, через которую было видно голубое небо, и заорал.
   К моему удивлению, в дыре появилось лицо старика – бородатого и в картузе.
   – Чего орешь?
   – Провалился я, помогите выбраться.
   Дед исчез, но вскоре появился вновь.
   – Держи!
   Вниз ко мне упала пеньковая веревка.
   Помощь пришла быстрее, чем я думал. Ну, по канату лазать нас еще в училище учили.
   Ухватившись за веревку, я подтянулся, помог себе ногами и через секунду уже был на краю ямы. Осторожно лег на дерн и отполз на животе в сторону, памятуя о ненадежных бревнах погреба. Встал с горячим желанием поблагодарить незнакомого старика… и застыл от неожиданности.
   Моей машины не было, а по грунтовке шли люди – с рюкзаками, сумками, баулами, узлами. Тащили за руки детей, катили коляски и тачки, груженные домашним скарбом.
   Что за ерунда? И где моя машина? В ней же документы мои, деньги, инструменты, провизия. Неужели оставил ключи в замке зажигания? Я механически хлопнул ладонью по карману. Нет, ключи здесь. И старик – вот он, рядом стоит.
   – Спасибо большое, дедушка, выручил из беды.
   – Не стоит благодарности. Мы сейчас все друг друга выручать должны. Беда-то какая!
   – А что за беда?
   – Тебя что – контузило? Али речь Молотова по радио не слышал?
   – Не слышал, я в яме был.
   – Так не медведь же ты в берлоге! Фашист напал! Уже десять ден как! Прет и прет, никакого удержу.
   Либо я сошел с ума после падения, либо у дедушки «белка» от деревенского самогона. Какие фашисты, какой Молотов?!
   – Так сейчас чего – сорок первый год?
   – Самая середина, – подтвердил дед, – второе июля.
   Кто-то из нас двоих ненормальный, и я даже знаю, кто.
   – Милок, а закурить не найдется?
   – Найдется.
   Я полез в карман, достал пачку «Явы» и протянул старику. Дед с удивлением покрутил в руках сигареты, достал одну, понюхал.
   – Духовитые. Чтой-то я таких ране не видал.
   – Так ты, дед, небось махорку курил.
   – И ее, родимую.
   Дед сунул сигарету в рот, я поднес зажигалку, чиркнул. Дед затянулся, пустил струю дыма.
   – Не, слабенькие, разве что побаловаться только ими. Ну, прощевай.
   – А куда все идут?
   – Известно – от немца подалее. Я вот – на Вязьму, к сыну.
   Старик повернулся и пошел по дороге.
   Я закурил сам и задумался. Что делать? Документов нет, денег нет, из вещей – только то, что на мне, да сигареты. Я был слишком подавлен и потрясен. Полчаса назад я был в своем времени, потом – падение в подвал, и – здравствуйте: тысяча девятьсот сорок первый год, самое начало войны. Не хочу! Упасть в подвал снова, что ли? Может не сработать, только сломаю себе чего-нибудь.
   Я всмотрелся в проходящих по дороге.
   Мимо меня, глядя перед собой ничего не замечающими глазами, шли бесконечной чередой измученные люди. Одежда несовременного покроя, сплошь черного и серого цвета. Лишь иногда мелькнет чья-то коричневая кофта. Лица усталые, осунувшиеся. Не похоже, что дед шутил. Блин, вот это я влип! Только сейчас до меня начал доходить ужас моего положения. Меня же на первом посту сцапают! Объяснить, что я из Ярославля, я еще смогу; то, что без документов – потерял. Но ведь если запросят по телефону Ярославль, ничего не подтвердится. В этом времени меня еще нет. А потому запросто могут шлепнуть как немецкого диверсанта.
   Я попытался вспомнить, что происходило в первые дни июля тысяча девятьсот сорок первого года. Кроме героической обороны Брестской крепости и отступления Красной Армии ничего на ум не приходило. Наверное, надо идти с людьми – не стоять же здесь истуканом. Куда-то же они бредут? Знать, город недалеко. Там и сориентируюсь в обстановке.
   Я пристроился к бредущим людям.
   Передо мной шла молодая женщина. Одной рукой она
   толкала детскую коляску с младенцем, а второй тянула за собой хныкающего мальчугана лет трех. Туфли ее были покрыты густым слоем пыли.
   – Мам, я устал, есть хочу, – хныкал мальчуган.
   – Давайте я его понесу, – предложил я.
   Женщина молча кивнула.
   Я посадил малыша себе на шею. Господи, да в нем весу не более пуда! Для меня это – не тяжесть. Во время марш-бросков в училище приходилось бежать с куда большим грузом.
   Около часа шли молча. Все устали, проголодались.
   – Все, не могу больше! – Женщина уселась на обочину. Я ссадил мальчонку, он прильнул к матери и почти сразу
   уснул.
   Вдали раздался странный жужжащий звук. Он быстро приближался.
   «Немцы! Самолеты немецкие!» – закричали люди и побежали прочь от дороги, бросая вещи. Я же продолжал стоять во весь рост. Ну не будут самолеты стрелять по одиночным целям, тем более гражданским!
   Оказалось, я ошибался. Раздался звук работающего пулемета, по дороге побежала цепочка фонтанчиков пыли от пуль.
   Черт! Я бросился с дороги в кусты. Низко над головой пронеслась пара Ме-109, и я успел разглядеть кресты на их крыльях. Видел я такой «мессер» в музее, на фотографии. Тогда он не показался мне таким грозным.
   Послышались стоны раненых, проклятия улетевшим летчикам. И я сразу сделал первый вывод – надо идти в одиночку. Там, где скопление людей, больше шансов получить пулю или осколок от бомбы. Мои училищные знания не годились – ответить нечем. В нем давались другие установки: видишь врага – убей! Я бы – с радостью, да вот из чего? У меня с собой даже ножа перочинного нет.
   Самолеты не вернулись. Беженцы поднялись и пошли дальше. На импровизированных носилках, сооруженных из жердей и верхней одежды, они уносили тех, кто был ранен в авианалете и не мог идти сам. И я не остался в стороне, помогая нести раненую женщину.
   Через час хода показалась окраина небольшого городка.
   – Дорогобуж, – пронеслось среди беженцев.
   Дорога плавно спускалась к городку. А на въезде – хилый мост, и перед ним – пост. Натуральный пост – офицер и трое солдат с винтовками за плечами.
   Я отошел с дороги и стал наблюдать. Женщин, детей и
   стариков пропускали беспрепятственно. Мужчин останавливали, проверяли документы. Кого-то пропускали, но большинство отводили в сторону. За скоплением людей не было видно, что там происходит. Вероятнее всего, отбирали парней призывного возраста, для мобилизации.
   Успокаивая себя так, я тоже подошел.
   – Документы, – потребовал солдат. Висящая за спиной винтовка с примкнутым штыком была едва ли не больше его самого.
   – Нет при себе, – для убедительности я похлопал себя по карманам.
   – Товарищ лейтенант, снова без документов!
   – Отведи в сторону!
   – Ну-ка, шагай туда!
   Солдат показал рукой в сторону, где стояли и молча курили парни и молодые мужики.
   Изначально мною невидимый из-за спин людей, открылся стол, на котором лежали бумаги. За столом на табурете сидел офицер.
   – Фамилия? – устало произнес он.
   – Колесников Сергей.
   – Где документы?
   – Дома оставил, в Ярославле – паспорт и военный билет.
   – Хм, а здесь чего делаешь?
   – К деду ехал, а тут – война.
   Офицер подозрительно оглядел меня.
   – Что-то у тебя одежда странная, туфли.
   – Уж какая есть.
   – Иванов!
   К столу подбежал солдат с винтовкой.
   – Этого – к особисту.
   Рядовой повернулся ко мне:
   – Руки за спину и шагай вперед.
   Мы прошли узкий хлипкий мост и метров через двести завернули во двор старого кирпичного здания. Здесь в крытую «полуторку», как в просторечии назывался «ГАЗ-АА», солдаты грузили ящики.
   Со ступенек спускался, судя по портупее и кобуре на ней, офицер.
   – Вот, военком к вам направил, документов при себе не имеет.
   – Свободен, боец. Кругом!
   Ага, солдат бойцами называют. Надо запомнить. Плохо,
   что я не знаю знаков различия на петлицах, отмененных с 1943 года – с введением погон. Единственно – запомнил, что у офицера на петлицах было два квадратика – «кубаря».
   Офицер со мной даже разговаривать не стал:
   – Садись в кузов, потом разберемся.
   Я забрался в кузов; туда забросили еще пару ящиков и сели двое солдат. Натужно завыл слабенький мотор, и мы выехали со двора.
   Я посмотрел на своих сопровождающих, и меня охватила тоска. Вот влип! Сначала из своего времени на шестьдесят лет назад отбросило, сейчас трясусь в грузовике в качестве подозреваемого неизвестно в чем, и что со мной дальше будет, совершенно непонятно…
   По фильмам и книгам я знал о крутом нраве энкавэдэшников. Шлепнут без суда, и все дела. Фронт дальше на восток покатится, и кто будет разбираться с расстрелянным, когда вокруг гибнут тысячи? Надо искать какой-то выход, вплоть до побега. У бойцов – винтовки, у офицера в кабине – допотопный наган. Шанс небольшой, но есть. Авось не попадут.
   Полуторку немилосердно трясло на ухабах грунтовой дороги, гремели ящики в кузове, грузовичок завывал мотором и скрипел рессорами. Оба бойца сидели у заднего борта, зажав винтовки между ногами. Когда на очередном ухабе задок грузовика подбрасывало вверх, они хватались руками за скамью и борт, упирались ногами, стараясь не потерять равновесие и не свалиться на дно кузова.
   Из-за шума я, так же как и другие, не услышал приближения атакующего нас самолета. Сначала в брезенте над головой появились дырки, от ящиков и бортов кузова полетели щепки, и только потом по перепонкам резанул рев двигателя, почти мгновенно оборвавшийся. Боец напротив меня истошно закричал, вскочил и, обхватив голову руками, перевалился через задний борт машины. Другой оторопело глядел на него, вцепившись побелевшими руками в винтовку.
   Полуторка съехала с дороги. Уткнувшись носом в дерево, она остановилась и заглохла.
   Все, нельзя медлить ни секунды – самолет может зайти на второй круг.
   Я рванулся к заднему борту, перевалился через него, спрыгнул на землю и подбежал к лежащему на дороге бойцу.
   Самолет описывал полукруг, явно желая добить грузовичок.
   – Эй, боец!
   Я потряс воина за руку и лишь только сейчас заметил, что его голова в крови. Он был мертв.
   Меж тем самолет снова заходил на боевой курс. Надо немедленно убираться отсюда!
   Я рванул в сторону от машины, как лось, ломая кусты, пробежал десяток метров и, запнувшись за валежину, упал.
   Самолет выпустил очередь по машине и взмыл вверх. От машины повалил дым, затем показались языки пламени, и через несколько секунд грузовик пылал, как факел.
   Посмотрев на небо, я подошел к машине. На земле лежал выпавший из кабины офицер. Грудь его разворотило пулеметной очередью. Обежав грузовик, я увидел в языках пламени водителя. Его окровавленная голова склонилась на руль. Вспомнив, что в кузове грузовика оставался боец, я подбежал к заднему борту и, подтянувшись на руках, с надеждой заглянул через край. Боец в луже крови неподвижно лежал на дне грузовика, раскинув руки. Рядом валялась винтовка.
   От вида страшной трагедии перехватило дыхание. Шатаясь, я побрел к кустам на обочине дороги и присел. Надо собраться с силами и обдумать, что делать дальше. Повезло мне на этот раз – я один остался в живых. Идти назад, в Дорогобуж? Нет уж, на контрольном посту меня уже задерживали без документов. Пойду по дороге вперед, куда-нибудь она выведет. Солнце уже клонится к закату, надо поторапливаться: хотелось есть, да и спать где-то надо.
   Давненько я не делал пеших переходов, но понемногу втянулся и до сумерек прошел километров восемь.
   Впереди, на пригорке, показалась деревушка. Я обрадовался – воды напьюсь, а повезет если, то и поем чего-нибудь да на сеновале переночую.
   Смеркалось быстро, и, когда я добрался до первого дома, стало совсем темно.
   На единственной деревенской улице, на противоположной от меня стороне, вспыхнули фары. Я шарахнулся в сторону, упал за кусты малины. Не хотелось бы мне провести ночь в «кутузке».
   Фары описали полукруг, звук мотоциклетного двигателя стих, а с ним и погасли фары. Но при свете их, когда мотоцикл разворачивался, я успел заметить танковую корму – гусеницу и кормовой лист брони. Первым желанием было – вскочить и подойти. Но что-то меня в мельком увиденном насторожило.
   Я еще раз мысленно попытался оценить увиденное. Так, фара выхватывает траки гусеницы с левой стороны, корму танка. Странно! Глушителя не видать. На БТ-7 или Т-26, наших легких танках, бочонок глушителя лежит горизонтально вдоль борта. У Т-34 выхлоп идет вниз из двух патрубков, что часто демаскировало движущийся танк, так как мощные струи газов поднимали пыль, целое облако пыли. Вкупе с ревом дизеля и лязгом гусениц это позволяло врагу засечь танк. У немцев же патрубки выводили отработанные газы в обе стороны. Точно! Сейчас я видел как раз такой вариант.
   Меня чуть холодный пот не прошиб. Вот бы напросился на ночлег – в избу с немцами! В лучшем случае – лагерь военнопленных, в худшем – расстреляли бы у забора. Эх, оружия никакого нет! Жалко, что не успел прихватить хоть винтовочку у убитых бойцов из полуторки. Да что об этом теперь сожалеть…
   Надо уносить отсюда ноги. Но куда идти? И карты нет, сориентироваться невозможно. Местность незнакомая, где наши? Вообще-то направление на восток легко определить по солнцу или звездам. Но это слишком общо.
   Я отполз от деревни, потом встал на ноги и отошел в лес. Не барин, на земле переночую. А есть охота – сил нет!
   Найдя ногой место, где трава была погуще, я улегся. Долго крутился, обдумывая свои действия на завтра, и незаметно уснул.
   Под утро замерз, свернулся клубком, снова придремал.
   А проснулся от выстрелов. Открыл глаза, прислушался. Стреляли недалеко, похоже – в деревне, где стояли немцы.
   Пригнувшись, а потом ползком я подобрался к опушке. Немцы в серой и черной униформах гонялись за курами и прочей домашней живностью, стреляли в них из пистолетов и автоматов. По-видимому, процесс грабежа казался им смешным, все весело хохотали и хлопали себя по ляжкам, потом из избы выбежал офицер, отдал команду. Солдаты полезли в полугусеничный бронетранспортер.
   Танк и транспортер, больше похожий на стальной гроб, завелись и выехали из деревни. Опасаясь, что немцы могли остаться, я углубился в лес, обошел деревню полукругом и снова вышел на дорогу. Однако шел уже с опаской. Неизвестно, кто может появиться из-за поворота – наши или немцы.
   Следы гусениц от танка и транспортера сворачивали от грунтовки вправо. Ну да, все понятно – на восток.
   В небе послышался рев моторов. Я задрал голову. На восток, на небольшой высоте, уходил наш истребитель И-16, прозываемый «ишачком». За ним летела пара «мессеров». Ме-109, пользуясь преимуществом в скорости, зажали наш ястребок в «клещи». Вот один зашел И-16 в хвост, дал очередь. Мимо! Немец отвалил в сторону, уступая место другому. И в это время наш «ишачок» перевернулся через крыло, сделал вираж и снизу прошил брюхо немецкого Ме-109. Немец задымил, стал разворачиваться на запад. Но второй расстрелял «ишачка» почти в упор.
   От нашего истребителя полетели куски обшивки, потянулся шлейф дыма. Из кабины вывалился пилот и почти сразу открыл парашют.
   Я уж обрадовался было, да рано. Немец стал выписывать круги вокруг парашютиста, давая короткие очереди по фигуре летчика. Вот сволочь!
   От ненависти к немцу у меня сжались кулаки. Одно дело – поединок на истребителях. Хотя и его честным не назовешь – уж слишком велика разница в вооружении и скорости нашего И-16 и немецкого «Мессершмитта». И совсем другое – расстрел летчика на парашюте.
   Наш И-16 упал в полукилометре от меня, взметнув пламя. Вскоре долетел и звук взрыва. Летчика под парашютом ветром сносило в сторону. Может быть, ранен, ему еще можно помочь?
   Я бросился бежать к месту приземления парашюта. Казалось – рядом, а бежать пришлось с километр, да не по дороге, а по захламленному валежником лесу, перепрыгивая ямы и ручьи.
   Вот и парашют, болтается на дереве, зацепившись куполом. Летчик лежит на земле. Одного взгляда мне хватило, чтобы понять – ничем помочь ему уже нельзя. Синий комбинезон был весь изрешечен пулями и залит кровью.
   Я пошарил по карманам – пусто. Никаких документов. Может, перед полетом сдал? А как узнать имя погибшего? Выйду к своим – рассказать же надо.
   Я снял с летчика пояс с кобурой, расстегнул ее и вытащил новенький «ТТ». Выщелкнул обойму – полная! Снова загнал ее в рукоятку, вернул пистолет в кобуру и опоясался. Схоронить бы парня надо, да нечем могилу вырыть – ни лопаты, ни ножа.
   Послышалось тарахтение мотоциклетных моторов. Видимо, воздушный бой и падение летчика видел не только я, но и немцы.
   Я уж было рванулся в лес, как взгляд упал на планшет с картой. Как же я мог так сплоховать? Сорвал с убитого летчика планшет, перекинул его через шею и – ходу.
   Ветки хлестали по лицу, я прикрывался рукой и углублялся в лес. Все, хватит.
   Я остановился, отдышался. Звук моторов стих у места падения летчика. Ни похоронить я его не смог, ни в сторону тело оттащить и укрыть хотя бы в лощине какой. Сам бегаю, как заяц от гончих. Это на своей-то земле!
   Горько и обидно мне стало. Но что я могу сделать с пистолетом против пулеметов, стоящих у немцев на мотоциклах?
   Я раскрыл планшет, всмотрелся в карту. Масштаб карты не тот. Конечно, с воздуха любой город за секунды пролетаешь. Но все-таки сориентироваться как-то можно. Так, вот Дорогобуж, вот дорога Смоленск – Москва. Предположительно я в этом лесном массиве, – я ткнул пальцем в зеленое пятно на карте. Выходить на смоленское шоссе нет никакого смысла: уж если немцы добрались сюда, то и на шоссе они наверняка. Надо забирать немного южнее и на восток.
   Сориентировавшись по солнцу, я двинулся в путь. На дорогу выходить не рискнул. По лесу идти дольше, зато безопаснее. Наткнулся на ручей, напился вволю чистой воды. Жажду утолил, но есть захотелось еще сильнее.
   Шел так быстро, как только мог – даже вспотел.
   Подошел к опушке, остановился. Впереди – открытое пространство, луг метров триста шириной. Надо осмотреться.
   Я замер прислушиваясь. Вроде тихо.
   Слева, метрах в двадцати, раздался шорох.
   Я расстегнул кобуру, вытащил пистолет и взвел курок. Лег на землю и медленно, стараясь не задеть за сухостой, пополз в ту сторону. Может, зверь какой лазит, а может, человек. Но сомнительно, что немец. Не будут они прятаться в лесу, они предпочитают дороги и при этом ведут себя нагло.
   А вот и тот, кто шуршал.
   Между деревьями лежал молодой солдат, напряженно вглядывающийся в открывшуюся поляну и лес за ней.
   – Замри! – скомандовал я. – Да руки подними, чтобы я их видел, только медленно.
   Солдатик вытянул вперед руки.
   – Теперь поднимись.
   Парень подчинился. Я стал разглядывать его. Совсем молодой боец, лет девятнадцати – пушок на щеках. Форма по фигуре не обмята, гимнастерка топорщится сзади над брезен-
   товым ремнем. На ногах – ботинки с обмотками. И взгляд растерянный.
   – Ты кто?
   Парень шмыгнул носом:
   – Васька.
   – Доложись по уставу.
   – Василий Тотьмянин, боец пулеметного взвода.
   – И где же твой взвод, боец?
   – Нету никого, всех бомбой с самолета накрыло.
   Лицо его скривилось, еще немного – и заплачет.
   – Давно призвали?
   – Пятого дня.
   – Оружие есть?
   Васька подбородком показал на землю. Там лежал штык от мосинской винтовки. М-да, оружие называется. Штык четырехгранный, без рукояти. Только на то и годен, чтобы пристегнуть его к винтовке и колоть врага в штыковом бою. Даже порезать им что-нибудь невозможно.
   – А ты кто, дяденька?
   – Я тебе не дяденька, а командир запаса. К своим пробираюсь.
   – Возьмите меня с собой.
   Видимо, парень боялся остаться один. Что с него взять – молодой совсем, наверное, даже обучить не успели.
   – Ладно. Теперь давай перебежками – через луг. Пробежал немного – упал, огляделся. И таким образом – до леса. Понял?
   – Понял, товарищ командир. Ну, так я пошел?
   – Давай.
   Парень рванул через луг, споткнулся, упал, вскочил, снова помчался. И не успел я выматериться, как он уже был на опушке леса, с другой стороны луга. Говорил же я ему – «перебежками!».
   Теперь моя очередь.
   Я побежал. Быстро бежать не получалось – луг кочковатый, того и гляди, запнешься.
   На средине луга залег, огляделся – никого. И вторым рывком – уже к лесу. Отдышался.
   – Ты чего не перебежками, Василий?
   – Так не было же никого.
   – Слушай впредь, когда тебе старшие говорят.
   Мы пошли дальше. Есть охота – сил нет, уже второй день голодный.
   – Василий, ты когда последний раз ел?
   – Третьего дня.
   М-да, надо искать еду, иначе мы так долго не пробегаем.
   Выходит, хочешь не хочешь, а надо искать какую-нибудь деревню и просить хоть хлеба кусок. Мне это сильно не нравилось, но другого выхода я в создавшейся ситуации не видел.
   Как-то быстро стемнело. Набежали тучи, пошел мелкий моросящий дождь. Мы быстро промокли, ноги скользили по мокрой траве.
   Слева послышался треск мотоциклетного мотора.
   Мы замерли, вслушиваясь.
   Мотор то взревывал, то смолкал, но звук шел с одного места.
   Я взглянул на Василия:
   – Пойдем посмотрим.
   Мы двинулись влево. Дождь заглушал шаги.
   Вышли на просеку в лесу.
   Немец в клеенчатом плаще и каске безуспешно пытался вытолкнуть из грязи засевший почти по ступицы мотоцикл с коляской.
   – Сейчас я его прищучу.
   – Давай уйдем от греха подальше, у него на коляске пулемет, – прошептал мне в ухо Василий.
   – Ляг, и чтобы – тихо.
   Тотьмянин послушно улегся в траву.
   Я вытащил пистолет, взвел курок и стал подкрадываться к немцу, укрываясь за деревьями. Двадцать метров, пятнадцать, десять… Пора!
   Я поднял пистолет, поймал на мушку спину в плаще. Мушка плясала на цели. Никогда до этого я не стрелял в людей – только по мишеням. Или это от голода и усталости? И пистолет неизвестный – пристрелян ли?
   Задержав дыхание, я додавил спуск.
   Выстрел грянул как-то неожиданно, оглушив. Немец упал ничком в грязь.
   – Василий! Смотри за дорогой!
   В несколько прыжков я подскочил к немцу. Не сводя ствола со спины, пнул его ногой в бок. Даже не шелохнулся! Я сунул пистолет в кобуру, перевернул убитого на спину. На его груди был вырван кусок плаща от прошедшей навылет пули, вокруг рваной дыры все окрасилось кровью. Готов!
   – Василий, что там?
   – Покамест никого не видно.
   Странным образом немец приковывал к себе внимание. Я первый раз видел настоящего фашиста. Не манекена в музее, одетого в форму вермахта, а реального врага.
   Плащ – то ли клеенчатый, то ли прорезиненный, кожаный ремень с бляхой, на которой выдавлено «Got mit uns». Узкие погончики. На рукаве – непонятный значок. Надо бы обшарить, посмотреть документы – из какого полка, а может быть, и карта при нем есть? Да только грязен он и в крови. Или я боюсь обыскивать убитого?
   Я обошел мотоцикл, начал обыскивать коляску. На сиденье лежала какая-то коробка. Я разорвал картон. Похоже на галеты. Сунул одну в рот, пожевал. Что-то вроде высушенного пресного хлеба. Повернув запор, открыл багажник коляски. О! Какие-то банки. Никак – тушенка.
   – Василий, иди сюда.
   Парень подбежал.
   – Забери консервы.
   Боец скинул с себя гимнастерку, связал рукава и шустро выгреб туда все содержимое багажника.
   – Коробку с галетами туда же сунь.
   Я стал осматривать крепление пулемета. Ага, понял. Снял с коляски пулемет с лентой патронов в круглой коробке. Тяжел, черт!
   Мы пошли в глубь леса. Первым остановился Василий.
   – Все, не могу больше, давай передохнем и покушаем.
   – Вася, если немцы наткнутся на своего убитого, они начнут прочесывать лес. Потому давай еще отойдем.
   Солдат закинул на плечо узел из гимнастерки, и мы пошли в лес, в сторону – подальше от дороги.
   – Все, тормози, здесь и расположимся, – скомандовал я. Мы поели галет, покрутили в руках банки с консервами да
   и отставили их в сторону. Называется – видит око да зуб неймет. Ни консервного ножа, ни штыка – ничего, даже просто острого, чтобы открыть банку, у нас не было. Наверняка же у немца был при себе штык или нож, так нет же – побрезговал обыскивать. Вот и сидим теперь у жратвы и полуголодные.
   Мы доели галеты, потому как от дождя упаковка стала расползаться, и сами галеты стали походить на подмоченный хлеб. В животе разлилось приятное тепло. Жаль, шалаш для укрытия от дождя не сделаешь – лес неподходящий, сплошь березы да осины.
   Я стал разбираться с пулеметом. Откинул крышку – лен-
   та уже заправлена. Запаса лент нет, потому – оружие одноразовое: отстрелял барабан и выкинь.
   – Стрелять-то хоть научили? Ты же в пулеметном взводе был?
   – Не, не умею. Я подносчиком был. Первый номер обещал научить, да не получилось. Меня ведь только призвать успели, в форму переодели, а через три дня от взвода один я и остался.
   – Не горюй. Вот к своим выберемся, там научат. А теперь бери узел, пойдем деревню искать. Не все же нам в лесу под дождем сидеть.
   Я подхватил пулемет, Васька забросил на плечо гимнастерку с харчами. Плохо, что остался он в одной нательной рубахе, а она белая, – далеко видать.
   После галет прибавилось сил, но не скорости. Ноги в насквозь промокших ботинках разъезжались по раскисшей земле.
   Шли мы часа полтора. Как мог, я выдерживал направление на юго-восток. Однако лес – не прямая дорога. Пришлось и овраги огибать, и бурелом обходить.
   Мы вышли на опушку. Я махнул рукой Василию, шедшему позади меня в десяти шагах: «Ложись!»
   Недалеко стояла деревушка о пяти домах на одной улице.
   Понаблюдал я за ней с четверть часа – никакого движения. Ни деревенских, ни военных – наших или немцев – не видать.
   – Пошли. Ежели в деревне немцы, бросай гимнастерку с консервами и беги в лес. Я с пулеметом попробую отбиться и – за тобой.
   – Так точно, товарищ командир.
   Так и пошли. Я впереди с немецким «МГ» наперевес, сзади – Василий.
   Что-то тихо в деревне. Не слышно, чтобы куры кудахтали или коровы мычали. И жители где? Не нравилось мне все это, но теперь уже и к лесу поворачивать поздно.
   Мы подошли к крайней бревенчатой избе – на двери замок. Ко второй – двери нараспашку, изба пустая.
   Василий присел на крыльце под навесом, я же не поленился проверить всю деревню. Ни людей, ни животных – никого.
   Вернулся к Василию:
   – Никого, пустая деревушка.
   – Харчи есть, в избе переночуем, обсушимся. Даже огонь в печи можно развести, – предложил обрадованно Василий.
   – Э, нет, Вася. По дыму нас сразу и учуют. Я здесь постерегу, а ты пройдись по сараям, может, нож сапожный или топорик, на худой конец – стамеску или отвертку найдешь. Банки открыть надо.
   – Это точно.
   Василий ушел, но вскоре вернулся. В одной руке он нес кухонный нож, в другой – небольшой топорик. Тут же на крыльце, под навесом, мы открыли банки. Одна оказалась с тушенкой, другая – с кашей. Пользуясь ножом вместо вилки, мы моментом съели содержимое. Маловаты баночки. Открыли еще две, и только после этого почувствовали себя сытыми.
   – Ну что, Василий, давай ночлег искать.
   – Да ты чего, командир! Вот же изба!
   – А если вечером немцы нагрянут?
   – Сыро же, дороги развезло. Вон, даже самолеты ихние не летают.
   – Ты про танки забыл, Вася.
   – Нужна им эта занюханная деревня…
   – Нет, поищи баньку или сеновал какой – только от изб подальше.
   Повздыхал Василий, да старших слушаться нужно.
   Он побрел на зады деревни и вскоре вернулся.
   – Есть сарай, похоже – сено в нем раньше было.
   – Веди.
   Сарай был небольшим и сухим. В углу солома нашлась. Мы перетащили ее к двери и улеглись по обе стороны. В открытую дверь я выставил пулемет на сошках.
   – Вот что, боец. Ты пока поспи, а я покараулю.
   – Чего там караулить, пустая деревня-то.
   Я демонстративно посмотрел на часы:
   – Через четыре часа разбужу. Время пошло.
   Василий улегся на солому, повертелся немного – уж больно она кололась, но вскоре уснул.
   Я лежал, поглядывая на смутно виднеющуюся за пеленой дождя дорогу, и размышлял.
   Какого дьявола, за что я попал на шестьдесят лет назад? И самое главное – как отсюда выбраться? В ближайшей перспективе – выбраться к своим, в отдаленной – вернуться в свое время. Может, не стоило уходить от того злосчастного погреба, а спуститься туда еще раз? Какие изгибы времени
   сыграли со мной злую шутку? Да и смогу ли я отыскать снова тот погреб?
   В голове роилась куча вопросов. Например – где линия обороны наших? Что сейчас происходит на фронтах? В школе, а потом в военном училище мы, конечно же, изучали историю, в том числе и историю Великой Отечественной войны, но не по месяцам и уж тем более не по дням. В общем и целом я представлял себе все сражения прошедшей войны, знал, где остановили немцев. Знал о Сталинграде и Курской дуге, о взятии Берлина в сорок пятом. Но вот конкретно – третьего июля что здесь происходило? Радио бы послушать, да где его взять? В деревне я даже электрических проводов не видел. Не удосужилась Советская власть электричество сюда провести.
   На соломе я слегка согрелся, обсох. Сытый желудок и усталость клонили ко сну. Солнце, едва угадываемое сквозь пелену дождя и низкие тучи, уже садилось. Еще немного, и наступит ночь. А ночью, как известно, немцы не воюют, можно будет и расслабиться.
   Однако благодушным ожиданиям моим не суждено было сбыться.
   Вдалеке послышался шум моторов, и в деревню вполз средний немецкий танк Т-IV с короткоствольной 75-миллиметровой пушкой, прозванной самими же немцами «окурком», а за ним – легкий двухосный бронеавтомобиль, известный как «Хорх-I», вооруженный пулеметом в башенке. Против такой силы шансов у нас не было никаких.
   Я растолкал Василия:
   – Тихо! Немцы в деревню вошли.
   Василий мгновенно сел на соломе и вскинул на меня испуганные глаза:
   – Уходить надо, командир.
   – Погоди, посмотрим. За сараем речушка, если что – на ту сторону перебежим. На танке и бронемашине они туда не сунутся, увязнут.
   Мы притихли и стали наблюдать.
   Немцы прошлись по деревне, заглянули во все избы и выбрали себе понравившуюся – она была размером побольше. Натаскали приготовленных хозяевами дров, затопили печь. Конечно, промозгло на дворе – обсушиться захотели да еду подогреть.
   Мы сидели в напряжении. Сунутся они к нашему сарай-
   чику или не обратят внимания? Не обратили. Сдался им наш сарайчик, если даже в избах поживиться нечем.
   Видно, немцы подкрепились и выпили – из избы послышались звуки патефона. Вот наглецы, с комфортом воюют. Небось из трофейных патефончик-то, не из Германии же его сюда привезли.
   И такая меня злость взяла! Я, русский, на своей земле, как одичавший зверь, в сараюшке прячусь, полуголодный и промокший, а эти гады еще и веселятся!
   В голове родился дерзкий план.
   – Слушай, Вася. Ты сможешь унести сразу и пулемет, и харчи?
   – Смогу. Тут и харчей-то – три банки всего и осталось.
   – Топорик мне дай. А сам задами, по огородам уходи на правый край, к лесу. Там затихарись и жди у дороги.
   – Сколько ждать? – деловито осведомился он.
   – Что я тебе – поезд по расписанию? – прошипел я. – Сколько нужно, столько и жди. Может, до утра.
   – Ты что задумал-то, командир?
   – Что ты все заладил – «командир, командир…» Сергеем меня звать. Танк задумал угнать.
   – У немцев? – изумился боец.
   – Тише ты! Ну не у своих же. Или ты здесь еще какие-нибудь танки видишь?
   – Никак не можно – не справишься. Давай лучше вдвоем уйдем.
   Лучше бы он этого мне не говорил! До этой минуты я еще колебался, а после его слов твердо решил – сделаю! Часовой там наверняка есть, но для этого я топорик беру. Стрелять нельзя – немцев около десятка. А танк что? Как трактор – два рычага, три педали. Только бы кнопку или рычажок стартера найти. И ничего, что темно и дорогу плохо видно. Как говорится – у носорога плохое зрение, но это проблема окружающих. Фары-то у танка есть. Правда, как их включать, я не знаю, но думаю, попозже разберусь.
   – Ну, Василий, бери пулемет, харчи – и с Богом!
   – Ты что, в Бога веришь? А я – так нет, комсомолец я.
   – Да это так, вырвалось.
   Чувствовалось, что уходить в ночь и под дождик Василию не хочется. Что с него возьмешь – пацан совсем еще. Ему бы с девками на околице деревни гулять. А тут темень, опасность – одному страшновато.
   Васька поежился, встал, потоптался, закинул на плечо пулемет, в левую руку взял гимнастерку с консервами:
   – Жду, командир. Не обмани, гляди.
   – Если жив останусь. Ну, иди.
   Василий ушел.
   Я вздохнул. Увидимся ли мы еще? Проверил пистолет, сунул его в кобуру, не застегивая клапан, чтобы в случае крайней нужды выхватить быстрее. Но лучше бы этой нужды не возникло. Немцы – вояки сильные, решительные. На выстрел всей толпой выбегут и преследовать будут, пока не убьют.
   Сердце гулко колотилось в груди. Я уже убил немца у мотоцикла. Но с нескольких шагов и из пистолета. А теперь предстояло топором – как разбойнику с большой дороги. Как-то не по себе было.
   Я вышел из сарая, прошел несколько шагов, потом опустился на землю и пополз. Все равно мокрый и грязный.
   Дополз до ближайшей избы и замер у хлипкого штакетника, обратившись в слух. Где часовой? Немцы – народ дисциплинированный, обязательно часового поставят. Вот только где он?
   На улице под дождем матово лоснились бока бронированных машин. И – никакого движения.
   Я пролежал не меньше получаса и уже стал подумывать: а не слишком ли я верю в немецкий порядок? Может, и часового-то нет? Есть! Есть часовой! Сам выдал себя. На короткое время зажегся фонарик с синим светофильтром – часовой поднес его к руке. Видимо, смотрел время на часах. Черт! Когда же у них смена? Ждать или потихоньку подобраться? Подожду. На часы поглядывают в последние минуты перед сменой караула – по себе знаю. И тянутся они, эти минуты, ох как долго.
   Вскоре открылась дверь в избу, вырвался луч от фонаря. К часовому подошел сменщик, на ходу накидывая капюшон плаща поверх каски. Оба закурили, поговорили немного:
   – Дас ист фильляйхьт айн вэтэр! (Ну и погода!)
   – Ганц рихьтихь. Зер шадэ, – донеслось до меня. (Совершенно верно. Очень жаль.)
   Я понял: погода наша им не нравится. Подождите, вас еще декабрь сорок первого под Москвой ждет!
   Сменившийся с поста часовой ушел в избу. Новый часовой принялся расхаживать вдоль улицы – между забором и танком с бронемашиной.
   Глаза мои уже хорошо адаптировались к темноте. Надо только выждать немного. Сейчас часовой еще бодр, через часок устанет топтаться и остановится.
   Дождь моросил, не переставая, и на мне не было сухого места. И хоть было лето, я стал подмерзать.
   По моим прикидкам, времени уже прошло достаточно.
   Я стал медленно, ползком подбираться к тому месту, где стоял часовой. Немец чертыхнулся – наверное, ругал плохую погоду в России, – полез в карман, достал сигареты.
   Я перехватил в руке топор поудобнее и подобрался поближе, готовясь к прыжку. Как только чиркнет спичкой или зажигалкой – самое время для нападения. Огонек на миг его ослепит.
   Я поднялся на одно колено, как бегун перед стартом. Немец стоял ко мне спиной. Он чиркнул спичкой и сложил ладони вместе, прикрывая огонек от дождя. Как подброшенный пружиной, я вскочил и прыгнул вперед. Немец почуял своим нутром посторонний звук – даже голову начал поворачивать, когда я топором ударил через капюшон пониже каски – там, где должна быть шея. С противным чавкающим звуком лезвие перерубило позвонки и плоть. Часовой завалился набок.
   Теперь нельзя терять ни секунды. Ногу – на каток, другую – на гусеницу, и я – на корме. Тьфу ты, черт! Забыл снять с часового фонарик. Это сейчас для меня самая нужная вещь.
   В своей машине человеку подсветка, может, и не нужна – мышечная память сама подведет руку к нужному рычагу или тумблеру. А как мне искать кнопку запуска стартера, когда я в немецком танке не сидел, живьем его видел в Кубинке один раз, да и то мельком. В училище мы изучали танки вероятного противника – французский «леклерк», немецкий «леопард», американский «абрамс». Но то были современные танки. Кто тогда мог предполагать, что я с ним столкнусь в реальности, да еще ночью?
   Потому пришлось спрыгнуть и отцепить с пуговицы плаща фонарь на кожаном ремешке. Я сунул его в карман джинсов, чтобы не звякнул о броню, и снова взобрался на корпус танка. Сразу – к башне.
   Потянул одну из двух половинок бокового люка. Открылась.
   Я посветил фонариком – пусто, никого, только на сиденьях шлемы экипажа лежат.
   Осторожно я пролез внутрь, прикрыл створку люка, по-
   вернул защелку. То же самое проделал со всеми остальными люками. Есть на танковых люках такие задвижки. Запер экипаж люки изнутри, и попробуй выкури его оттуда. Правда, есть одно «но»: у экипажей и танкоремонтных бригад есть специальные ключи – ну, как у проводников железнодорожных вагонов для дверей. Если подобьют танк и погибнет экипаж, ключом можно отпереть люк. По крайней мере, запершись, я не опасался, что кто-нибудь может внезапно открыть люк.
   Теперь можно и осмотреться.
   Изнутри броня танка покрыта слоем пробки, окрашенной в белый цвет. Неплохо придумано, хоть экипаж от синяков и шишек уберечь можно при движении по пересеченной местности.
   Я плюхнулся на водительское сиденье. Довольно удобно. Так, оба рычага передо мной, три педали – фрикцион, тормоз и газ. Ну, с этим понятно. А где стартер? Панель приборов скудная, у каждого тумблера или манетки надписи. Знать бы немецкий – сразу разобрался бы.
   Я нажал наудачу одну кнопку, другую – тишина. Подожди-ка, вон рычажок, бока отполированы пальцами до блеска. Попробовал я его придавить – не поддается. Повернул вправо. Ура! Взвыл стартер, двигатель завелся сразу. Понятное дело, «Майбах» о двенадцати цилиндрах – не полуторка. Выжал фрикцион, включил передачу. Мне было все равно какую. Танк и с первой тронется, и с четвертой. Ему безразлично – мощности с избытком. И надавил на газ.
   Танк чуть на дыбы не поднялся. Передок подбросило, и он рванулся вперед. Я прикинул – наверняка экипаж уже выскочил из избы. Какими бы пьяными они ни были, не услышать рев танкового мотора рядом с избой было невозможно. Вот только сделать со мной они ничего не смогут – на бронеавтомобиле только пулемет.
   Я начал нажимать кнопки, пытаясь включить фары. С четвертой попытки это удалось. Светили они скуповато, через узкие щели, да еще и с синим светофильтром. Я всмотрелся в водительский перископ. Ё-моё! Из деревни-то я выехал, да еду не к лесу, где меня Василий ждет, а совсем в другую сторону.
   Я плавно потянул на себя правый рычаг, и танк послушно сделал правый поворот. Дотянул на себя рычаг еще, и он буквально крутанулся на гусенице. А теперь – вперед!
   Вокруг броневичка бегали немцы. Увидев свой же танк,
   который возвращался назад, они замахали руками. Ну прямо дети малые! Они что, думают, что я остановлюсь и верну им технику? Ой, извините, взял покататься – по ошибке.
   Я с ходу ударил броневичок в борт, перевернул его на бок и погнал дальше. Ну, погнал – это я погорячился, но километров тридцать пять – сорок в час я точно ехал. А ведь как идет, подлец! Мягко, едва переваливаясь на неровностях дороги. Еще бы, по восемь ходовых катков на каждую мелкозвенчатую гусеницу. И двигатель – просто сказка. Работает ровно, без надрыва. А коробка? Передачи переключаются, как на спорткаре. Это не наш Т-34, где за рычаг переключателя передач одновременно хватались водитель и стрелок-радист, иначе было невозможно переключиться.
   Вот и опушка леса. Василия не видать. Проеду еще немного. Я откинул люк – так хоть что-то видно, не то что через узкую щель.
   Впереди забелело пятно. Никак, боец в нательной рубахе немцев своим видом пугает? Точно!
   Я подъехал поближе и дернул оба рычага на себя. Танк немного клюнул носом и встал.
   – Ты чего, сдурел – под гусеницы лезешь?
   – Живой? И танк угнал?
   – Полезай в танк.
   Я отпер боковой люк. Василий сначала забросил гимнастерку с консервами, потом попытался закинуть ручной пулемет.
   – Да брось ты его, у нас два пулемета в танке, да пушка еще.
   Василий с сожалением отшвырнул трофейное оружие, неуклюже вскарабкался на броню и заполз в люк. Я захлопнул створки, запер задвижку.
   – Ну, как тебе аппарат?
   – Боязно мне чего-то. Хватятся немцы, догонят.
   – Пешком, что ли? Я их броневичок перевернул. Садись, едем.
   Мы тронулись в путь, выехав на лесную дорогу. От деревни отъехали уже изрядно. Я свернул в лес, ломая тоненькие деревья, остановился, заглушил двигатель.
   – Все, устал, спать хочу.
   Адреналин сгорел вместе с ощущением удачи, навалилась усталость.
   – А я так и не хочу, – заявил Василий.
   – Конечно, ты же в сарае поспать успел. Сиди тогда, за часового будешь.
   – Наружу вылезать?
   – Внутри безопаснее, ты только люки не открывай.
   В боевом отделении было тепло от стенок моторного отсека и сухо.
   Я свернулся калачиком у кресла механика-водителя. Неудобно, тесновато и жестко. Однако безопаснее, чем в сарайчике. С этой мыслью я и уснул.
   Проснулся от стеклянного звона.
   – Василий, ты чем там гремишь? Дай поспать!
   – Так утро давно, командир. Ты погляди, у немцев тут бутылки, ну, в башне.
   – Дай посмотреть.
   Я взял протянутую Василием бутылку, открыл пробку, понюхал. Пахнет неплохо, очень даже хорошим вином пахнет. Я отхлебнул из горлышка. Приятное вино, я такого в своей жизни еще не пробовал. Откинув водительский люк, попытался прочесть этикетку. Нет, мне это не по силам. Единственное, что понял, вино французское. Ха, не иначе – трофей французской компании.
   Я еще глотнул, протянул бутылку Василию:
   – Хлебни.
   Василий сделал пару глотков, вернул мне бутылку:
   – Вкусное винцо, да мне бы сейчас пожрать чего.
   – Доставай консервы, чего их беречь.
   Мы вскрыли по банке тушенки и не спеша, с удовольствием съели, запивая ее вином. Вот чего не хватало, так это хлеба. Но и на том спасибо.
   Вино ударило в голову. А вроде когда пил, слабеньким казалось.
   – Вась, выйди, осмотрись вокруг.
   Парень откинул боевой люк и, грохоча по броне подкованными каблуками грубых солдатских ботинок, спрыгнул на землю.
   Надо осмотреть угнанный трофей. В первую очередь меня интересовало топливо. На топливомере было полбака. Много это или мало? На Т-34 с таким количеством топлива смело можно было проехать километров двести. Но у него экономичный дизель. Ладно, будем ехать, пока горючки хватит. Снаряды есть – в боеукладке штук тридцать. Знать бы еще, какие из них осколочные, а какие бронебойные, но увы…
   Я открыл замок пушки, посмотрел в прицел. Оптика
   классная, небось «Карл Цейс». И перископы в командирской башенке дают великолепный круговой обзор. В этом плане «тридцатьчетверка» наша уступает. В ней, как в гробу, ни черта не видно. Ездил в училище, знаю. А в бою это качество немаловажное. Ведь кто первый увидел врага, тот первый и выстрелил. Стало быть, от этого качества техники жизнь танкистов зависит.
   А вот с двигателем немцы сплоховали. Всем вроде он хорош, да бензиновый – топлива жрет много, а при попадании снаряда к тому же и горит хорошо. Впрочем, и наши танки горели не хуже. Рассказывали в училище – после попадания есть две-три секунды на то, чтобы покинуть танк. Зазеваешься – живьем сгоришь. Если пехота погибала от пуль и осколков, то танкисты – от ожогов. Вот такая грустная статистика.
   Вернулся Василий:
   – Нет вокруг никого, не слыхать.
   – Чего дальше делать будем?
   – Ты командир, тебе и решать.
   Легко сказать. У меня у самого смятение в душе. Где наши, куда пробиваться? В танке я чувствовал себя увереннее, чем пешком, привык к машине в училище и на службе. Только вопрос интересный вставал. Вот, предположим, прорвемся к своим, а они, кресты увидя, долбанут. Броня у Т-IV тонковата, тридцать миллиметров всего. Получается, как в старом кино – «Свой среди чужих, чужой среди своих», или что-то в этом роде.
   – Вась, а ты не верил, что я танк угоню!
   – Да ну тебя, командир!

Глава 2

   Я пересел в кресло стрелка-радиста, щелкнул тумблером. Зажегся желтый циферблат, из динамика сразу донеслась немецкая речь. Я покрутил ручку верньера. Треск, помехи, музыка немецкая – в основном марши. И вдруг – «От Советского информбюро…» Мы замерли, даже дышать перестали. «В ночь на четвертое июля продолжаются бои на Полоцком, Лепельском и Новгород-Волынском направлениях. Существенных изменений в положении наших войск на фронтах не произошло».
   В эфире раздался треск, зашуршало, и русская речь пропала.
   Я выключил рацию. Стоят, дерутся наши – и не очень далеко. Достав карту, посмотрел, где эти населенные пункты. Выходило – километров сто, может, немного больше. Решено, пробиваемся туда.
   – Собирай вещи, Василий!
   – Какие вещи?
   – Да шучу я.
   Я завел двигатель, прогрел его с минуту. Давление масла в норме, а на остальное можно не обращать внимания. Выжал фрикцион, включил передачу, дав газу, до упора дернул на себя правый рычаг. Танк развернулся на месте.
   Я выехал на грунтовку, повернул влево. Теперь лишь бы пушка противотанковая не попалась или другой танк. Все остальное сметем и раздавим.
   «Броня крепка и танки наши быстры…» – неожиданно запел Василий.
   – Ты лучше сядь в командирское кресло и смотри в перископ. Там повыше, видно дальше. В случае чего – упреди.
   Васька послушно перебрался в кресло.
   Я надел немецкий ребристый танковый шлем. Запах от него чужой, каким-то одеколоном пахнет. Зато голова защищена от ударов о броню, если, не ровен час, в ямку угодим.
   Солнце светило, мотор работал исправно, грунтовка бежала под гусеницы. Хорошо! Соскучился я по танку, кабы не война, так и радовался бы.
   Вдруг – толчок ногой в правое плечо.
   – Чего тебе? – закричал я Василию.
   – Дорога впереди, с немцами! – Боец сделал круглые глаза.
   – Танки есть?
   – Не, машины – здоровые такие.
   Машины нам не страшны.
   Я закрыл водительский люк. Видимость сразу упала, зато никто чужой не углядит, кто внутри.
   Теперь я увидел дорогу и сам. Наверное, это было Минское шоссе – асфальт уже разворочен гусеницами танков и другой техники.
   Я с ходу выехал на шоссе, резко дернул правый рычаг, развернулся на девяносто градусов и влился в поток. Давануть их всех, что ли? Эх, башенного стрелка бы сейчас! И – пушечкой по машинам! А кто уцелеет, того смять в лепешку и раскатать на дороге.
   Но Василий понятия не имел, как стрелять из пушки. А вести танк и одновременно стрелять физически невозможно.
   Передо мной маячил борт грузовика, на нем – непонятные значки, цифры. Ручаюсь – обозначение дивизии или полка. В крытом брезентом кузове сидели немецкие пехотинцы, зажав между ногами винтовки.
   Ехали так минут пятнадцать. Я лихорадочно соображал: что делать? Однако грузовик мигнул стоп-сигналом, снизил скорость и встал на обочине. Я обогнул его. Оказалось, остановилась вся колонна. Мне махали руками, потом регулировщик с бляхой на груди взмахнул флажком. Иди ты… знаешь куда? Я прибавил газу, и он едва успел отскочить в сторону.
   Шоссе было пустынным, и я выжимал из машины все, на что она была способна.
   Впереди на дороге показались несколько мотоциклов, стоящих поперек. Мне снова дали знак остановиться, но я с ходу смел столь незначительное для танка препятствие.
   Чего они мне машут-то? Ответ получил почти сразу, едва дорога поднялась на небольшой холм. Ни вспышки, ни грохота выстрела я не услышал, но по броне как кувалдой ударили, аж корпус содрогнулся.
   – Пушка, по нам стреляют – свои стреляют! – крикнул мне Василий.
   Не дожидаясь второго выстрела, вполне могущего стать для нас роковым, я дернул на себя левый рычаг и на полном ходу съехал с дороги, вломившись в лес. Остановился.
   – Василий! Ты живой?
   – Вроде живой, только голова гудит. Чем это они по нам шандарахнули?
   – Из пушки угостили.
   Я перелез в башню и осмотрелся в перископ. Лес вокруг, ничего не видно.
   – Василий, по-моему, пора бросать нашу повозку. Впереди наши, ежели поедем – сожгут. Сзади немцы. Похоже, мы на ничейной территории.
   Я открыл верхний люк, выглянул. Ничего опасного, одни деревья вокруг. Эх, жалко танк бросать, нашим вполне бы пригодился этот трофей. Я снял с пушки замок, размахнулся и забросил его подальше. Хотел пулемет снять, да передумал.
   – Василий, выбирайся, к своим идем.
   Мы выбрались из танка и направились вдоль шоссе по лесу.
   – Вась, к своим выйдем – не говори, что танк угнали и бросили. Не поверят, особистам сдадут.
   – Я же комсомолец, чего своим врать?
   – Ты думаешь, медаль нам дадут? К стенке поставят!
   – За что? – Глаза Василия округлились от изумления.
   – Ты на оккупированной территории, под немцем, был?
   – Ну выходит – да.
   – Вот за то и расстреляют. Скажут: диверсанты фашистские, попробуй отмойся. И придет твоей матери извещение, что сын предатель.
   – Ты чего на Советскую власть клевещешь? – вскинул голову паренек.
   – Тю-ю, Вася, ты, никак, сдурел?
   Василий обидчиво поджал губы и замолчал. Вот навязался на мою шею. Ведь сдаст по своей наивности особисту, с потрохами сдаст. А если меня в кутузку посадят, так ведь и его тоже.
   – Ты коммунист? – вдруг неожиданно спросил Василий.
   – И не был никогда.
   Василий растерянно глядел то на меня, то в сторону нашей передовой, не зная, что сказать.
   Совсем недалеко простучала очередь.
   – Вася, ложись, дальше – ползком, если не хочешь пулю схлопотать от своих.
   Мы поползли. Сыровата землица после вечернего дождя. Одежда на груди, животе и ногах сразу испачкалась. Но лучше быть грязным, чем мертвым.
   Мы подобрались вплотную к позициям, слышалась русская речь. Василий попытался привстать, но я ухватил его за гимнастерку и дернул вниз:
   – Жить надоело?
   Повернул голову в сторону позиций, крикнул:
   – Свои, не стреляйте!
   – Вставай и с поднятыми руками – сюда.
   Мы оба встали и пошли вперед.
   Справа от дороги стояла пушечка-сорокапятка, невдалеке – окопчик со стоящим на бруствере пулеметом «максим». Я такой только в музее видел. И это все силы? Ведь перед ними, за пригорком, машин полно с солдатами, транспортеров с пушками. Одной пушечкой и пулеметом такую силу не удержать.
   – Кто такие? – строго спросил сержант c треугольниками в петлицах.
   – К своим выходим.
   – Документы.
   Василий достал из кармана гимнастерки клеенчатый пакет, развернул и протянул красноармейскую книжку. Сержант просмотрел ее, вернул.
   – Иди к пулемету, патроны в ленту снаряжать будешь.
   Потом перевел взгляд на меня.
   – А у меня документов нет, сгорели, – соврал я. – В Оршу к родственникам ездил, под бомбежку попал. Теперь ни вещей нет, ни документов.
   – Так. – Сержант посуровел лицом. – А как же вы через немецкие порядки прошли?
   – Так леском. Немцы только на шоссе. Машин с солдатами там полно, тягачи с пушками.
   – Эка! Танк немецкий на нас вышел, мы его стрельнули, так он с дороги в кювет и свалился, – похвастал сержант. – Надо бы тебя в тыл отправить, пусть разберутся – кто такой, да людей свободных нет. Иди в окопчик, посиди пока там.
   Ну, в окопчик так в окопчик. Теперь уже самовольно в тыл уйти не могу, подумают – сбежал.
   Нашел окопчик – мелковатый, залез в него, присел на корточки. Мне бы сейчас в действующую армию, взводом танковым командовать, а я здесь сижу. Несправедливо. Военному делу я обучен, в армии служил. Знаю, может быть, поболее, чем командиры полков в тысяча девятьсот сорок первом году, а сижу, как заяц в норе.
   Солнце пригревало, и я незаметно придремал.
   А проснулся от разрывов снарядов. По позициям артиллеристов немцы лупили из гаубиц. Бойцы попрятались от осколков. Перед пулеметным гнездом с «максимом» взорвался снаряд, затем с небольшим перелетом – другой. В вилку берут, следующий снаряд будет точно по позиции.
   – Васька, убегай! – привстал я из окопа.
   Но Василий или не расслышал меня, или побоялся из окопа выбираться. И следующим снарядом позицию пулеметчиков разворотило.
   Когда взрывы прекратились, я поднял голову и осмотрелся. Вся поляна была изрыта воронками. Пулемета не было видно, а пушечка стояла, и вокруг нее уже суетились два бойца.
   Я бегом добрался до нее.
   – Немцы пошли, а нас только двое осталось, помогай, –
   прохрипел сержант. Лицо у него после обстрела было грязным, в земле, так что узнал я его не сразу.
   Из-за взгорка выходила цепь немецких пехотинцев.
   Пушечка звонко выстрелила, подпрыгнула. Больно уж маловата, и ущерб от разрыва снаряда был невелик, только немцы залегли.
   – Где войска-то, сержант?
   – Да хрен их знает. Командир сказал – до обеда продержись, а там наши подойдут, да, видно, завязли на Лепеле. Тащи ящик со снарядами, немцы зашевелились.
   Пригибаясь, я отбежал к мелкому окопу, в котором лежали снарядные ящики, схватил один и – бегом к пушке. Сержант навел пушку и выстрелил – раз, второй, третий…
   – Снаряды давай!
   Я принес ящик, затем второй… Стрельба продолжалась.
   – Сержант, там всего два ящика осталось.
   – Твою мать! И наших нет… Эх, пулемет бы сейчас.
   – Слушай, сержант. Я кадровый командир, танкист, в отпуске был. Танк, по которому ты стрелял, я с Василием у немцев угнал. И не подбил ты его, я сам в лес съехал. Давай я к нему вернусь. Как полезут немцы, я из танка их и шарахну, а потом и гусеницами можно подавить. Только ты по мне не стрельни.
   Сержант слушал меня, широко раскрыв от удивления глаза и недоверчиво покачивая головой.
   – Ты не контуженный, часом?
   – Хочешь – верь, не хочешь – не верь. Только что ты теряешь? Я не твой подчиненный, а приказ тебе был – продержаться до подхода наших.
   – Иди тогда.
   Я побежал к лесной опушке и – по лесу – вдоль шоссе. С собой прихватил пистолет – кто его знает, может немцы уже до танка добрались. Нет, вот он стоит, как мы с Васькой его и оставили – люки открыты. Черт! Я же замок от пушки снял и забросил. Припомнить бы только – куда? Так, надо повторить последние действия: снял замок, высунулся из люка, размахнулся и швырнул его в кусты. Значит, искать надо в тех кустах.
   Я бросился к зарослям, встал на четвереньки и руками стал обшаривать высокую траву и землю под кустами. Да где же он? Я аж вспотел от напряжения. Пальцы наткнулись на
   металл. Нашел! Правда, грязноват. Ничего, в танке ветошь есть, оботру.
   Я взобрался в башню, обтер ветошью замок, поставил его в казенник, попробовал закрыть и открыть. Работает. Вытащил из боеукладки снаряд, загнал в ствол, проверил – заряжена ли лента в спаренный с пушкой пулемет. Вот теперь я к бою готов. Плохо только, что один и помочь некому. Мне бы сюда механика-водителя, дали бы немцам жару. Гусеницами, огнем и маневром можно было бы значительно проредить немецкие цепи.
   Я выбрался из танка и, прячась за деревьями, вышел к дороге. Немцы были от меня метрах в двухстах – явно готовились к атаке. Как поднимутся, выведу танк и – прямой наводкой из пушки. Помнить только надо, что на дорогу выезжать нельзя, иначе помешаю стрельбе сержанта.
   Ну вот, дождался. Немцы поднялись и пошли в атаку. И мне пора.
   Я залез в танк, закрыл люк, завел мотор, развернулся на месте и вывел его к дороге. Двигатель глушить не стал – перебрался в башню, сел на место командира и приник к прицелу. Близко они, в прицел даже пуговицы разглядеть можно.
   – Огонь! – скомандовал я себе и нажал на педаль спуска. Выстрел! Я соскочил с кресла, схватил новый снаряд, загнал в ствол. Прицелился… Выстрел!
   Немцы явно растерялись, залегли. И было от чего. Из леса выползает немецкий танк и начинает стрельбу по своим же.
   С немецкой позиции выстрелили вверх зеленой ракетой, явно пытаясь привлечь мое внимание – мы же свои, куда же ты, мол, стреляешь. Я же прошелся по залегшим цепям из спаренного с пушкой пулемета. Щедро прошелся, на всю ленту. Затем открыл люк и выбросил снарядные гильзы, что путались под ногами. Ничего, сержант, мы еще повоюем.
   Пересел на место водителя, решив пройтись по немецким позициям и гусеницами додавить живых. Но не успел включить передачу, как раздался мощный удар в корму и двигатель заглох. Удар был настолько силен, что на мгновение я потерял сознание.
   Очнулся быстро. Из моторного отсека валил дым, потрескивало разгорающееся пламя. «Надо убираться из танка, пока не сгорел», – подумал я.
   Открыл люк механика-водителя и стал выбираться. Получалось неуклюже, ноги почему-то плохо слушались.
   Перевалившись через броню, я упал на землю и пополз в
   лес. Надо убраться от танка подальше. Когда огонь доберется до снарядов, рванет сильно.
   Я отполз подальше и только лишь под прикрытием деревьев встал. Ноги уже держали лучше, однако голова немного кружилась. «Здорово долбануло, но уже и то хорошо, что живой остался», – подумал я.
   Хватаясь за стволы деревьев, чтобы не упасть от головокружения, я направился на позицию артиллеристов. Ну и сволочь же сержант, влепил все-таки снаряд в корму, хотя я его и предупреждал.
   Я добрался до опушки, вышел из леса.
   Рядом с сорокапяткой стояли два наших танка – Т-34 и КВ.
   Увидев меня, сержант бросился навстречу:
   – Ты ранен?
   – Да вроде нет, голова только кружится.
   – А из носа кровь чего идет?
   Я вытер нос рукой – на ладони была кровь.
   – Ты чего мне в корму снаряд вогнал? Без малого не убил.
   – Прости, друг, то не я. Танки на подмогу подошли. Я и рта открыть не успел, как они выстрелили. Как же, немец к ним кормой стоит, где броня потоньше. Разве можно упустить такую удачу? Я уж их сразу обматерил, да поздно было. Знаешь что, ступай-ка ты в тыл. Вижу я – человек ты свой, а что документов нет, так не у тебя одного сейчас. Отлежаться тебе надо, да и обмундирование сменить, – сержант посмотрел на меня жалостливо, – одежа какая-то на тебе странная, совсем не военная.
   Наверное, и в самом деле видок у меня был еще тот. Одежда в грязи, лицо в копоти от пороха и в крови.
   Я поплелся по дороге с холма в тыл. Настроение было – хуже некуда. Василий погиб, мне эти неумехи не только не дали фашистов добить, но и ни за понюх табака самого чуть в танке не сожгли. Распирала досада, горечь саднила горло. Чувствовал бы себя получше – набил бы морду танкистам. Сами бы подумали: ну какой дурак к позициям врага задом встанет?
   Однако, когда прошел километра два, мне стало немного полегче – втянулся.
   Навстречу мне из-за поворота выехала колонна мотоциклистов. Передний мотоцикл, немного не доезжая до меня, остановился. Сидевший в коляске – судя по знакам отличия и планшету на боку офицер – спросил:
   – Откуда следуешь, товарищ?
   – А вы кто будете? – задал я встречный вопрос, не забывая о бдительности.
   Он внимательно оглядел меня. Видно, мой внешний вид с явными отметинами боя вызвал доверие, и он понимающе кивнул.
   – Я ротный. Где-то здесь расположение артбатареи должно быть.
   – Вон там позиции, – махнул я рукой назад. – Километра через два, не заблудитесь – там два танка стоят и пушка. Тяжко хлопцам сейчас – немцы наседают, мало наших в строю осталось. А на это не смотри, – я тронул рукой одежду, – по случаю здесь, потому и выхожу на сборный пункт.
   – Ну, бывай.
   Мотоциклист дал газу, и за ним устремилась вся колонна, обдав меня пылью и запахом бензина.
   Я отправился дальше и, пройдя еще около часа, наткнулся на пост на дороге.
   – Стоять! Кто такой?
   – Свой, русский, из Орши иду.
   – Документы.
   – Нету, сгорели.
   – Еще один погорелец.
   Вдали с оставленных мною позиций артиллеристов послышались выстрелы пушек, а потом – частые разрывы снарядов. Похоже, немцы накрыли позиции интенсивным огнем. Как там сержант? Уцелел ли?
   За разрывами мы не услышали рева самолетных двигателей. Просто из-за леса, на малой высоте вынырнули две тени и пронеслись над нами. Самолеты выписали в небе полукруг и вернулись.
   – Ложись! – заорал я и упал.
   Один из самолетов сбросил бомбу. Она рванула метрах в пятидесяти от нас, взметнув комья земли и подняв пыль. Я откашлялся, осмотрелся. Самолетов видно не было.
   Мы поднялись с земли.
   – А где же старшина? – растерянно озирался боец.
   Сбоку от дороги зияла воронка, а поодаль были видны
   разбросанные фрагменты тел.
   – Накрылся твой старшина.
   Боец явно растерялся. Понятное дело – рядовой, привык подчиняться приказам. А нет команды – и не знает, что дальше делать.
   – Своих ищи – ну, в крайнем случае, на сборный пункт иди.
   – Ага, ага, – закивал боец, – есть сборный пункт. Мы же туда задержанных отправляли. Ну там – отставших или уцелевших из разных частей.
   – Далеко ли?
   – Рядом, за тем пригорком деревня, в ней и сборный пункт.
   – Тогда пошли.
   Метров через триста, за поворотом дороги, мы наткнулись на брошенный прямо посреди дороги грузовичок. Дверцы распахнуты настежь, машина с виду цела.
   – Эй, есть кто живой? – закричал я.
   Неужели испугались самолетов да сбежали?
   Я залез в кабину. Ключ зажигания в замке.
   – Не балуй, чужая ведь машина. – Боец боязливо оглядывался по сторонам.
   – А где ты водителя видишь? Немцам ее оставить хочешь? Лучше я поеду, чем пешком идти.
   – Умеешь разве?
   Я поворочал рычагом коробки, нащупывая нейтраль. Повернул ключ – шевельнулись стрелки на приборах, но дальше ключ не поворачивался. Где же у полуторки стартер? Я перевел взгляд вниз. Так, обычные три педали – сцепление, тормоз, газ. А рядом еще одна, круглая, как цилиндр. Я нажал ее. Взвыл стартер, и мотор завелся. Тьфу ты, а все современное образование виновато. Привык, что у машин стартер ключом зажигания пускается, только у некоторых гламурных моделей – кнопкой «Старт». Ближе к народу надо быть.
   – Так ты со мной едешь или пешком идешь?
   Боец молча забрался в кузов, хотя в кабине место рядом с водителем было свободно.
   – Поехали! – крикнул он сверху.
   Ну, поехали. Я тронул машину. Эбонитовый четырехспицевый руль тугой, но машина шла послушно.
   Мы взобрались на пригорок. А за ним деревушка темнела, перед нею – сборный лагерь. У дороги стоял стол, на обочине сидело с полсотни мужчин – в форме и без, кое-кто из них – с винтовками.
   Увидев нашу машину, на дорогу выбежал сержант:
   – Стой!
   Я затормозил полуторку.
   – Куда едешь?
   – К передовой.
   – Слушай, здесь недалеко наша часть. Подбрось бойцов.
   – Садитесь, мне все равно в ту сторону.
   – Кривохатько, сажай людей.
   К машине подбежали полтора десятка парней и мужчин, залезли в кузов. В кабину степенно уселся усатый сержант, держа в руках кирзовую сумку с документами.
   – Поехали.
   Я тронул машину. Дорога еще не была разбита колоннами танков, и потому ехать было легко.
   Километров через пять из кустов на дорогу выскочил боец в расстегнутой гимнастерке и без винтовки:
   – Стой! Вы куда претесь! Немцы впереди – танки прорвались!
   Я вопросительно посмотрел на сержанта. Он тут старший, в кузове его бойцы. Хотя какие они бойцы – новобранцы в большинстве своем, многие в гражданской одежде еще, без красноармейских книжек, без оружия, необученные.
   Сержант колебался недолго:
   – Откуда тут немцам взяться? Поехали!
   Я-то поехал, однако внимательно смотрел по сторонам и вперед.
   Не соврал боец. Едва мы миновали чахлую рощицу, как впереди на дороге показался танк. Шел он нам навстречу. В глаза бросились его угловатые контуры. «Не наш», – екнуло сердце.
   Я вдавил тормоз в пол.
   – Эй, не дрова везешь! – послышалось из кузова.
   И тут танк выстрелил. Скорее всего – с ходу, потому что промазал по неподвижной машине. Снаряд его рванул немного правее машины, на обочине. Парни, как горох, посыпались из кузова и – в обе стороны от дороги.
   Я распахнул дверцу и кинулся в рощицу. Усатый сержант, бросив в кабине сумку с документами, побежал в другую сторону.
   Рядом со мной оказался боец из заслона. Его винтовка с примкнутым штыком мешала бежать, цепляясь за кусты и ветки деревьев.
   Танк выстрелил еще раз, и полуторка вспыхнула.
   Танк принялся прочесывать пулеметным огнем обочины и рощицу. Пули так и чмокали по стволам деревьев.
   – Ложись, пока не зацепило.
   Я свалился на землю, рядом упал боец.
   Рев танкового мотора приближался, и среди редких деревьев показалась его серая туша. Неожиданно грянул взрыв. Гусеница танка слетела, и он крутанулся на месте. Из моторного отсека повалил дым.
   «На мине подорвался», – догадался я. Откуда она взялась – неизвестно, но это здорово нам помогло. Только потом пришло осознание, что если бы мы проехали еще немного, подорвались бы сами.
   Люки танка распахнулись, и из машины стал выбираться экипаж.
   – Чего лежишь, стреляй!
   Боец передернул затвор, прицелился, выстрелил. Мимо. Эх, чему их только учили. Здесь же и сотни метров не будет.
   – Дай сюда винтовку!
   – Никак нельзя – табельное оружие, на мне числится.
   – Сейчас немцы тебе покажут, как стрелять надо. Очухаются только.
   Боец с явной неохотой подтолкнул ко мне винтовку. Давно я не держал в руках трехлинейку. Прицелился, задержал дыхание, подвел мушку к спине немца и плавно выжал спуск. Бах! Винтовка ощутимо ударила в плечо. Но немец завалился вбок.
   Трое из экипажа забежали за танк и стали стрелять в нашу сторону из пистолетов. Ага! Не успели снять с танка пулемет – уже легче. Однако их трое, а винтовка у нас одна. Но и за танком они долго не усидят.
   Танк дымил все сильнее, и вскоре из жалюзей моторного отсека, а затем и из открытых люков полыхнуло пламя. Буквально через минуту, а то и ранее рванет боекомплект. Любой танкист это понимает. Знали это и немцы. Вот один из них бросился вдоль дороги назад – в сторону, откуда появился танк. Его черный комбинезон мелькнул настолько быстро, что я и на мушку поймать его не успел.
   Я взял прицел чуть выше дороги и левее танка. И как только из-за танка мелькнул танкист, нажал спуск. Убить – не убил, но в ногу ранил. Немец упал и начал что-то кричать своим.
   Из-за танка выбежал последний танкист, схватил упавшего поперек груди и потащил в сторону. Я выстрелил, и одновременно с той стороны дороги хлопнул негромкий выстрел.
   И в это время танк взорвался. Сначала из люков вырвался факел пламени, потом сорвало башню и раскатисто ахнуло. Во все стороны полетели какие-то куски.
   Я ткнулся носом в землю. Когда поднял голову, оставшийся в живых танкист убегал по дороге. Я передернул затвор, прицелился, нажал спуск. Но вместо выстрела раздался лишь щелчок.
   – Патроны дай, – повернулся я к бойцу.
   – Нету, у меня всего пять патронов было.
   – Тьфу ты, держи свою винтовку.
   Я встал и направился к танку. Он жарко горел – так, что подойти близко было нельзя. Высокая температура обжигала лицо. Да и к чему мне этот железный хлам? Меня интересовали убитые танкисты. При них должны были быть пистолеты. А еще – карты.
   Пистолеты были – я забрал оба и сунул себе за пояс. А вот карт не оказалось. Небось сгорели в танке.
   Я оглянулся на обочину дороги.
   – Эй, остался кто живой? Выходи.
   Держа в руке наган, на дорогу вышел усатый сержант, и за ним – несколько парней.
   – Ты в танкиста стрелял? – спросил я его.
   Сержант кивнул.
   – Молодец, здорово помог.
   – А, так это ты с той стороны стрелял? – Сержант посмотрел на мои пустые руки. – А из чего?
   – У бойца винтовку взял, только патронов в ней больше нет. Что делать будем?
   – Пешком пойдем.
   – Куда? Похоже, немцы впереди.
   Я с сожалением посмотрел на чадившую полуторку.
   – Ёк-макарёк, документы-то сгорели! – огорчился сержант.
   – Хорошо, что сам живой остался, а документы по новой выпишут.
   Собралось всего человек восемь. Остальные или были убиты, или просто разбежались.
   – Ну, сержант, ты главный – решай.
   – Назад идем, к нашим.
   – Тогда нечего стоять, пошли.
   И мы пошли назад.
   Топали часа два. Пришли на место, откуда я брал людей в кузов полуторки, а там пусто.
   – Сержант, может, место не то?
   – Как не то, я сам под тем деревом сидел. – Сержант показал рукой.
   Да, место и в самом деле то – трава помята, обрывки бумаги валяются. А вокруг – пусто, даже спросить не у кого, куда люди делись.
   Озадаченный сержант раздумывал, как поступить.
   Вдали послышался шум моторов. Наученные горьким опытом, мы бросились в лес. Но это были наши танки – БТ и Т-26. На узких гусеницах, со слабым бронированием и маломощной пушкой они на равных могли сражаться только с немецкими Т-I и Т-II. Тоже довольно старые конструкции – еще из тех времен, когда военным казалось, что для танка главное – скорость. Война быстро показала ошибочность такого мнения. Причем так заблуждались не только наши военные – немцы тоже.
   Главный немецкий танковый теоретик Гейнц Гудериан, создавший концепцию танковых ударов, массированным бронированным кулаком проламывавших оборону противника, также делал упор на скорость, не забывая, впрочем, о броне, а главное – об управлении боевыми действиями. Надо отдать ему должное: для эффективных и согласованных действий танковыми клиньями он добился оснащения всех бронированных машин рациями. У нас же в это время рации были большой редкостью – даже танки командиров рот их не имели, и сигналы подавались флажками. Ну, как во флоте, ей-богу. Правда, перед самой войной наши конструкторы смогли создать два современных танка – Т-34 и КВ, которые удачно сочетали высокую огневую мощь, толстую броню с рациональными углами наклона броневых листов и скорость. Каждое из этих качеств было крайне необходимо танку на поле боя. Немцы немного опоздали и, лишь столкнувшись в первые дни войны с редкими еще нашими новыми танками, спешно создали средний танк Т-V «Пантера» и тяжелый танк Т-VI «Тигр». Но это будет уже потом, в 1943 году.
   Увидев наши танки и разглядев красные звезды на башнях, все высыпали из леса и сгрудились у дороги.
   Передний танк остановился, башенный люк откинулся, и вылез пропыленный донельзя танкист. Особенно это стало видно, когда он поднял очки-консервы – вокруг глаз выделялись светлые круги.
   – На Сафоново прямо?
   – Да! – Я махнул рукой в сторону Сафонова.
   – Немцев не видели?
   – Двигайся прямо – сам их увидишь.
   Танкист засмеялся и нырнул в люк.
   Танки тронулись, мимо нас прогрохотала колонна, осела пыль.
   – Эх, надо было узнать, далеко ли до наших, – запоздало спохватился сержант.
   Он подошел ко мне:
   – Ты, я смотрю, постарше этих пацанов будешь да стреляешь метко. Ты партийный?
   – Нет, сержант.
   – Хм, плохо. Тогда сдай оружие.
   – Один пистолет отдам, а второй – уж извини. Мы на войне, и немец спрашивать не будет, партийный я или нет, – он стрелять будет.
   Я достал из-за пояса и протянул ему «Люгер-08». Сержант повертел его в руках:
   – Он заряжен?
   Я оттянул мотыль затвора чуть назад. Показался край гильзы.
   – Заряжен, потому – поосторожнее с ним. Поставь на предохранитель, как у меня.
   На своем пистолете я показал, как это сделать.
   – Пошли, сержант, а то немцев здесь дождемся.
   Сержант зычным командирским голосом крикнул:
   – Кончай отдыхать, пешком – марш!
   Старая закалка, наверное, из старослужащих.
   Парни устало побрели по дороге. Сержант шел впереди, я замыкал нашу маленькую колонну.
   Над нами пролетели немецкие пикировщики Ю-87, не обратив на нашу группу никакого внимания. Далеко впереди они снизились и начали бомбить кого-то невидимого на дороге.
   – Да где же наши-то самолеты, чего сталинских соколов не видно? – с огорчением спросил один из парней.
   Странновато было мне, знавшему из истории про сталинские репрессии, лагеря, массовые чистки среди командирского состава армии перед самой войной, слышать эти слова. И вообще, я чувствовал себя здесь, в этом времени, неуютно, одиноко. Нет друзей-товарищей, нет дома, нет работы – даже документов нет. На каждом КПП надо врать, что документы сгорели. А если дело дойдет до проверки в НКВД? Окажется, что я нигде не числюсь, не прописан. Стало быть, немецкий шпион или диверсант. А во время войны с такими разговор короткий – к стенке. Поэтому в отличие от других парней-
   новобранцев, которые переживали за судьбу Родины, я еще и морально был подавлен, чувствовал свою ущербность и уязвимость.
   И был еще один момент, который меня напрягал – даже унижал. Я, старший лейтенант, танкист, вполне способный громить врага на Т-34 или КВ, бегаю пешком, в цивильной одежде и без оружия. Не считать же оружием трофейный немецкий «парабеллум»? А как мне попасть в действующую воинскую часть? Кто меня к танку подпустит?
   Мы шли по дороге к Вязьме, а немцы впереди на «юнкерсах» продолжали смертельную карусель. Через полчаса, израсходовав запас бомб, пикировщики пролетели над нами на запад. И лишь часа через два, взобравшись на очередной холмик, мы увидели страшную картину.
   Вся дорога была запружена разбитой техникой. Чадили и догорали грузовики, были перевернуты два легких броневичка. Но самое страшное – повсюду, на дороге, справа и слева на обочине ее лежали убитые бойцы. Такой жути мне видеть еще не приходилось.
   Все застыли в оцепенении, пораженные увиденным.
   – Есть кто живой? – прокричал сержант.
   Тишина в ответ. И запах – горелого дерева, металла, человеческой плоти.
   – Товарищ сержант, надо бы по машинам пройтись. Оружие подобрать, а повезет – так и харчами поживиться, – заметил я.
   Реакция сержанта была неожиданной. Он схватился за кобуру, вытащил «наган»:
   – Мародерствовать вздумал? Застрелю!
   – Сержант! Ты о живых подумай! Под твоим началом команда, врученная тебе на попечение. Оружия у них нет, в форму не одеты, а документы ты по оплошности в грузовике бросил, и они сгорели. Сколько человек из полутора десятков ты на сборный пункт приведешь? А немцы ежели прорвутся? У твоих парней даже винтовок нет.
   Сержант оторопел от моей гневной тирады:
   – Ну, ты это – не встревай, не указывай командиру.
   – Тогда сам распоряжайся, а «наганом» передо мной больше не размахивай – пуганый уже.
   Сержант покраснел и убрал «наган» в кобуру.
   – Бойцы, слушай мою команду! Идем вдоль колонны – пятеро слева, пятеро справа. Подбирайте себе оружие, а если провиант найдете – шумните.
   Сержант отобрал себе четверых и махнул мне рукой – а с этими ты пойдешь.
   Оглядываясь и озираясь, мы пошли вдоль разбомбленной колонны.
   Первая машина сгорела дотла, и мы ее миновали, не останавливаясь. Вторая была изрешечена осколками. На пассажирском месте сидел, откинувшись на спинку, убитый капитан. Дверца машины была распахнута настежь.
   Я достал из нагрудного кармана документы убитого офицера, раскрыл: «Седьмой механизированный корпус, четырнадцатая танковая дивизия, девятый мотоциклетный полк». М-да, мало что от полка осталось.
   Я сунул документы капитана себе в карман. По-хорошему, надо бы у убитых собрать документы, нашим потом отдать. Но этим, так же как и захоронением павших, должны заниматься похоронные команды. Существуют такие подразделения в каждой армии, только вот где они?
   Стоявший рядом со мной белобрысый паренек тронул меня за руку:
   – Не боишься мертвяков? Вот я – до ужаса.
   – Привыкай, парень. Живых бояться надо.
   Я заглянул в кузов машины – пусто, одни лавки. Видимо, машина везла пехоту и, увидев самолеты, бойцы повыпрыгивали из кузова.
   У следующего грузовика уже стояла группа новобранцев и сержант, и я прошел мимо – к другому – cумки с противогазами, почти весь кузов. Не иначе, грузовичок отделения химзащиты.
   Один из моих парней подобрал винтовку, что лежала рядом с убитым бойцом.
   – Пояс сними с подсумками, – посоветовал я.
   Парень отрицательно покачал головой. Боится с мертвого
   снимать.
   Машин через пять мы наткнулись на грузовик с жестяной будкой. Я распахнул дверцу – да не иначе старшина вез со склада провиант и обмундирование. Вот удача!
   – Сержант! Иди, полюбуйся!
   Усатый сержант подошел вразвалочку и заглянул внутрь фургона:
   – Ох, ети его мать! Богатство-то какое. Хлопцы, переодевайтесь.
   Каждый подобрал под себя гимнастерку, брюки, ремень и пилотку. Вот только обуви не было, остались в своих туфлях.
   Команда приобрела военный вид. Мы наелись тушенки с перловой кашей.
   – Нельзя такое богатство бросать, – сокрушался сержант, – надо хотя бы харчи забрать.
   Мы завязали у гимнастерок рукава и сгрузили туда по ящику тушенки. Сержант вручил каждому по поклаже.
   – Смотри, не вздумай бросить, – предупредил он каждого.
   Собрали оружие у убитых, коего валялось предостаточно. Я не побрезговал снять ремень с подсумками у бойца с размозженной головой. Ну не в руках же патроны носить.
   Надев форму, я почувствовал себя увереннее. Сержант же, оглядев воинство, недовольно поморщился. Гимнастерки топорщатся сзади – парни явно раньше не служили. И только на самом сержанте и на мне форма сидела как влитая.
   – Сыты, одеты, тогда – марш вперед!
   Мы дошли до хвоста колонны. Я обернулся. Это же сколько техники разбитой, сколько молодых парней полегло, так и не успев нанести урон врагу! Горько было на все это смотреть.
   Дальше шли в тягостном молчании. Увиденное сильно потрясло всех. Что говорить о молодых, когда и я, и сержант – оба были удручены. За полчаса, а может, и меньше, немецкие «лаптежники» без единой для себя потери разгромили целый батальон, а может, и полк. Почему зенитки не сопровождали колонну? Где наши истребители? Ведь я же ясно видел, что у тихоходных пикировщиков не было истребителей сопровождения.
   Вопросы остались без ответов.
   Пустынно на дороге. От приближающихся немцев население в страхе бежало – это понятно. Но почему наших войск не видно?
   В надвигающихся сумерках мы вошли в покинутую жителями деревню.
   – Все, привал и ночлег. Можно оправиться, – по-солдафонски скомандовал сержант.
   Мы набились в одну большую избу, с облегчением сбросили с плеч узлы с тушенкой и повалились на пол.
   – Тебя как звать-то? – подошел ко мне сержант.
   – Сергей Колесников.
   – Ставлю тебя, Колесников, часовым. На ребят надежды нет – уснуть могут. Через четыре часа сменю.
   Делать нечего, приказы не обсуждаются.
   Я взял винтовку и вышел во двор. Стемнело, на небе появились звезды. Я поглядывал на часы. Ничего, вот подойдет смена, тоже отосплюсь.
   С дальней стороны деревни послышался гул моторов многих машин, затем стал виден свет фар.
   Вбежав в избу, я разбудил сержанта.
   – Вставай, тревога! Сюда направляется колонна техники, похоже, с танками. Чьи они, пока непонятно.
   – Понял. Всем подъем!
   Хлопцы проснулись и стали медленно одеваться. Эх, вас бы в мирное время в армейскую казарму. Командир отделения живо научил бы вас одеваться или раздеваться, пока спичка горит.
   – Живее, коли жить хотите!
   Разобрав оружие и подхватив гимнастерки с провиантом, все вышли во двор. Фары светили значительно ближе, а рев моторов давил на уши.
   – Быстро всем в лес! Потом разберемся – наши это или немцы.
   Подгонять никого не пришлось, все перебежали дорогу и укрылись в рощице.
   Колонна зашла в деревню и встала. Была она смешанной – танки, бронеавтомобили, мотоциклы с колясками и без, грузовики. Фары погасли, моторы заглохли. Стала слышна русская речь, матерок. Наши! Сержант скомандовал выходить.
   Мы построились между колонной и рощей.
   Сержант ушел разыскивать начальство. Через четверть часа вернулся с командиром – это было сразу видно по болтающейся планшетке. Ни звания на петлицах, ни лица мы в темноте не разглядели.
   – Зачисляю вас в свою бригаду. Завтра оформим приказом и поставим на довольствие. Командиром отделения назначаю сержанта Кривохатько.
   – Слушаюсь, товарищ комбриг! – вытянулся молодцевато наш усатый сержант.
   Комбриг повернулся и ушел.
   – Вольно, разрешаю продолжить отдых. Утром сообщу новые указания.
   Сунулись мы было в обжитую нами избу, да не тут-то было. Она уже было занята – здесь расположился штаб бри-
   гады. Так и улеглись в рощице, поскольку все остальные немногие избы тоже оказались заняты.
   Утром мы умылись из колодезного ведра и съели по банке тушенки. Хорошо, вчера не бросили в избе впопыхах.
   Сержант обгрызенным карандашиком переписал наши данные – фамилию, имя, отчество, год рождения и так далее, и ушел в штаб. Вернувшись, довольно доложил:
   – Все, мы зачислены в бригаду и поставлены на довольствие.
   – Товарищ сержант, – обратился к нему белобрысый парень из нашей группы, – мы сейчас что – на немцев пойдем?
   – Будет приказ – пойдем. А сейчас приведите себя в порядок.
   Указание «ценное», если учесть, что у нас нет ни подворотничков, ни белого материала для них; ниток и иголок нет тоже.
   Мы встали, отряхнули пыль. Я проверил винтовку – ствол вычищен, затвор смазан, патроны в магазине есть. Конечно, хорошо бы ее пристрелять, но не время.
   – По машинам! – послышался приказ.
   Сержант подхватился и убежал к штабу. Через несколько минут он вернулся:
   – Наше место в конце колонны, на предпоследней машине. Бегом – марш!
   Сам побежал впереди, мы – за ним.
   Водители уже завели моторы, и колонна с минуты на минуту должна была отправиться.
   Мы нашли наш грузовик «ЗИС-5», залезли в кузов, и колонна тронулась.
   За время движения мы несколько раз останавливались, потом снова ехали… Когда мы в очередной раз остановились, прозвучала команда: «Покинуть машины! Строиться!»
   Мы выстроились рядом с грузовиком. Сержант убежал за указаниями. Вернувшись, приказал:
   – Пехота – на танки. Пойдем поддерживать наших.
   Разбившись по пять человек, мы взобрались на танки.
   Мне повезло – я устроился за башней Т-34, а не БТ или Т-26.
   Танки взревели, дернулись и стали сползать с дороги, разворачиваясь в боевой порядок. Сколько я ни глядел, заметить линию окопов или траншеи не мог. Лишь впереди слышалась стрельба.
   Поле было неровным, танки трясло, раскачивало, и удержаться на броне было непросто.
   По броне танка, высекая искры, ударила пулеметная очередь. Бойцы спрыгнули с танка и побежали, укрываясь за ним. Я же остался за башней. Зачем бежать, когда можно ехать, к тому же отсюда и видно лучше.
   Далеко впереди и несколько правее нашего курса, у кустов, я увидел вспышку огня, раздался звук пушечного выстрела. Да это же пушка замаскированная!
   Прикладом винтовки я постучал по башне. Приоткрылся люк, выглянул чумазый танкист.
   – Чего тебе, пехота?
   – Пушка за кустом.
   Я показал рукой.
   – Ага, молодец – щас мы ее…
   Танкист нырнул в люк. Танк сделал короткую остановку, повернул башню по направлению к кустам и выстрелил. Раздался взрыв, от кустов полетели комья земли, и нашим глазам открылась перевернутая пушка.
   Немцы поливали редкие наступающие цепи красноармейцев из пулеметов. Периодически пули стучали и по броне танка.
   Неожиданно раздался сильный удар по танку, причем довольно резкий – такой силы, что меня сбросило с кормы на землю. Отплевавшись от попавшей в рот земли и протерев глаза от пыли, я увидел, как танкисты покидают подбитый танк через нижний люк. Сначала выбрался один, изнутри показались ноги другого. Выбравшийся на землю танкист стал подтягивать товарища за ноги из люка. По тому, что второй танкист не шевелился и не делал попыток самостоятельно выбраться, я понял, что из танка вытаскивают раненого или убитого. Танк с виду был цел – нигде ни огня, ни дыма.
   Из всего экипажа двое были невредимы, а двое других лежали неподвижно, в крови; комбинезоны их были разорваны.
   – Эй, пехота, помоги ребят от танка оттащить.
   Мы втроем перенесли тела метров на пятьдесят от танка, пользуясь его неподвижной махиной как укрытием.
   Танкисты горестно смотрели на застывшую машину.
   – Сейчас рванет, – процедил один из них.
   – Чего ему рваться, если даже дыма нет, – мрачно возразил я ему.
   Я подполз к танку. На башне слева зияла дыра в кулак. Так вот куда немец угодил!
   Я оглянулся. Сзади короткими перебежками продвигались вперед наши отставшие пехотные цепи.
   – А… а… а!.. – слышался крик.
   Мимо танка, с пистолетом в руке, тяжело дыша, пробежал командир.
   – Встать, за мной! Всем вперед, в атаку – за Родину, за Сталина!
   Танкисты махали мне руками и кричали в два голоса, перебивая друг друга:
   – Пехота, отойди от танка, сейчас рванет!
   – С чего бы ему рвануть? Даже дыма нет! Сейчас посмотрю, что с ним! – крикнул я в ответ.
   Я зашел с кормы, прополз до нижнего люка, забрался в танк и начал осматриваться. Серьезных повреждений у танка я на первый взгляд не заметил. Заглянул в башню: броня с внутренней стороны башни была повреждена, раскрошилась, лежали осколки брони, сиденье командира все в крови. От удара крепкая броня крошится, поражая осколками танкистов и материальную часть. Позже, после войны, бронезащиту танков будут делать из нескольких слоев – прочного наружного и вязкого внутреннего. А пока шансов выжить в подобной ситуации у находящихся в башне наводчика и заряжающего мало.
   Ветошью, что применялась для протирки снарядов, я вытер сиденье командира и уселся поудобнее. Приник к окуляру прицела: где-то должна быть та пушка, что стреляла по танку. Я внимательно, метр за метром, изучал местность. Черт, хорошо замаскировались! Если бы не их выстрел, издалека и не увидеть бы. Но вырвавшийся из ствола пушки огонь и поднявшаяся при этом пыль демаскировали ее.
   Я медленно стал крутить маховик ручного поворота башни. Затем приник к прицелу, штурвальчиком покрутил вниз-вверх. Вот она, пушечка! Изредка мелькают над орудийным щитом стальные каски артиллеристов.
   Я открыл замок пушки, из боеукладки вытащил фугасный снаряд, загнал в ствол и клацнул затвором. Подправил прицел и нажал педаль спуска. Танк дернулся.
   Я посмотрел в прицел. Есть! Есть попадание: я четко видел, как после моего выстрела у пушки отлетели колеса и взлетели вверх обломки снарядных ящиков.
   Снизу раздался шорох. Я схватился за трофейный пистолет в кармане.
   – Эй, пехота, ты что же свою винтовку забыл?
   В люк забросили оставленную мною у танка винтовку, потом в него с опаской заглянули оба танкиста. Они с удив-
   лением смотрели на меня – живого и здорового, сидевшего в башне на месте командира. Быстро поняв, что я цел и невредим, а танк взрываться не собирается, они осмелели и забрались в машину, заняв места водителя и пулеметчика.
   Механик-водитель толкнул меня в бок:
   – Ты стрелял?
   – Я.
   – Видели мы попадание в того гада, что нас подбил. Так ты что – танкист?
   – Есть такое дело.
   – А чего тогда в пехоте воюешь?
   – Получилось так, меня никто не спрашивал. Мотор не поврежден?
   – Сейчас попробуем.
   Механик-водитель завел двигатель. Он заработал ровно, выпустив клуб вонючего солярочного дыма.
   Я обратился к пулеметчику, сидевшему за пулеметом рядом с водителем:
   – Иди сюда, заряжать будешь – не управиться мне одному.
   Танкист перебрался в башню.
   – Заряжай фугасным.
   Сам толкнул ногой механика:
   – Вперед.
   Плохо, что у меня шлемофона нет, чтобы перекричать двигатель, надо иметь луженую глотку. Потому на всех танках командиры подавали сигналы механику-водителю ногами. Ткнул в левое плечо – он поворачивал налево, в правое плечо – направо. По обоим плечам – стой! Вот и этот механик меня понял.
   Танк рванул вперед, обгоняя пехотные цепи.
   Я посмотрел через щели в башне. Кроме нас вперед шли еще три танка, остальные дымно чадили на поле. В основном это были легкие Б Т.
   Танк раскачивался на неровностях, и без шлема я уже набил шишки на голове. В прицел я увидел, как немцы руками выкатывают из-за кустов противотанковую пушку.
   Обеими ногами я надавил на плечи водителя. Клюнув носом, танк встал. Я лихорадочно крутил маховики наводки. Время шло на секунды. Кто окажется быстрее – я или немец?
   Вот перекрестье прицела легло на щит пушки. Я тут же нажал на спуск. Грохот выстрела, звон вылетевшей гильзы… В башне сильно запахло порохом.
   – Вперед!
   Я приник к прицелу. Пушка лежала на боку, задрав вверх станину.
   Мы, не останавливаясь, мчались вперед. Вот и немецкие окопы. Механик-водитель принялся утюжить гусеницами траншею и окопы. Не успели немцы всерьез окопаться – слишком рвались вперед.
   По броне часто-часто застучали пули. Черт с ними, нам они – как слону дробина, лишь бы не снаряды.
   – Красный флаг! – крикнул водитель.
   Я сначала не понял, приник к смотровой щели. Над одним из наших Т-34 высунувший в башенный люк руку танкист размахивал небольшим, как игрушечным, красным флажком. Пока я соображал, что бы это значило, заряжающий в башне закричал:
   – Отходить надо!
   Это с какого перепугу мы должны отходить? После того как все так хорошо начало складываться? Пушки подбили, по окопам проехались – и отходить? Ни фига, надо развивать успех.
   – Вперед! – заорал я.
   Танк двинулся прямо по линии немецких окопов – перпендикулярно нашему наступлению.
   Из-за кромки леса показались немецкие танки Т-III и Т-IV. Что-то многовато их – не меньше десятка. Видимо, увидевший их раньше меня комбриг и подавал сигнал к отходу.
   Немецкие танки перестраивались, растягиваясь в цепь. Я оказался у них на правом фланге, и пока ими явно не замеченный. А и заметят – невелика беда. Пушки этих танков на дальности свыше трехсот метров пробить броню Т-34 не в состоянии.
   – Заряжай бронебойным!
   Клацнул затвор. Я обеими ногами толкнул механика в плечи. Танк замер. Я навел прицел и выстрелил.
   Тут же закричал:
   – Бронебойный!
   Навел пушку на другой танк, взял упреждение по сетке прицела, выстрелил.
   – Бронебойный!
   Надо нанести им как можно больший урон, пока нас не обнаружили. Прицелился, выстрелил.
   – Снаряд!
   Заряжающий крутился в поту в тесной башне. От газов першило в горле, слезились глаза.
   – Люк открой, дышать нечем!
   Заряжающий откинул люк на башне, дышать стало легче.
   Я приник к смотровой щели. Три танка стояли неподвижно, два горели – ярко пылали, пуская в небо густой дым. Но и нас немцы обнаружили: все-таки рации – великое дело. Танки дружно развернулись вправо, и на нас посыпался град снарядов. По броне как будто били кувалдами. Корпус танка звенел, гудел, но выстоял.
   Я навел прицел на единственный оставшийся Т-IV, марку прицела подвел под башню, выстрелил.
   «Ура!» – у немца нашим снарядом башню снесло.
   На поле боя оставались только Т-III, у них пушки еще слабее.
   Немцы выстрелили несколько раз и, поняв, что с Т-34 им не совладать, попятились задом и исчезли из поля зрения.
   – Вот теперь можно и к нашим, – с удовлетворением сказал я.
   Мотор взревел, танк развернулся вправо, но вместо того, чтобы ехать вперед, продолжал крутиться на месте.
   – Твою мать! – заорал механик-водитель. – Гусеницу перебило!
   – Ну так – осмотри.
   Механик заглушил двигатель и выбрался через нижний люк. Через несколько минут появился в люке снова.
   – Трак снарядом перебило, но ленивец целый. Вдвоем за полчаса поменяем.
   – Быстрее надо, немцы полчаса нам могут и не дать.
   Я повернулся к заряжающему:
   – Пойди, помоги.
   Мне приходилось менять траки на гусенице в училище. Работа не из легких, кувалдой намашешься от души. Казалось бы, что здесь такого – выбил пальцы, поставил новый трак из запасных, вогнал пальцы назад – и все. Только попробуй на танке гусеницу натянуть, если в ней веса немерено. И все это остерегаясь огня или нападения гитлеровцев.
   Парни принялись за работу, я же смотрел за местностью в перископ и смотровые щели. Не хватало еще, чтобы нас застали врасплох, да еще и танк захватили как ценный трофей. Он же почти целехонький, если не считать дырки в башне.
   Раздались удары кувалды, матерок. Не может русский человек без мата в атаку идти или тяжелую работу выполнять.
   Я вертел головой, был настороже. Известно ведь – береженого Бог бережет, а небереженого караул стережет. Само собой, немецкий, если сразу у танка не постреляют.
   Слева, метрах в двухстах, шевельнулись кусты. Ай-яй-яй, как неосторожно!
   Я проверил башенный, спаренный с пушкой пулемет «ДТ» – Дегтярева, танковый, взял из боеукладки пару дисков с патронами и положил рядом. И когда кусты шевельнулись вновь, только уже гораздо ближе, выпустил по ним длинную – на целый диск – очередь. Стук кувалды сразу прекратился, в люк нырнули танкисты.
   – Чего стреляешь?
   – Немцев отгоняю. Заканчивайте быстрее.
   Я сменил диск на пулемете, загнал в пушку фугасный снаряд.
   Танкисты продолжили работу, кувалды стучали часто. Похоже, уже ставили на место пальцы.
   Но и немцы не хотели просто так смириться с нашим ремонтом. Из рощицы послышалась автоматная стрельба, по броне застучали пули. Пока что танк укрывает танкистов, но ведь немцы могут зайти и с другой стороны.
   Я прочесал из пулемета всю опушку, еще и из пушки фугасным снарядом выстрелил. На время немцы затихли.
   Кувалды продолжали стучать, работа по ремонту продолжалась.
   Я вручную развернул башню к лесу и дал из пулемета несколько очередей, хотя ничего подозрительного не обнаружил. На Т-34 башню можно было поворачивать вручную, маховиком, но медленно, или электроприводом. Так получалось быстрее, но так легко проскочить цель или посадить аккумуляторы.
   В нижний люк залезли танкисты.
   – Готово!
   – Тогда поехали.
   Механик завел дизель, и танк рванулся через поле к своим. Немцы в бессильной злобе обстреляли нас из пулемета, не причинив, впрочем, никакого вреда.
   А вот и наши: пехотинцы окопались на опушке, оставшиеся три танка Т-34 стояли в лесу, пушками к неприятелю.
   Наш танк, свалив несколько деревьев, подъехал к ним. Механик заглушил двигатель. Танкисты выбрались из боевой машины, я – с ними. Встал, раздумывая – идти к усатому
   сержанту в пехоту или остаться здесь и упросить командира, чтобы перевел в танкисты.
   Я немного помялся, но затем все-таки направился за танкистами. А навстречу уже – комбриг в комбинезоне, из-под распахнутого ворота гимнастерка шевиотовая выглядывает, в петлицах – шпала.
   Танкисты остановились и вскинули в приветствии руки к шлемофонам.
   – Товарищ комбриг…
   – Вольно! Молодцы! Все сам видел – и как танки немецкие били, и как гусеницу ремонтировали. Постойте, а Сергеев где?
   – Убили командира и заряжающего, товарищ комбриг, еще в самом начале атаки. Из пушки в башню угодили. Мы бы хотели за телами сходить, похоронить по-человечески.
   – Разрешаю. И к писарю подойдите, доложите обстоятельства гибели – надо родным похоронку послать.
   – Разрешите идти?
   – Не разрешаю. А кто же тогда из пушки стрелял, из пулемета? Я же ясно в бинокль видел – вы двое гусеницу ремонтировали, а из башни, из пушки и пулемета по немцам огонь велся.
   – Вот он, товарищ комбриг. Из пехоты, во время атаки на броне сидел.
   – Так, кое-что понятно. Вы двое свободны. Боец, ко мне!
   Я подошел, представился:
   – Боец Колесников, в бригаде второй день.
   Комбриг глядел на меня с нескрываемым интересом:
   – Пушку и пулемет за один день не освоишь.
   – Так точно. Действительную в армии служил, в танковых частях, на Т-34.
   – Отлично, боец! А то у меня в экипажах некомплект. Да и те, что есть, половина из запаса. В каком звании был?
   – Старший лейтенант.
   Комбриг бросил взгляд на мои пустые петлички:
   – Тогда почему рядовой боец? Репрессирован? Разжаловали?
   – Никак нет. К родным в Белоруссию поехал, под бомбежку попал, документы сгорели. Вот так рядовым бригады стал.
   – В бригаду я тебя из пехоты забираю, оставляю на танке. Взвода, извини, как и звания, дать не могу – покомандуешь танком. Повоюешь пока рядовым, а дальше – как себя проя-
   вишь. Сам понимаешь – тут со штабом мехкорпуса связи нет, что уж про управление кадров РККА говорить. Выйдем из боев, выхлопочу тебе денька три-четыре – езжай в Подольск, в архив, или напрямую в Москву, пусть новые документы тебе выправят.
   – Спасибо, товарищ комбриг!
   – За что спасибо? Не водку пить зову – воевать.

Глава 3

   Оставшиеся в живых члены экипажа – механик-водитель и стрелок – приняли меня сразу, испытав в бою. На войне, да и в мирной жизни, так случалось не всегда. Они еще в том бою молчаливо признали меня своим командиром, хотя видели в первый раз.
   Когда танкисты принесли тела погибших товарищей, мы вместе выкопали могилу, завернули тела в куски танкового брезента и похоронили.
   – Ну что, командир, помянем наших боевых товарищей?
   Механик забрался в танк и вернулся с фляжкой водки.
   Мы выпили, пустив фляжку по кругу. Потом механик повернулся ко мне и протянул руку:
   – Давай знакомиться. Я – механик-водитель, Колесников моя фамилия. Звать Петром.
   – Надо же, какое совпадение! Меня Сергеем звать, а фамилия – тоже Колесников.
   – Однофамильцы, значит. А это, – механик указал рукой на невысокого черноволосого парня, – стрелок-радист, Зырянов Алексей.
   – Ты откуда, друг?
   – Из Ярославля.
   – Надо же, и я из Ярославля. Значит, мы не только однофамильцы, но и земляки еще!
   – Ты на какой улице жил?
   – На Речной.
   – А я – на Революционной.
   – Так это же недалеко. Могли даже и встретиться.
   – Могли, да здесь встретились.
   – Ты вот что, командир, пройди к компохозу, получи комбинезон и шлемофон, в танке без этого – никак.
   – Да и так уже шишек столько на голове набил!
   – Зырянов, проводи командира, я машину проверю.
   Алексей проводил меня к компохозу, где я получил темно-синий комбинезон и шлемофон. А на обратном пути меня увидел усатый сержант Кривохатько.
   – Боец, ко мне! Ты почему из отделения сбежал? Говорят, в атаке ты на танке, в десанте был – видели тебя, а потом пропал. Я уж было думал – убили. А ты живой.
   – Меня комбриг в танкисты перевел.
   Сержант сокрушенно покачал головой:
   – Жаль, и так в отделении только трое бойцов осталось. И пошел дальше.
   Я переоделся у танка в комбинезон, натянул шлем и почувствовал себя в своей тарелке. Ребристый шлем на голове, танк рядом, соляркой пахнет – что еще танкисту надо? Неожиданно в голове всплыл мотивчик:
   %%%Да у тебя же мама – педагог,
   Да у тебя же папа – пианист,
   Да у тебя же все наоборот,
   Какой ты на фиг танкист?
   Подбежал маленького ростика танкист в таком же, как на мне, комбинезоне:
   – Снаряды брать будешь?
   – Конечно.
   – Сейчас телегу подгоню.
   Я залез в башню, пересчитал оставшиеся снаряды.
   Подъехала самая настоящая крестьянская телега со снарядным ящиком. Мы втроем погрузили три десятка снарядов в башню, разместили их в боеукладке.
   – Алексей, пулеметные патроны возьми.
   Алексей принес цинк с патронами.
   Телега уехала.
   – Это замкомбрига по вооружению был, – запоздало сказал Алексей. – Так бы шустро еще начпрод наш шевелился. Жрать пора, а кухней и не пахнет.
   Кухня подъехала почти к вечеру. Нам привезли сильно запоздавший обед и вместо ужина – сухпаек. Налили по сто грамм фронтовых. И спал я почему-то в эту ночь спокойно, как у себя дома, когда не было войны.
   А утром, когда умывался у ручья, возникла неожиданная и потому немного бредовая мысль: а может, однофамилец – мой родственник? Фамилия та же, сам из Ярославля, и самое главное – он Петр. А деда, могилу которого я искал, тоже звали Петром. И у моего отца отчество, естественно, Петрович. Не слишком ли много совпадений? Ладно, поговорить поподробнее с ним надо, скажем, после завтрака.
   А после завтрака все втроем чистили банником пушку, изрядно при том попотев. Потом пришел замполит – моложавый капитан со шпалами в петлицах и красной звездой на левом рукаве. Собрав всех танкистов, он стал проводить политзанятия, зачитав перед тем сводку Совинформбюро.
   Все сидели, переваривая услышанное. По названиям сданных немцу городов картина складывалась неутешительная.
   После занятий политрук отпустил всех, кроме меня.
   – Садитесь, товарищ Колесников.
   Я уселся на траву, капитан – напротив.
   – Как мне сказал комбриг, вы у нас в бригаде человек новый.
   – Так и есть.
   – Коммунист?
   – Нет.
   – Жаль. Вы теперь командир танка, а линию партии не поддерживаете.
   – Почему не поддерживаю? Главная задача партии – организовать народ на борьбу с гитлеровским захватчиками. Я правильно понимаю?
   – Правильно.
   – Ну, так я же не в тылу на продовольственной базе отъедаюсь.
   – Вот, проявили себя в боях – надо подумать и о вступлении в ряды большевиков. Комбриг сказал – на вашем счету три уничтоженных фашистских танка.
   – Так и есть.
   – Вот! – Замполит поднял палец. – Стало быть, о смелых и решительных действиях вашего экипажа надо написать в бригадной многотиражке.
   – Мне кажется – рано еще, недостоин я пока.
   – Ну, мне, как представителю партии, лучше знать, кто достоин, а кто – нет.
   Замполит поднялся и ушел.
   Я направился к танку.
   – Чего он от тебя хотел? – вытирая испачканные руки ветошью, поинтересовался Петр.
   – В многотиражку статью предлагал написать – о нашем экипаже, а еще о вступлении в ряды ВКП (б) со мной говорил.
   Алексей и Петр переглянулись.
   Внезапно раздался крик:
   – Воздух!
   Вдалеке, довольно высоко, появились темные точки. Не преодолев нашу, прямо скажем – жиденькую оборону – с ходу, немцы решили бросить на нас авиацию.
   – В окоп!
   Недалеко от танка я видел окопчик. Маловат он был на троих, но уместились.
   Точки приближались, превратившись в немецкие самолеты.
   Издалека я уже видел, как бомбили немецкие пикировщики, но сам под бомбежку попал впервые.
   Ведущий пикировщик Ю-87, позже прозванный на фронте «лаптежником» за неубирающиеся шасси, свалился в пике. Ревел мотор, для психологического давления летчик включил сирену, затем к этой какофонии присоединился нарастающий свист падающих бомб.
   Два взрыва грохнули недалеко, похоже – на позициях артиллеристов.
   И началось: один пикировщик заходил на цель, сбрасывал бомбы, его место занимал другой. И снова – рев моторов, звуки сирены, вой бомб, взрывы…
   Пыль и черный дым затянули наши позиции. Жутковато!
   Окопчик во время взрывов трясся, как при землетрясении, на нас сыпались комья земли, остро пахло едкой немецкой взрывчаткой. И хоть бы одна зенитная пушечка, пулемет зенитный! Наши позиции были беззащитны, немцы вытворяли все, что хотели.
   Отбомбившись, самолеты прошлись по расположению наших войск пулеметным огнем. Наконец этот кромешный ад закончился, и немцы улетели.
   Над позициями наших войск какое-то время стояла мертвая тишина, затем я стал различать стоны раненых, треск огня, почувствовал запах дыма горящей техники.
   Мы выбрались из окопа и осмотрелись. Наш танк был цел, а вот соседнему не повезло. Бомба упала почти рядом с ним, сорвав башню и разворотив весь левый бок бронирован-
   ного корпуса. Немного подальше лежало перевернутое орудие артиллеристов. Везде были воронки, множество деревьев повалено.
   Да остался ли кто в живых после бомбежки? Остались! Там и здесь, из щелей окопов и траншей появлялись люди. Они отряхивались от комьев земли и пыли, приводили в порядок себя и оружие. Только вот немцы не дали на это времени.
   Со стороны пехотинцев раздался крик:
   – Немцы! Приготовиться к отражению атаки!
   Началось!
   Мы побежали к танку и забрались внутрь. Я высунулся из люка, посматривая на танк комбрига. Раций-то в танках не было, вот потому и боялся упустить сигналы, подаваемые флажками.
   Вот комбриг дал отмашку двумя флажками. Его танк дернулся и, ломая молодые деревья, пошел на немецкие позиции.
   Я захлопнул люк:
   – Вперед, не отставай от комбрига!
   Наш Т-34 и три других танка выстроились в линию. Переваливаясь на кочках и воронках от снарядов и мин, боевые машины шли вперед. По полю ползли шесть немецких Т-III и Т-IV. Под их прикрытием густой цепью шли немцы. Пулеметчики наших танков поливали пехоту огнем, пытаясь отсечь немцев от танков, командиры танков ввязались в пушечную дуэль.
   Нам надо было выбить немецкие танки, пока мы не сблизились. Пушка Ф-32, стоящая на Т-34, поражала и Т-III, и Т-IV на дистанции до полутора-двух километров – смотря куда было попадание: в лоб, борт или корму, где броня тоньше.
   Немцы могли поражать наши танки лишь с трехсот метров, и то только в борт или корму. Но не стоило забывать о немецких противотанковых или зенитных пушках. Немецкое 88-миллиметровое зенитное орудие оказалось очень мощным и, поставленное на огонь по танкам, могло поражать Т-34 и КВ в лоб на дальности до тысячи восемьсот метров. Немцы поставили потом это орудие в тяжелые танки Т-VI «Тигр». К счастью, на нашем участке таких мощных орудий не было.
   Я поймал в прицел идущий почти прямо на меня Т-IV и толкнул Петра обеими ногами. Танк сделал короткую оста-
   новку, и я выстрелил. Немец вспыхнул почти сразу. В перископ было видно, что еще три немецких танка горят.
   Фашистские танки остановились, а потом попятились. Гитлеровская пехота, увидев, что лишилась мощной огневой поддержки, начала отступать.
   Из танка комбрига посигналили флажками. Не хотелось отходить, когда атака так хорошо началась, но приказ есть приказ. Его надо выполнять, не раздумывая и не обсуждая. На этом зиждется дисциплина в армии. А не будет ее, любая армия – сброд, толпа вооруженных анархистов. Так и возвращались к себе на позиции – пятясь задом.
   В лесу, где укрылись танки, выбравшийся из своей боевой машины комбриг собрал нас, еще разгоряченных боем и чумазых от пороховой гари.
   – Молодцы! Каждый экипаж по вражескому танку сжег. А у Колесникова это уже четвертый. Пора и к медали представлять. Жалко, танков у меня почти не осталось, иначе задали бы немцам перцу. Жду подхода пополнения. Надо продержаться еще два дня.
   – Лишь бы снарядов да горючки хватило! – запальчиво крикнул совсем еще молодой танкист.
   – Приводите технику в порядок, – построжал комбриг, – а я распоряжусь насчет обеда.
   Похоже, немцы тоже устроились обедать, потому что с их стороны не раздавалось ни одного выстрела. Они же педанты.
   Прибыла кухня. Все потянулись поглубже в лесок, где метрах в двухстах стояла полевая кухня на колесах, прикрепленная к трактору «Сталинец». Мы поели горохового супа, перловой каши, попили жиденького чая. Не сказать, что сытно, но голод утолили. И хлеб был неважный – черный, с сырым, непропеченным мякишем.
   Поесть успели не все – видимо, немцы покончили с обедом раньше, потому что на наши позиции снова обрушился град снарядов. Били издалека, из гаубиц, потому что выстрелы были почти не слышны, а разрывы мощные – не такие, как у полевых пушек.
   Шквал огня продолжался минут пятнадцать. От леса остались одни стволы – без веток и листьев. Позиции наши были буквально перепаханы.
   Крепко нам досталось, но хуже всего пришлось пехоте – она стояла перед нами, и на пехотных позициях буквально бушевал огненный шквал.
   Один из наших танков прямым попаданием был выведен из строя.
   Наш экипаж пережидал артиллерийский налет в воронке, оставшейся от утренней бомбежки.
   В лесу стоял густой запах тротила, в воздухе висела пыль. Грохот был такой, что заложило уши. Может, потому я и прослушал сигнал к отражению атаки.
   Петр толкнул меня в бок и показал на флажки комбрига.
   – К машине! – хрипло скомандовал я.
   Бегом мы добрались до своего танка, забрались и закрыли люки. От попадания гаубицы танк не убережет – ее снаряды летят по навесной траектории. Но от осколков броня защищает.
   Выдвинувшись на опушку леса, мы остановились. Комбриг больше не хотел рисковать танками.
   Немцы снова пошли в атаку. Впереди шли три танка, за ними – три густые цепи пехоты. За пехотинцами артиллеристы вручную перекатывали по полю несколько пушек. Вот с них я и начну, пока они не успели развернуться и занять боевые позиции. Для наших танков они сейчас наиболее опасны.
   Мы зарядили фугасный снаряд, я навел прицел на пушку и выстрелил. В прицел заметил, как ее перевернуло взрывом.
   – Бронебойный!
   Алексей загнал снаряд в ствол орудия, закрыл замок. Теперь надо попытаться уничтожить ближайший ко мне танк.
   Я поймал его в сетку прицела и выстрелил. Танк встал, но дыма и огня я не увидел.
   – Еще бронебойный!
   Я выстрелил по Т-III еще раз, и только тогда он вспыхнул.
   Я приник к перископу. Плохи наши дела. Два немецких танка горят, но и наших осталось только два – мой и комбрига. На позициях пехотинцев немногие оставшиеся в живых постреливают из винтовок. Лишь с небольшого холмика, из-за бруствера, пулемет «максим» ведет ожесточенный огонь. Очереди его почти не умолкают, и гитлеровские цепи не выдержали его огня – залегли.
   – Алексей, к пулемету!
   Леша протиснулся вниз, к лобовому пулемету в шаровой установке, и открыл огонь. Я поддержал его из башенного пулемета, спаренного с пушкой. Не умолкал пулемет и в танке комбрига.
   Дрогнули немцы – вначале залегли, а потом стали отползать назад.
   Вдруг по танку сильно ударило – аж корпус загудел. Черт, где-то пушка немецкая!
   Я поворачивал башню, выискивая через прицел орудие.
   Вот она! Градусов тридцать левее нас. Было видно, как суетятся около пушки немецкие артиллеристы. И Алексея в башне нет.
   Спрыгнув с командирского сиденья, я достал со стеллажа фугасный снаряд, загнал его в ствол и закрыл замок. Я просто кожей чувствовал, как немецкий наводчик доводит прицел – с секунды на секунду он выстрелит. Я лихорадочно вращал маховичок, подводя перекрестье прицела под цель и тут же нажал на спуск. Выстрел! Башню заволокло пороховым дымом, о пол звонко ударила гильза. Успел, я успел буквально за мгновение до их выстрела!
   Пушку перевернуло взрывом, были видны лежащие вокруг нее убитые артиллеристы. А ведь могло и не повезти, я их опередил совсем немного.
   Немцы отошли с поля боя, атака захлебнулась.
   Петр дал задний ход, уводя танк от опушки. Мы вылезли наружу. Какой радостью было вдохнуть свежего воздуха!
   Из открытых люков шел едкий пороховой дым, дышать в танке было просто невозможно. В горле першило, у всех были красные глаза и закопченные лица.
   Когда мы немного отошли, отдышались, начали осматривать танк. На лобовом листе – правее и выше люка механика – виднелась изрядная вмятина. Не смогла крупповская сталь одолеть нашу, харьковскую броню. Артиллерист наверняка в люк метил – это уязвимое место у Т-34 спереди.
   Прихрамывая, подошел комбриг:
   – Целы?
   – Целы, вмятины только на броне, но ни одной пробоины.
   – А экипажи Волкова да Самохвалова сгорели. Никто выскочить не успел. Так что осталось у нас только два танка. Сейчас распоряжусь, чтобы снаряды и патроны подвезли. Вот с соляркой плохо, бензовоз во время бомбежки сгорел.
   – У нас еще с полбака осталось – продержимся, если далеко ехать не придется.
   До вечера никаких попыток наступать немцы больше не делали.
   Когда стемнело, подвезли кухню. Мы поужинали гречкой с тушенкой. Старшина выдал каждому по поллитровке, вздохнул:
   – Получал по списочному составу, а танкистов осталось – перечесть на пальцах рук можно.
   Мы устроились около танка, распили бутылку за наших погибших ребят. Я их не знал лично, но Петр и Алексей служили с ними и горевали о потере.
   Выпили еще. Меня слегка повело, и я затянул фронтовую песню, слышанную в фильме «На войне как на войне» и потом иногда исполнявшуюся нами в училище:
   %%%Моторы пламенем пылают,
   И башню лижут языки…
   Когда я дошел до слов
   %%%В углу заплачет мать-старушка,
   Слезу рукой смахнет отец,
   И дорогая не узнает,
   Какой танкиста был конец…
   Алексей всхлипнул:
   – Задушевная песня, не слышал раньше такой.
   Подошел и комбриг:
   – Чего поем?
   За всех ответил Петр:
   – Да вот друзей погибших помянули, по сто грамм фронтовых приняли.
   Комбриг выразительно посмотрел на две пустые бутылки.
   – Хватит пить. Песню я услышал о танкистах – новое что-то. Кто пел?
   – Командир наш.
   – Спой еще раз, Колесников. За душу взяла твоя песня.
   И я исполнил песню, что называется, на «бис».
   – Замечательная песня. Слова мне потом запишешь.
   Комбриг поднялся и ушел.
   Привезли снаряды и патроны. Мы набрали даже сверх боекомплекта, приторочив два ящика бронебойных снарядов на корме. Даже если в них пуля попадет или осколок, они не взорвутся. Чему там рваться? Снаряд – болванка из стали.
   На небе высыпали крупные яркие звезды. Где-то высоковысоко послышался гул множества невидимых самолетов.
   – Немцы, Москву небось полетели бомбить, – вздохнул Алексей.
   Незаметно завязался разговор.
   У Алексея в Костроме была семья – жена и двое детей.
   Петр тоже успел обзавестись женой и имел сына – Михаила. Когда я это услышал, меня словно обухом по голове ударило. Отец у меня – Михаил Петрович, а я, естественно, Сергей Михайлович. Слишком много совпадений – похоже, мы не просто однофамильцы. С замиранием сердца я спросил Петра:
   – Ну а жену-то как звать?
   – Имечко самое простое – Лукерья, проще – Луша.
   Все, все сомнения отпали – так звали мою бабушку.
   Какое-то время я был настолько оглушен, что перестал
   слышать разговор. Выходит, Петр – это мой дед, который не вернулся с войны и могилу которого я разыскивал на Смоленщине? А я его в бою ногами в плечи толкаю, приказы отдаю?! Голова кругом идет, никак не укладывается в ней, что рядом со мной, здесь и сейчас, сидит мой дед – живой, из плоти и крови, и его даже пощупать можно!
   Осипшим от волнения голосом я спросил:
   – Петр, а тебе сколько лет?
   – Двадцать восемь – я с тринадцатого года.
   – А мне двадцать девять, – выдавил я из себя.
   Выходит, дед даже моложе меня.
   – Староваты вы оба, – хохотнул Алексей. – А мне только двадцать пять.
   – Зато у тебя двое детей, – огрызнулся я.
   – Так это же хорошо. Случится – убьют на войне, сыновья род продолжат.
   – А ты – семейный, командир?
   – Нет, ни женой, ни детьми не обзавелся.
   Надо признаться, в этот момент я и в самом деле пожалел, что не успел жениться и завести ребенка.
   – Вот что, – поднялся Петр, – спать пора, неизвестно еще, как завтра день повернется.
   Петр забрался спать под танк, на брезентовый чехол, Алексей – на брошенную на землю ватную телогрейку, я же улегся в окопе. Вещами я здесь еще не обзавелся, и стелить мне было нечего.
   Вскоре экипаж уже храпел, я же не мог уснуть. Смотрел в звездное небо и размышлял. Каким-то чудом занесло меня на шестьдесят лет назад, встретился с дедом, которого никогда раньше не видел, а поговорить с ним не могу. Многое рассказать ему хочется, о многом расспросить, да как сказать деду, что я – из будущего, что я – его потомок, его внук? Сочтет, что меня контузило или с ума сошел, да еще не дай бог политруку доложит. А тот, судя по разговору, партийный фанатик.
   Было бы здорово сесть с дедом за стол, поговорить под водочку по душам, рассказать, как жила бабушка моя – его жена – после войны, как сына Михаила поднимала, как страна наша изменилась. Невозможно!
   С тем я и уснул.
   Проснулся от крика: «Немцы близко!» Сон как рукой сняло. Подхватился – и к танку.
   – Кто кричал – «немцы»?
   – Старшина.
   – Где он?
   – Вон, к комбригу побежал.
   Я быстрым шагом направился к танку комбрига и услышал, как старшина сбивчиво объяснял, что поехал на повозке в тылы насчет харчей, а дорога уже перерезана немцами. И добавил, что лошадь из пулемета убили, а он сам едва ноги унес.
   Окружения в начале войны боялись все. Это был излюбленный немецкий прием – вонзиться танковыми клиньями в расположение наших войск, соединиться – и котел готов. А дальше – бои на добивание. Долго ли продержишься без горючего и боеприпасов? В эти суровые времена тотальной диктатуры и всевластия НКВД только попади в окружение – ярлык неблагонадежного обеспечен, а то и в лагерь угодишь. А уж если в плен попал – сразу враг народа. И родные твои так и будут жить с этим несмываемым пятном, соседи пальцем будут тыкать, и счастье великое, если удержишься на работе. А нет работы – нет продовольственных карточек. Тогда ложись и помирай с голоду. Сколько миллионов женщин и ни в чем не повинных детишек прошло в годы войны через этот ад? Чем измерить их горе, слезы, потерянное здоровье?
   Потому окружения и плена боялись. Даже умереть в бою на глазах у товарищей было не так страшно. В архивы напишут, домой похоронку пришлют, пенсию какую-никакую за отца-героя семья получать будет.
   Я нутром почувствовал, как комбриг, услышав слова старшины, сначала заколебался.
   Приказ был – держаться. Пока кольцо не замкнулось намертво, еще есть шанс пробиться, найдя слабое место в немецких порядках. Вот и раздумывал комбриг: что делать? Прорываться к своим? Или, выполняя приказ, оказаться в окружении и, что еще хуже, в плену?
   В окружение в первые месяцы войны попадали целые дивизии, корпуса – даже армии. Причем и в окружении они
   не переставали сопротивляться, стреляли до последнего патрона, оттягивая на себя немецкие силы и этим затрудняя им продвижение к Москве.
   Услышав шум и разговор, подошел политрук. Узнав, что, вполне вероятно, мы в окружении, он слегка побледнел и начал суетливо оправлять на себе портупею. А ведь я его в бою не видел. Что, многотиражку выпускал?
   – Надо пробиваться к своим, – безапелляционно заявил он.
   – У меня приказ – держать оборону здесь, – твердо возразил комбриг.
   – Так связи со штабом третий день нет, возможно, ситуация изменилась, а посыльный нас найти не может или убит, – пытался убедить его политрук.
   – Может, и так, только я, пока не получил донесений, должен исполнять последний приказ.
   Похоже, у них нашла коса на камень.
   Я попятился и отошел. Известное дело – паны дерутся, а у холопов чубы трещат. В армии надо помнить, что кривая вокруг начальства короче прямой.
   Экипаж уже поджидал меня у танка.
   – Ну, какие новости?
   – Похоже, парни, мы попали в окружение. Старшину в тылу немецкие танки обстреляли.
   Парни помрачнели. Каждый сразу понял, чем это грозит каждому.
   – Надо прорываться к своим, – теми же словами, что и политрук, заявил Алексей.
   – Тебя не спросили, – оборвал Петр. – Как комбриг решит, так и будет.
   Комбриг, судя по злому виду политрука, который быстрым шагом прошел мимо нас, видимо, решил остаться и выполнить приказ до конца.
   – Петр, Алексей! Кухни с завтраком, я думаю, не будет, потому – открывайте сухой паек.
   – А не влетит? – спросил осторожный Алексей.
   Петр сбегал к танку и принес бумажный пакет. Большая банка тушенки, ржаные сухари, пачка горохового концентрата. С горохом решили не возиться: это ж надо костер разводить, варить его – ждать долго. Открыли банку тушенки, с сухарями ее и поели, запив водой. Мне почему-то подумалось, что это – первая и последняя наша еда на сегодняшний день.
   – Что-то германцы тихо себя ведут сегодня, – облизывая ложку, сказал Петр.
   – Не сглазь, – ответил Алексей, допивая из банки жижу.
   Полдня немцы не предпринимали атак, не стреляли, и мы
   занимались танком – чистили пушку, Алексей набивал круглые пулеметные диски патронами.
   Немцы ударили одновременно со всех сторон: спереди послышалась частая автоматная стрельба, далеко сзади – выстрелы из пушек. Похоже, противник решил затянуть горлышко на котле.
   Мы без команды забрались в танк и выдвинулись из леса на опушку.
   Немцы тремя цепями шли по полю и густо, от живота, поливали автоматным огнем пространство перед собой. Наши немногочисленные пехотинцы головы поднять не могли из-за сплошного огня.
   – Давай-ка, Леша, фугасные – три подряд.
   Я выбрал место в цепи, где немцев было побольше, послал туда снаряд и беглым огнем – еще два, сместив прицел. Ага, не понравилось, залегли! И только они снова сделали попытку подняться, как мы ударили из обоих танковых пулеметов. Немцы снова залегли. Но что-то «максим» на пехотной позиции молчит и где танк комбрига? За шумом собственного двигателя немудрено прослушать шум чужого мотора.
   Я приник к смотровой щели. Нет, танка комбрига не видно. Наверное, отправился к нам в тыл – узнать, что за стрельба.
   Немцы разом поднялись и бегом стали возвращаться на свои позиции. Ох, не к добру это – сейчас вызовут по рации самолеты. Чего-чего, а поддержка у них мощная. Как заминка при наступлении немецкой пехоты – или танки на подмогу идут, или самолеты очаг сопротивления гасят, или пушки все сровняют с землей.
   – Петр, сдавай назад, в лес.
   Загнав танк в лес, Петр заглушил двигатель.
   – Парни, собирайте ветки, маскируйте танк. Печенкой чую – сейчас самолеты прилетят.
   Мы бросились собирать сбитые вчера артналетом, еще не успевшие засохнуть ветки и набрасывать их на танк. Едва успели все закончить, как в небе послышался гул моторов пикировщиков. Мы прыгнули в окопчик. С немецких позиций в нашу сторону дважды выстрелили красной ракетой. Цель указывали, сволочи!
   Самолеты свалились в пике, от них отделились темные точки бомб. Ба-бах – нас тряхнуло. Бабах – на спину посыпались комья земли. А дальше бомбы падали с небольшими перерывами, пока один пикировщик сменял другого. Жутковато! А самое обидное – ну хоть бы один зенитный пулемет сюда, совсем обнаглели. Не спеша выбирают цель, делают один заход, другой… Как на учебном полигоне!
   Наконец, отбомбившись, самолеты улетели.
   Отплевываясь от пыли, мы выбрались из окопчика.
   На опушке леса все было изрыто воронками – в лесу они просто не так бросались в глаза.
   Самое главное – танк наш был цел. Сбросив ветки, мы нашли на броне лишь несколько вмятин от осколков. Стало быть, повоюем еще!
   Далеко позади нас, в тылу, тоже гулко забухало – да так часто! Один танк так быстро стрелять не мог. Выходит, серьезные силы немцы бросили. А мы будем здесь стоять, пока есть снаряды и патроны, и сами целы.
   – Вот что, Петр, как немцы в атаку пойдут, бери влево; по лесу метров сто пройди, а потом – на опушку. Боюсь, приметили немцы местечко, могут пушку противотанковую выставить. Как покажемся, так снаряд в борт и получим.
   – Как скажешь, командир.
   Я ползком подобрался к опушке леса и укрылся за изгрызенным осколками стволом сосны.
   Немцы снова поднялись в атаку. Их встретили редкие винтовочные выстрелы нашей пехоты. Что же «максим» молчит? Или пулеметчик погиб?
   Гитлеровцы уже преодолели половину поля. Пора действовать!
   Я вернулся в танк:
   – Заводи, вперед!
   Петр развернулся на месте и повел танк параллельно опушке, ломая деревья. Ну аки слон в посудной лавке! Потом повернул вправо и остановился на опушке.
   А вот и немчики. Установили пушку, прикрыли ее ветвями. То-то я не смог ее разглядеть, когда наблюдал с опушки. Наш танк появился в стороне, и потому немецкие артиллеристы суетились вокруг пушки, занося станины и разворачивая пушку в нашу сторону. Не ожидали они от нас такого финта.
   – Алексей, два фугасных – беглым!
   Я подправил маховичками наводку – выстрел! И почти
   следом – второй! Точное попадание в цель и первым снарядом, и вторым!
   Видевший результаты стрельбы через смотровой прибор Петр лишь поднял большой палец. Еще бы, в отличие от многих командиров РККА я закончил не краткосрочные курсы, а полноценное училище, и база для обучения была хорошей – мы водили танки, стреляли из пушек и пулеметов, нас натаскивали на учебных полигонах, мы изучали тактику боя и много других военных наук, в том числе и опыт Великой Отечественной войны.
   И я был готов защищать свою Родину, применив все свои знания и навыки. Другое дело – Родине в девяностые годы я, как и тысячи других офицеров, оказался не нужен.
   Но сегодня не тот случай. Судьба забросила меня в это время – самое, пожалуй, тяжелое для страны, и я готов был стоять на отведенном для меня рубеже до конца. Здесь моя Брестская крепость, мой Сталинград, моя Курская дуга. До Сталинграда можно и не дожить – жизнь танкиста на фронте бывает коротка. Танк выживал два-три боя, танкисту, если везло, удавалось сменить несколько боевых машин.
   Но везение на фронте – дело случая. Еще в училище во время разговоров с фронтовиками нам приходилось слышать удивительные истории.
   Попал снаряд в блиндаж, где находилось отделение из десяти человек. Всех – в клочья, а на одном даже царапины нет. Или: лежал человек в окопе, переполз к соседу за табачком, а в его окоп тут же мина попала.
   Немцы снова пошли в атаку.
   – Алексей, к пулемету – огонь!
   Из двух пулеметов мы прошлись по немецким целям, не жалея патронов – на целый диск. Неожиданно справа нас поддержал «максим», до того молчавший. Под перекрестным огнем немцы залегли.
   – Петр, вперед! Дави гадов!
   Танк рванулся вперед. Мы с Алексеем стреляли из пулеметов, Петр давил оставшихся в живых гитлеровцев. От танка не убежишь – ни один пехотинец не сможет бежать со скоростью пятьдесят километров в час.
   За четверть часа мы изрыли гусеницами все поле, расстреляли по четыре диска на пулемет. Немецкая атака захлебнулась. Немногие из них, оставшись в живых, добрались до противоположного леса.
   – Петр, давай за ними в лес. Там их и додавим.
   Мы валили танком деревья, давили убегающих. Хлопнули под гусеницами гранаты – пехотные, не причинившие нам вреда.
   Забравшись по просеке поглубже, мы раздавили машину с радиостанцией, походную кухню, пару легких вездеходов. И уже было повернули назад, как выскочили на поляну, на которой стояло несколько брезентовых палаток с красными крестами.
   Я толкнул Петра ногой в левое плечо:
   – Обходи!
   Танк развернулся влево, и я успел заметить в смотровую щель округлившиеся от ужаса и удивления глаза немецких раненых. Но я с ранеными не воюю – я не гитлеровец. Задача воина на войне – вывести противника из строя: ранить, убить, но добивать раненых, которые не представляют угрозы, ниже моего достоинства.
   Мы беспрепятственно вернулись на свои позиции. Выбрались из танка, отдышались от порохового дыма, отплевались. Все-таки хорош наш Т-34, но вентиляция в нем плохая. После интенсивной стрельбы дышать просто нечем. И в то же время на июль тысяча девятьсот сорок первого года это – самый быстрый, с толстой броней и отличной пушкой танк. Думаю, будь у нас Т-26 или Б Т, мы бы не отважились на такую вылазку.
   К нам подошел старшина в пыльном выцветшем обмундировании:
   – Ну вы, танкисты, рисковые ребята! Видел я ваш рейд!
   – Никак, не понравилось?
   – Какое там! Вы бы и без нашей поддержки, одни бы справились.
   – Не, пулеметчик с «максимом» вовремя поддержал, здорово германцев прижали.
   – Я тот пулеметчик и есть! Старшина Никифоров из тридцать второго стрелкового полка. В действующей армии еще с финской.
   – Молодец, старшина! Кто у вас в пехоте командир?
   – Я и есть командир. Старше по званию нет никого. Два лейтенанта у нас было. Одного пулей сразило, второго – при бомбежке. Я чего к вам пришел – патронами небогаты?
   – Алексей, отдай старшине полцинка.
   Алексей с недовольным видом, кряхтя и страдальчески
   глядя на меня, отсыпал старшине в подол гимнастерки пачки с патронами.
   Когда старшина ушел, я спросил у Алексея:
   – Чего жмешься, одно дело делаем?
   – Если тылы отрезаны и немцы сзади, подвоза боеприпасов не будет. Осталось два полных диска и снаряды – в основном бронебойные, фугасных – только два.
   Вот те раз!
   – Снаряжай, что в цинке осталось, в диски.
   А тут еще Петр «обрадовал»:
   – Командир, горючки третья часть бака осталась, если ехать по дороге – километров на сто. А если поле месить, как сегодня, на один бой.
   Совсем хреново.
   Пока Алексей снаряжал диски, я пошел в лес, на место стоянки танка комбрига. Пошарил вокруг – ничего. Пошел в глубь леса. Ведь притаскивали же полевую кухню трактором, может, хоть бочка с соляркой найдется?
   Ни бочки, ни канистры не нашлось, зато у разбитой телеги нашел разбитый ящик с двумя снарядами. Так под мышками их и принес.
   Хотелось есть, но, кроме нескольких ржаных сухарей, ничего больше не нашлось. Поделили их по-братски, захрустели.
   – Надо было с комбригом в тыл уходить, к своим прорываться, – сказал Алексей. – Все-таки два Т-34 – сила! Прорвались бы!
   – А ты уверен, что комбриг сейчас у своих, прорвался? Может, сожженный стоит?
   – Волков бояться – в лес не ходить.
   – Кто их боится? Сегодня мы сами немцев попугали, думаю, долго теперь не сунутся.
   – Они-то не сунутся, – рассудил Петр, – а самолеты свои точно пришлют. Надо танк в сторону отвести или в глубь леса да ветками забросать.
   Как в воду глядел! Только мы отогнали танк подальше в лес и забросали его ветками, как появились Ю-87. Я уже слышать их моторы не мог – тошнило от злобы и бессилия.
   Они старательно проутюжили позиции пехотинцев и опушку леса. Вовремя догадался Петр танк отвести; надо бы мне первому додуматься – а еще командир!
   Но все когда-нибудь заканчивается – закончилась и бомбежка. Нас она, впрочем, не коснулась – досталось пехотин-
   цам. И, как у немцев было заведено после бомбежки или артиллерийского налета, они пошли в атаку. Где уж они солдат смогли найти после нашего опустошительного рейда, ума не приложу. Впрочем, цепь наступающих была реденькой.
   Мы выехали на опушку, чтобы поддержать пехоту в отражении атаки. И тут немцы нас подловили. Умнее ли они оказались, хитрее ли, но мы попались.
   Едва танк выехал из леса, как раздался страшный удар в корпус, двигатель заглох, потянуло дымом. В голове стоял звон, из носа пошла кровь.
   – Эй, парни? – Я не услышал собственного голоса.
   Пригнувшись, я заглянул в отделение управления.
   Снаряд угодил в лобовую броню, выломав из нее изрядный кусок. Оба – и Петр и Алексей – были убиты. Не надо было даже пульс щупать – уж слишком обширны и страшны были раны.
   Я сполз к Петру, откинул нижний люк и подтащил к нему его бездыханное тело. Сам же выбрался через башенный люк. Как я пулю при этом не схлопотал, удивляюсь. Вероятно, меня закрыл дым, валивший из люков и смотровых щелей.
   Я скатился на землю и вытащил из люка тело деда. Узко под танком, тесно.
   Сжав зубы, ползком, я упорно тащил тело подальше от танка. Метров через пятьдесят я оставил Петра на земле и только хотел вернуться за телом Алексея, как танк вспыхнул. Пламя мгновенно охватило машину, повалил черный густой дым. Какое там «вытащить», когда даже на расстоянии чувствовался нестерпимый жар!
   Я бросил взгляд на Петра:
   – Ты полежи, дед, я сейчас.
   Я, пригибаясь, побежал, потом, упав на землю, пополз к пехотинцам. Из окопов по наступающим цепям врага раздавались редкие винтовочные выстрелы.
   Я скатился в окоп полного профиля. Сидевший в нем боец дернулся, увидев меня:
   – Жив, танкист? А мы уж думали – вы все сгорели.
   Он повернулся к немцам, прицелился, выстрелил и передернул затвор.
   – Помогай, видишь – немцы прут.
   А у меня и оружия при себе нет. Трофейный пистолет – и тот в танке остался.
   – В соседнем окопе убитый лежит, возьми его винтовку, – посоветовал боец.
   Я переполз в соседний окоп, высвободил из рук убитого – молодого бойца – винтовку, клацнул затвором и осторожно выглянул из-за бруствера. До немцев не так и далеко – метров сто – сто пятьдесят.
   Я выбрал цель, поймал ее на мушку и выстрелил. Что за черт? Немец как шел, так и идет! Из соседнего окопа до меня донеслось:
   – Прицел поставь!
   И точно: не посмотрел сразу – хомутик прицела на тройке стоит.
   Я выставил его на единичку, вновь прицелился, выстрелил. Немец упал. Контузило меня, что ли, – сразу не посмотрел…
   Я сделал еще два выстрела, а потом затвор сухо клацнул. Отвел его назад – магазин был пуст. Нагнулся, обшарил подсумки убитого – пусто.
   Я повернулся в сторону соседнего окопа:
   – Сосед, подкинь патронов.
   – Держи. Учти – больше нет, экономь.
   Я вставил обойму в затворную коробку, большим пальцем вдавил патроны в магазин. Пять патронов – не густо. Выбрал цель. Мушка подрагивала, глаза заливало потом. Я сбросил танковый шлем, рукавом вытер пот. Теперь лучше видно. Снова тщательно прицелился, выстрелил – и еще один враг упал.
   Справа ударил «максим». Как вовремя!
   Пулеметчик бил короткими экономными очередями, но очень точно. Немцы залегли, потом отползли назад.
   – Эй, друг! Лопатки не найдется?
   Боец перекинул ко мне маленькую саперную лопатку в брезентовом чехле.
   – Окоп расширить хочешь?
   – Нет, своих похоронить.
   Я пополз назад. В лесу встал и направился к танку. Он уже догорел – только чадил.
   Я оттащил тело деда подальше в лес, выкопал неглубокую – в метр – могилу. Копать среди корней деревьев маленькой лопаткой было неудобно, пот заливал глаза. Вроде готово.
   Я вытащил из кармана гимнастерки документы Петра – красноармейскую книжку, письмо и медальон. Вдруг из письма выпала небольшая фотография. На ней бабушка, молодая
   еще. Я сразу узнал фотографию – видел дома такую же, только побольше. На глаза навернулись слезы.
   Я подошел к бывшей стоянке, нашел моторный брезент, завернул в него тело и с трудом опустил в могилу.
   – Прости, дед, не смог уберечь. Да и сам теперь не знаю – останусь ли жив.
   Засыпал могилу землей, утрамбовал ногой. Из двух веток сделал подобие креста и воткнул в землю. Осмотрелся вокруг, пытаясь запомнить место. Я еще вернусь сюда, Петр…
   Его документы сунул к себе в нагрудный карман. Подобрал лопатку и уже направился было к пехотинцам, как на опушке леса встретил старшину-пулеметчика.
   – Жив, танкист?
   – Я-то жив – экипаж погиб.
   – Жаль, геройские были ребята.
   Старшина помолчал:
   – Что дальше делать думаешь, танкист?
   – А ты?
   – К своим пробираться надо. Патронов нету, да и людей едва ли два десятка осталось. – Старшина снял пилотку, вытер пот.
   – Тогда я с вами.
   Я дополз до окопа, вернул саперную лопатку, за ремень вытянул из окопа винтовку. Только четыре патрона в ней, но все же не безоружен. На войне солдату без оружия остаться – самое последнее дело.
   Когда начало смеркаться, пехотинцы покинули окопы и собрались в лесу. Третья часть их была ранена: у кого рука была забинтована, у кого – голова. Но все при оружии. Старшина даже «максим» прикатил.
   Один из бойцов не выдержал:
   – Старшина, да брось ты эту бандуру – все равно ведь патронов нет, мешать только будет.
   – Казенное имущество, как же его бросить? На мне числится.
   – Если так рассуждать, то вон танкист должен за собой танк сгоревший тащить.
   – Разговорчики, Крылов! Местность кто-нибудь знает?
   Все переглянулись, помолчали.
   – Так, понятно. И карты нет.
   – Зачем тебе карта? – вмешался я. – Идем на восток, мимо своих не промахнемся.
   – Верно, конечно, только непонятно – где немцы и где наши.
   – Эка, хватил! Где сейчас немцы, и в генштабе небось досконально не знают. А в нашем случае самый хороший вариант – языка взять, да не простого, а как минимум офицера с картой.
   – Кто ж его брать будет? У меня не все с винтовкой толком обращаться умеют, а ты – «языка»!
   – Тогда идем.
   – А пулемет куда?
   – Коли бросить жалко – закопай.
   Было видно, что старшина колеблется. Бросить жалко – казенное имущество; тащить с собой – груз уж очень обременительный, почитай, три пуда бесполезного железа, поскольку патронов нет. У каждого бойца боезапас – только то, что в магазинах винтовок, подсумки пустые.
   Хозяйственная жилка перевесила.
   Старшина вытащил из чехла саперную лопатку, сноровисто вырыл небольшую яму, быстро разобрал пулемет на три крупные части – станок, тело и щит, уложил в яму и присыпал землею.
   – Думаю, погоним немца вскоре, тогда и откопаю, – успокоил себя старшина. Повернулся к нам: – Идем цепочкой по одному с интервалом пять метров. Не отставать.
   И первым пошел по лесной тропе.
   Взошедшую луну периодически закрывало тучами, идти было тяжело – ноги цеплялись за коряги, кочки, траву. Чем дальше отходили мы от брошенных позиций, тем гуще становился лес. Ветки в темноте так и норовили хлестнуть по лицу. Хоть глаза и привыкли к темноте, нам все равно приходилось напрягать зрение и слух, чтобы не потерять из вида идущего впереди.
   Так шли мы часа два, но не думаю, что преодолели больше пяти-шести километров.
   На привале я подошел к старшине:
   – Давай на дорогу выходить, она правее идет. За ночь по ней дальше уйти можно.
   – А вдруг немцы?
   – Ночью немцы спят. Да и человека вперед послать можно – метров за сто от основной группы. Случись чего, упредит заранее, чтобы все под удар не попали.
   – Разумно. А кто первым пойдет?
   – Да хоть бы и я.
   – Договорились. Будем выбираться на дорогу.
   Немного отдохнув, мы стали забирать вправо, пока не
   вышли на дорогу. Была она пустынна, вся в воронках от бомбежек, дорожное полотно покромсано гусеницами танков. Но идти по ней было несравненно легче, чем по ночному лесу.
   Я выдвинулся вперед и шел в одиночестве, больше прислушиваясь, потому как видно было на расстоянии не более двадцати шагов.
   Шли мы таким образом часа два, как вдруг я заметил блеснувший впереди огонек. Лучик фонарика или неосторожно включенная фара, но я бросился в кювет и трижды коротко свистнул.
   Через несколько минут ко мне по обочине подобрался старшина:
   – Чего тут?
   – Огонек впереди мелькнул. Непонятно – наши или немцы.
   – Ага, понял. С дороги в лес уйти надо, до утра немного осталось. Отдохнем, а рассветет – увидим.
   – Так же думаю.
   – Тогда в лес, танкист.
   Я направился перебежками в темнеющий совсем рядом лес, старшина – назад, к бойцам. Встретились уже под покровом деревьев.
   – Краснов! На опушку, будешь в охранении. Всем остальным – отдыхать до утра.
   Все с удовольствием улеглись – кто где. Ноги уже гудели от ходьбы, в животе бурчало, нестерпимо хотелось есть. Сон сморил быстро.
   Нас разбудил натужный рев моторов. От опушки, пригибаясь, прибежал Краснов:
   – Товарищ старшина! Немцы!
   – Чего орешь? Говори тише!
   Старшина, пригнувшись, метнулся к опушке, я – за ним. Упали, укрывшись за соседними деревьями. К нам по дороге подходила колонна танков и бронемашин.
   – Немцы! Сколько же их! – прошептал старшина.
   Колонна казалась нескончаемой. Мимо нас давно уже
   прогромыхали первые танки, а конца колонне, насколько хватало глаз, не было видно. Черт, силища прет!
   Мы отползли подальше в лес, к своим.
   – Уходим глубже в лес и идем параллельно дороге, – скомандовал старшина.
   Так и пошли – по рощицам, оврагам, перебираясь через небольшие речушки. В отдалении слева погромыхивали пушки.
   Мы миновали густой лес, вышли на опушку и остановились, осматриваясь. Вроде никого.
   – Танкист, бери пятерых бойцов и перебежками – к тому лесу.
   Впереди, через кочковатый луг, виднелся лес, его пересекала малоезженая грунтовка.
   Старшина отсчитал пятерых солдат.
   – Ну, давайте. Потом и мы – малыми группками.
   Мы побежали через луг.
   Я озирался по сторонам, но судьба нам благоволила, и мы достигли леса беспрепятственно.
   Я встал на опушке леса и махнул рукой. От основной группы, скрытой за деревьями, отделились еще пятеро и побежали к нам. Вроде и недалеко, но по кочкам, и трава высокая. Я пока добежал, запыхался.
   И эти добежали благополучно – упали среди деревьев, жадно хватая воздух пересохшими ртами.
   Я снова подал сигнал рукой. Не знаю уж, почему, но на этот раз побежали все оставшиеся. Я четко видел старшину – он единственный был в фуражке.
   Едва бегущие добрались до середины луга, как раздался треск моторов, и на луг по грунтовке въехали немецкие мотоциклисты. Шесть мотоциклов, на каждом – два мотоциклиста: один – за рулем, второй – в коляске, за пулеметом. Твою мать! Что можно сделать с десятью винтовками против шести пулеметов на открытом месте?
   Пулеметчики с ходу открыли огонь, и среди бегущих появились убитые. Остальные залегли, послышались редкие винтовочные выстрелы.
   Немцы разделились на две группы и стали обходить лежащих с двух сторон, поливая их из пулеметов. Впрочем, к группе старшины они не спешили приближаться. Как же выручить его и бойцов?
   – К стрельбе приготовиться! По мотоциклистам – огонь!
   Я поймал на мушку сидевшего в коляске пулеметчика –
   он сейчас опаснее водителя. Нажал на спуск. Рядом громыхнули еще выстрелы. Немцы не ожидали удара в спину. Из трех мотоциклов, бывших к нам ближе всего, один перевернулся, на втором был убит пулеметчик. Третий мотоциклист рез-
   ко развернулся, и пулеметчик дал по лесу длинную очередь. Справа от меня вскрикнул раненый.
   Я встал за дерево, положил винтовку на ветку и тщательно прицелился. До мотоцикла было метров сто. Выстрел! Пулеметчик дернулся, завалился набок, ствол его МГ задрался вверх.
   Я передернул затвор и начал выцеливать мотоциклиста, но меня опередили. Рядом ударил выстрел, и мотоциклист упал грудью на бензобак.
   И тут меня удивил старшина. Пока мы стреляли по немцам, он незаметно подобрался сзади к мотоциклистам, вскочил и, петляя, помчался к мотоциклам. Трое мотоциклистов, преследовавшие наших бойцов слева, открыли отчаянный огонь по старшине.
   Каким-то чудом он сумел добежать до мотоцикла, укрылся за коляской, развернул пулемет и открыл по немцам пулеметный огонь. Молодец, старшина! Причем огонь меткий, хотя я и не был уверен, что он знаком с немецким пулеметом.
   Опомнившиеся гитлеровцы тем временем уже пытались отвечать старшине пулеметными очередями.
   – Чего рты раззявили? Огонь по мотоциклам! – крикнул я бойцам.
   – Нечем, патронов нет!
   У меня оставалось еще два патрона. Я прицелился в самого дальнего пулеметчика. До него было метров триста. Далековато… Но в училище я считался неплохим стрелком, даже в соревнованиях участвовал.
   Я мягко потянул спуск. Бах! Пулеметчик резко дернул головой и наполовину вывалился из коляски. Передернув затвор, я прицелился в водителя. Однако он не стал дожидаться моего выстрела – газанул, резко развернулся почти на одном месте и скрылся в низине.
   Второй и третий мотоциклы были уничтожены старшиной. Но и у него смолк пулемет – наверное, лента закончилась. А впрочем, и стрелять было уже не в кого.
   Не выпуская из рук винтовку с единственным патроном, я побежал к старшине – не понравилось мне, что он стоит, покачиваясь. Правой рукой старшина опирался на коляску мотоцикла, на левом плече расплывалось кровавое пятно.
   – Снимай гимнастерку.
   Я обшарил поляну и нашел индивидуальный перевязочный пакет. Осмотрел рану – к счастью, она была сквозной, кость была не задета.
   Я перевязал старшину и слегка хлопнул его по спине:
   – Жить будешь! Ранение сквозное, до свадьбы заживет.
   Я видел, что старшина бледен. Но ведь мы не ели уже два
   дня – тут любому плохо станет.
   Я вытащил из коляски мотоцикла бутылку немецкого шнапса – отвратительного пойла с запахом самогона, откупорил ее и поднес горлышко к губам старшины:
   – Глотни немного.
   Сам махнул рукой бойцам, подзывая их к себе. Когда они подошли, распорядился:
   – Обшарьте все мотоциклы. Забрать все – пулеметы, автоматы, патроны, еду, выпивку, карты.
   Бойцы, опасливо озираясь, пошли к мотоциклам. Я же снял с водителя автомат – знаменитый МР-40 и, стянув у него с ремня подсумок с магазинами, нацепил на свой ремень. За голенищем сапога мотоциклиста виднелся краешек сложенной гармошкой карты – забрал и ее. Еды, к моему разочарованию, не оказалось.
   Снял с вертлюга пулемет, закинул его себе на плечо. Увидев в коляске металлическую коробку с пулеметной лентой, прихватил и ее. Вытащив из своей винтовки последний патрон, я сунул его в карман – пригодится, а винтовку бросил. Не таскать же такую тяжесть ради одного патрона! Мне и так было тяжело – пулемет и коробка с патронами весили килограммов десять. Был бы я сытым и отдохнувшим – другое дело, а так я и без груза едва ноги передвигал.
   Все собрались в лесу. Старшина обвел взглядом бойцов:
   – Это все? Не густо.
   Немецкие мотоциклисты уложили на поле половину нашего небольшого отрядика. И произошло-то это внезапно – гитлеровцы выскочили как черт из табакерки. Но теперь мы здорово усилили огневую мощь – пять пулеметов, пять автоматов. С харчами, правда, туго. Бойцы принесли пачку галет, шоколадку и две бутылки вина.
   Еду разделили поровну. Досталось каждому по одной сухой галетине, маленькому квадратику довольно вкусного шоколада и паре хороших глотков вина. Скудно, однако в животе разлилось приятное тепло.
   Мы посидели несколько минут. Старшина поднялся первым:
   – Пора. Один мотоциклист ушел – боюсь, как бы он погоню по следу не пустил.
   И правда – все что-то расслабились.
   – Разделитесь по парам. Один несет пулемет, другой – патроны. Потом меняетесь. Шагом марш!
   И мы снова двинулись по лесу на восток.
   Километра через два вышли к небольшой деревушке. Долго с опушки леса наблюдали, не покажутся ли немцы. Вроде тихо – не видно техники, не ходят немецкие солдаты.
   Старушка вышла из избы – кур накормила, слышно, как поросенок хрюкает.
   Лежащий рядом старшина притянул меня к себе здоровой рукой:
   – Танкист, сходи в деревню – может, покушать что раздобудешь. Если чего – я из пулемета прикрою.
   Пригибаясь за зарослями крапивы и лопухов, я подобрался к избушке.
   – Бабушка…
   – Ой, кто здесь? – Старушка испуганно оглянулась на голос.
   – Свои. Я боец Красной Армии, к своим пробираюсь. Покушать не найдется ли чего?
   – Подожди немного.
   Вскоре селянка вынесла узелок, протянула:
   – Храни тебя Господи, сынок. Только остановите энтих ворогов. Сколько же народу сгубили, супостаты!
   – Спасибо, бабуля. Вот соберемся с силами и погоним. Непременно погоним!
   Я вернулся в лес, к бойцам. Развернули узелок: краюха хлеба, изрядный шмат сала и вареные яйца. По нынешним временам – целое богатство. Разделив, мгновенно съели. Утомленные бойцы стали устраиваться на траве.
   – Подъем!
   – Старшина, не в казарме все ж, дай отдохнуть хоть чуток – будь человеком, – взмолились уставшие бойцы.
   – К своим выйдем – будете отдыхать.
   Так и шли весь день, в основном по буеракам да оврагам, укрываясь от чужого глаза, пока не раздалось:
   – Стой, кто идет? Пароль!
   – Какой к черту пароль – свои, не видишь? Командира зови! – крикнул старшина.
   Внезапный выход на боевые порядки нашей армии не удивил: единой линии фронта не было, и мы вышли в расположение своих частей, даже не заметив передовой. Просто в кустах стоял часовой и поодаль виднелся дзот.
   На окрик часового явился молоденький лейтенант:
   – Кто такие?
   – Мы тут с бору по сосенке: пехотинцы, танкист есть – к своим пробираемся.
   – Считайте – дошли. Оружие на землю положите.
   – Зачем? Это наш боевой трофей!
   – А может, вы диверсанты немецкие. Вот отведу вас к особисту – пусть разбирается.
   Пришлось подчиниться и положить пулеметы на землю.
   – Сергачев, сопровождай!
   Сам лейтенант пошел впереди, часовой замыкал нашу процессию. Идти далеко не пришлось – с километр.
   Нас привели к землянке, где, как я понял, расположились особисты. У землянки нас остановили, усадили на траву.
   Сначала вызывали рядовых красноармейцев.
   После краткого допроса бойцов отвели в часть для пополнения. Старшину мурыжили долго, наконец выпустили.
   – Ставят в вину, что «максим» закопал, – успел бросить он мне.
   Часовой подтолкнул к землянке меня. Со света в землянке показалось темно, пахло сырой землей.
   За колченогим столом сидел особист в фуражке с васильковым околышем. Стоявший у входа младший сержант сноровисто меня обыскал, вытащил из кармана гимнастерки документы и положил на стол. Я было рот открыл, чтобы сказать, что документы не мои, а убитого Петра, да вовремя сообразил, что сейчас – не время и не место. А свои документы я получить так и не успел, хотя Кривохатько говорил, что мы приказом внесены в списки бригады.
   – Ну, расскажи, танкист, как немцам продался, как танк потерял.
   Особист был выпивши, рожа красная, да и запашок от него шел. Вскипел я, хотя и не стоило – надо было держать себя в руках.
   – Ах ты, крыса тыловая! Водку в тылу жрешь, а сам на передовой не пробовал?
   И тут же получил от стоящего сзади младшего сержанта в ухо. В голове загудело, я покачнулся, но устоял.
   – Так вот как ты заговорил, шпион гитлеровский! Вот где ты нутро свое показал! Да я тебя сейчас к стенке – без суда и следствия, по законам военного времени!
   Я стоял молча. Особист проглядел красноармейскую книжку Петра.
   – Ничего, я тебя в трибунал отправлю, там тебя быстро на чистую воду выведут, гад!
   Младший сержант вывел меня из землянки, усадил рядом со старшиной и распорядился:
   – Глаз не своди с этих!
   Часовой вытянулся, пожирая глазами сержанта.
   – Меня тоже во враги народа особист записал, – сказал я устало.
   – Ничего, там разберутся, – уверенно ответил старшина.
   Видимо, он свято верил в законность правосудия в лице
   НКВД. Но я-то знал из книг и документальных фильмов, как расстреливали комдивов и командиров за мнимые прегрешения – особенно в начале войны, когда царила неразбериха и начали действовать заградотряды.
   Ведь особист в сопроводительной записке может написать с пьяных глаз все, что угодно, и поди потом отмойся. А в трибунале докопаются, что документы не мои – и конец старлею Колесникову!
   Красная Армия, оставляя под натиском врага обширные территории, не успевала эвакуировать людей и ценности, что уж тут говорить о задержанных, сразу переходивших в разряд подозреваемых в измене?
   Стоило ли так рваться к своим, чтобы тут же попасть в лапы «органов» с перспективой быть расстрелянным? Многих, вышедших из окружения, обвиняли в измене Родине, и, согласно Приказу Наркомата обороны, приговаривали к расстрелу или осуждали на большие сроки и отправляли в лагеря на Колыму или Воркуту. В то время, когда фронт требовал подготовленных воинов, тысячи командиров разных рангов – от лейтенантов до командармов – томились в лагерях, а в бой бросали необученных ополченцев. Вот такое непростое было время.
   Единственное, о чем я жалел, – документы Петра остались в руках особиста. Я пока не связан, не за решеткой – убежать вполне можно, а потом пристать к какой-либо воинской части. Сейчас неразбериха, солдат и командиров из разбитых полков и дивизий собирают на сборных пунктах и доукомплектовывают потрепанные, но боеспособные части. Уговорить старшину бежать вместе? Но он, похоже, из фанатиков, свято верящих в идеалы коммунизма и законность власти. Я же хотел только защитить Родину от сильного и бес-
   пощадного врага. Меня этому учили, я был к этому готов – так не дадут же, вот что обидно.
   Ни за Сталина, ни за его окружение я воевать не собирался, чужды они мне были, и тем более не хотелось быть расстрелянным с клеймом «враг народа». Кто из нас больший враг, большее зло именно для народа, еще надо разобраться.
   Пока я размышлял, сержант вышел из землянки, поправил на поясе кобуру с наганом. В руке он держал пакет – видимо, с нашими документами.
   – Встать! Вперед – шагом марш! И смотрите мне – шаг в сторону расцениваю как попытку побега, стреляю без предупреждения.
   Мы побрели по дороге. Сзади, весело посвистывая, шел сержант. На наше счастье, нам не связали руки.
   Отошли от землянки особиста уже довольно далеко – километра три-четыре, как сзади донесся быстро нарастающий рев мотора.
   – Воздух! – крикнул старшина. Мы стремительно бросились в разные стороны от дороги.
   – Куда! Стоять! – Сержант схватился за кобуру нагана, и это промедление стоило ему жизни.
   Раздался приглушенный ревом мотора треск пулеметов, над нами пронеслась тень «мессера», и сержант упал.
   Я поглядывая на небо, выжидал, опасаясь возвращения истребителя. Нет, улетел дальше.
   С другой стороны дороги поднялся старшина. Я перевел дух: «Жив!» Мы, не сговариваясь, бросились к сержанту, лежащему на дороге.
   Готов! Две пули крупнокалиберного пулемета буквально разорвали грудную клетку. Это тебе не в землянке арестованных в ухо бить, сержант, на фронте реакция нужна.
   Я расстегнул на сержанте ремень с кобурой и протянул старшине:
   – Надевай!
   – Ты что, мародерствуешь?
   – Дурень ты, старшина! У тебя ремень в землянке отобрали, от тебя арестованным за версту несет. Надевай, пропадешь ведь ни за что!
   Больше уговаривать старшину не пришлось. Он надел ремень, расправил гимнастерку, крякнул.
   – А ты как же?
   – К комбинезону ремни не положены.
   Я вытащил из сжатой руки мертвого сержанта пакет.
   – Почитаем, что особист написал.
   – Да ты что, танкист, никак не можно! – изумленно-испуганно глядел на меня старшина.
   – Лечить голову тебе надо, старшина.
   Я вскрыл пакет, достал красноармейскую книжку старшины, передал ему. Книжку Петра с фотографией жены сунул в свой карман. Развернул сопроводительную бумагу.
   – Так, «…препровождается в Вязьму…», так, «…НКВД… двое изменников Родины…» Слышь, старшина, мы изменники!
   – Тьфу!
   Я разорвал сопроводительную бумагу на мелкие клочки и пустил их по ветру.
   – Радуйся, старшина, мы свободны. Куда теперь?
   – К своим.
   – Мы и так у своих. И встретили нас неласково, я – так даже в ухо получил. Думаю, в Вязьму нам надо, наверняка войска в городе или на подступах к нему. Идем мы не из тыла, и если ты про особиста и окружение молчать будешь, так повоюем еще.
   – Врать нехорошо.
   – Вот что, старшина, – вспылил я, – иди куда хочешь, можешь даже назад вернуться, в землянку к особисту. Я же в Вязьму иду.
   Я направился по дороге.
   – Погоди, танкист, я с тобой.
   Старшина догнал меня, зашагал рядом:
   – Хоть бы покормили, жрать охота – сил нет. Красноармейцев, что с нами вышли, небось уже накормили обедом.
   – Эк ты пожрать любишь.
   – Привык по распорядку жить, – посетовал старшина.
   К вечеру мы подошли к расположению какой-то части.
   В лесу, укрытые ветками, стояли пушки, машины, сновали красноармейцы.
   – Идем в штаб, старшина. Скажем – бригаду нашу разбили, попросимся.
   – В армии порядок есть, – рассудил старшина. – Что значит – «попросимся»?
   – Тогда сам и объясняйся.
   В одной из брезентовых палаток и был штаб.
   Только мы подошли к палатке, как навстречу нам вышел капитан. Форма как влитая, выцветшая от стирок, сразу видно – кадровый, не из запаса.
   Старшина шагнул вперед:
   – Товарищ капитан, разрешите обратиться!
   – Разрешаю. Погоди-ка. – Капитан пристально всматривался в лицо старшины, что-то припоминая, суровое лицо его просветлело. – Если не ошибаюсь, это ты в прошлом году на окружных соревнованиях по стрельбе благодарность и часы в подарок получил от самого Ворошилова?
   Старшина расплылся в улыбке и вытащил из кармана часы на цепочке:
   – Я. А часы – вот они, целы.
   – Чего хотел? Только коротко и четко, некогда мне.
   – Бригаду нашу разбили немцы, к своим пристать хотим, да где теперь свою часть сыщешь?
   – Понял.
   Капитан обернулся к палатке:
   – Твердохлебов, внеси в списки и поставь на довольствие старшину… э-э-э… Как там тебя?
   – Старшина Никифоров.
   – Никифорова. И определи его в первую роту, в пулеметный взвод. Ну, бывай, старшина, еще свидимся.
   – Не один я, товарищ капитан. Вместе воевали с товарищем, да танк его сгорел с экипажем.
   Капитан внимательно посмотрел на меня, потом окинул взглядом мой комбинезон:
   – Взять-то его могу, только танков у меня нет – батальон пехотный, из тяжелого вооружения только станковые пулеметы да взвод минометчиков.
   – Да мне всяко воевать доводилось, товарищ капитан.
   – Документы есть?
   – А то как же!
   Я протянул капитану красноармейскую книжку Петра.
   – Так, кадровый танкист, в финскую воевал, сержант. Танкистов не хватает, сержант, а ты – в пехоту.
   – По-моему, и танков не хватает тоже.
   – Это ты верно заметил. Ничего, подойдут из тыла части – еще зададим немцам жару. Ладно, будешь здесь служить. В батальоне некомплект, в штабе дивизии сказали – задерживать всех, отбившихся от своих, и доукомплектовываться. Иди в палатку, оформляйся.
   – Спасибо, товарищ капитан.
   – Не благодари, не за что.
   Мы со старшиной прошли в палатку, где молоденький писарь внес нас в списки батальона, поставил на довольствие.
   – Идите в первую роту, оба будете там служить. Командиром – старший лейтенант Синельников.
   Мы вышли из палатки и, спросив у бойцов, где первая рота, нашли командира. Старшина, как старший по званию, представился.
   – Пулеметчик? Очень хорошо. Вас только двое? Не густо. А ты чего в комбинезон вырядился? – обратился он ко мне.
   – Я не вырядился, я танкист. Танк сгорел.
   – Цирк прямо. Вчера кавалеристов прислали – без коней. Сегодня танкист без танка. Чего мне с тобой делать-то?
   – Вы командир, решайте.
   – Воевал, опыт есть?
   – Еще с финской.
   – Это хорошо, а то у меня в основном молодежь необстрелянная. Командиром отделения пойдешь во второй взвод. Оружие у взводного получишь. Старшина, командиром пулеметного взвода будешь.
   – Есть!
   – Свободен.
   Я нашел командира второго взвода, молодого лейтенанта. Изучив мою, а вернее, Петра, книжку, лейтенант задумался.
   – Мне бы сержанта бывалого, а они танкиста прислали. Ладно, на безрыбье и рак – рыба. Пошли, с отделением познакомлю.
   Лейтенант подвел меня к бойцам, сидевшим у полуторки и при нашем появлении вскочившим.
   – Представляю вам нового командира отделения – сержанта Колесникова.
   Лейтенант повернулся ко мне:
   – Оружие есть?
   Я развел руками.
   – Пошли со мной, поистине царский подарок сделаю.
   В палатке лейтенант вытащил из ящика новенький автомат «ППД» и два магазина к нему.
   – Владей! Стрелял когда-нибудь?
   – Не приходилось.
   – Патроны только экономь, прожорливая машинка. И далеко не стреляй, он только для ближнего боя хорош.
   Я вернулся к отделению. Солдаты завистливо поглядывали на автомат. У всех были мосинские трехлинейки. Это потом появятся автоматы Шпагина – «ППШ», Судаева – «ППС», но сейчас автомат Дегтярева был редкостью. Живьем
   я видел его в первый раз. Проще швейной машинки, удобный в бою, он донимал лишь хлопотным снаряжением дисковых магазинов.
   Прозвучала команда «Принять пищу». Красноармейцы потянулись к полевой кухне. Впервые за те несколько дней, что я был в этом времени, мне удалось нормально поесть. Жиденькому, но горячему супчику я обрадовался, как ребенок конфете. На второе – картошка с селедкой. Хлеб – черный, липкий, чаек – едва закрашенный, с двумя кусками сахара. Немудреная еда, но когда брюхо от голода к позвоночнику прилипло, все это показалось мне пиршеством.
   После обеда потянуло в сон, но прибежал посыльный от командира взвода, передал приказ:
   – Приготовиться к движению.
   Бойцы закинули тощие вещмешки и скатки шинелей в полуторку и со смешками и матерком полезли в кузов горьковской «ГАЗ-АА». Я было уже сам поставил ногу на подножку кабины, как истошно закричали: «Воздух!» Все бросились от машины, вжались в землю, используя для укрытия небольшие ямки, ложбины.
   Сначала проплыла в вышине «рама» – самолет-разведчик, а вскоре пожаловали стервятники – ненавистные пикировщики Ю-87. Ну до чего же паскудные создания!
   Лес с пехотным батальоном обрабатывали бомбами и пулеметным огнем долго и тщательно. И чувства при этом у меня были самые несовместимые – страх за себя, обида за отсутствие наших истребителей и беспокойство за вверенное мне отделение.
   Самолеты делали один заход за другим. Казалось, бомбардировке не будет конца.
   Но вот гул мотора стих, улеглась пыль. Я поднялся. Рощица была вся перепахана – деревья повалены, а между ними – горящие и перевернутые машины, и убитые – много убитых, раненые. Не успев выйти на позиции, батальон понес тяжелые потери.
   – Все живы? Доложитесь!
   Из моего отделения погибло трое. Я, честно признаться, ожидал худшего. А вот полуторку нашу изрешетило осколками и пулями. Колеса пробиты, из радиатора течет вода. Похоже, пешком придется топать.
   И точно. Примчался лейтенант:
   – Как у тебя?
   – Трое убитых и машине – каюк.
   – У других – хуже. Строй отделение, выходим.
   Изрядно потрепанный бомбежкой, батальон вышел на
   грунтовку.

Глава 4

   Начали окапываться. Для пехотинца главное – зарыться поглубже, тогда и пуля вражеская поверху пролетит, и от бомбежки окопчик спасет. И сколько пехотинцу той землицы перекидать-перелопатить за войну пришлось, ни один бульдозер не осилит, сломается. Вот и зарывались.
   К вечеру вполне приличные окопы вышли. Уже в сумерках пришел комвзвода, оглядел окопы и остался доволен:
   – Молодец, основательно окопался.
   – Гранат бы нам, товарищ лейтенант.
   – Знаю, да где их взять? У пулеметчиков, что за нами, патронов – на полчаса боя.
   М-да, хреновато. Готовились к войне, разные общества создавали, вроде «Осоавиахима», на значки ГТО нормы сдавали, а грянула война – не готовы оказались. Как у наших коммунальщиков – зима пришла неожиданно.
   – Действуй по обстановке, держись. Если что – я рядом с пулеметчиками буду, на высотке. Оттуда весь взвод виден.
   Утром, едва рассвело, на холм выскочил мотоцикл с коляской. Пулеметчики с пригорка дали из «максима» короткую очередь, но мотоциклист крутанулся и невредимым скрылся за холмом. Похоже, разведка, значит, вскоре надо ждать подхода основных сил.
   И немцы не заставили себя ждать.
   На пригорок выехали две бронемашины и начали интенсивную стрельбу из пулеметов. А затем из-за холма пехота появилась – две густые цепи. Спустились в долину и – давай от живота из автоматов поливать. Далековато еще для авто-
   матного боя, но немцы патронов не жалели. Выпустит автоматчик магазин, достанет из-за голенища широкого новый и снова огонь ведет. Жутковато: пули над головой свистят, в бруствер окопа шлепаются, вздымая фонтанчики пыли.
   – Приготовиться к отражению атаки, – скомандовал я.
   Защелкали затворы винтовок. С позиций соседних отделений захлопали выстрелы. Эх, рановато вы, ребята, чего попусту патроны жечь? Пусть поближе подойдут.
   Вот уже различимы лица. Сто пятьдесят метров, сто… Пора, иначе сомнут.
   – Огонь!
   И сам стал стрелять скупыми – по три-четыре выстрела – очередями.
   У немцев появились потери, но это их не останавливало.
   Вот какой-то немец, похоже, унтер, с нашивками на рукаве, руками машет и что-то кричит. Я прицелился, дал очередь. Унтер упал. Надо выбирать офицеров или фельдфебелей. Только издалека погон не видно. Стоп! У рядовых – автоматы или винтовки. Стало быть, надо выцеливать тех, у кого в руках пистолеты. Вот бежит такой, в правой руке пистолет поблескивает. Я прицелился, дал очередь! Готов!
   А немцы все ближе и ближе.
   От окопов соседнего отделения раздалась команда:
   – Примкнуть штыки!
   Черт! В штыковую атаку «комод» собрался свое отделение вести – выкосят ведь! Я же продолжал вести огонь из автомата. Получалось удачно, по крайней мере, попадания видел.
   От соседей из окопов выскочил командир отделения:
   – За Родину, за Сталина, в атаку – вперед!
   Из окопов выскочили бойцы и рванули вперед, держа перед собой винтовки с примкнутыми штыками. Теперь хочешь не хочешь – надо поддержать взвод, тем более что и третье отделение тоже поднялось в атаку.
   Я, подтянувшись на руках, выскочил на бруствер:
   – Отделение! В атаку! За мной!
   И сам ринулся вперед.
   А до немцев – всего полсотни метров. Многие из них, расстреляв все патроны, на ходу меняли магазины. Если не успеем добежать – выкосят.
   Я дал от живота очередь перед собой. Рядом – слева и справа – бежали бойцы.
   – Ура!
   Только уж больно жиденько получилось.
   Сошлись! Крики, стоны, звуки ударов, русская и немецкая ругань. На меня набежал здоровенный откормленный веснушчатый немец. Взмахнул автоматом, пытаясь ударить прикладом. Я подставил свой. Хрясь! Приклад от сильного удара переломился по шейке. Немец отбросил свой – без магазина, как я успел заметить – и навалился на меня. Вернее, попытался. Не тут-то было! Не зря же в училище нам преподавали боевое самбо.
   Я присел под его руками, ударил кулаком ему в пах, рванул за ногу и, когда он запрокинулся на спину, каблуком сапога ударил по шее – по кадыку. Немец обмяк. А на меня уже второй летит, держа в руке штык. У немцев он плоский, им можно резать и колоть. У наших же трехлинеек он подобен стилету: четырехгранное лезвие позволяет наносить только колющие удары.
   В последний момент, когда немец уже выбрасывал руку со штыком вперед, я уклонился вправо, схватился обеими руками за его правую руку, резко крутанул вокруг себя, подсек ногу, а руку со штыком вывернул и всадил его же штык ему в шею. Обернулся на истошный крик:
   – Помоги!
   Долговязый немец сидел на нашем бойце и бил его по лицу кулачищами.
   Я выдернул скользкий от крови немецкий штык, в два прыжка подлетел к немцу и всадил этот штык ему в спину, под левую лопатку. Немец обмяк, стал заваливаться набок. Я столкнул его в сторону и помог подняться бойцу. Тот был испуган, на его разбитое лицо было страшно смотреть – сплошное кровавое месиво.
   Не выдержав штыкового удара, немцы побежали.
   – Всем подобрать оружие – и в окопы! – заорал я.
   Перед окопами оставались только наши бойцы. Бронемашины немецкие, как и наш «максим», не стреляли – боялись своих задеть. Но я знал: как только убегающие немцы отдалятся немного от нас, бронемашины возобновят обстрел.
   Я поднял свой автомат со сломанной ложей, подобрал немецкий автомат, сорвал с убитого немца подсумок с магазинами и – бегом в свой окоп. Бойцы – за мной.
   Увы, но добежать и укрыться удалось не всем. Видя, что цель вот-вот скроется, немецкие пулеметчики открыли по нам огонь. Пули густо шлепались по брустверу и земле рядом с окопами. Но землица родная – окопчик – защищали надежно. Эх, гранатомет бы сюда или, что более реально, проти-
   вотанковое ружье. Мы бы живо заставили пулеметы бронемашин замолчать.
   Пока шел обстрел, я рассматривал немецкий автомат. И дело было даже не в любопытстве. Ложа автомата – моего «ППД» – была сломана, а в диске оставалось всего два патрона. Ей богу, ситуация – только застрелиться. Вот и приходилось осваивать трофей, чтобы не остаться совершенно безоружным.
   Я нажал кнопку, отсоединил магазин – почти полон. Попробовал сложить и разложить приклад, передернуть затвор. Все вроде бы понятно.
   Стрельба внезапно, как по команде, смолкла. И тут немцы меня удивили. Такого ни до, ни после я не видел никогда.
   От леска вышли двое немцев – без оружия. Один размахивал веткой с белым флажком и красным крестом. Сначала у меня мелькнула нелепая мысль – в плен сдаться хотят? Тогда зачем красный крест? Да ведь это же санитары! Мне стало интересно, и я высунулся из окопа.
   С нашей стороны выстрелов не было.
   Немцы боязливо дошли до первого раненого, взяли его за ноги, под мышки и понесли в лес.
   – Не стрелять! – раздался сзади окрик лейтенанта.
   Санитары снова вышли из леса – на этот раз уже более
   смело и подобрали второго раненого. Да что же это делается? Мы что, хуже немцев?
   Я вылез из окопа, оставив там автомат.
   – Савельев, оставь винтовку, иди со мной!
   Из соседнего окопа выбрался молодой красноармеец.
   Мы пошли к месту рукопашной. Было боязно, по спине потекли струйки пота. Сердце стучало, губы пересохли.
   Мы начали осматривать своих. Один убитый, второй… А вот этот боец еще дышит. Мы подхватили его и потащили в свои окопы. Немцы не стреляли. Поглядев на немецкие окопы, мы сделали еще две ходки. Потом нас сменила другая пара – из другого отделения. Я же сидел в окопчике, переосмысливая увиденное.
   Как совместить недавнюю рукопашную, когда только что не зубами рвали горло врагу, и одновременный с обеих сторон вынос раненых с поля боя? Причем первый шаг сделали немцы. Командир у них идейный, чтящий Женевскую конвенцию, или сами санитары выказали инициативу, проявив милосердие к раненым товарищам, истекающим кровью на русской земле?
   Раненых с обеих сторон унесли. Над полем боя установилась недолгая тишина.
   А через час, когда немилосердно палившее весь день солнце покатилось к горизонту, немцы обстреляли наши позиции из минометов. Видимо, минометы стояли сразу за холмом, потому что были слышны хлопки выстрелов. Мины небольшого калибра, по всей видимости, ротного миномета, падали вокруг окопов. Все заволокло пылью и дымом. Но особого ущерба они нам не нанесли – отвесно падающие мины опасны при прямом попадании в окоп, а немцы стреляли неточно. Так что это – не гаубичный огонь осколочно-фугасными снарядами крупного калибра.
   И в завершение гитлеровцы стали вещать из установленного в лесу динамика: «Воины Красной Армии! Сдавайтесь! В плену непобедимой германской армии вас будут сытно кормить…» И все в таком же духе. Сдаваться призывал явно немец – его выдавал сильный акцент.
   Брехня, знаем мы, что такое немецкий концлагерь. Единственное, что зацепило, так это сообщение, что «доблестные германские войска окружили в районе Вязьмы крупные советские соединения». Вот это могло быть правдой. Как-то нехорошо на душе стало, Вязьма-то – вот она, рядом совсем, в полсотне километров.
   До сумерек немцы атак больше не предпринимали, а ночью – известное дело, немцы не воюют. Орднунг – порядок, стало быть; ночью спать надо.
   Когда стемнело, я пошел к командиру взвода.
   – Живой, невредимый? – обрадовался взводный. – Молодец! Слушай, ты чего пошел за ранеными?
   – Так немцы же своих выносят, а мы чем хуже?
   – Они – империалисты.
   – А милосердие? А сострадание к раненым?
   – Ты где нахватался таких поповских слов? Комсомолец?
   – Нет.
   – И не член партии?
   – Нет.
   – Плохо. А вообще, хоть и есть в тебе поповская червоточина, коли надумаешь в партию вступить, рекомендацию я тебе дам. Видел в бинокль, как ты в рукопашную шел.
   – Спасибо, – только и смог я вымолвить. Здорово же ему коммунисты мозги промыли, если обычное человеческое сострадание и желание помочь своим же раненым товарищам он расценивает как поповское мракобесие. То ли атеист упер-
   тый, то ли действительно не придает этому значения. Наверное, из тех, кто перед войной грозили врага шапками закидать.
   – Потери большие?
   – Троих бойцов потерял.
   – Терпимо. Попозже подносчиков боеприпасов пришлю и старшину с сухим пайком. Горячего не будет – кухню при бомбежке разбило.
   Я откозырял и уже повернулся было уходить, как лейтенант остановил меня:
   – Ты чего германский трофей носишь?
   Автомат немецкий у меня сзади висел, потому комвзвода его сразу и не увидел.
   – Свой в рукопашной сломал – приклад разлетелся. В мастерскую бы его.
   – Подбери винтовку убитого, а автомат выброси. Ты тем самым перед бойцами пропаганду ведешь, что германское оружие лучше нашего.
   – Да брось ты, лейтенант, – не удержался я, – обороняться-то надо, а из автомата сподручнее.
   – Разговорчики! Какое-то нутро у тебя… – лейтенант выписал в воздухе кистью, подбирая подходящее слово… – конформистское.
   Хм, вот уж никогда не думал.
   – Ладно, иди.
   Я пополз к окопам. Обошел своих бойцов, подбодрил, как мог, пообещал, что скоро патроны доставят и сухпайки подбросят. Конечно, паек этот – название одно. Фактически – только ржаные сухари, иногда с гороховым концентратом в прессованной пачке. Его же варить надо, а разве на передовой это возможно?
   Лейтенант слово сдержал. Уже ночью нам притащили ящик винтовочных патронов, вещмешок сухарей и несколько селедок. То, что соленое, не страшно – ручей рядом.
   Мы набили животы и распределили патроны. Я свернулся в окопе калачиком. Коротковат окопчик, ноги не вытянешь, – и незаметно уснул. А к утру продрог. Невелик ручеек, а сыростью от него тянет, как от реки.
   Светало. Нацепив на ствол автомата каску, я приподнял ее над бруствером и покачал из стороны в сторону. Никто не купился на обманку, не выстрелил. Неужто немцы еще не проснулись?
   Я по-пластунски сползал к ручью, умылся, попил воды.
   Осмотрел со стороны наши позиции. Проснулись уже бойцы – то голова мелькнет над окопом, то дымок от махорки повиснет сизым облачком, кто по нужде в кусты отойдет. А со стороны немцев – тишина. Не то что выстрелов – разговоров, лязга оружия – ничего не слышно. Странно! Отошли или обошли? Оказаться в окружении мне совсем не хотелось.
   От ручейка в немецкую сторону вела небольшая, поросшая травой ложбинка. Скорее всего ее промыло по весне вешними водами, таявшим снегом. Я опустился в нее и пополз. Автомат мешал – цеплялся за все, но и бросить его нельзя.
   Метров через двести я подобрался к опушке леса и, лежа в ложбине, прислушался. Птицы щебечут, листва шелестит, а звуков, выдающих присутствие человека, что-то не слышно.
   Я приподнялся и оглядел опушку – никого. Пригнувшись, метнулся в лес, к немецким позициям. Окурки сигарет, пустые консервные банки, россыпи стреляных гильз. И – ни одного немца.
   Я перекинул автомат со спины на живот и прошелся по лесу. Пусто!
   Вышел из леса и, уже не таясь, направился к своим. Из наших окопов поднялись головы, высунулись стволы винтовок.
   – Спокойно, свой! – крикнул я. Не хватало только, чтобы спросонья кто-нибудь выстрелил.
   Дошел до окопов, а тут уже лейтенант. Лицо белое от бешенства, пистолетом размахивает:
   – Ты… ты… Сдаться хотел? Да я тебя…
   – Охолонись, лейтенант! Где ты немцев видишь? Нет их в лесу ни одного – ушли.
   – Куда? – опешил лейтенант.
   – Мне не доложили, а только нет там никого.
   Лейтенант сунул «ТТ» в кобуру и ткнул пальцем в двух
   красноармейцев:
   – Ты и ты! Сходите на холм, проверьте – только осторожно.
   Бойцы взяли винтовки на изготовку и пошли через лощину. Все с любопытством и тревогой наблюдали за ними.
   С холма один из бойцов помахал рукой.
   Лейтенант уселся на бруствер, свесил ноги в окопчик. Лицо его было озадаченным.
   – Где же они могут быть? И с батальоном связи нет.
   Чувствовалось, что он растерян и не знает, что предпринять.
   Однако странная, загадочная ситуация с внезапно исчезнувшими немцами разъяснилась быстро.
   Из-за поворота дороги показалась колонна людей – наших, гражданских: дети, женщины, старики. Вначале все приняли их за беженцев, бредущих с обжитых мест от войны. Однако же и лейтенант, и я узрели – за спинами людей поблескивали каски немецких пехотинцев. Вот суки! Собрали из окрестных деревень мирных жителей и гонят перед собой, прикрываясь ими. Ход поистине изуверский!
   Сразу в голове всплыло вчерашнее происшествие с санитарами. Немецкий командир не только своих раненых вытащил с поля боя – он еще и нас проверил. И когда мы не стали стрелять по санитарам, позволив им вынести раненых, он, видимо, решил, что нащупал нашу болевую точку. Уж по своим-то, гражданским и беззащитным, мы тем более стрелять не будем. Умен он и хитер! В этом ему не откажешь!
   – Приготовиться к стрельбе! – закричал лейтенант. И тут же: – Отставить!
   – Лейтенант! Прикажи бойцам – отойти к опушке и занять оборону там. Немцы вперед пойдут, и тогда «максим» им в тыл ударит, где гражданских нет.
   – Я и сам так подумал, – подхватил мою идею комвзвода. – Отводи бойцов, я – к пулеметчикам.
   И лейтенант, пригибаясь, побежал к позициям пулеметчиков.
   Я передал бойцам приказ взводного, и они стали перебегать через лощину и подниматься к лесу.
   Меж тем немцы стали подгонять жителей прикладами автоматов и сами ускорили шаг. Вот они миновали ручей, пошли по лощине. И в тот момент, когда фашисты оказались спиной к «максиму», пулеметчик открыл огонь. Не ожидавшие удара с тыла немцы опешили, но было поздно. Один за другим падали убитые и раненые.
   Деревенские при первых же звуках стрельбы запаниковали и кинулись врассыпную, открыв нам немецких пехотинцев. Мы тут же поддержали пулеметчика. Однако прицельно стрелять было сложно – мешали деревенские. Охваченные страхом, они метались близ дороги, пытаясь хоть как-то укрыться от пуль. А «максим» не унимался – бил короткими и точными очередями.
   Дрогнули немцы, побежали. Да и как тут устоять, когда
   потери столь велики! Задумал коварный командир устроить нам каверзу, а вместе со своими солдатами сам в ловушку попал.
   Понесли потери и деревенские жители. Немцы стреляли по нашим позициям, ничуть не заботясь о попавших под обстрел мирных жителях.
   Наш взвод отделался незначительным ущербом – несколькими ранеными. Одно было плохо – наша разведка не сработала, как полагается. По принципу «баба с воза – кобыле легче». Ну, ушли вчера немцы с позиций – так это их дело. А куда ушли? «На войне не должно быть непонятых и необъясненных действий противника», – такой вывод сделал я для себя.
   Подошел лейтенант. Он был в хорошем настроении, улыбался.
   – Дали мы немцам жару! Молодец, «комод», вовремя сообразил отойти из окопов на бывшие немецкие позиции. Вот что значит – фронтовой опыт. Не зря финскую прошел. Что дальше делать думаешь?
   – Перво-наперво, оружие трофейное собрать, думаю – пригодится. Во-вторых, со штабом батальона связаться надо, обстановку выяснить и о нашем положении доложить.
   – Я уже послал связного, жду его возвращения.
   – А еще бы разведчика послать, узнать, где сейчас немцы.
   – Кого посылать-то? Из взвода половина осталась, да и то новобранцы, из запаса призванные. Пусть у комбата голова болит.
   Взводный распорядился, и красноармейцы прошлись по полю боя, подбирая оружие и патроны. Набрали много – один из окопов полностью трофеями завалили.
   А у меня на сердце было неспокойно – не верилось, что немцы ушли насовсем. Не для того они на нас напали. Вероятно, опять какую-то пакость придумывают. Вояки они умелые, сильные, умные и, как мы только что убедились, коварные. И вооружение у них на высоте, и применяют его они умело. А главное – связь! Без четкой связи об успешном управлении полком в бою и говорить не приходится. Она есть у всех подразделений. Любой взводный может связаться хоть с командиром роты, хоть с командиром полка. Комбат их, зная частоту радиосвязи, может вызвать помощь артиллерии, танков, авиации. Мы к такому уровню управления войсками придем только в 1943 году, набив немало шишек и заплатив за это огромными людскими потерями. И еще: каждый немец-
   кий офицер на своем месте мог самостоятельно принимать решения о тактике ведения боя.
   У нас же было иначе. Обескровленное репрессиями 1937–1938 годов, командование РККА панически боялось самостоятельности в принятии решений – начиная с командира взвода и заканчивая командующими армиями. Потому как даже правильно принятое, но не одобренное вышестоящим командованием решение могло привести к отстранению от должности и в лучшем случае – отправке в лагерь. Но в первые месяцы войны решение у особых отделов было чаще всего – расстрел. В начале войны командиры практически всех уровней оказались дезорганизованы – приказов сверху нет, сведений от нижестоящих командиров о положении на позициях нет, поскольку отсутствовала оперативная связь. И при всем при том каждый рядовой или командир на своем месте проявляли чудеса героизма, обороняясь часто до последнего патрона.
   Мои худшие предположения подтвердились. Нет, немцы нас не оставили. Спустя полчаса послышался свист мин. Один разрыв, другой – пока пристрелочные. Бойцы успели укрыться в окопах. А дальше – массированный минометный обстрел. И без того обескровленный взвод нес потери.
   Когда обстрел закончился и я отплевался от пыли и рукавом протер глаза, то подполз к командиру взвода:
   – Лейтенант! Давай позиции менять – надо уходить на опушку леса и пулемет туда же перенести. Немцы на открытом месте всех перебьют.
   – У меня приказ был – здесь стоять, перед ручьем!
   – Людей потеряешь – приказ не выполнишь.
   Лейтенант насупился:
   – Колесников, иди в свой окоп!
   Я по-пластунски подполз к окопу, где лежало трофейное оружие, набрал магазинов с патронами к немецкому автомату, даже три гранаты нашел – смешные, с длинными деревянными ручками, похожие на колотушки. Ну что ж, коли приказано, будем стоять до последнего.
   Показалась немецкая цепь. Зря лейтенант не разрешил поменять позицию – немцы уже знали наше расположение.
   – Огонь! – скомандовал лейтенант и сам стал стрелять из автомата короткими очередями. Захлопали редкие винтовочные выстрелы.
   Я стрелял по наступающим длинными очередями, не экономя патронов. К тому же, подпустив немецкую пехоту по-
   ближе, вступил в бой «максим» на пригорке. Немцы, оставив в ложбине много убитых и раненых, отошли.
   – Ну вот, – довольно улыбаясь, сказал лейтенант, – а ты говорил – менять позиции. Отбились же!
   Однако радость наша была недолгой. Из-за леса вынырнули два «мессера» и сразу же сбросили по две бомбы на позиции пулеметчиков, потом из пушек и пулеметов стали поливать наши окопы. Они делали заход за заходом и ушли, опустошив боекомплект.
   Когда стих гул моторов и исчезли ненавистные силуэты немецких истребителей, я выглянул из окопа. На наших позициях – никакого движения.
   – Эй, славяне! Есть кто живой?
   Никакого отклика. Тишина.
   Я прополз вдоль окопов. Одни убитые, в том числе и лейтенант. Эх, говорил же я тебе – менять позицию надо!
   Пригнувшись, я метнулся на холм, к пулеметному гнезду. Бомба угодила точно в окоп. Все три пулеметчика были убиты, сам пулемет изрешечен осколками, с кожуха ствола текла вода. По спине пробежали мурашки – опять остался один!
   Бегом я спустился с холма к погибшему лейтенанту, схватил его командирскую сумку. В ней карта, я сам видел – хоть сориентироваться можно. Рассовал по карманам магазины с патронами и – бегом в лес. Медлить нельзя. Немцы долго ждать не будут, после налета атаку наверняка повторят.
   В лесу уселся на поваленном дереве и стал изучать карту. Вот наши позиции, слегка отмеченные карандашом, а тут, похоже, позиции батальона. Я сориентировался по сторонам света. Мне – на север.
   Шел осторожничая, периодически останавливаясь и прислушиваясь. Немцы – они ведь сейчас в основном вдоль дорог прут, все на технике – танках, грузовиках, бронемашинах, мотоциклах, потому их сначала слышно, а потом – видно.
   Горько было за страну. Стремились стать самой сильной, самой развитой державой мира, поднять промышленность, заводы строили, деревни голодом морили, продавая зерно за рубеж в обмен на станки. И где сейчас вся эта техника? Почему наш солдат пешком и с винтовкой, а не с автоматом и на мотоцикле, как немец?
   В училище, да и позже – на учениях в полку – нам вбивали догму: танки – главная сила сухопутных войск. Ими, как бронированным кулаком, проламывают оборону противника. Меня так готовили воевать – группой танков обрушиться
   на врага. А что я вижу? Наступают немцы, проламывая нашу оборону танками. Все с точностью «до наоборот». Когда я читал историю, смотрел документальные фильмы, война представлялась несколько иной. Тяжелой – да, кровавой – да, но не такой горькой.
   Я упорно шел вперед – к месту, где располагался наш батальон, периодически заглядывая в карту. С остановками путь мой был нескор, да и уставал я быстро. Попытался вспомнить: когда я последний раз ел? Выходило – еще позавчера ночью.
   Часа через три-четыре пути я вышел на позиции батальона, отмеченные на карте. То, что это именно те позиции были, я не ошибся, только батальона не было. Вокруг – трупы, разбитые ящики, сгоревшие машины. И все подавлено, изрыто танковыми гусеницами. Говорил же мне тогда капитан-комбат, что из тяжелого вооружения в батальоне – только пулеметы и минометы. А ими от танков не оборонишься.
   Я пытался представить себе последний бой батальона. Да, тяжкая доля досталась парням. И запах вокруг тяжелый стоит – трупный. Видимо, батальон принял бой еще вчера.
   Стараясь быть как можно более незаметным, я прошел через позиции. Увидел писаря Твердохлебова, что оформлял в палатке наши бумаги. Поперек его груди – рваная отметина от автоматной очереди. Недалеко от него лежал смуглый узкоглазый боец – не то казах, не то якут, сжимавший в мертвых руках снайперскую винтовку «СВТ». Я уж было мимо прошел, да остановился – не смог бросить такое богатство. Вернулся, вынул из окоченевших рук винтовку, снял патронташ с патронами. Конечно, по-человечески – похоронить бы бойцов надо. Но их не одна сотня, я же – один. А задача воина – в первую очередь нещадно убивать врагов. И потом, немцы обычно сгоняли жителей окрестных сел для братских захоронений на поле боя. Так что простите, ребята, но мне надо дальше идти.
   Идти стало тяжелее – винтовка и патроны отнимали силы, а их у меня и без того было немного. И бросить оружие было жалко, и нести нелегко. Автомат немецкий для ближнего боя – на 100–200 метров – хорош, а винтовка – для точного выстрела на 300–500–800 метров. Как дилемма для буриданова осла… Решил нести, пока есть силы и насколько хватит терпения.
   К вечеру добрел до деревни. Она была изб в десять-две-
   надцать, а люди были только в одной избе – глубокий старик со старухой.
   Попросил я у них поесть. Посмотрел дед на меня из-под кустистых бровей:
   – А где ж твой полк? Почему тебя Сталин не кормит?
   Спорить с ним или объясняться не было ни сил, ни желания. Я повернулся, чтобы уйти, но бабка остановила меня:
   – Подожди, сынок. Не со зла он. Понять не может, что происходит, сумлевается, что наши бить немчуров начнут – все бегут да бегут. Я тебе сейчас соберу чего-нито.
   Бабка пошла в избу. Дед скрутил самокрутку, затянулся, зашелся в кашле.
   – Где же танки наши, где соколы сталинские? Вот объясни мне, почему который день мимо деревни красноармейцы драпают, а в небе самолеты только немецкие? Чего молчишь? Не знаешь или сказать не хочешь? Коли это хитрость такая военная, так вы бы людям заранее сказали, чтобы мы, значит, ушли. Чего нам под немцами мучиться? И-э-эх! – махнул рукой дед, насупившись.
   Я стоял молча, и мне было горько и стыдно. Не имея возможности что-то изменить в цепи происходящих событий, я бежал на восток вместе со всеми. Что я мог сказать деду? Но с другой стороны – сейчас он был для меня олицетворением всего русского народа, испытывал настоящее горе, и видеть эту трагедию было страшнее, чем испытывать мучающий меня не первый день голод.
   Не в силах держаться на ногах, я присел на траву рядом со стариком:
   – Как зовут тебя, батя?
   – Трофимычем на селе кличут, – дед звучно сплюнул в траву. – Ну и что? Сказать что-то хочешь? Скажи уж, будь так ласков – утешь старика!
   – Ты прости нас, отец, что не смогли защитить – не суди очень уж строго. Много причин сейчас есть у Красной Армии для бегства. И еще будем бежать, много городов отдадим. У Москвы остановимся. В декабре сорок первого дадим Гитлеру под Москвой настоящий бой. И назад погоним!
   Старик первый раз за весь наш разговор поднял на меня бледно-голубые, словно выцветшие на солнце за долгую жизнь глаза:
   – Неуж? А дальше?
   – А дальше Сталинград будет, триста тысяч немцев в
   плен возьмем – вместе с самим фельдмаршалом по фамилии Паулюс.
   У старика, выдавая душевное волнение, чуть заметно начали дрожать руки:
   – Ты говори, сынок, говори… Дальше! Что дальше-то будет?
   – А дальше погоним мы их, отец! Крепко погоним! И будем гнать взашей до самой Германии, чтобы они и внукам своим заказали к нам с мечом приходить… С двух сторон зверя окружим – с запада американцы с англичанами помогать начнут.
   Старик, не мигая, недоверчиво смотрел на меня:
   – Неуж и взаправду и американы пойдут войной на Гитлера?
   – Пойдут, отец. А потом в Берлин придем и знамя красное поднимем над их главным логовом – они его Рейхстагом называют. Сдадутся немцы, капитуляцию подпишут. Вот тогда война и закончится!
   – Победим мы их, значит? – В голосе Трофимыча проступила надежда, в глазах стояли слезы.
   – Победим, отец.
   – Да когда же это будет-то?
   – Не скоро, отец. В мае сорок пятого года это будет – девятого мая. Запомни эту дату, батя. Желаю тебе, чтобы ты встретил ее и вместе со всеми порадовался нашей Победе. Дорогой ценой она нам достанется, очень дорогой… Ты ведь и сам воевал, Трофимыч?
   – А то как же! В первую империалистическую с немцами воевал, да еще в гражданскую. Спасибо тебе, сынок, – утешил старика, а то под немцем помирать страсть как не хотелось. В своей, русской земле лежать хочу и чтобы чужой сапог ее не топтал. Только откуда ты все это знаешь?
   – Да уж знаю, отец. И поверь мне – все именно так и будет.
   Вышла бабка, вынесла узелок, сунула в руки.
   – В избе бы покормила тебя, сынок, да немцы давеча были на мотоциклах. Как бы снова не появились да врасплох не застали. Стрельнут ведь, окаянные, как есть с дедом стрельнут – с них станется.
   Я принял из ее рук узелок с едой.
   – Храни тебя Господь! – Бабка перекрестила меня.
   – И на том спасибо!
   – Вот боец говорит: погонят они еще немцев, с силой
   соберутся и погонят обратно! – с гордостью сказал старик бабке.
   – А про нас как же, помнит Иосиф Виссарионыч? – Бабка уголком платка вытерла слезящиеся уголки глаз. – Ты же посмотри, что они наделали, ироды окаянные! – сокрушалась старушка.
   – Помнит, мать, помнит! – Я погладил ее по плечу. – Всем сейчас трудно, и ему тоже. Заводы на Урал вывезти надо, оружие создавать там будем – танки собирать, снаряды точить. Страна наша большая, все сразу охватить нельзя.
   Старик нахмурил седые брови:
   – Бабьего ли это ума дело? Не видишь, что ли, Лукерья, воины говорят, момент политический обсуждают! Иди, бабка, иди, своими делами занимайся!
   Я повернулся к старику:
   – Прощай, Трофимыч! И прости нас всех еще раз!
   – И ты прощевай! Воюй, сынок, бей ворога без жалости! – напутствовал меня старик.
   Уходя, я оглянулся. Трофимыч стоял, опираясь на клюку и задумчиво глядя мне вслед – худой, длинный. Что он в те минуты думал обо мне – простой русский старик, коих у нас на Руси тысячи, для меня навсегда останется тайной.
   Отойдя в лес, в самую чащу, я устроился на пеньке и развернул узелок. При виде краюхи хлеба, вареной картошки и лука аж скулы свело и руки затряслись. А еще в узелке была пол-литровая бутылка из-под водки, заткнутая кукурузной кочерыжкой, – с молоком. Клянусь, ничего вкуснее я отродясь не ел.
   Аккуратно, не уронив ни крошки, я съел все. Эх, про соль только бабка забыла, но и на том спасибо. Запил все молочком, и жизнь сразу показалась не такой мрачной.
   Ну, теперь пора и винтовку посмотреть – все-таки чужое оружие, да и не держал я никогда «СВТ» в руках. Из винтовки «СВД» – снайперской, Драгунова – стрелял в училище и позже – в армии. Но на этой оптический прицел попроще – «ПСО», четырехкратный.
   Я разобрал винтовку, осмотрел. Она нуждалась в чистке. Шомпол-то на винтовке есть, да вот еще маслица бы. В прикладе нашелся и ершик, и пенал с маслом. Надо же, удобно. На «АКСу», что у нас в танках были, приклад откидной, и там «ЗИПов» не было.
   Я вычистил винтовку, заодно и с устройством ознакомил-
   ся. Не бог весть что – пушка посложнее будет. Смазал все части, погонял затвор вхолостую. Мягенько работает! Присоединил магазин. Тяжело столько железа таскать – винтовка с автоматом и запасом патронов килограммов на десять потянет. Однако взялся за гуж – не говори, что не дюж. Бросить не могу – оружие все-таки, но и нести его выше моих сил.
   Я отдохнул с часик, взгромоздил на себя оба ствола – и снова вперед, через лес. Тут только медведям и ходить, немцы сюда точно не сунутся. Блицкриг по России – это не по европейским лесам ходить. Их леса прибранные – лучше, чем наши парки. Каждое дерево пронумеровано, и все по линеечке стоят. Зато и спрятаться в них невозможно.
   Лес быстро закончился, дальше пошел кустарник низкорослый. Я остановился: нельзя неосмотрительно переть вперед, как лосю. Так я прошел еще метров триста и остановился, насторожившись. Впереди, метрах в пятистах, – редкая стрельба. Как-то лениво постреливают.
   Я опустился на землю и по-пластунски пополз вперед.
   Метров через двести кустарник закончился, а выходить на открытое место я не стал. Стянул с плеча винтовку и через оптику стал наблюдать.
   Вот немцы – у минометов бегают. А куда стреляют – разрывов не видно. И так у меня руки зачесались! Я передернул затвор, выбрал командира расчета, что рукой отмашку давал, прицелился… Уже было на спусковой крючок нажать хотел, да решил дождаться, когда миномет выстрелит. Тогда звука моего выстрела никто не услышит.
   По своему армейскому опыту знаю, каково приходится расчету орудия при выстреле. Был я на учениях рядом с минометчиками. Когда звучит команда «выстрел», расчет рты открывает, чтобы барабанные перепонки не полопались. И все равно после выстрела секунду-две все глухие, только звон в ушах.
   Дождался. Командир рукой махнул, заряжающий опустил в ствол миномета мину. Я перенес прицел на командира и стал медленно давить на спуск. Звук минометного выстрела совпал с моим. Винтовка дернулась в руке, а немец нелепо взмахнул руками и повалился.
   Солдаты расчета не поняли сначала, что произошло, и кинулись к командиру. Потом, обнаружив у него пулевую рану, они залегли у миномета, заняв круговую оборону.
   Однако соревноваться с минометом мне не под силу. Если
   выстрелю еще раз, меня обнаружат. Тогда закидают минами, миномет на позиции развернуть – минутное дело. Задом отполз потихоньку, по кустарнику – в лес. И – бегом в сторону. Я теперь один и даже отделению автоматчиков отпор дать не смогу.
   Я пробежал минут пятнадцать и остановился, чтобы перевести дыхание. И вдруг:
   – Брось оружие! – раздалось за спиной.
   Вот что значит – бежать, когда нет возможности осмотреться, прислушаться.
   Я медленно снял с плеча винтовку, наклонился и бережно положил ее на землю. Жаль швырять – оптику на прицеле запросто повредить можно. Ремень автомата стянул через голов у, автомат бросил на землю.
   – Повернись – только медленно.
   Я повернулся. Метрах в трех от меня, сзади, лежал на земле обросший щетиной и перебинтованный командир. Рядом с ним сидел красноармеец, целившийся в меня из винтовки.
   – Я свой, русский.
   – Документы покажи, – прохрипел раненый.
   Я достал из кармана красноармейскую книжку и отдал бойцу, который передал ее раненому. Тот прочитал, вернул бойцу, он – мне.
   – Где твоя часть?
   Я выматерился:
   – Там же, где и твоя, наверное. Разбита. От батальона я один живой остался, вот к своим пробираюсь.
   Похоже, мой мат успокоил их больше, чем документы.
   – Покушать есть чего-нибудь?
   Я развел руками.
   – У тебя карта в планшете?
   Я кивнул, подсел к командиру, открыл планшет и достал карту.
   – Как думаешь, мы где?
   Я попытался сориентироваться, потом ткнул пальцем:
   – По-моему, здесь.
   Командир, на петлицах которого было три шпалы, закатил глаза и захрипел.
   – Жалко полковника, сил нет, – тихо сказал красноармеец. – Второй день я здесь с ним сижу. Как ранили его – тащил на себе, сколько мог, да уже невмочь, тяжел он больно.
   Я дотронулся до груди командира. Что-то уж под гимна-
   стеркой больно мягко, ребер не прощупать. Красноармеец насупился:
   – Убери руку!
   – Да ты чего? Я же только посмотреть хотел – он не умер, часом?
   – Дышит еще, это не первый раз.
   Минут через пятнадцать полковник пришел в себя.
   – Нести сможете? – обвел он нас измученным взглядом.
   – Попробуем. Только надо что-то вроде волокуши смастерить.
   У бойца на поясе висела в чехле финка. Мы срезали две толстые жерди, очистили от сучков и просунули жерди в рукава шинели бойца, до того висевшую скаткой через плечо. Осторожно перенесли полковника.
   – Ладно, я первый тащу, – предложил я.
   Подобрал свое оружие, перекинул ремни через плечо. Взялся за жерди, приподнял и потащил. Тяжел полковник, а с виду – вроде щуплый.
   Жерди наезжали на кочки, корни деревьев. Полковник лишь зубами скрипел, когда сильно трясло.
   – Крепись… командир… – обливаясь потом, хрипел я. – Вот дотащим тебя до… своих… в госпиталь определим.
   Я замолк. Тащить и говорить одновременно было совсем невмочь.
   Через километр я совсем выдохся. Опустил волокушу и повернулся к красноармейцу, шагавшему рядом:
   – Теперь ты.
   Боец взялся за жерди и потащил. Я шагал рядом. Потом обогнал:
   – Иди за мной. На немцев, ежели нарвемся, я задержу – у меня автомат.
   Боец лишь кивнул. На висках и шее его вздулись жилы.
   Я оторвался метров на пятьдесят, передвинул МР-40 на живот.
   Прошли мы совсем немного – метров пятьсот, когда красноармеец опустил волокушу.
   – Все, не могу больше! – В изнеможении он рухнул на землю.
   – Ну хорошо, давай передохнем. Потом я потащу.
   Мы полежали на земле. Когда боец отдышался, я взялся за жерди:
   – Иди впереди.
   Я шел и шел, упираясь, как бык. И только когда почув-
   ствовал, что все – сейчас упаду, опустил жерди волокуши на землю. Боец без сил свалился рядом.
   – Тебя как звать?
   – Санькой.
   – А меня – Петром.
   С языка чуть не сорвалось – Сергеем. Но документы-то были на деда, на Петра.
   Полежали, отдышались. Теперь тащить раненого наступила очередь бойца. Он подошел к волокуше и всмотрелся в лицо полковника.
   – Слышь, Петр, по-моему, он не дышит.
   Я подошел к раненому. Глаза его были закрыты, грудь не вздымалась.
   – Зеркальце есть?
   Санька покачал головой:
   – Откуда? Что я – баба, что ли?
   Я расстегнул гимнастерку полковника – хотел послушать сердце. В глаза полыхнуло ярким кумачом.
   – У него что, знамя, что ли?
   – Оно! Знамя полка. Из окружения выходили, он вокруг себя его и обмотал. Он что, вправду умер?
   – Да погоди ты!
   Я завернул на полковнике гимнастерку, приподнял тело и размотал знамя.
   – Держи.
   Санька принял бесценный груз.
   Я приник к груди раненого, вслушался. Нет, не бьется сердце – тишина.
   – Сань, похоже, умер твой полковник.
   – Не может быть! – вскрикнул боец.
   – Сам посмотри.
   – Я мертвых боюсь.
   Я полез в нагрудные карманы гимнастерки полковника, достал документы и положил себе в карман.
   – Ты чего? – опешил боец.
   – Дурак, знамя и документы погибшего своим передать надо. А полковника схоронить.
   – Так бы и сказал, а дураком чего обзываешь?
   По очереди, финкой, мы вырыли в мягкой земле неглубокую яму. Завернули тело полковника в Санькину шинель и опустили в могилу. В ногах я установил крест из жердей волокуши.
   Протянул Саньке свернутое знамя:
   – Возьми, на себя намотай.
   – Почему я?
   – У тебя гимнастерка, у меня – комбинезон, тесно мне будет. К тому же я сержант, а ты рядовой, значит, слушаться должен.
   – Ты мне не командир. Мой командир полка – вон он. – Санька мотнул головой в сторону могилы.
   – Ну и хрен с тобой, тогда сам и выбирайся.
   Боец нахмурился, затем скинул гимнастерку, обнажив тощеватое тело, и, обмотавшись сложенным вчетверо полотнищем, натянул гимнастерку снова. На мой взгляд, заметно толще он не стал.
   – Сам, в одиночку, идти не хочу. Ты теперь меня охранять должен, – заявил он.
   Я фыркнул:
   – Скажите пожалуйста, какая персона важная!
   – Знамя у меня, – твердо сказал боец, – и теперь я вроде как на посту номер один.
   Да, знамя части – святыня. Пока цело знамя – цел полк. Наберут новых командиров и солдат, и будет полк продолжать жить. Погибнет знамя – сгорит, скажем, или немцы захватят – все, конец полку. Расформируют бесславно, а имя полка покроется позором. Тут я Саньку понимал.
   Мы встали, оглянулись на малозаметный могильный холмик у сосенки и пошли дальше.
   Санька на ходу рассуждал:
   – Что-то не пойму я тебя, Петр. По комбинезону ты вроде как танкист, автомат – немецкий, винтовка вон – с оптикой. Ты кто есть?
   – Танкист, Саня. Танк сгорел с экипажем, один я только и успел выбраться. Автомат с убитого немца снял. А уж винтовку снайперскую после подобрал, когда к позициям нашего батальона вышел.
   – Весело живешь, – подытожил Санька.
   – Да куда уж веселее.
   – Ты мне вот что растолкуй, Петр. Ты вроде кадровый, годами постарше. Почему нас немец все время бьет? Где же наши? За это время из тылов, из округов дальних должны же дивизии свежие подтянуться?
   – Я и сам не все понимаю, Саня. Одно знаю – победа за нами будет!
   – Когда она будет-то? Мы и не доживем, поди.
   – Не вешай нос, боец. На тебе знамя полка. Вот выйдем
   к своим, укомплектуют полк, и будет он под этим самым знаменем снова немцев громить!
   – Правда? – В Санькиных глазах светилась восторженная наивность.
   – Конечно! Ведь полк ваш геройски сражался?
   – А то как же! Пять танков подбили, пехоты ихней сколько положили – несчетно. Кабы не самолеты немецкие, ни в жисть бы они нас не одолели.
   Мы замолчали. Каждый думал о своем.
   – Скажи, Петр, а сам товарищ Сталин знает о том, как нам здесь туго приходится? – прервал молчание боец.
   – Знает. Должен знать, и думаю – меры принимает.
   – Вот и я так же думаю. Ты комсомолец или коммунист?
   – В комсомоле мне быть по возрасту уже не положено, а в партию не вступил.
   – А я комсомолец, – парень шмыгнул носом.
   Мы снова замолчали. Начало темнеть.
   – Саня, пора укромный уголок для ночлега искать. Спать надо – сил уже нет.
   Мы нашли небольшую ложбинку за кустом, улеглись. Я перевернулся на спину, заложил руки за голову и, кажется, впервые за эти дни по-настоящему увидел звездное небо, Млечный Путь… дорожку от края до края, отыскал глазами знакомый с детства «летний треугольник»: яркие Альтаир, Денеб и голубоватая Вега.
   Навалилась дрема. Как будто сквозь сон, услышал голос Саньки:
   – А маманя моя дома уже корову подоила. Парное молоко – оно знаешь какое вкусное? И пахнет по-особому, – мечтательно говорил Санька.
   – Ты из деревни, что ли?
   – Ага. Вятский я, из Санчурска.
   – Далеко.
   – Далеко, письма десять ден почти идут.
   – Спи, Саня, завтра тяжелый день будет, отдохнуть тебе надо.
   Проснулся я от щебета птиц. Солнце только взошло. Хватился – Сани рядом не было. Слава богу, оружие мое на месте. Но куда он исчезнуть мог?
   Саня объявился вскоре. На вытянутых руках он нес пилотку, полную ароматной малины.
   – Ешь, тут малинник рядом – малины полно. Я уже наелся.
   – Когда ж ты успел?
   – А я привык в деревне рано вставать. И в казарме раньше всех просыпался.
   Я с жадностью набросился на малину. Как десерт она была бы хороша, но наесться ею взрослому мужику было невозможно.
   Доев последнюю ягоду, я вернул пилотку Сане:
   – Спасибо!
   – Чего там, – зарделся Саня.
   – Н у, что, боец, потопали…
   Я повесил на себя оружие, Саня закинул за спину мешок с немудреными пожитками и винтовку, поправил пилотку, и мы пошли.
   Часа через два бодрой ходьбы услышали далеко впереди орудийные выстрелы. Остановились, прислушались.
   – Далековато – километров десять, пожалуй, будет, – определил я.
   – Эка, два часа ходу всего.
   – А про немцев не забыл?
   Дальше мы шли осторожнее.
   Часа через полтора хода, перед нами, по лесной грунтовке, проехали немецкие мотоциклисты. Рядом совсем – и пятнадцати метров не будет. Хорошо, лес густой, они нас не заметили.
   – Саня, теперь нам надо быть осторожнее – немцы рядом.
   Оглядевшись, мы перебежали дорогу. Еще метров триста – и впереди, на поляне открылась батарея немецких гаубиц. Я на карте сделал пометку.
   – Саня, теперь вправо – и потихоньку, ползком, – прошептал я.
   Мы отползли, потом поднялись и, прячась за деревья, ушли вправо – южнее, потом повернули на восток. Еще полчаса ходу – и перед нами в лучах солнца заблестела речка. Неширокая, метров двадцать.
   Мочить оружие и обмундирование не хотелось. Я разделся, связал узел из комбинезона, обмотал им винтовку и автомат. Саня последовал моему примеру, бережно уложив полотнище знамени в узел. Подняв узлы над головой, мы вошли в воду. Теплая вода в реке, но дно илистое, ноги вязли по щиколотку. Наконец перебрались. Положив узлы на землю, мы уселись на берегу и стали отмывать ноги от налипшего ила.
   Сзади клацнули затворы.
   – Руки вверх!
   Речь наша, русская.
   Мы подняли руки и, встав сами, повернулись.
   Перед нами стояли три красноармейца, направив на нас винтовки:
   – Кто такие?
   – Свои.
   – Вот сейчас и разберемся, какие вы свои. Ну-ка, шагайте вперед.
   Один боец пошел впереди, мы – за ним, замыкал шествие второй боец. Третий подхватил наши узлы с обмундированием и оружием и, согнувшись под тяжестью ноши, следовал сбоку.
   – Эй, мужики, одеться-то хоть дайте.
   – Отставить разговорчики, шагайте.
   Вскоре подошли к лагерю. Бойцы с удивлением и любопытством пялились на нас. Ага, давно голых мужиков не видали.
   Остановили нас у палатки. Первый боец вошел внутрь и тут же вышел. С ним – капитан.
   – Вот, дезертиров поймали! – бодро доложил боец.
   – Какие же мы дезертиры? Те от фронта в тыл бегут, – вступил я в разговор.
   – Кто такие?
   – Сержант Колесников, – отрапортовал я.
   – Боец Капустин, – это уже Саня.
   – Документы есть?
   – Есть – в узлах, в гимнастерке.
   – Давай узлы.
   Боец положил перед капитаном наши вещи и оружие. Капитан начал с узла Саньки. Достал гимнастерку, из нее выпало знамя. Капитан нагнулся и, подняв знамя, развернул его. Все поневоле вытянулись, приняв стойку «смирно».
   – Нашего полка знамя, – гордо сказал Санька.
   – А сам полк где?
   – Полег весь. Полковника Иванцова вчера схоронили. Умер от ран.
   Капитан сложил знамя, повернулся к своим бойцам:
   – Свободны, продолжайте нести охранение. Вот что, бойцы. За спасенное знамя – благодарность. Можете одеться.
   Мы кинулись к своим узлам, оделись, обулись и почти одновременно протянули капитану свои документы. Потом я
   достал из кармана документы полковника, вытащил из планшета карту и протянул капитану.
   – Предположительно вот здесь мы похоронили комполка. А здесь – немецкая гаубичная батарея стоит.
   Капитан внимательно посмотрел на карту, задумался и одобрительно кивнул головой. Затем вернул нам наши документы, оставив карту, знамя и документы полковника.
   – Идем со мной.
   Он довел нас до полевой кухни.
   – Старшина, накорми людей.
   – Да у меня как раз только для караулов и осталось.
   – Им урежь, а этих накорми.
   Мы уселись на траву. Старшина побурчал, но дал по полному котелку супа и буханку черного хлеба на двоих. Сам же капитан ушел.
   Когда мы доели кашу и запили обед жидким чаем, он появился вновь. От прежней суровости и следа не было.
   – Ну как, подкрепились?
   – Так точно, спасибо.
   – Сведения ваши я передал куда следует. Майор, командир полка, сказал, что если знамя вынесли – точно не дезертиры. На сборный пункт вас отправить или здесь у меня останетесь? – Капитан, раздумывая, смотрел на нас.
   – Здесь останемся, – разом выдохнули мы.
   С капитаном уже познакомились, видно, доверяет, а как в штабе полка отнесутся к нашему блужданию по лесам – еще неизвестно, да и особист может со своими проверками замучить, не стоит новых приключений на голову свою искать.
   – Пойдем к начальнику штаба батальона – там писарь, оформим вас. С вами я уже знаком по документам. Я – командир батальона, капитан Михась. Зачислим вас бойцами.
   – Товарищ комбат, разрешите вопрос.
   – Валяй.
   – Я танкист, мне бы к танкам поближе.
   – То-то я смотрю – комбинезон у тебя как у танкиста. Постой, а винтовка снайперская твоя?
   – Моя, подобрал.
   – Пользоваться умеешь?
   – Пробовал уже.
   – Вот снайпером и будешь. У меня бойцы большей частью пороха не нюхали, необстрелянные, мне опытные люди во как нужны.
   Капитан чиркнул себя ладонью по горлу.
   Мы завернули в брезентовую палатку. Саньку быстро оформили в стрелковую роту, а меня – в отдельный взвод, к связистам.
   – Ну вот. Теперь ты подчиняешься командиру взвода связи. Но это так, официально. Фактически – мне. В боевых условиях цели выбирать сам будешь – офицеров, артиллерийские расчеты, пулеметчиков. Правда, снайперам положено парой охотиться, да людей свободных нет. Так что – сам, сам.
   Ну, сам так сам. Кто бы возражал, но я не буду. Конечно, лучше бы мне на танке – «тридцатьчетверке» или КВ – воевать. Но на войне выбирать не приходится, особенно если учитывать, что документы у меня не свои. Копни какой-нибудь особист поглубже – и все, пропал я. Самого к стенке поставят, имя деда опозорю. Потому не рыпался. Коль снайпером поставили – пусть будет так.
   Во взводе меня приняли неплохо. Дали вещмешок, шинель, даже фляжку и саперную лопатку выделили. Так меня еще не экипировали нигде.
   Меня никто не беспокоил, и я вволю отоспался. Одно дело в лесу спать – вполглаза, вполуха, и совсем другое – у себя в части, под охраной.
   Когда я проснулся, бойцы пошутили:
   – Ну ты и здоров спать, как медведь в берлоге.
   Старший сержант-связист прервал их:
   – Чего зубоскалите? Человек уже пороху понюхал, в танке горел, устал, не то что вы, желторотики!
   Бойцы пристыженно замолчали.
   День пролетел незаметно. Поужинали, все улеглись спать, и я тоже.
   А утром подняли всех по тревоге. Мы перекусили всухомятку и – маршем на передовую. Где та передовая, не знал никто, кроме комбата.
   Связисты нагрузились катушками с проводом, телефонными аппаратами. Шли завистливо поглядывая на меня. А у меня лишь скатка шинельная, пустой вещмешок да оружие.
   Наш взвод шел в конце колонны, глотая пыль, поднятую сотнями солдатских сапог. Это обстоятельство нас в какой-то мере спасло.
   Едва миновали перекресток грунтовых дорог, как навстречу нам из-за небольшого пригорка показалась немецкая колонна пехоты. Встреча двух колонн оказалась неожиданной для обеих сторон. Оба командира проморгали двигающегося
   навстречу противника, не выслав вперед боевое охранение или хотя бы разведдозор. Когда авангарды обеих колонн увидели марширующих солдат, и стало понятно, что отступать для перестроения в боевой порядок поздно, и столкновение неизбежно, не оставалось ничего другого, как залечь пехоте.
   Со стороны головы колонны послышались выстрелы. Связисты нашего взвода бестолково топтались на месте. Я посмотрел на взводного, он вглядывался в даль, видно, ожидая указаний. Но промедление сейчас просто гибельно!
   – В лесополосу, быстрее! Ложитесь, окапывайтесь! – крикнул я.
   Сам же отбежал немного назад, к деревьям. Выбрал дерево потолще да погуще. Сбросил скатку и вещмешок, полез на дерево. Хорошо, сучки да ветки раскидистые были, лезть удобно. Забрался метров на пять, стянул с плеча винтовку и устроился на развилке сучьев. Позиция что надо! Невелика высота, а поле боя – как на ладони.
   Сняв кожаные чехольчики с оптики, я приник к прицелу. Вот они, голубчики. Фельдфебель немецкий на колено привстал, в руке пистолет. Явно своих хочет в атаку поднять. Я подвел пенек прицела фельдфебелю в живот, выстрелил. Унтер-офицер упал. Я пошарил оптикой по залегшим немцам. На пригорке суета, трое немцев чего-то тащат. Ага, пулемет ручной. Сверху, с пригорка, у них обзор не хуже, чем у меня. Думают своих огнем поддержать. Только пулеметчик, поставив пулемет на сошки, прилечь собрался, как я его снял. Метко попал, между лопаток. Однако пулеметный расчет это не насторожило. Мало ли откуда шальная пуля залетела?
   Я продолжал наблюдать через прицел. За пулемет улегся второй номер, даже очередь успел дать. Я наложил пенек прицела ему на лицо, плавненько нажал спуск. Пулеметчик дернулся и завалился набок. Последний оставшийся в живых номер расчета понял, что попадания не случайные. Подхватив пулемет, он отполз с ним в сторону, пытаясь укрыться за кустами. Оттуда обзор хуже, зато самого сложнее обнаружить. Привстал он на коленях на секундочку, но мне и этого мгновения хватило: всадил ему пулю в бок.
   Снова повел прицелом. Черт, ветки мешают, закрывая сектор обстрела. В оптике мелькнул витой погон. Я вернул ствол чуть назад. Точно, офицер немецкий, рядом с ним – еще один. Перед ними планшет развернут, не иначе – с картой. Я прицелился, выстрелил. Пуля взметнула фонтанчик земли перед немцами. Не достал! Эх, как же я поправку забыл
   внести? Офицеры-то дальше были, чем пулеметный расчет, а я барабанчиками прицела поправку на дальность не внес!
   Ругая себя за оплошность, я подкрутил маховичок на два деления. Прицелился снова, а офицеров-то уже не видно! Я водил прицелом влево-вправо. Есть! В двух метрах правее прежней позиции показалась пилотка офицера. Я затаил дыхание… Выстрел! На этот раз точно! Пилотка слетела с головы, немец ткнулся носом в планшет. Второй быстро отполз назад, в ложбинку. Вот и сиди там, гад, там тебе самое место.
   Я недооценил немецкого офицера. Пока я выцеливал простых пехотинцев, немец, видно, сообразил, что стреляет снайпер. А где еще ему прятаться, как не в кронах деревьев? Скорее всего он отдал приказ подавить снайперскую точку, потому что тут же автоматчики открыли ураганный огонь по кронам деревьев. За листьями меня не было видно, и они стреляли наугад. Но уж больно густо пули летели, листва редела на глазах, опадая, как осенью при листопаде. Надо уносить ноги. На дереве не укроешься, как на земле в окопе.
   Я начал спускаться. Меня заметили – пули сочно чмокнули в ствол дерева немного выше моих рук. Я бросил ветку и кулем полетел вниз. Хоть и невысоко, но пятками приложился здорово.
   Когда подобрал скатку, вещмешок и винтовку, чтобы выйти из зоны обстрела, то бежать не получилось, опора на пятки отзывалась резкой болью, и я некоторое время хромал, выбирая место для укрытия. На другое дерево пока не полез.
   Нравился мне такой способ поражения врага, эффективность которого доказали финские стрелки. В финскую войну сидеть на деревьях в засаде и сверху поражать дальние цели, оставаясь неуязвимыми, было излюбленной тактикой финских снайперов, за что их прозвали «кукушками». Потери от «кукушек» были большими. Их боялись и люто ненавидели. Но я теперь понимал, почему они сидели на деревьях. Война-то шла зимой. А попробуй в снегу неподвижно посидеть? Можно и насмерть замерзнуть. К тому же с дерева видно дальше, значит, можно обстреливать и тылы противника, постоянно держа в напряжении бойцов. Ведь до чего доходило – бойцы и командиры даже в своем собственном тылу свободно могли передвигаться только ночью.
   Я отошел от дерева, с которого стрелял, подальше и спрятался за толстым стволом сосны. Под винтовку скатку шинельную подложил, чтобы удобнее было. Осмотрел в прицел сектор обстрела. Вот двое немцев по небольшой ложбинке к
   нашим бойцам подбираются. Автоматы у них за спинами, а в руках гранаты. Понятен замысел – сначала гранатами забросать, а потом по оставшимся в живых из автоматов ударить.
   Я прицелился переднему в каску – почти в центр – и выстрелил. Пехотинец так и застыл в ложбине. И неудивительно. Ни одна каска не спасет от прямого попадания винтовочной пули. От автоматной пули каска защищает только на дистанции больше двухсот метров, от некрупных осколков – метров с десяти. Защищает стальной шлем также в рукопашной, да еще от дождя.
   Сзади раздался шорох. Я мгновенно обернулся – не враг ли подобрался? Незнакомый мне политрук со звездой на рукаве ткнул в меня пистолетом:
   – Ты почему за спинами прячешься! Марш на передовую!
   – Я снайпер, мое место здесь, – попытался я было объяснить.
   – На позицию! Трус! Застрелю!
   – Это я-то трус? Я за сегодня шестерых фашистов уже убил, да не просто рядовых – офицера и пулеметчиков. А скольких убил ты?
   Политрук не ожидал отпора, стушевался:
   – Мое дело – бойцами руководить, а не стрелять.
   – Ты это немцам расскажи. А еще лучше – к бойцам иди, туда! Воодушеви их пламенным словом, а то и примером.
   – Дерзишь? Да я тебя за такие слова – к стенке!
   Только побоялся политрук угрозу свою исполнить: моя
   винтовка прямо ему в живот глядела, а палец – на спуске.
   – В представителя партии большевиков целишься? – прошипел политрук. – Я тебя после боя в особый отдел отправлю.
   И пополз дальше. Не хватило духу у него выстрелить в меня. Что-то не везет мне с политруками и особистами, как притягивает их ко мне. Тоже выискался, дармоед. Я их еще в армии недолюбливал. С командира спрос за все – за людей, за исправность танков и другой техники, за снабжение боеприпасами и провизией, за выполнение приказов. Эти же ни за что ответственности не несут, пустобрехи. Замполитов, в бытности – политруков, а в дальнейшем заместителей командира по воспитательной работе не переваривали. Как ЧП, так командир виноват – недоглядел, как удача – это заслуга политрука: направил, воодушевил, верно идеологическую работу провел. Особистов же все тихо ненавидели и старались их избегать.
   Огорчился я, конечно, после встречи с политруком. Ведь пожалуется особисту – неприятностей не оберешься. Насчет того, что уничтожил много фашистов – еще поди докажи. А вот факт моего наличия во время боя в тылу, за спинами бойцов, – налицо. Забегая вперед, скажу, что гроза миновала: убили в бою того политрука. У немцев тоже оптика была – разглядели звезду на рукаве, а она довольно крупная. В отношении наших политруков у немцев было особое предписание Гитлера – уничтожать без пощады! Потому их немцы старались выбивать в первую очередь. А уж коли политрук в плен попадал – на месте расстреливали, как мы позже эсэсовцев. Этих просто опознать было – форма черная, а не мышиного цвета, как у армейцев. И еще – наколка под левой подмышкой у эсэовцев была – группа крови.
   Внезапно с нашей стороны поднялась стрельба. Бойцы, вероятно, по команде невидимого отсюда командира вскочили, закричали «Ура!» и – на немцев, в штыковую атаку. Зачем?? Больше своих положишь, чем чужих убьешь. Однако дрогнули немцы, даже боя не приняли. Побежали назад, огрызаясь из автоматов. А вот мне в штыковой бой и бежать не с чем. Сроду снайперские винтовки – хоть «СВТ», хоть мосинская трехлинейка – штыками не комплектовались. Надо хотя бы ножом обзавестись. В рукопашной нужен, да и вообще – в военной жизни, в полевых условиях пригодится.
   Встречный бой столкнувшихся колонн стих, немцы скрылись. Атака закончилась, бойцы вернулись. Капитан по рации безуспешно пытался связаться со штабом полка. Санитары перевязывали раненых.
   – Подъем, в колонну становись! – неожиданно прозвучала команда.
   Раздавались команды младших командиров, собиравших бойцов поредевших отделений взводов в строй для походного движения. Чумазые бойцы угрюмо оглядывались, ища глазами товарищей. Многих не досчитался батальон. Не было в колонне и того политрука, который обещал меня особистам сдать. Дорого обходятся ошибки командиров.
   На этот раз комбат послал вперед разведку. Самое удивительное – немцы или ушли совсем, или, скорее всего, отошли в сторону. Наверное, будут пытаться найти другое слабое место в обороне.
   Мое впечатление от первых дней пребывания на фронте – полная неразбериха. Фронт похож на слоеный пирог. Наши, немцы, опять наши. Единой линии противостояния войск,
   как это принято в позиционной войне – с окопами, траншеями, блиндажами, дотами и дзотами – не существовало. Война пока получается маневренная, войска перемещаются. Наши пытаются удержать позиции, немцы или стремительно обтекают наши разрозненные части, не вступая в бой, или нащупывают в обороне слабое место и грубо и нахраписто пытаются проломить ее бронированным кулаком из группы танков и пехоты.
   Часто им удавалось и то и другое. Не было еще у большинства наших командиров боевого опыта, навыков, смелости в принятии решений. Все это придет позже, но какой кровью достанется этот горький опыт!
   А пока война только набирала обороты.
   Пешком мы шли около часа. Вошли в почти брошенное село, где на полсотни изб едва ли набирался десяток жителей. Поступила команда окопаться и занять оборону. Сколько уж пехота перекопала земли и сколько ее еще предстоит перекопать, роя окопы и траншеи.
   Я сразу же облюбовал себе для огневой позиции колокольню деревенской церкви. Невысока – метров десяти, но здесь это самое высокое место. Правда, и риск выше. Высокие места облюбовывают артиллерийские корректировщики, потому немцы стараются все высотки держать под огнем, – это я уже уяснил.
   Окопавшись, мы почистили и смазали оружие, получили патроны. Подвезли походную кухню, и все расположились ужинать. Незаметно стало смеркаться, и каждый искал место для сна поудобнее. Бодрствовали лишь часовые.
   Утром, еще до завтрака, я подошел к командиру взвода связи:
   – Ножа не найдется ли?
   – Ножи-то есть, только не подойдут они тебе.
   – Почему?
   – Короткие, ими только провода резать. Ты у разведчиков спроси. На худой конец – у вооруженцев. Я видел – они трофеи собирали. Может, штык плоский немецкий подберешь.
   – За совет спасибо.
   Разведчики отказали сразу – мол, самим нож хороший нужен, а плохих не держим. Старшина из вооруженцев, слазив в тракторный прицеп, вытащил плоский немецкий штык в ножнах:
   – Дарю. Сталь хорошая.
   Я попробовал лезвие – действительно, штык хорош. Ну, штык так штык. Нацепил его на пояс, а, придя к себе во взвод, штыком на прикладе сделал шесть зарубок.
   Проходивший мимо командир взвода заинтересовался:
   – Ты чего оружие портишь?
   – Так снайперы всегда на прикладах счет убитому врагу ведут.
   – Что-то у тебя зарубок много.
   Я обиделся:
   – Все мои, ничего лишнего не приписал.
   Лейтенант недоверчиво покачал головой:
   – У меня весь взвод столько врагов уничтожить не смог.
   Хотел я ответить, что вообще-то бойцов стрелять учить
   надо, но промолчал. Все-таки формально я числюсь в его взводе, и отношения портить не хотелось. И кроме того, в боевых условиях учить стрельбе, впрочем, как и прочим воинским премудростям, уже поздно. Обучать солдат надо в мирное время. К тому же у меня фора – военное училище за плечами.
   Позавтракали пшенной кашей, приправленной маслом, с черным хлебом вприкуску. Небогато, но приятная сытость в желудке ощущается. И только командир взвода решил бойцов собрать, чтобы беседу провести о текущем моменте и положении на фронтах – явно из сводок Совинформбюро, как прозвучал сигнал тревоги. Все бросились в окопы. Я же побежал к церкви. Увидел жалкое зрелище. Двери сорваны с петель, внутри все в запустении. То ли при отступлении церковь в упадок пришла, то ли большевики-безбожники еще до войны храм разорили? По узкой и крутой лестнице я взобрался на самый верх, на площадку, где висел колокол.
   Устроился поудобнее, под винтовку скатку подложил. Осмотрел местность, выбрал ориентиры, прикинул по сетке прицела дальность. В бою этим заниматься некогда будет. Послюнявив палец, определил направление ветра. Хоть и слабый ветерок, но устойчивый, без порывов. На дальние дистанции пулю все равно сносить немного будет, надо учесть.
   Вдалеке показались немцы. В прицел было видно, что впереди два мотоцикла с колясками, а за ними – танки, средние Т-III.
   Я крикнул с колокольни комбату, что располагался в окопе недалеко:
   – Немцы! Вижу танки!
   Понял он меня или нет, только от него вестовой побежал
   к командирам рот. Чем от танков отбиваться? Пушек в батальоне нет, – правда, одно противотанковое ружье я видел. Длинное – метра два, тяжелое – его два бойца несли.
   Приблизились немцы к деревне, и колонна стала разворачиваться в боевой порядок.
   Я стал считать танки: один, два… пять. Для нас многовато.
   С танков спрыгнули пехотинцы и рассыпались цепью.
   Наши пока не стреляли – команды не было.
   Я в оптику нашел какого-то офицера. Он сидел в коляске мотоцикла и говорил по рации. С трудом, но можно было разглядеть наушники на его голове. Далековато – метров триста – триста пятьдесят.
   Я сунул в патронник патрон с бронебойно-зажигательной пулей БЗ. Она тяжелее обычной Л, и потому ее меньше сносит ветром.
   Вероятно, комбат отдал приказ на открытие огня, потому как из наших окопов грянул дружный залп.
   Немецкие танки тут же стали стрелять из пушек.
   Я тщательно прицелился в офицера и нажал на спуск. Винтовка дернулась, изображение в оптике исчезло. Я тут же навел прицел снова. Попал, а ведь ей-богу попал! Таких дальних выстрелов я еще не делал. Попасть на таком расстоянии из снайперской винтовки – большая удача. Для современного оружия с более мощной оптикой триста метров – не бог весть что, почти рядовой выстрел. На соревнованиях по варминтингу и дальше стреляют, да еще по малоразмерной цели, какой является, например, сурок. Но этим выстрелом я гордился.
   Внизу раздался взрыв. Танковый снаряд угодил в церковь. «Сделаю еще выстрел, и надо уносить ноги, – решил я. – Засекут обязательно».
   Я поводил оптикой по немецким цепям. Эти поближе будут, чем мотоцикл. Вон офицер пробирается – по пистолету сразу видно. В бою их офицеры фуражек не носили – надевали пилотки. Зато винтовку или автомат в руки не брали. Вот по пистолету я его и вычислил. Подкрутил барабанчик на дальность двести метров, прицелился, выстрелил. Немецкий офицер упал. Хорошо! И не успел я порадоваться успеху, как в колокольню попал снаряд. Колокольню качнуло, и я испугался, что она сейчас завалится. Нет, устояла.
   Подхватив винтовку и скатку, я стремительно скатился по лестнице. И вовремя. Метра на три ниже площадки, где я лежал, в стене зияла здоровенная пробоина. Памятуя, что
   снаряд дважды в одно и то же место не попадает, я устроился у пробоины. Повел прицелом, нашел в наступающей цепи унтера, выстрелил и – кубарем вниз. Еще один снаряд попал в верхнюю площадку колокольни. Осколки ударили в колокол, и он низко загудел. Посыпались кирпичи. Все затянула пыль.
   Я, едва не упав на крутых ступенях, спустился в церковь. Обежав ее, по железной лестнице взобрался на крышу и устроился за парапетом. Видно хуже, чем с колокольни, но не так страшно. Высоты я всегда старался избегать. Не то чтобы боялся – просто не нравилось мне это ощущение.
   По колокольне угодил еще один снаряд, и верхняя площадка с колоколом рухнула вниз. Вовремя я оттуда убрался.
   Повел прицелом, нашел двух пулеметчиков с ручным пулеметом. Один выстрел… Мимо! Второй… Мимо! Опять я впопыхах забыл подправить барабанчиками дальность до цели. Крутнул, прицелился, выстрелил. Готов – попал! И в это время в парапет, совсем рядом со мной, ударил снаряд. Я потерял сознание.

Глава 5

   Снова потерял сознание. Очнулся, когда меня снимали с грузовика. Двое дюжих санитаров, ничуть не церемонясь, перевалили меня на носилки и занесли в какое-то кирпичное здание.
   Здесь пахло кровью, лекарствами, карболкой. Вокруг сновали люди, частью – в бывших когда-то белыми, а теперь в пятнах крови халатах, частью – в армейском обмундировании. Носилки, на которых я лежал, поставили на пол в комнате.
   Минут через пятнадцать зашел заросший щетиной врач. Поверх халата спереди болтался клеенчатый фартук.
   – Что тут у нас?
   Женский голос ответил:
   – Только что привезли.
   – Ну-с, посмотрим.
   Врач присел перед носилками. «И при этом записки нет, – пробурчал он. – Сколько уже передаю в санбаты – отмечайте, когда ранен боец! Э-эх!» Руки его быстро пробежались по ноге.
   – Ножницы!
   Звякнул инструмент, врач стал разрезать бинты на ноге и штанину. Ногу обожгло резкой болью. Я стиснул зубы, чтобы не закричать.
   – Так-с. Повезло парню. Осколок большой, но вошел неглубоко. Теперь посмотрим, что с головой.
   Стали разрезать бинты на голове. В глазах выступили слезы. Я закрыл их и с бьющимся сердцем ждал вердикта.
   – Ну-у, тут мелочь, два шва наложить. Вероятно, еще контузия. Несите его в операционную. Боец, ты меня слышишь?
   – Слышу, – прошептал я пересохшими губами.
   – Считай, повезло тебе, парень. Крови много потерял, не без этого, но кость цела. Заживет – еще бегать будешь. Скажи спасибо, что осколок не в живот угодил.
   – Кому?
   – Что кому?
   – Спасибо сказать?
   Врач засмеялся, закурил папиросу и вышел.
   Снова вошли санитары, понесли меня в операционную. В кино я видел, как она выглядит: белые кафельные стены, операционная лампа. А здесь – обычная комната, стол и инструменты в лотке на тумбочке.
   Меня привязали ремнями к столу.
   – Выпьешь?
   – Я?
   – Ты, ты. Наркоза нету. Хочешь, глотни спирта.
   – Мутит меня.
   – Значит – под крикаином. – Врач коротко хохотнул.
   Ногу полоснуло болью. Я застонал.
   – Терпи, боец.
   Звякали инструменты. Когда же кончится эта пытка? Больно!
   – Держи, боец.
   Врач вложил мне в руку кусок рваного железа:
   – Осколок из ноги, полюбуйся.
   Я скосил глаза на ладонь – через стоявшие в них слезы
   осколок выглядел неясным красно-черным пятном. Теплым и тяжелым…
   Потом на кожу головы стали накладывать швы. Острая кривая игла раз за разом вонзалась в неподатливую кожу, я громко стонал, собирая уходящие силы, чтобы не потерять сознание – не дай бог никому испытать подобную экзекуцию вживую! По брякнувшим на поднос инструментам понял – вроде бы конец моим мучениям. Перебинтовали голову и ногу.
   – Все, уносите. Следующего давайте.
   Санитары сгрузили меня на носилки и занесли в большое помещение. Наверное, раньше здесь спортзал был – у одной стены желтела шведская стенка. Меня переложили на матрас на полу, и я отключился.
   Пришел в себя уже к вечеру. Понял это по темным окнам. Во рту все пересохло, язык – как наждак. Я попытался повернуться на бок – спина совсем затекла и вскрикнул от острой боли в ноге. То, как меня оперировали, я еще помнил, но как попал сюда, в госпиталь, не представляю – полный провал памяти, просто черное пятно.
   Подошла медсестра, пощупала лоб:
   – Жара нет. Пить хочешь?
   Я слегка кивнул. Сестричка приподняла мою голову и поднесла к губам кружку с водой. Я напился. Боже, какое удовольствие – попить простой воды!
   – Судно подать?
   Я вначале и не сообразил, а когда понял вопрос, замотал головой:
   – Не надо. Сестра, я где?
   – В госпитале, миленький, в Вязьме. Лежи, набирайся сил.
   Дня через два голова перестала кружиться и болеть. Я даже присаживался на матрасе, опираясь спиной о стену. В большом зале лежало, наверное, около сотни раненых. Сновали медсестры, делая уколы и раздавая таблетки. Ходили с носилками санитары, приносили вновь поступивших и уносили умерших. Я заметил, что умирали почему-то чаще всего ночью, и утром санитары, делая обход зала, выносили, прикрыв простыней, одного-двух-трех умерших. Столько смертей и страданий сразу, вот здесь, совсем рядом, я еще не видел. Но и чувства страха, брезгливости не было. Коли есть раненые, будут и умершие. Есть жизнь и есть смерть, как печальный, но неминуемый итог жизни.
   Молодой организм быстро восстанавливался. Я ел, много спал, понемногу двигался. На пятый день уже ковылял, хватаясь за стену.
   На шестой день город подвергся бомбардировке. Тяжело груженные бомбовозы люфтваффе низко кружили над городом и сбрасывали бомбы. Они рвались рядом, но в госпиталь не попала ни одна. Наверное, у гитлеровских летчиков были цели поважнее.
   А следующим днем забегали медсестры и санитары, стали выносить всех лежачих. Среди раненых пронесся слух об эвакуации. Дошла очередь и до меня. Вещей у меня не было, следовательно, и собирать нечего. Один из санитаров поддержал меня справа – со стороны раненой ноги, и мы направились к выходу.
   Доскакал я до грузовика. Санитар подтолкнул меня, и я оказался в кузове. Грузовик тронулся. Со мной вместе ехали «ходячие» – то есть те, кто уже мог как-то передвигаться.
   Мы глазели по сторонам, видели следы от бомбежек – сгоревшие и разрушенные здания. А некоторые улицы, в основном с частными домами, были на удивление целы.
   Добрались до железнодорожного вокзала. На первом пути стоял санитарный поезд – зеленый, с большими красными крестами по бокам. Носилочных больных и раненых погрузили раньше, грузовик задним бортом подогнали к двери вагона, и санитары помогли нам перебраться внутрь. По сравнению с госпиталем – чистота и порядок. Постели чистые, даже занавески на окнах. Я уже отвык от такой «роскоши». Вроде все обыденно, если не сказать – скудновато, а вот обрадовался этому скромному уюту.
   Нижние полки занимали раненые потяжелее, и мне отвели верхнюю, куда я с большим трудом взгромоздился. В вагоне сразу запахло табачным дымком, кровью, лекарствами.
   Паровоз дал гудок, и перрон за окном поплыл назад. Рядом с нами, на соседнем пути, стояли платформы с пушками под брезентовыми чехлами. На нескольких платформах маячили часовые с винтовками. Они с любопытством смотрели на санитарный поезд.
   По проходу прошла молоденькая медсестра:
   – Слава богу, выбрались из Вязьмы без бомбежки. Ни у кого кровотечение не открылось?
   Кто-то, дальше по вагону, громко застонал. Поправив сумку на плече, медсестра поспешила к раненому.
   Мерно постукивали колеса на стыках рельсов, вагон раскачивало, и как-то быстро раненые позасыпали. Задремал и я.
   Проснулись уже затемно от резкого толчка. Тишину вагона взорвали тревожные свистки паровоза. Поезд тормозил, скрипя тормозами, причем резко. Раненые заматерились, несколько человек упали с полок.
   – Чего там машинист так тормозит?! Не дрова везет!
   Через несколько минут впереди грохнуло.
   – Бомба-двухсотка, – уверенно пробасил с верхней полки один из раненых. Свесившись, он безуспешно пытался разглядеть что-нибудь в темени окна.
   – Не, цэ гаубычный снаряд, – возразил другой.
   Впереди громыхнуло еще два раза. Поезд дернулся вперед, проехал метров пятьсот, встал опять. Хрустя галькой, по насыпи пробежали вперед несколько военных. Все с тревогой прислушивались. Неизвестность угнетала больше всего. Если авианалет, так моторов не слышно. Что происходит? Может, немцы прорвались? На полках беспомощные раненые, оружия нет ни у кого. Да одного немецкого автоматчика хватит, чтобы перестрелять всех нас. Я лично сомневался, что красные кресты на бортах вагона удержат немцев от расправы.
   Какой-то командир из раненых закричал:
   – Сестра! Верните мне мой пистолет!
   Через несколько минут военные вернулись, что-то на ходу обсуждая – слов я не разобрал.
   Понемногу тревога и шум улеглись. Поезд дернулся и медленно поехал, постепенно набирая скорость.
   Утром мы остановились на какой-то станции. Все прильнули к стеклам окон. Небольшой поселок был цел, по перрону бродили люди с узлами и чемоданами – правдами и неправдами они пытались попасть в вагоны нашего поезда. У каждой двери стоял солдат с винтовкой, отгоняя напиравших людей.
   – Отойди, тетка, не положено, раненых везем.
   – Да я в тамбуре постою.
   – Отойди!
   Нас по боковому пути обошел поезд с теплушками и платформами, на которых стояли ящики со станками и оборудованием. И сразу следом – еще один такой состав. «Заводы в тыл эвакуируют», – догадался я. Потом по этому же пути прошел встречный поезд. В открытые двери теплушки видны были бойцы в новеньком обмундировании.
   – На фронт везут, – вздохнули рядом.
   Стоянка закончилась, поезд дернулся, мимо проплыл вокзал. Потом поезд еще не раз останавливался и снова двигался.
   Прибыли на какую-то станцию. Состав поставили на первый путь и стали выносить раненых на перрон.
   – Так это же Можайск, я здесь до войны бывал, – узнал станцию кто-то из раненых.
   Нас перевезли в госпиталь, занимавший бывшее здание школы. В палатах даже остались на стенах портреты великих ученых и школьные доски. Правда, сам госпиталь уже был поцивильнее прежнего. В палатах, бывших классах, стояли разномастные железные кровати. Тесно – по проходам лишь бочком протиснуться можно. Простыни чистые, кормежка повкуснее – не на полевой кухне приготовлена. Даже помыться удалось. Во внутреннем дворе, сзади госпиталя, стояла большая брезентовая палатка с дымящейся трубой – работал походный водонагреватель. «Ходячие» помылись. Пусть из тазиков, но вода горячая и мыло есть. А то бы еще немного, и вши завелись. Совсем хорошо стало. Голова не беспокоила, но нога побаливала, особенно если походить. Однако я все равно старался ходить, превозмогая боль, – ногу надо было разрабатывать, и мне не хотелось прихрамывать.
   Прошла неделя. Я перезнакомился со всеми ранеными в своей палате и палатах второго этажа. Выздоравливающие заигрывали с медсестричками, впрочем, безответно, как я заметил.
   В двенадцать часов все собирались у тарелки громкоговорителя, чтобы прослушать сводки с фронтов. К нашему всеобщему огорчению новости из Москвы не радовали. Почти на всех фронтах «…идут тяжелые бои…» И ведь как новости-то подают: «Наши войска упорно обороняют…» – называется населенный пункт. А на следующий день звучит уже другой город, который находится восточнее вчерашнего. Называли, конечно, оставленные города, но это если они были большие – вроде Харькова, Минска или Смоленска.
   Кто-то нашел в бывших школьных классах географическую карту. Ее повесили в коридоре и втыкали самодельные флажки на медицинских иголках от шприцев, обозначая линию фронта. У этой карты курили, спорили до хрипоты, отстаивая свою правоту. Известное дело – каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны.
   День за днем позиции флажков, обозначавшие линию фронта, приближались к Москве. Разговоры становились все тревожнее. Пока название «Москва» не звучало между ранеными, но как-то подразумевалось.
   Я не раз размышлял, лежа на госпитальной койке, о причинах нашего отступления, о массовых потерях в боях людей и техники. Почему-то России не везло с соседями и собственным руководством.
   Сначала татаро-монгольское иго прокатилось асфальтовым катком по молодой и слабой еще Руси, унеся многие тысячи жизней убитыми и угнанными в рабство. Потом – полусумасшедший деспот Иван Грозный с его опричниной и массовыми казнями – взять хотя бы для примера трагедию Великого Новгорода. Пережив череду самодержцев всея Руси и познав все «прелести» крепостного права, а фактически – рабства, русский народ вздохнул облегченно после его отмены. Но ненадолго. Волна терроризма, захлестнувшая страну, привела к удивительному феномену – двоевластию. Россией правили и царь, и Советы. Затем – социалистическая революция, Советская власть.
   Ленин сразу же выслал из страны элиту – умных и интеллигентных людей. Оставшихся образованных сгноил в Сибири.
   А взять хотя бы восстание тамбовских крестьян под предводительством Антонова? Не от хорошей жизни взялись они за вилы. Продотряды выгребали из амбаров последнее зерно, люди ели лебеду, пухли с голода и умирали тысячами. И главный большевик утопил восстание в крови. Больше ста тысяч крестьян было зверски убито, отправлено в ссылки, дома их сожжены. Конечно, не могли крестьяне противостоять регулярным воинским частям, вооруженным пулеметами, орудиями, бронеавтомобилями. Кстати, первый свой орден Боевого Красного Знамени будущий маршал и полководец Г. К. Жуков получил именно за подавление этого «мятежа».
   Сталин оказался еще жестче. Сначала – уничтожение крестьянства, насильственное насаждение колхозов, последовавший голодомор, унесший сотни тысяч жизней, потом – массовые репрессии, в том числе и верхушки командного состава Красной Армии, оставившие армию накануне войны без опытных офицеров и генералов. И обеспечивался «сталинский порядок» многочисленными тюремщиками, конвоирами, следователями НКВД, судьями. Репрессивный аппарат «трудился» в поте лица, выполняя заказ «отца наро-
   дов». Все учреждения, заводы, все общество было насыщено доносчиками и соглядатаями. Страх сказать «лишнее слово» царил на работе, на службе, в семьях. Неосторожные просто исчезали по ночам в крытых машинах.
   И разведка – военная и политическая – предупреждала Сталина о том, что Гитлер планирует нападение на Советский Союз. Но слишком самонадеян был грузин, думал переиграть Гитлера.
   Все ошибки, заблуждения – просто глупость и недальновидность руководства страной теперь расхлебывал народ – своим горбом, своей кровью.
   Потому и не спалось мне по ночам, все думки в голову лезли. И не в последнюю очередь потому, что о Великой Отечественной войне я читал книги, видел документальные фильмы, говорил с фронтовиками в той, прежней жизни.
   А народ – солдаты те же, хоть и говорили о вере в идеи Сталина и верности идеям коммунизма, жизнь свою клали на алтарь победы не за Сталина и ВКП(б), а за Родину, за землю свою.
   Шли дни, миновала неделя моего пребывания в госпитале.
   Как-то ближе к вечеру группа ходячих раненых решила отправиться в город. А одежды-то ни у кого нет – больничные халаты только, из-под которых виднелись кальсоны да стоптанные тапочки на ногах. Мы сбросились, у кого что было – кто гимнастерку старенькую нашел, кто – брюки, кто ботинки свои дал.
   Отправились в самоволку вчетвером – именно на стольких хватило одежды. У бабушек раздобыли за махорку самогон. Само собой, не выпили – принесли в госпиталь. И устроили после ужина легкий сабантуй.
   В разгар пьянки, правда, – тихой, в палату ворвался разгневанный начальник госпиталя. Самогона уже не было, только пустые емкости. Он кричал, что «завтра же всех к чертовой матери на фронт выпишу», ногами топал. А что, собственно, он может? На фронт мы и без него угодим. Улегшись, мы потравили скабрезные анекдоты и – спать.
   Наутро после завтрака в палату вошел молодой – лет тридцати – майор. Все притихли, думая, что начальник госпиталя нажаловался в НКВД. Однако дело повернулось совсем другой, неожиданной стороной.
   – Танкисты есть? Ну – из выздоравливающих?
   Отозвались двое – я и еще один танкист, Сергачев, лежавший в углу. Он получил сильные ожоги рук, но они уже почти затянулись. Повезло парню в том последнем бою – весь экипаж в танке сгорел, он один успел выскочить. Промасленная и пропитанная топливом одежда вспыхнула мгновенно, и пока он ее срывал с себя, обжег руки.
   Майор подошел сначала к нему:
   – Как чувствуешь себя, танкист?
   – Уже ничего. – Раненый повертел перед собой вытянутыми руками.
   – На каких танках воевал?
   – На БТ.
   – Сгодится, – сказал майор, записывая фамилию танкиста.
   Затем подошел ко мне:
   – Как здоровье?
   – Спасибо медикам, хожу вот, скоро и бегать буду.
   – Т-34 знаешь?
   – Воевал на нем, подбит был.
   Майор обрадовался мне, как брату:
   – Кем воевал?
   – Командиром танка – сержантом был.
   – Фамилия?
   – Колесников.
   Майор черкнул на бумажке и мою фамилию.
   – С ранами-то как? Выписать смогут?
   – Да я уже почти здоров.
   – Ко мне пойдешь?
   Мне было все равно – куда, но в пехоту, понятное дело, не хотелось.
   – Пойду.
   – Вот и славненько. Я – к начальнику, готовься.
   Майор ушел. А чего мне готовиться? Вещей нет, одежды – тоже. Даже документы мои, как я позже узнал, и те были в канцелярии, у писаря. Но майор оказался мужиком пробивным.
   Через полчаса в палату зашла медсестра.
   – Колесников, Сергачев – на выход, к писарю.
   Нам отдали наши красноармейские книжки, справки о ранении. Потом мы пошли к старшине в каптерку. Нас переодели в старенькую форму – «б / у», выдали сапоги. И еще – сухой паек на дорогу, ценность немалая по нынешним временам: по булке ржаного хлеба и по две банки тушенки.
   Майор терпеливо ждал нас у входа. Всего танкистов оказалось четверо – готовый экипаж.
   – Садитесь в грузовик, сейчас заскочим в полк, а оттуда – на завод.
   – Какой завод? Мы не на фронт разве?
   – Танки будем из ремонта получать.
   В полку в наш «ЗИС-5» сели еще полтора десятка бойцов, и мы выехали из Можайска в восточном направлении.
   Куда мы следуем, я не знал, оставалось только гадать и ждать. По широкой дороге в обоих направлениях двигалась военная техника, прижимаясь к обочине, шли строем люди в шинелях и в гражданском – видно, ополченцы. Часто приходилось останавливаться, пропуская следовавшие рядами колонны.
   Слева показалась Кубинка. Здесь – танковый полигон одного из НИИ, проводят испытания танков перед запуском в производство, а также противотанковых средств. Проехали мимо.
   Вот показалась длинная, скрывающаяся за дальним лесом, гряда серой земли и пестрые фигурки людей – множество женщин в косынках и подростков стояли ярусами на склоне широкого рва, перекидывая лопатами землю наверх. Через некоторое время показался второй ров, здесь людей было поменьше. Я понял – впереди Москва.
   Объехав столицу стороной, мы выехали на Владимирскую трассу – эти места были мне знакомы. Майор остановил грузовик. Подкрепились «сухпаем» и – снова в путь. Вот и Владимир позади. Проехали мост через Клязьму. Слева и справа дорогу обступали леса. Так мы ехали на восток, делая короткие остановки днем и пережидая ночи, два дня. На третий день показались пригороды большого города. Это был Горький.
   И сразу – на бывший судостроительный завод.
   В углу заводской территории, у забора, стояли четыре танка Т-34, явно видавшие виды.
   Майор распределил танкистов по экипажам, велел осмотреть танки. Нашему новому экипажу он представил меня как командира.
   Нам досталась правая в ряду «тридцатьчетверка». Мы подошли к свежевыкрашенной зеленой краской боевой машине. «Ну, здравствуй, стальной друг! Досталось тебе, видать, отведать крупповских «гостинцев»! Выдержал и – снова в
   строю!» – Я положил ладонь на холодную броню грозной машины.
   Да, детищем конструкторов Кошкина и Морозова можно гордиться! Конечно, на первом этапе войны это был лучший в мире танк. Удачное сочетание мощной пушки, дизельного двигателя, броневой защиты и небольшого веса вывело его в лидеры. И главное – он был прост и технологичен в производстве. Это позволяло в тяжелые годы войны выпускать его десятками тысяч. Немецкие танки были сложнее в производстве – достаточно сказать, что корпус «Пантеры» сваривали шесть высококвалифицированных сварщиков, а бронекорпус Т-34 могли сварить три женщины, даже такие, которые впервые узнали о сварке вообще за месяц до начала работы на заводе.
   Естественно, танк Т-34 имел недостатки, но не будь его, не было бы в дальнейшем Т-64, Т-72 и Т-80.
   Танк КВ был лучше защищен более толстой броней, а потому значительно тяжелее. Настолько тяжелее, что его не выдерживали мосты, особенно деревянные, коих было множество на дорогах войны. Для него приходилось искать броды или более прочные мосты. А пушки на КВ и мотор были такие же, как и на Т-34. И недостатков в конструкции было значительно больше. В ходе войны танк постоянно совершенствовали, превратив его к 1945 году, в общем-то, неплохой тяжелый танк ИС. К тому же мало выпускалось танков КВ, в десять раз меньше, чем Т-34.
   А главным преимуществом танка Т-34, выделявшим его из других боевых машин, являлось то, что танкисты, севшие за рычаги и прицелы пушки и пулеметов, поверили в надежность брони, листы которой были расположены особым образом, и дизельного двигателя В-2! А если у экипажа есть вера в доверенную ему технику, то и воевать он будет смело и решительно, прокладывая путь к победе. Уверенность была основана на боевом опыте танкистов.
   Вот такой танк стоял сейчас перед нами.
   Механик-водитель полез в моторный отсек, заряжающий – в башню. Я же не спеша обошел танк. На лобовой броне, на табличке, был выбит заводской номер – 183. Значит, Харьковский завод, еще довоенный выпуск. Гусеницы и катки обрезиненные, еще неплохие. Я осматривал танк и искал, куда же пришлось попадание. Нашел заплатку из куска
   броневой стали в корме, на моторном отсеке, для чего-то ковырнул пальцем сварной шов.
   Механик-водитель усмехнулся:
   – Видел я заплатку. Танк-то сорокового года, а двигатель новый. Стало быть, меняли. И «гитару» с левого борта тоже меняли.
   «Гитарой» на сленге называли часть бортовой трансмиссии.
   Я залез в башню. Башнер удрученно покачал головой:
   – Пушечка нам капризная попалась – Л-11, а не Ф-32.
   – Дареному коню в зубы не смотрят, – парировал я.
   Башнер вздохнул, махнул рукой. А вот радист-пулеметчик
   обрадовался:
   – Командир, рация стоит на машине!
   Действительно, в отсеке стояла убогонькая 71 ТК-3. Места занимает много, а дальность связи – километров десять. Но я был и этому рад. По крайней мере, на поле боя и на марше можно с командиром роты связаться. Танк без рации глух, а если учитывать главный недостаток Т-34 – плохую обзорность, то и слеп.
   С экипажем мне повезло – пока осматривали машину, тесно перезнакомились. Повоевать успели все, в госпитале побывал только я, что, впрочем, сразу придало мне веса и уважения. Вот только выглядел я в своем, выданном в госпитале обмундировании… как бы это точнее сказать – бомжевато. Но я лелеял надежду по прибытии в полк получить комбинезон.
   Подошел майор:
   – Ну, как машина?
   – Вроде ничего, опробовать надо.
   – Заводи, сделайте кружок по двору.
   Завели двигатель и проехали круг, изрыгая клубы сизого солярочного выхлопа. Все работало. Майор остался доволен.
   Взглянув на часы, он засуетился, убежал и вернулся часа через три:
   – Платформы выбил, сейчас грузиться начнем.
   В заводском тупике мы загнали танки на платформы.
   Вскоре подошел паровоз, нас перегнали на станцию и прицепили к воинскому эшелону. Ну, пробивной мужик наш майор!
   Состав тронулся.
   Ехать было не очень далеко – не больше суток. Погода была теплая, и мы расположились на платформе, за танком. Открыли тушенку и с ржаным хлебушком умяли.
   – Повезло тому экипажу, – сказал механик Андрей, кивнув в сторону стоявшего танка. – Снаряд в корму получили, наверняка все выскочить успели.
   – Я уже две машины пережил, – поддержал разговор стрелок-радист Сергей Васильев, из Костромы. – На первой – на Т-40 – и суток не провоевал. Тоже снаряд в борт угодил, в правый. Двигатель – вдребезги, а нас собой прикрыл.
   Все понимающе кивнули головами. Двигатель на легком танке Т-40 стоял с правой стороны.
   – А у второй машины снарядом ленивец разбило, траки на гусеницах сорвало, – продолжал Сергей.
   – Счастливый, – вздохнул башнер Виктор. – А мы на мине подорвались, причем на своей. Наши предмостье заминировали – мы-то уже через пехоту немецкую к своим прорывались, вот на мины и нарвались. И представляете: танк в хлам, а на нас – ни одной царапины. Но попали меж двух огней – впереди, за мостом, наши, сзади немцы напирают. Из пулеметов, автоматов шпарят, головы поднять не дают. Один я на тот берег смог перебраться, и то вплавь.
   – Жалко ребят, – вздохнул Андрей.
   Все почему-то разом посмотрели на меня.
   – Майор сказал – ты из госпиталя, командир? – спросил Виктор.
   – Правильно сказал. Танк подбили, из экипажа я один выскочить успел. Какие хлопцы погибли! – Я замолчал, вспоминая лица танкистов нашего экипажа, деда своего, оставшегося навечно молодым. – А потом попал в пехоту, ранило осколком.
   Никто не решался нарушить тишину, думая о своем, пережитом за два военных месяца, только колеса вагонов мерно отбивали на рельсах свою бесконечную чечетку.
   Так, в разговоре, добрались до какой-то станции. Воинский эшелон стал под разгрузку.
   Прибежал наш майор Степанков. По-моему, просто ходить он не умел.
   – Надо и нам разгружаться, поезд дальше не пойдет. Тут недалеко осталось – всего с полсотни километров.
   – Солярки может не хватить, – остудил его механик Андрей. – В баке – остатки.
   – Вот твою мать! Ладно, сгружайтесь пока.
   Мы осторожно свели все четыре танка с платформ на эстакаду. У всех положение с соляркой было одинаково пло-
   хим, баки почти сухие. А хуже всего – не было снарядов, боеукладки были пусты. Не было патронов к пулеметам, не было даже личного оружия у экипажей.
   Прибежал майор:
   – Выпросил одну бочку в эшелоне. Давайте по-быстрому заправляйтесь.
   Бойцы подкатили бочку, мы по очереди сильно помятым ведром перелили горючее из бочки в баки. Досталось по полсотни литров. До полка добраться должны.
   Майор забрался в головной танк, выписал над головой рукой круг: «Заводи!» Экипажи забрались в танки, и мы тронулись колонной.
   Танки на ухабистой дороге бросало, как корабли в бушующем море, трясло. В бою тряски как-то не замечаешь – занят стрельбой, обнаружением противника.
   Часа через два мы добрались до расположения полка, а его и след простыл. Майор метался по двору бывшей МТС, где стоял раньше полк.
   – Куда ушли? Елки-моталки, у меня же приказ был – доставить танки! А теперь что? – сокрушался Степанков.
   – Товарищ майор, вам в комендатуру надо, может, там знают?
   – Не учи, сам знаю.
   Майор был явно зол. Еще бы – полк ушел неизвестно куда, баки с горючим в танках почти пустые, снарядов и патронов нет, у экипажей нет личного оружия, еды тоже не осталось.
   Мне ситуация казалась почти тупиковой.
   Майор все-таки ушел.
   Мы сидели у танков. Смешно – есть пушки и пулеметы, а охранять боевую технику нечем.
   Майор появился часа через три, утирая грязным платком вспотевший лоб.
   – Уф, упарился пешком бегать. Значит, так, хлопцы. Полк на Дорогобуж ушел, надо догонять.
   Майор поднял обе руки, не дав возразить об отсутствии топлива:
   – Я обо всем договорился. Сейчас подъедем к складам, загрузимся боеприпасами, потом – на станцию, комендант сказал – в цистерне на путях топливо осталось, кстати – от нашего же полка. А теперь по машинам и – за мной!
   Экипажи разошлись по машинам. Тронулись, петляя по кривым и узким улочкам поселка. На окраине его – забор из
   колючей проволоки. А под открытым небом – ящики со снарядами. Майор показал охране какую-то бумагу и махнул нам рукой. Мы стали носить со склада и загружать в танки снаряды. Умаялись все – ящик надо со склада донести до танка, а потом по одному поднимать в башню и укладывать в боеукладку. А снарядов в каждом танке – 77! А еще патроны. Сели после погрузки на пустые ящики, а у всех руки трясутся от перенапряжения. И есть охота.
   Майор же как двужильный.
   – По коням, хлопцы. Стемнеет скоро, а нам заправляться еще надо.
   Мы подъехали к станции. Станция – это громко сказано. Разъезд просто о трех путях, и в тупике – одинокая цистерна. Туда и подъехали.
   На веревке через люк черпали ведром солярку и сливали в баки. Муторная работа, но все же легче, чем таскать снаряды.
   Закончили заправку уже в темноте. Одежда пропиталась соляркой – мне казалось, что даже воздух, который я выдыхал, пах соляркой.
   – Теперь отдыхаем, утром в дорогу.
   Каждый устроился, где мог. Я пристроился на броне моторного отсека. От мотора – тепло, только уж очень жестко. Проснулся посреди ночи от холода. Металл остыл и не грел, а забирал тепло. Нырнул в танк, а там уже устроиться негде. Башнер на полу башни калачиком свернулся, механик-водитель и стрелок внизу, в отделении управления. И все, места больше нет. Тесновато в танке. Снял с сиденья старый промасленный ватник, вылез из танка и улегся на земле, бросив под себя телогрейку. Мне показалось – только задремал, как прозвучала команда: «Подъем!»
   Встали, умылись из колонки, попили воды – есть-то все равно нечего. Завели моторы и – в путь. Где по дорогам, а где и напрямую, по полям. Танк – не машина, пройдет везде.
   Вот незадача! Майор ли ошибся, карта ли подвела, только вышли мы западнее Дорогобужа.
   На дорогу выскочил боец, замахал руками:
   – Стой!
   Колонна встала.
   – За лесом немцы уже!
   Вправо и влево от дороги виднелись окопы пехотинцев. М-да, жидковатая оборона.
   Майор уточнил, где Дорогобуж, мы развернулись и, проехав километров пять, свернули на грунтовку влево.
   Через четверть часа впереди показались домишки. У крайнего дома маячил часовой.
   Колонна остановилась, и майор хотел узнать дорогу, но часовой округлил глаза и кинулся за дом, истошно крича по-немецки. Похоже, вляпались! Дальше по улице стояли мотоциклы и грузовики. Не наши машины, не «ЗИС-5» или полуторки, а немецкие «Опель-блитц».
   Молодец майор, быстро сориентировался – махнул рукой, захлопнул люк. Танк его взревел и ринулся вперед, давя мотоциклы. Мы последовали его примеру – крушили и давили грузовики, вездеходы, перевернули бронемашину.
   – Виктор, заряжай фугасный! – закричал я.
   Слева показался перекресток, на поперечной улице стоял грузовик, в который грузились немецкие солдаты. Я ногами толкнул Андрея. Танк встал. Я довернул башню и выстрелил в грузовик, только обломки в разные стороны полетели. И – снова вперед, не отставая от майора.
   Мы огненным вихрем, как слоны в посудной лавке, прошлись по городу, все ломая и круша. Стреляли из пулеметов во все, что движется, из пушек – по крупным целям.
   Город прошли, не встречая сопротивления – немцы просто не ожидали, что в Дорогобуж ворвутся русские танки. Мы и сами не могли предположить, что окажемся в городе, уже занятом немцами. Помогло нам то, что мы ворвались со стороны немецкого тыла.
   Вырвались из города, а на окраине – позиции немецкие, артиллеристы пушки в нашу сторону разворачивают. Только в условиях жесткого цейтнота сделать это непросто. Пушки ведь в открытых капонирах стоят – таких окопах, укрывающих орудие до половины. В узком капонире не развернешься: надо станины сложить, выкатить пушку, станины разложить в боевое положение, и только после этого можно зарядить и прицелиться. Хлопотно и не быстро! А мы уже здесь! Быстроходен Т-34!
   Не дали мы немецкой батарее ни единого шанса! Пушки передавили, прислугу перестреляли из пулемета и – вперед, через поле.
   Вот и окопы наши, форма русская. Перемахнули траншеи и ходом – в тыл. Заползли за деревья, встали.
   По рации голос майора:
   – Все целы?
   Отозвались все.
   Степанков выбрался из танка, из машин вылезли все экипажи, собрались около майора.
   – Повреждений нет?
   – Никак нет, товарищ майор!
   – Вот это мы попали! Не думал, что город уже под немцем. Ну, ничего, хорошо прошлись. Эх, поддержку бы нам да пехоты немного – отбили бы город. Как-то неожиданно все получилось.
   Майор был возбужден и весел.
   Подъехал мотоцикл, из коляски вылез подполковник. Майор и мы все вытянулись по стойке «смирно».
   – Это ты, Степанков? Мы тебя, понимаешь, с тыла ждем, а ты из города вырвался?
   – Приблудили немного, товарищ комполка. Зашли в город с запада, а там – немцы. Вот и пришлось повоевать.
   – Повезло вам, майор, – не подбили никого. Техника цела?
   – Так точно!
   – Я сначала подумал – никак наши прорываются, которых немцы отрезали, чтобы, значит, в окружение не попасть. А оказалось – Степанков. Молодец! От лица службы объявляю благодарность!
   – Служу Советскому Союзу!
   – Едем в полк – я провожу.
   Мы ехали за мотоциклом с полковником. Собственно, «полк» – громко сказано. Почти все танки были распределены по участкам фронта, и сам полк являлся штабом и тыловыми службами – зампотеха с ремонтными службами, складами с ГСМ, продовольствием, вещевой службой, медицинским взводом. Короче, всеми службами, в бою непосредственно не участвующими, но без которых нормальная жизнедеятельность полка невозможна.
   Нас оставили в резерве и поставили на довольствие. Воспользовавшись моментом, экипажи получили личное оружие. По сравнению с танковой пушкой автомат или пистолет – оружие несерьезное, но без него нельзя. Охрану танка нести – оно нужно, а в бою без него невозможно. Подобьют танк – чем отстреливаться? Я еще и подсумок с гранатами «Ф-1» взял. Сбегал за комбинезоном и шлемом и наконец стал выглядеть, как штатный танкист, а не оборванец.
   Два дня, пока не было боев, экипажи осматривали, чистили и смазывали технику.
   Утром следующего дня на позиции пехоты обрушился массированный артиллерийский огонь.
   – Никак немцы в атаку пойдут, – обеспокоились мы.
   Прошло полчаса, час в томительном ожидании. Прозвучала команда: «По машинам!» Стрелок-радист включил рацию на прием. Команда «Вперед, делай, как я!» прозвучала для меня неожиданно.
   Наши четыре танка вышли из расположения полка и ринулись к передовой.
   На нейтральной полосе горели два танка Т-34.
   Мы миновали наши траншеи. Я тщательно осматривал в перископ немецкие позиции. Подбить «тридцатьчетверку» из наиболее распространенного у немцев противотанкового орудия РАК-40 почти невозможно, особенно в лоб. Значит, где-то замаскировался зверь пострашней.
   Вот она, эта пушка, подбившая наших. Зенитная, 88-миллиметровая, мощная, но не предназначенная для переднего края, потому как высокая – замаскировать ее трудно.
   По ларингофону я приказал Андрею:
   – Спрячься за наш подбитый танк.
   Башнеру:
   – Заряжай фугасным, после выстрела – еще один.
   И опять Андрею:
   – Сейчас выезжаешь из-за танка и сразу останавливаешься.
   Танк выполз из-за подбитого Т-34, встал. Я с максимально возможной быстротой наводил пушку по зенитке. Вот она, в прицеле. Причем немцы тоже увидели нас. Ствол их пушки начал поворачиваться в нашу сторону. Теперь все решают секунды – кто быстрее.
   Я навел перекрестье прицела на пушку, надавил спуск. Звякнула выброшенная гильза, почти сразу же клацнул затвор. Тут же закричал Виктор:
   – Готово! – Я подправил маховичками прицел.
   Первый снаряд попал удачно. Пушка стояла на месте, но
   обслуга была убита или рассеяна. По крайней мере, в прицеле рядом с пушкой были видны лежащие на земле тела.
   Я выстрелил еще раз и с удовлетворением увидел, что пушка перевернулась. Нет ли еще одной?
   Поворачивая башню, я осмотрел поле боя. Вроде не видать. Тогда почему еще один наш танк горит? Оказывается, немцы ударили ему в борт из противотанковой пушки, и я ее
   увидел. Теперь артиллеристы, дружно ухватившись за станины, разворачивали эту пушку по направлению к нам.
   – Андрей, пушку видишь?
   – Вижу, командир.
   – Тогда вперед, дуй прямо на нее. В лоб они нас не возьмут, только борт не подставляй. И дави, дави ее, гадину! Сергей, ну-ка, на весь диск – по пушке!
   Надо отметить, что броневой щит у немецкой пушки РАК-40 низкий, пушечный расчет от огня толком не прикрывает. Двоих из обслуги пулеметчик зацепил – упали. А мы уже рядом. Гусеницы громыхают, пулемет огонь изрыгает. Не выдержали немцы, бросились от пушки врассыпную. Навалился танк на пушку, сильно тряхнуло, под днищем раздался скрежет металла. Все, раздавили.
   – Андрей, поворачивай налево и давай вдоль траншеи. Сергей, не спи – из пулемета их, гадов!
   Андрей вел танк рядом, а временами – и над траншеей, пропуская ее между гусеницами. Сергей стрелял по убегавшим гитлеровцам. Укрыться им было негде, траншея из защитницы превратилась в смертельную ловушку.
   В моторном отсеке сильно хлопнуло, потянуло горелым.
   – Горим! Командир, горим! – запаниковал Виктор.
   – Андрей, на полном ходу поворачивай к нашим. Поднажми!
   Танк развернулся влево и понесся к нашим позициям – оставаться в горящем танке на немецких позициях вовсе не хотелось. Сколько возможно, надо проехать – хотя бы до подбитых танков. Тогда уже можно покидать машину, если раньше не сгорим.
   Дым наполнял танк, в горле першило. Я откинул люк. Стало немного легче. Внезапно сильно тряхнуло, и танк встал.
   – Командир, из машины! – закричал Андрей.
   Захватив автомат, я поспешно вывалился из башни и скатился на землю.
   Выбраться удалось всем.
   – Нас что, из пушки?
   – Не, наверное, связку гранат на моторный отсек забросили.
   – Ползем к нашим.
   До наших окопов было недалеко. Мы не добрались метров восемьдесят-сто. Наши пехотинцы пытались прикрыть нас пулеметным огнем, а немцы – добить. С их стороны
   стреляли автоматчики и пулеметчик. Нас немного прикрывал корпус танка и еще дым. Танк уже горел, пуская в небо черный дым и распространяя запах горелой резины, масла, краски и железа.
   – Отползаем! В боеукладке еще снарядов полно!
   Мы поползли к нашим окопам. И едва свалились в траншеи, как сзади сильно грохнуло. С танка сорвало башню, вверх взметнулось пламя.
   – Эх, сухпаек сгорел, надо было съесть, такое добро пропало! – сожалел Сергей.
   – Скажи спасибо, что живые все выбрались, а ты – о жратве.
   Бой стих. Бойцы начали приходить в себя. Но передышка была недолгой. Налетели «Юнкерсы-87», и началась жестокая бомбежка. Бомбили передовую, бомбили тылы. Мы вжимались в дно траншеи, земля колыхалась под ногами. Летела пыль, противно пахло тротилом.
   Как долго продолжался этот кромешный ад, сказать затруднительно. Но все когда-нибудь кончается, закончилась и эта бомбежка. Самолеты улетели.
   Но не успели бойцы прийти в себя, как сзади, в тылах, послышалась ожесточенная стрельба, потом раздался истошный крик:
   – Немцы сзади, обходят!
   Как по команде, все поднялись из окопов и бросились в тыл. А навстречу – цепь гитлеровской пехоты. Мы стреляли, у кого винтовки были – кололи штыками. Прорвались! Только выходили группами, и экипаж мой при прорыве рассеялся.
   Когда мы добрались до оврага, заросшего кустарником, рядом со мной был лишь стрелок-радист Сергей и два незнакомых пехотинца.
   – А где остальные? Где Андрей и Виктор?
   Сергей оглянулся:
   – Не знаю, когда прорывались, они были рядом.
   Вот черт! Командир называется! Сначала танк потерял, теперь два члена экипажа неизвестно куда делись… Отбились, погибли?
   Мы стали пробираться вперед. Из оружия у меня был «ППШ» с неполным диском, у Сергея – «наган» с двумя патронами в барабане, да еще две винтовки – у пехотинцев. Негусто. Бой с немцами нам не выдержать – стрелять нечем будет.
   Шли скрываясь, осторожно. Должны же где-то рядом быть наши части, второй эшелон обороны.
   Вошли в какое-то село. На единственной улице пусто. Оружие на взводе, пальцы на спусковых крючках.
   В переулочке шум. Глянул – двое мужиков бандитского вида угрожающе наставили ножи на пожилого мужчину и молодую женщину. У ног мужчины стоял дерматиновый чемодан, женщина прижимала к себе узел. Крепко прижимала, аж пальцы побелели. Понятно, шпана беженцев грабит.
   – Стоять!
   Грабители от нас рванули, да разве от пули убежишь? Дал я очередь из «ППШ» по мародерам, оба так и завалились. Вот падаль – решили воспользоваться тяжелым временем, чтобы последнее у людей отобрать.
   Мы подошли ближе. Пожилого от волнения ноги не держали – на чемодан присел. Женщина благодарить стала:
   – Спасибо вам, родненькие!
   – Что же вы, барышня, с узлами по улицам бродите? Опасно! Такие вот прирежут ни за понюх табаку.
   – Да мы не местные. Коня у нас убили, вот мы повозку и бросили.
   – Беженцы?
   Женщина как-то неуверенно кивнула, а пожилой мужчина спросил:
   – Кто командир?
   – Ну – я, – ответил я и выступил вперед.
   – Подойдите ко мне – у меня к вам разговор государственной важности.
   Не иначе, от страха рассудок помутился у мужика. Однако чего не подойти? Я подошел. Пожилой мужчина встал:
   – Я – старший кассир Вяземского банка, Петраков моя фамилия. В чемодане – ценности, а не одежда. Прошу проводить меня к вашему командованию.
   – Нет командования, уважаемый. Мы сами только что из боя, через немцев прорывались.
   – Тогда прошу проводить нас до первой воинской части, – твердо заявил Петраков.
   – Покажи! – приказал я, кивая головой на чемодан.
   Кассир положил чемодан на землю и чуть приоткрыл
   крышку. Несколько золотых слитков, на которых я успел прочитать выдавленное: «СССР, 999,99» – ну да, проба. И еще – цифры веса. В чемодане были еще бумажные деньги, но это сейчас – мусор. Напечатать такие бумажки для государства – плевое дело. А вот золото – это серьезно. На него за границей можно металл купить, пушки, продовольствие.
   Петраков закрыл чемодан, защелкнул замки.
   Так вот что хотели забрать у него грабители! Не подавились бы таким жирным куском!
   – А где же охрана ваша?
   – Не дали, – вздохнул кассир. – Нас несколько групп пошло. Побоялся управляющий все ценности вместе отправить. Двое из охраны на грузовике деньги и документы сопровождали, а остальное поделили на три группы. В банке ведь всего четверо охранников было.
   М-да, чего уж теперь об охране вспоминать. Думаю, мы потеряли еще большие ценности при отступлении. При той стремительности, с которой откатывались на восток наши войска, не все банки успевали эвакуироваться. А музеи с бесценными картинами? А склады, набитые продовольствием и прочим добром? Я мысленно подивился мужеству этой странной пары. Могли ведь, спасая самих себя, зарыть в лесу чемодан и узел. Нет же, волокли на себе, смертельно рискуя.
   Я приподнял чемодан – тяжеленный.
   – Сергей, поди сюда! Будешь чемодан нести. Отвечаешь головой.
   – Вот еще, почему я?
   – Потому что чемодан тяжелый. Попробуй!
   – Тогда пусть он его бросит, коли нести невмочь.
   – Разговорчики!
   Я подозвал пехотинца:
   – А ты узел понесешь. Как звать-то?
   – Меня?
   – Нет, моего кобеля!
   – Николай.
   – Вот что, Николай! Вручаю тебе узел и назначаю ответственным за его сохранность.
   – Слушаюсь.
   Солдат взял узел из рук женщины.
   – Слушай мою команду, – сказал я. – Впереди иду я, вы – в двадцати шагах сзади. Замыкает колонну он. – Я показал пальцем на второго пехотинца. – Всем все ясно?
   – А если немцы? – спросил Николай.
   – Тогда мы отбиваться будем, а Петраков с женщиной возьмут чемодан, узел и попытаются уйти.
   Мы прошли село, вышли на дорогу. Куда она ведет? Главное – на восток. И мы двинулись по ней. Дорога пустынна, и мы далеко видны – не спрячешься.
   Впереди виделся лесок, сулящий укрытие от самолетов и недоброго глаза.
   Мы не дошли до него метров пятьдесят. Дорогу впереди нас взбила пулеметная очередь. Мы застыли на месте. Что можно сделать на открытом месте против пулемета?
   Из-за деревьев вышел боец:
   – Оружие на землю, руки поднять.
   Положив оружие, мы подняли руки.
   Вышел командир в фуражке с синим околышем и пистолетом в руке:
   – Кто такие?
   – А ты кто?
   – Командир заградотряда. Имею право стрелять трусов и паникеров. Где ваша часть?
   – Разбита, разбомблена.
   – А вещички прихватить не забыли?
   Подошел кассир:
   – Товарищ командир, прошу посмотреть.
   – Чего я не видел в твоем барахле?
   – И все-таки я настаиваю.
   Энкавэдэшник с недоверием подошел. Петраков отщелкнул крышку чемодана.
   – Мы не беженцы. Я из Вяземского банка, эвакуируем ценности. Эти люди меня от бандитов спасли. Ценности надо доставить в Москву.
   Лейтенант немного растерялся. Он ожидал чего угодно, но только не этого. У моих бойцов от увиденного глаза на лоб полезли.
   – Хорошо, – решил лейтенант. – Ты и женщина – вместе с чемоданом и узлом – со мной пойдете. А ты, сержант, вместе с бойцами, возвращаешься в свою часть.
   – Так нет же ее…
   – Скажи спасибо – я добрый сегодня. Тебя шлепнуть надо на месте за то, что с поля боя сбежал.
   Меня перекосило от злобы. Его бы, такого чистенького и правильного, – да на передовую. И пулемет бы с его бойцами там пригодился.
   Лейтенант же, покачиваясь с пятки на носок, продолжал:
   – Бери оружие и возвращайся. А попадешься мне еще раз – рука не дрогнет в расход тебя пустить.
   Мы подобрали свое оружие.
   – Товарищ лейтенант, хоть патронов дай.
   Лейтенант махнул рукой. Подбежал боец с винтовкой.
   – Отдай им свои обоймы и забери чемодан. Сержант, свободен.
   Мы пошли назад, к селу. А ведь и расстрелять могли по законам военного времени. И ничего не докажешь.
   В селе зашли в одну избу, другую, выпросили поесть. Сердобольные крестьяне дали нам полбулки хлеба, пару луковиц и вилок капусты. Видно, совсем худо было у людей с едой. Поблагодарив жителей, мы подкрепились за селом, посидели.
   – Чего делать будем? – оглядел я своих бойцов.
   Все угнетенно молчали. Идти вперед – остались ли там наши части или на немцев нарвемся? И назад невозможно вернуться – заградотряд НКВД стоит. Куда ни кинь – всюду клин. Воевать хорошо, когда сзади крепкий тыл, а сбоку – твои товарищи. Нет ничего хуже неизвестности.
   – Значит, идем вперед, – решительно сказал я. – Если немцы там, примем бой, даже если он будет последним. Назад возвращаться нельзя, расстреляют и опозорят.
   Все молча поднялись.
   Через час-полтора хода мы услышали стрельбу. Стало быть, не все убиты, жив еще кто-то, сопротивляется.
   На опушке небольшого леса – рощице даже – залегли бойцы. Мы присоединились к ним, предупредив, что сзади стоит заградотряд. Удивились бойцы: все слышали о нем впервые.
   Немцы пока не предпринимали активных действий, постреливали вяло, лишь обозначая свое присутствие.
   Начала сгущаться темнота.
   Меня нашел лейтенант в пропыленной форме.
   – Лейтенант Иванищев, – козырнул офицер. – Мне передали – пополнение к нам пробилось.
   – Сержант Колесников. Ну, если четверых можно считать пополнением, то так оно и есть.
   – Танкисты?
   – Двое из экипажа.
   – Видел я, как ваши танки горели. И еще… – Лейтенант замолчал. – Бойцы передали – за нами заградотряд стоит.
   – Ага, нарвались мы.
   – Что за зверь такой?
   – Бойцы НКВД, расстреливают бегущих с поля боя.
   – Что-то новенькое. А вас что же – отпустили?
   – Мы чемодан с золотом из банка помогли доставить. Видно, пожалели за заслуги, послали на передовую кровью
   позор смывать. Но пообещали шлепнуть по законам военного времени, если еще раз увидят.
   Лейтенант огорчился:
   – Впереди немцы, сзади – заслон из своих. Лучше бы патронов подкинули. Если немцы завтра в атаку пойдут, одну атаку еще сможем отбить, но на том – все, патронов на один бой. Тут, со мной, всего три десятка бойцов, да и те – рядовые. Вот что, сержант, ты берешь под свою команду половину бойцов и обороняешь левую часть леска, а я за правую отвечаю. Ну и общее руководство.
   – Так точно, слушаюсь.
   – Брось, не на плацу. Боюсь, поляжем мы все здесь. Даже к своим отойти нельзя.
   Мы заснули в отрытых окопах – мелковатых, вырытых впопыхах.
   Утром немцы пошли в атаку. Обычно они сразу, издалека, начинают стрелять из автоматов. Огонь неприцельный, но на психику действует сильно.
   На этот раз гитлеровцы бежали без стрельбы, и, может, поэтому мы не сразу их заметили. А когда подняли тревогу, они уже были рядом, в ста метрах.
   Мы открыли огонь. Бойцы тщательно выцеливали фигуры немецких пехотинцев, я же вел огонь из «ППШ» короткими – по два-три выстрела – очередями, экономя патроны. И только тогда гитлеровцы начали стрелять. Немецкая цепь на глазах редела. Не выдержали немцы нашего отпора, побежали назад.
   У меня затвор автомата клацнул вхолостую. Сгоряча я передернул его, нажал на спуск – то же самое. Отсоединил магазин – он был пуст. И другие бойцы с разочарованием заглядывали в пустые подсумки. Похоже, если фашисты пойдут в атаку снова, отражать ее будет уже нечем.
   Настроение у всех было хуже некуда. У меня в пистолете восемь патронов, столько же в запасной обойме. А у бойцов в магазинах к винтовкам – один-два-три патрона.
   За нами, за рощей, послышалась стрельба, рев моторов. Первой мыслью было – немцы обошли! И в роще не укроешься: ее за четверть часа пройти из конца в конец можно и деревья редкие.
   Слева, за опушкой, показались танки с десантом на броне. Я, как увидел, прямо от сердца отлегло: наши танки – легкие БТ и средние Т-34. Ура! Поживем тогда еще!
   Танки с ходу прогромыхали к немецким позициям, десант
   спрыгнул перед самыми окопами. Началась интенсивная перестрелка, пули залетали и сюда.
   Танки легко прорвали неукрепленную оборону немцев и покатили дальше. Конечно, чего им укрепляться – ставить доты, траншеи рыть? Они рвались к Москве и не собирались здесь застревать надолго. Только вот не учли, что им не Франция тут, а бескрайний Советский Союз. Земля немереная, да люди упорные, которые за нее постоять могут.
   Прибежал лейтенант Иванищев:
   – Жив, танкист?
   – Жив.
   – Молодец, Колесников!
   Как будто это только от меня зависело.
   – Поднимай бойцов, пусть у убитых немцев оружие берут и – вперед, наших догонять.
   И то верно.
   Поднялись мы из окопов, пошли на бывшую нейтральную полосу. Подивился я, как мало нас осталось. Подобрал брошенный немецкий автомат, снял с убитого подсумок и – вперед, где еще шел бой.
   Танки, прорвав передовые позиции, ушли вглубь, но в окопах и оврагах еще оставались недобитые немцы – они стреляли по красноармейцам. Мы побежали туда.
   Лейтенант держался рядом, все пистолетом размахивал. Потом отстал. Оглянулся я, а он убитый лежит.
   Добивали мы немцев в мелкой траншее, в окопчиках, по кустам прошлись, чтобы ни одного не осталось.
   Пехота, что танковым десантом была, дальше вперед ушла.
   Кто-то из наших пехотинцев нашел в траншее ранец из телячьей кожи, а в нем – копченая колбаса да белый хлеб. Не иначе, сухой паек немцам принесли. Разделили мы еду по-братски да и съели ее мгновенно – настолько были голодными. Я даже вкуса не успел почувствовать: едва разжевав, глотал – так есть хотелось.
   Поднялся:
   – Ну что же, бойцы, тут такое дело. Похоже, по званию я тут старший остался. Лейтенанта Иванищева убило. Потому командование на себя принимаю. Слушай мой приказ! Строиться в колонну по двое, вперед – шагом марш!
   Бойцы сначала смотрели на меня удивленно. Как же – чужой командует. Однако подчинились, команду выполнили – построились и зашагали вперед.
   А было-то нас чуть побольше отделения. Надо своих догонять.
   Долго шагать не пришлось. Километра через три-четыре мы увидели сгоревший танк Б Т, чуть поодаль стоял еще один, а уж на пригорке чадил Т-34.
   Бойцы из танкового десанта окапывались. И я скомандовал своим:
   – Занять оборону, окапываться.
   Передали по цепи: «Старшего – к командиру».
   Где ползком, где перебежками я добрался до командира роты – младшего лейтенанта.
   – Сержант Колесников прибыл. Со мной еще шестнадцать человек, – доложил я.
   – Это хорошо, сержант. Мы из 21-й армии, приказано ударить в направлении Бобруйска. А вы чьи и откуда?
   – Все из разных частей, остатки.
   – А, понятно. Тогда в моей роте остаетесь, потери у меня большие. Из младших командиров никого не осталось. Будешь своими командовать. Слева холмик видишь? Занимай там оборону, закапывайся. Если наши танки подойдут, дальше вперед пойдем. А не будет их – здесь стоять будем.
   Мы окопались – правда, из последних сил. Все устали, да и еды снова не было, поэтому вырыли окопы неполного профиля. А к вечеру подоспело подкрепление – довольно устаревший танк Т-28 и два взвода бойцов.
   Многобашенный танк относился к танкам прорыва, был тихоходен и с относительно тонкой броней. Как он уцелел, в каких складах его сняли с колодок? Даром что пушек аж три, да все маломощные. Такой даже против Т-III бой не выиграет. А экипаж – чуть ли не целое отделение пехотное. Однако же пехотинцы с прибытием танка приободрились.
   Насколько я понимал в ситуации, единой линии обороны у наших войск не было. Существовали островки обороны у крупных городов и на танкоопасных направлениях – на крупных шоссе и железной дороге.
   Утро началось с вообще доселе мною невиданного. Над нами пролетели две тройки советских бомбардировщиков СБ, высоко над ними летел, прикрывая их, единственный истребитель И-15 «Чайка». Что бомбардировщики, что истребитель порядком устарели.
   Мы наблюдали за нашими самолетами, пока они не скрылись за поросшим деревьями холмом. А через полчаса увидели, что назад возвращаются только бомбардировщики.
   – Подбили соколов, – горестно произнес боец из соседнего окопа.
   Да, похоже на то. Слишком тихоходны они были, а немцы имели хорошую противовоздушную оборону войск. Одни автоматические малокалиберные пушки «Эрликон» чего стоили. Насколько я помню, ничего равного у нас до конца войны так и не появилось.
   До вечера было на нашем участке затишье – немцы не предпринимали активных действий. Мы выставили на ночь караулы и заснули беспокойным сном.
   На следующий день, едва поднялось солнце, пожаловали фашисты. Нагло, на мотоциклах – с колясками и без. Вывалились из-за холма, где грунтовка вилась, и тут же развернулись в боевые порядки, рассыпавшись по полю. Поднялся сплошной треск – из автоматов, пулеметов, глушителей мотоциклетных. Заухали орудия танка Т-28, забил пулемет.
   Пехота открыла ответный огонь. Несмотря на ощутимые потери, немцы продолжали напирать. Последних удалось остановить за полсотни шагов до линии наших окопов. И вот что меня удивило – форма на них была черная.
   Атака гитлеровская захлебнулась, живым не ушел ни один. Если бы не наш танк, мы бы не отбились, слишком уж нахраписто вели себя гитлеровцы.
   Когда все стихло, я дополз к ближайшему мотоциклу и снял пулемет, чтобы притащить его к себе в окоп. Заодно и поглядел на убитых немцев. Рослые, все как на подбор упитанные, рукава мундиров закатаны до локтей, а в петлицах – две молнии. Так это же войска СС, элита немецкая! В нее брали только самых убежденных, преданных делу рейха немцев – членов нацистской партии. Видно, они в резерве были. Что-то я раньше не видел и не слышал, чтобы эсэсовцев в бой бросали.
   Притащил пулемет с коробкой патронов, установил на сошки, ленту заправил. Теперь легче воевать будет, сподручнее. У каждого эсэсовца – автомат или пулемет, а у нас – только винтовки. Видно, успели эсэсовцы по рации доложить о сопротивлении нашей роты, потому как через полчаса появились «юнкерсы»-лаптежники. Страшнее их для пехоты не было. Тихоходные, они бомбили с пикирования, причем довольно точно.
   Бойцы в окопы попрятались, а танк куда спрячешь? Высокий, неуклюжий, – вот ему и досталось. Похоже, немцы целили именно в танк.
   Бомбы ложились все ближе и ближе – до тех пор, пока одна из них все-таки не угодила в моторный отсек. Громыхнуло так, что заложило уши.
   Когда самолеты улетели, я высунул голову из окопа. Т-28 больше не существовало! Танк разворотило как консервную банку. Листы брони вывернуло наружу, и где по клепке, где по живому – листы были разорваны.
   – Амбец ребятам, – с сожалением заключил я.
   – Не, они целые. Я сам видел: танкисты, как самолеты подлетать стали, в укрытия попрятались, – сказал боец из соседнего окопа.
   И верно: после бомбежки из разных укрытий стали подниматься танкисты в темно-синих, как на мне, комбинезонах.
   По цепочке передали – «сержанта Колесникова к командиру роты!»
   Перебежками я добрался до ротного.
   – Вот что, танкист. Тебе мотоцикл водить приходилось?
   Я сразу догадался, в чем дело.
   – Немецкий не пробовал.
   – Так попробуй. Посмотри, – он кивнул на поле, – может, какой целый? Надо пакет с донесением в полк передать. Полагаю, штаб полка сейчас в Сафонове. На Минское шоссе не суйся, там войск полно. Издали не разберутся, не немцы – так свои подстрелят, поэтому по грунтовкам добирайся. Вот смотри.
   Командир роты достал планшет с картой:
   – Вот наши позиции, вот Сафоново, тут – Дорогобуж. Держи пакет.
   Я сунул пакет за пазуху.
   – Пока тихо и немцев нет, выбери мотоцикл из тех, что поцелее.
   В окопах я осмотрелся. Немцев пока не видно. Перекинув свой «ППШ» за спину, перебежками побежал на поле боя, фактически сейчас нейтральную полосу. Те мотоциклы, что находились поближе к нашим окопам, оказались изрешечены пулями.
   Из окопов за моими действиями с интересом наблюдали бойцы и – на всякий случай – держали холм на прицеле.
   Я переползал от одного мотоцикла к другому, потом обнаглел и, встав в полный рост, перебежал подальше. Ага, а вот этот, хоть и с вывернутым рулем, похоже, то, что мне надо. В коляске пулеметчик сидит – убитый; водитель, упав с сиде-
   нья, лежит метрах в десяти. С виду темно-зеленый BMW без повреждений.
   Я открыл крышку бака – в лицо ударил острый запах бензина. Бак был почти полон. Вытянул из коляски убитого эсэсмана – такого попутчика мне совсем не хотелось. Усевшись на сиденье, правой рукой включил нейтраль коробки передач. Удобно и наглядно, кроме ножного переключения педалью есть еще и ручное. Ногой резко толкнул кик-стартер. Двухцилиндровый мотор завелся сразу, затарахтел ровно. Включив передачу, я добавил газу, мягко отпустил ручку сцепления. Мотоцикл легко тронулся и двинулся вперед, подскакивая на кочковатом поле, изрытом воронками от снарядов. Чувствовалась мощь, отличная тяга.
   Я медленно ехал по полю, объезжая воронки и рытвины, разбросанную разбитую технику, тела фашистов в черных мундирах. Подъехав к нашим позициям, крутанулся между окопами. Бойцы с восхищением поглядывали на тарахтящий трофей. А наперерез уже бежали двое танкистов – из экипажа разбомбленного Т-28. Они махали руками.
   Добежав, один из них положил руку на руль:
   – Стой! Лейтенант сказал – ты в Сафоново?
   – Как приказали. А что?
   – Подбрось нашего командира в Ярцево – там рядом, почти по пути.
   Я поглядел на его напарника. Белевшие на его чумазом от пыли и копоти лице глаза светились радостью.
   – Садись.
   Довольный подвернувшейся оказией, сержант-танкист уселся в коляску, положив на колени свой автомат, и махнул рукой:
   – Поехали.
   Танкист придирчиво осмотрел пулемет: затвор цел, в ленте патроны. Поводив по сторонам за ручку пулемета, крякнул удовлетворенно:
   – Годится!
   Эх, кабы не война! Я осторожно поехал вперед, всматриваясь в даль; танкист поглядывал по сторонам – не нарваться бы ненароком на немцев! Мотоцикл тянул ровно, грунтовка пыльная, но зато не трясет. Ветер хлещет в лицо, травами пахнет. Лепота!
   – Тебя как звать-то, браток? – стараясь перекрыть треск двигателя, крикнул танкист.
   – Петром.
   – А меня Борисом. Ты что в комбинезоне? Танкист?
   – Он самый. Танк подбили.
   – Во-во, и у нас такая же беда.
   – Видел я, на моих глазах все произошло.
   – Повезло нам: танк – вдребезги, а мы все живы.
   На дороге – пустынно. Далеко впереди ухали взрывы. Сжалось сердце: «А ведь и нам – туда!»
   Грунтовка то шла по лесу, то выходила на открытое место. Встречались черные остовы сгоревших грузовиков, обгоревшие телеги, разбитые пушчонки, бронемашины – все напоминало о том, что идет жестокая война. А еще – тела погибших: близ дороги, дальше в лесополосе – каски, обломки винтовок. Совсем недавно здесь шли бои.
   Вспугнутые треском двигателя, на верхушки деревьев взлетели вороны.
   Снова поворот. Слева, за деревьями, нес свои воды Днепр.
   У одного из ручьев, звонко стекавшего в Днепр, мы остановились. Заглушив мотор, я захватил «ППШ», по привычке поправил кобуру с пистолетом и пошел к воде. Наклонился. Какое блаженство – смыть соленый пот, разъедавший глаза, грязь, напиться живительной водицы!
   Я вернулся к мотоциклу и пулемету на нем – расслабляться нельзя. Теперь – очередь Бориса. Подхватив автомат, он спустился к ручью. Сняв шлемофон, танкист приник к ручью, умылся, набрал воды во фляжку. И – снова в путь.
   – Браток, теперь левее. Я дорогу помню! – бодро крикнул танкист.
   На развилке я повернул налево. Здесь грунтовка расходилась под острым углом.
   Борис наклонился, стал рукой шарить в коляске.
   – Гляди, чего нашел!
   Он вытащил удлиненную металлическую коробку, овоидную в сечении. Повертев ее так и сяк, он наконец открыл ее и вытащил противогаз.
   – Надо же, а я думал – харчи.
   Он отшвырнул коробку с противогазом на дорогу. Снова пошарил рукой на дне коляски.
   – Вот! Самое то!
   В руке – стеклянная бутылка с наклейкой. Открыв пробку, танкист глотнул.
   – Дрянь какая-то, вроде слабого самогона, – поморщился он. – Глотни!
   Борис протянул мне открытую бутылку. Я сделал пару
   глотков. Горло обожгло. Сейчас бы не выпить, а закусить! Но и пара глотков самогона взбодрила. А Борис приложился еще.
   – Эй, Борис, не увлекайся, тебе к начальству идти, вдруг учуют?
   – Э, пока доедем – выветрится.
   Дорога пошла в горку, с обеих сторон потянулся лесок. Едва дорога зазмеилась вниз, к деревянному мосту через речку, как мы увидели, что с противоположного берега к мосту подъезжает грузовик – здоровенный «Бюссинг». Немцы!
   – Стой, немцы! – крикнул Борис.
   Он схватился за пулемет, стоявший на коляске, передернул затвор и нажал на спуск.
   Я остановил мотоцикл. Борис не отрывался от пулемета, пока не высадил в грузовик всю ленту. Наконец затвор лязгнул вхолостую – патроны закончились.
   Мы вглядывались в неподвижно стоявший немецкий грузовик. Похоже, дальше он уже не поедет. Лобовые стекла высыпались, капот и крылья были сплошь в дырах, из пробитого радиатора текла вода.
   Потрескивая, остывал ствол пулемета.
   – Ты это – сходи, посмотри, – пересохшими губами выдавил Борис, кивнув в сторону моста.
   Я перекинул за спину автомат, вытащил из кобуры пистолет, спустился к мосту и перешел по настилу на другой берег. Выставив пистолет, левой рукой ухватился за ручку и дернул дверцу. На меня выпал убитый немец. «Тьфу ты, черт, напугал!» – чертыхнулся я.
   В кабине в неестественных позах лежали еще двое убитых гитлеровцев.
   Сунув пистолет в кобуру, я встал на подножку и заглянул в кузов. Увязанные в пачки, там лежали длинные бумажные мешки из крафт-бумаги. Непонятно: для чего они? И только потом, по прошествии времени, я узнал, что в полевых условиях в таких мешках немцы хоронят своих убитых.
   – Ну, чего там? – с нетерпением спросил Борис, когда я вернулся.
   – Трое убитых в кабине и бумажные мешки какие-то в кузове.
   – Жалко, что мешки не с харчами.
   – Ты лучше пулемет заряди.
   – Не учи ученого. Тут целая коробка с лентой, поставил уже. Поехали.
   – Погоди. Прикинь, грузовик нам навстречу ехал. Откуда бы ему здесь взяться.
   Борис насторожился:
   – Может, заблудился?
   – А сколько отсюда до Ярцева твоего?
   – Да уже недалеко должно быть, километров десять. Постой-ка, ты хочешь сказать…
   – Вот именно. Мы туда едем, а навстречу нам по дороге – немецкий грузовик. Как бы к немцам в лапы не попасть. Сафоново правее?
   – Ага, сейчас на пригорке перекресток будет – нам направо.
   Я толкнул ногой кик-стартер, уселся в седло. Тронувшись, мы проехали мимо расстрелянного грузовика. Оба молчали, всматриваясь в дорогу. Борис ухватился за рукоятку пулемета.
   Свернули вправо. И без остановок по грунтовке – вперед.
   Через полчаса на дорогу выскочил красноармеец с винтовкой.
   – Стоять! Кто такие?
   Я едва остановиться успел.
   – В Сафоново, с донесением.
   Красноармеец покосился на немецкий мотоцикл с пулеметом. Я перехватил его взгляд:
   – Это трофейный, захватили у фрицев после их атаки.
   – Езжайте. Только открытые участки побыстрее проскакивайте, постреливают немцы.
   Однако судьба сегодня была к нам благосклонной.
   Проехав мимо окопов, ощетинившихся стволами пулеметов и винтовок в сторону дороги – здесь держали оборону бойцы полка, мы въехали в городишко. Штаб нашли быстро: известное дело – его обычно в добротном здании располагают. С улицы его можно опознать по стоящим рядом машинам, снующим военным, а еще – по многочисленным полевым кабелям связи.
   Мы пристроили к веренице стоящих машин и наш трофейный мотоцикл, прикрыв брезентовой накидкой свастику на боку коляски.
   Я направился к штабу. Однако же часовой у входа уперся:
   – Не пущу, не велено!
   Из штаба в это время выходил полковник. В руке он держал фуражку, смятым носовым платком утирал бритую – по моде тех лет среди военных – голову. Надев фуражку, он при-
   вычным жестом проверил, посередине ли звездочка, и повернулся к нам:
   – Что за шум?
   – Сержант Колесников, – представился я. – Пакет у меня к командиру полка, товарищ полковник, да вот часовой не пропускает.
   – Давайте пакет, сержант.
   Я достал из-за пазухи пакет – серую бумагу, сложенную треугольником. Полковник надорвал, вытащил сложенный вчетверо лист и быстро прочитал написанное.
   – Хорошо, я доложу командиру полка.
   Вперед выступил Борис:
   – Разрешите обратиться!
   – Разрешаю.
   – Старший сержант Синицын, – козырнул танкист. – Полк наш в Ярцево…
   Полковник оборвал Бориса:
   – Знаю. Перерезана дорога на Ярцево вчера немцами. Так что, боец, до полка своего ты не доберешься.
   – А как же нам быть? У меня немцы танк сожгли. Экипаж цел, в окопах сидит.
   – Нету танков, танкист. Пока воюй в пехоте.
   Полковник повернулся и направился в штаб.
   Мы отошли подальше от входа, встали в тени дерева.
   – Что делать будем? – спросил Борис.
   – Не знаю пока, полковник не сказал ничего. Думаю, возвращаться в роту надо.
   – Так-то оно так, только я танкист, а в окопах танков нет.
   – У меня такое же положение. Слышал, что полковник сказал? Нет танков! Ты что теперь – лапки сложишь и ждать будешь, когда тебе танк дадут?
   Борис, пожав плечами, вздохнул:
   – Давай хоть подхарчимся где-нибудь.
   Борис подошел к часовому – узнать, где кухня. Мы бодро отправились туда, и Борис стал требовать обеда. Мы, дескать, с донесениями прибыли с передовой, не евши. Конечно, это была наглость, мы – не штабные работники. Однако повар сжалился над нами, налил по миске борща, дал буханку ржаного хлеба на двоих. Уговаривать нас не пришлось, все съели быстро.
   Только уселись в тени под деревце – отдохнуть перед обратной дорогой, как раздался истошный крик: «Немцы!»
   Штабные забегали. Я выматерился – ну поесть спокойно не дадут!
   Однако сколько мы ни крутили головами, никаких следов прорыва не увидели, стрельбы тоже не было слышно. Странно! И лишь потом обратили внимание, что солдаты пальцами вверх показывают. Тогда почему кричали «немцы», а не «воздух», как обычно, при налете?
   Мы подняли голову. Мама моя, в полукилометре от нас с неба на парашютах опускались немецкие десантники! Ветром их сносило в сторону – как раз на городишко. Обычно десантирование производят на луг или поле, а вот на город сбрасывать десант избегали – слишком велик риск покалечиться при приземлении.
   Парашютистов сносило к западу от центра городка. Вот приземлился один, потом другой, а потом они посыпались, как горох.
   Придерживая автоматы, мы побежали к мотоциклу. Борис уселся в коляску, схватился за рукоять пулемета и стал расстреливать в воздухе фигурки под куполами. Я же захватил из коляски подсумок с магазинами от автомата и побежал от площади туда, где приземлялось большинство десантников.
   В этом же направлении бежали бойцы взвода охраны. Едва приземлившись, даже не освободившись от подвески, парашютисты открыли огонь из автоматов. В городе поднялась паника. Некоторые бойцы, слыша стрельбу и видя немцев, решили, что они прорвали оборону. Основные силы полка располагались за городом, и что с ними, мы не знали.
   Я поймал на мушку автомата ближайшего ко мне немца, который только что неудачно приземлился. Его накрыло куполом парашюта, и теперь он безуспешно пытался освободиться от него. Я дал короткую очередь, и немец затих. Сверху опускался еще один. Не дав ему долететь до земли несколько метров, я его срезал.
   Только теперь у меня появилась возможность присмотреться к десантникам поближе. Их форма отличалась от пехотной, даже стальные шлемы были другие.
   Меж тем немцы собирались в группы и отходили в западную часть города. Не иначе, накапливали силы, чтобы навалиться и дать бой.
   Короткая очередь из автомата оборвалась неожиданно. По раздавшемуся следом сухому щелчку я понял: в магазине закончились патроны. Я отбросил пустой рожок, прищелкнул полный. Отвлекшись на перезаряжание, я на мгновение по-
   терял контроль над окружающим пространством. Сзади грохнул выстрел. Я мгновенно обернулся, готовый выпустить во врага очередь. В двух шагах стоял лейтенант без фуражки и с пистолетом в руке:
   – Свои, свои!
   А в пяти шагах от меня корчился в муках смертельно раненный парашютист. Спас, выходит, меня незнакомый офицер.
   По кирпичной кладке дома, высекая крошки, ударила автоматная очередь. Мы оба упали на землю.
   – Из того дома бьют, сволочи!
   Лейтенант сунул пистолет в кобуру, подобрал у убитого немца автомат.
   – Боец, я справа, с переулка, подберусь, а ты не давай им высунуться.
   Лейтенант отполз назад и нырнул в дыру в заборе.
   Я подполз к убитому. На боку у немца висела брезентовая сумка. Я отстегнул клапан: да тут гранаты, с длинной деревянной ручкой – аж четыре штуки! Неплохо!
   Я залег за парапетом и стал стрелять по окнам. Как только замечал в окне движение, так давал очередь. Прикинул: между мной и домом, где обосновались немцы, метров пятьдесят. Далековато для броска гранаты, но попробую. Я открутил фарфоровый наконечник в ручке, дернул, и, приподнявшись, швырнул гранату. Не долетев с десяток метров, она упала перед домом. Что за чертовщина? Граната крутанулась на месте и – никакого взрыва. Я подумал, что сделал что-то не так – конструкция ведь мне незнакома. И в это время граната рванула. Вот фигня! Взрыв слабый, не то что наши «Ф-1», да и замедлитель рассчитан на очень большое время. Я не засекал, но секунд пять-шесть – это точно против трех секунд у нашей «лимонки». Надо учесть.
   Укрываясь за низким парапетом, я переполз к углу дома. Отсюда – ближе к немцам. Улучив момент, я бросил еще одну гранату. Опять недолет, но рвануло уже под самыми окнами.
   Парашютисты от взрыва попрятались, стрельба на мгновение прекратилась, и я рванул через улицу к дому, выдергивая на бегу чеку третьей гранаты. Зашвырнув ее в окно, сам упал перед домом.
   Грянул взрыв, а через пару секунд внутри дома раздались автоматные очереди. Потом все стихло.
   Из окна высунулся лейтенант:
   – Эй, боец! Ты где?
   – Тут я, около дома.
   – Молодец, хорошо с гранатами подсобил.
   – Случайно получилось. И гранаты не мои – немецкие, у парашютиста в сумке нашел.
   – Вдвойне молодец, что сориентировался.
   Стрельба на соседних улицах и переулках то прекращалась, то снова вспыхивала. Наши теснили немцев и добивали последние очаги сопротивления.
   – Идем дальше.
   Лейтенант легко выпрыгнул из окна. На ходу отбросил пустой магазин, вытащил из-за пояса другой и подсоединил к трофейному автомату.
   – Гранаты у немцев дерьмовые, – со знанием дела сказал он. – Запалы долго горят, учти. Мы уже приловчились: упала граната в окоп – бросаем назад.
   – Понял уже.
   Из переулка выбежали два немца. Увидев нас, они на мгновение растерялись. Этого было достаточно. Мы одновременно открыли огонь. Парашютисты упали замертво.
   – Вот что, боец. Ты иди по левой стороне, а я – по правой. Так мы быстрее врага обнаружим, да и одной очередью нас обоих не зацепит.
   Мы разделились. Пальцы на спусковых крючках, пот со лба градом, глаза перебегают с домов на деревья. Городской бой – он самый сложный. Дистанции маленькие, противник может появиться внезапно, времени на раздумья нет, действовать надо молниеносно. Чуть зазевался – и ты труп.
   Из-за дома на лейтенанта набросились двое. Почему немцы сразу стрелять не стали – вопрос. Живьем взять хотели или встреча была неожиданной и оружие в ход пустить не успели? Схватились с лейтенантом врукопашную. Только меня они не заметили, и, когда один из немцев – рыжий детина с ранцем за спиной – повернулся ко мне задом, я всадил в него очередь. Подбежал к лейтенанту, а тот уже повалил немца. Фашист тоже здоровый верзила, в правой руке нож сверкает. Обеими руками лейтенант перехватил руку немца, от удара удерживает. Подскочил я да с ходу – автоматом ему в лицо, аж кровь брызнула. Обмяк фриц, а тут и лейтенант изловчился – вывернул кисть немцу и всадил его же нож ему снизу, в подбородок.
   Сполз с немца, отдышался.
   – Ну и здоров – как боров. Спасибо, боец, вовремя подоспел.
   – Сержант Колесников, – представился я.
   – Лейтенант Кравцов.
   Стрельба в городе затихала, звучали только отдельные выстрелы. Добивали десант.
   Лейтенант встал, отряхнул брюки, поднял автомат с земли:
   – Как думаешь, сержант, десант действительно на город хотели сбросить?
   – Нет, – с ходу ответил я. – На город десант не сбрасывают – велика опасность получить травму при приземлении, да и десант не сможет собраться быстро в один кулак. Промахнулись немцы, ветер не учли.
   – Ты гляди, какой догадливый. Я так же мыслю. Еще вот думаю – дорогу они оседлать хотели, что от Сафонова к Дурову идет. Излюбленная их тактика – дороги в тылу захватывать да связь резать. Ты откуда такой смекалистый, сержант?
   – Танкист я.
   – Это я по комбинезону догадался, – улыбнулся лейтенант. – А чего не на танке воюешь?
   – Подбили – сгорел танк. Нынче в пехоте обретаюсь.
   Лейтенант задумчиво смотрел на меня, думая о чем-то
   своем:
   – Пойдешь ко мне в разведку? Я из 38-й дивизии, группа генерала Константина Рокоссовского. Слыхал про такого?
   – Приходилось.
   – Я – командир взвода дивизионной разведки. Мне такие, как ты, – во как нужны! Хорошо действуешь, сержант, – находчиво, по обстановке.
   В душе всколыхнулись полузабытые юношеские мечты о разведке, вспомнились рассказы о смелых рейдах бесстрашных, неуловимых разведчиков за линию фронта, добытых «языках», раскрытых планах неприятеля и – чего скрывать – мечты об ордене Красной Звезды на груди или хотя бы медали. Но сейчас шла страшная война, и я понимал, что разведка – не столько романтика, сколько нелегкий труд, который не каждому солдату и по плечу. Но именно к такой солдатской работе тянулась моя деятельная натура. Коль уж приходится воевать, лучше так, чем прозябать в окопах, когда инициатива зачастую наказуема, а сзади «прикрывает» заградотряд.
   Потому и думал я недолго:
   – Пойду, – выдохнул я.
   – Только смотри, – предупредил лейтенант, – не говори потом, что страшно, что уйти хочешь. У нас закон один: рубль вход, два – выход.
   – Я два танка потерял, не пугай.
   – Тогда идем в штаб, я с переводом улажу.
   – У меня товарищ там, из танкистов безлошадных. Ждет меня. Предупредить его надо.
   – Тогда пошли.
   Бориса я застал у мотоцикла. Увидев нас, он показал пустую ленту пулемета:
   – Эх, знатно я по парашютистам пострелял, как в тире.
   Я понимающе кивнул:
   – Борис, я вот к товарищу лейтенанту перехожу, в разведку. Ты уж сам в роту, на позиции возвращайся.
   – Рисковый ты парень, Петя. У них во взводе личный состав за месяц меняется. Ладно, удачи тебе. Не поминай лихом!
   Борис уселся в седло, дернул ногой по стартеру, пыхнул дымком и уехал.
   Лейтенант зашел в штаб с моей красноармейской книжкой и вскоре вышел. Так я попал во взвод дивизионной разведки.

Глава 6

   Кравцов оказался командиром толковым. Бойцов попусту не гонял, по самодурству под пули зазря не подставлял, о взводе заботился – одним словом, отец родной. Однако и спрашивал жестко, вранья и трусости не терпел. При всем при этом человеком он был веселым, компанейским – где-то даже разбитным. Перед начальством – даже высоким – не тушевался, умел отстаивать свое мнение. Начальство в свою очередь его недолюбливало, но терпело, поскольку разведчиком он был опытным и удачливым. Мне старожилы поведали, что было дело – снимали Кравцова с командования взводом, но после того как новый командир дважды провалил задание, погубив при этом половину взвода, вернули его на прежнюю должность.
   Взвод напрямую подчинялся начальнику штаба дивизии и дислоцировался в тылу, от штаба недалеко. Людей во взвод Кравцов подбирал сам, как правило, отчаянных, но не безбашенных. После удачно выполненного задания мог и выпить с бойцами, но пьянку не поощрял.
   И всем был бы хорош Кравцов, да слабость одну имел – не мог равнодушно мимо юбки пройти. Бойцы наперебой пе-
   ресказывали небылицы о его похождениях. Причем каждый утверждал, что лично был всему свидетелем.
   В свободное от вылазок и нарядов время Кравцов тренировал бойцов – как обращаться с ножом, как снять часового, как взять «языка». Дело это непростое, убить врага куда проще, чем взять в плен. Подумайте сами: ну какой солдат или офицер в здравом уме позволит без сопротивления себя связать? Естественно, он будет бороться до последнего, используя все – ноги, руки, нож – даже шум поднять может. А если он криком успеет позвать на помощь, считай, все, – операция провалена. Тут уже не до «языка» – надо самим ноги уносить. Потому и непросто было взять живым офицера – так, чтобы он и глазом моргнуть не успел.
   И еще одна сложность была во взятии «языка» – надо было суметь уйти с ним с немецких позиций. Но одно дело – ползти самим, и совсем другое – тащить пленного, который был связан и сам ползти, естественно, не желал. Понятное дело: кто же в плен сам, по доброй воле ползти будет, да еще зачастую по минным полям? К тому же немцы по ночам регулярно осветительные ракеты пускали да из пулеметов нейтральную полосу простреливали – так, на всякий случай.
   Я заметил, что в начале войны немцы больше рослые попадались, упитанные, пока дотащишь такого – семь потов сойдет. Это уже в 44-м и 45-м годах в вермахт брали всех – и юношей, и пожилых, да и дефектных. И фанатично преданных Гитлеру встречалось много, особенно офицеров, но то – в начале войны. А вот после Сталинграда и Курска они немного прозревать стали, видно, осознали, что блицкрига не вышло, и весы военной удачи качнулись в другую сторону.
   Но сейчас война только набирала обороты, и нам противостояли хорошо вооруженные, неплохо владеющие оружием и знающие тактику боя спецы, не сомневающиеся в превосходстве германской военной машины. И я представлял: вот с такими опытными, коварными и беспощадными врагами, нагло хозяйничающими на нашей земле, мне уже скоро придется столкнуться лицом к лицу.
   Через неделю после тренировки попал я в свою первую вылазку.
   Вечером Кравцов объявил, что требуется «язык», желательно – офицер. Собрав разведгруппу, лейтенант сказал, что ввиду важности задания группу возглавит сам. «А еще в группе идут Семенов, Кацуба и… – лейтенант осмотрел взвод –…Колесников».
   «Ну вот, – подумал я, – теперь успех нашего общего дела зависит и от моего участия. Это – мое первое испытание. И мне кажется, я готов к нему. Но как-то оно сложится?»
   Мы начали собираться: проверили ножи, взяли немецкие автоматы. Попрыгали, чтобы проверить, не бренчит ли что-нибудь в карманах и подсумках. Старшине оставили документы, у кого были – награды и, закинув оружие за спину, вышли в траншею на передовой.
   Нас встретил командир роты. С Кравцовым они явно были хорошо знакомы – похлопали друг друга по плечам, обменялись приветствиями.
   – Кравцов, лучшего сапера даю, он проход сделает и – сразу назад.
   – Только на обратном пути нас не подстрелите – бойцов предупреди. А если нас на нейтралке обнаружат, прикрой из пулемета.
   – Ну, ни пуха ни пера.
   – К черту!
   Сапер оказался якутом или казахом – кто их в темноте разберет: глаза узкие, лицо смуглое, скуластое. Он бесшумно юркнул через бруствер, мы – за ним.
   Огляделись. Впереди – ночная темень и тишина. В нашем окопчике мелькнул огонек: ясно – провожают нас взглядами бойцы лейтенанта, самокрутку кто-то закурил в кулачок – волнуются за нас.
   Первые метров сто мы ползли быстро, а потом замерли на месте. Сапер осторожно щупом стал проверять землю. Мы медленно, цепочкой, один за другим продвигались за сапером. Проход был узким, отклонишься в сторону – можешь на мину нарваться.
   Впереди раздался глухой выстрел, вверх полетела осветительная ракета. Все уткнулись носами в землю. Черт, как ярко и долго горит!
   У меня по спине тек холодный пот. Было ощущение, что сейчас взгляды немецких наблюдателей обязательно наткнутся на меня, а потом – пулеметная очередь – и все, кранты. Однако ракета погасла, и мы поползли дальше.
   Сапер ножницами перекусил колючую проволоку и отогнул ее концы в разные стороны.
   – Ну, все, прощевайте, ребята, – прошептал он. – Удачи вам!
   Группа поползла вперед, в проделанный проход, а са-
   пер – к нашим позициям. Я ему по-хорошему позавидовал – он выполнил задачу и возвращался к своим.
   Мы подобрались к немецким траншеям и замерли. За изгибом траншеи слышался разговор двух немцев – пулеметчиков или часовых.
   Мы тихо перемахнули через траншею и поползли дальше. Здесь брать кого-то смысла нет: на первой линии передовой офицеры только младшие, да и то в блиндажах и, как правило, в окружении своих солдат.
   Нам же надо было забраться поглубже в тыл.
   Метров через сто или двести – ползком тяжело верно определить расстояние – мы перемахнули вторую линию траншеи. И – дальше, в глубину немецкой обороны. Потом уже встали, и перебежками – в немецкий тыл.
   Мы подобрались к небольшому селу и залегли метрах в пятидесяти от ближайшего дома. Осматривались, оценивали обстановку. То, что в селе немцы – это точно: на улицах стояли машины и прохаживался часовой.
   Лейтенант всмотрелся в светящийся фосфором циферблат часов.
   – В двенадцать смена караула должна быть у них – у немцев с этим четко. Подождем еще с полчаса.
   Время тянулось медленно.
   Я толкнул Кравцова в плечо и шепнул на ухо:
   – Смотри, в центре машина с рацией.
   – С чего взял?
   – Видишь, шесты по бокам бортов у крытой машины?
   Кравцов долго всматривался в машины:
   – Ну, вижу.
   – Это антенны разборные, смекаешь?
   – Офицер у рации должен быть?
   – Точно.
   – То, что нам и надо. Хлопцы, будем брать связиста. Только как его взять? С обеих сторон в избах – германцы.
   Лейтенант задумался:
   – Вот что. Кацуба, остаешься здесь, если неудача – прикроешь огнем. Остальные – за мной, попробуем с задов зайти, с огородов.
   Мы обошли село и стали подбираться к облюбованной избе сзади. Собак опасаться не приходилось, немцы их отстреливали сразу.
   Подобрались поближе ко двору, залегли. Во дворе избы на веревке болтался немецкий солдатский мундир.
   Кравцов толкнул меня в бок, кивнув на мундир:
   – Надевай, он только на тебя и налезет.
   Конечно, в танкисты гренадеров богатырского роста не берут, а мундирчик был размера скромного.
   Оглядываясь, я подобрался к веревке, перехватил левой рукой автомат, сорвал с веревки мундир и натянул его на себя. Мокрый, противный, чужим духом пахнет.
   – Зайди в дом, притворись пьяным. И никакой стрельбы, только ножом. А уж мы – за тобой.
   Деваться некуда. Я зажал нож в руке обратным хватом, чтобы не блеснул раньше времени, поднялся по ступенькам и толкнул дверь. Темнотища. Нащупал слева дверную ручку, потянул. Дверь скрипнула и отворилась.
   Я шагнул в комнату, забормотал:
   – Ганс… – И дальше – невнятная тарабарщина на якобы немецком.
   С кровати вскочил одетый – только без сапог – солдат и что-то спросил. Я сделал шаг навстречу, покачнулся – ну словно пьяный. Солдат протянул вперед руки, чтобы удержать меня, и я резким ударом всадил нож ему в сердце. Солдат охнул и стал оседать. Едва успев подхватить, я уложил его на койку.
   В углу кто-то шевельнулся, поднял голову. Сердце бешено колотится – ситуация нехорошая, и наших нет. Надо решаться! Я броском рванулся к кровати и ударил немца кулаком по голове. Гитлеровец обмяк.
   И тут в комнату разом ворвались Кравцов с Семеновым:
   – Что у тебя?
   – Одного завалил, второй – в отключке.
   Лейтенант кивнул, быстро обшарил избу, наткнулся на планшет немца и удовлетворенно хмыкнул.
   – Семенов, глянь: немец дышит?
   Разведчик подошел к немцу, наклонился, прислушался:
   – Дышит.
   – Ну, молодец, Колесников! А то в прошлый раз Кацуба так немца кулаком по башке угостил, что тот сразу и окочурился. Одеваем его!
   Семенов стал натягивать на фрица мундир.
   – Зачем? – поинтересовался я.
   – Рубаха на нем белая, ночью видать далеко.
   Мог бы и сам догадаться!
   Лейтенант и Семенов живо заткнули немцу в рот кляп из
   куска простыни и связали его. Причем так сноровисто, что я удивился.
   – Семенов, неси.
   Разведчик перевесил автомат на грудь и молча взвалил тело немца на плечо.
   Лейтенант вышел из избы первым, огляделся, махнул рукой. Увидев знак, следом за ним двинулся Семенов, согнувшись под тяжестью немца. Я замыкал.
   Мы обогнули избу и по огородам направились влево, за околицу. Лейтенант остановился, приложил руки ко рту и по-птичьи пискнул. Из темноты возник Кацуба.
   – Могли бы и не сигналить – я вас видел.
   Мы пошли прочь от села. Кравцов посмотрел на часы.
   – Ходу, ребята, иначе не успеем.
   Немца несли по очереди, и то выбились из сил.
   Перед второй линией траншей вперед выдвинулся Семенов, осмотрелся, махнул рукой. Мы перемахнули через траншею. Часовых не было видно, скорее всего, немцы полагались на охранение в первой траншее. Ползком – к ней. Уже саднило локти и колени, пот заливал глаза.
   Бухнула ракетница. Все замерли. Как только ракета догорела, двинулись вперед.
   Лейтенант прошептал: «Левее надо, проход там».
   Снова вперед выдвинулся Семенов. Махнул нам рукой. Поползли. Мы с Кацубой тащили за веревки немца. Уже миновали проход в колючей проволоке, уже даже успели отползти немного… Но, видно, сбились с прохода и незаметно для самих себя свернули на минное поле. Блеснул огонь, хлопнул взрыв. Сразу же вверх взлетела ракета.
   Лейтенант пополз вперед. Семенов лежал недвижим.
   – Кацуба, тащи немца, Колесников – Семенова, я прикрою.
   Кацуба полз впереди – тащил к нашей передовой немца за веревки, которыми тот был связан. Я ухватился за ворот гимнастерки Семенова и тянул его за собой.
   Немцы после взрыва мины проснулись. Сначала пулеметчики прочесали из пулеметов всю нейтральную зону, затем со всех сторон взлетели ракеты. С нашей стороны длинной очередью прошелся по немцам «максим». Звук его стрельбы нельзя было спутать ни с чем другим.
   На нейтральной полосе стало светло, над нами пролетали пули – причем с обеих сторон.
   Рука моя соскальзывала с воротника гимнастерки Семенова – она была мокрой и липкой. До меня не сразу дошло, что это кровь.
   Разыгрался настоящий бой. С обеих сторон уже стреляли все – и пулеметчики, и пехотинцы. Да когда же, наконец, покажется наша траншея?
   Я уже выбился из сил, как неожиданно свалился кулем в траншею. Двое пехотинцев помогли стащить вниз Семенова. За мной в траншею спрыгнул лейтенант.
   – Где Кацуба с немцем?
   – Я не видел.
   Появился командир роты.
   – Здесь твой разведчик. Жив и немца приволок. Они чуть правее.
   – Фух, удалось, – откинулся на стенку окопа Кравцов. – Дашь людей – немца и нашего в тыл унести?
   Ротный выделил людей. Двое несли немца, еще двое на плащ-палатке – стонущего Семенова. Мы без сил плелись следом.
   Кравцов с пленным отправился в штаб, а Семенова унесли во взвод. Собрались разведчики. На умирающего Семенова страшно было смотреть: левая рука почти оторвана, голова и левый бок – в многочисленных рваных ранах от осколков мины, залиты кровью.
   Все удрученно молчали.
   Явился Кравцов. Бросив автомат на стол, подошел к Семенову. Разведчик не дышал.
   Кравцов стянул с головы пилотку, скомкал ее:
   – Какой разведчик был! Какого парня потеряли! Эх…
   Лейтенант осекся и отвернулся, скрывая навернувшиеся
   слезы.
   – За одного паршивого немца – пусть даже и офицера – отдали жизнь русского парня. Что за жизнь такая?! Всем отдыхать!
   Нас – тех, кто был в разведке, утром не беспокоили.
   Бойцы взвода выкопали могилу. Семенова переодели в чистое из его вещмешка, завернули в плащ-палатку и похоронили. Выпили фронтовые сто грамм, потом Кравцов принес еще водки. Эту мы выпили не чокаясь.
   Кравцов поднялся:
   – Пойду в штаб, похоронку писать надо.
   Бойцы посидели и стали расходиться: кому надо в караул, кому – по служебным делам.
   Меня после выпитого, да еще натощак, после бессонной ночи слегка развезло. Опершись локтями на стол, я тихонько запел песню Владимира Высоцкого, – времен моей молодости:

   %%%На братских могилах не ставят крестов,
   И вдовы на них не рыдают,
   К ним кто-то приносит букеты цветов,
   И вечный огонь зажигает.
   Здесь раньше вставала земля на дыбы,
   А ныне – гранитные плиты,
   Здесь нет ни одной персональной судьбы,
   Все судьбы в единую слиты…

   У входа кашлянули. Я поперхнулся и замолк.
   В дверях стоял Кравцов:
   – Ты что же замолчал? Пой. Песня душевная. И как же точно схвачено: «вставала земля на дыбы»!
   И я допел. Кравцов потер глаза:
   – Пылинка попала. Давай еще выпьем – помянем парня.
   Он разлил оставшуюся водку в алюминиевые кружки. Мы
   выпили.
   – Откуда песню такую знаешь, Колесников?
   – Слышал, командир, когда под Вязьмой воевали, от хлопцев экипажа нашего. Нет уже в живых ни механика нашего, ни стрелка. – Я вспомнил Петра и Алексея. Да и что мне еще оставалось ему сказать, когда будущий бард Володя Высоцкий родился в 38-м, всего-то три года назад?
   На следующий день Кравцов явился из штаба с добрыми вестями:
   – Ну, разведчики, готовьте дырки под награды. Не зря старались, когда немца волокли. Очень ценный «язык» оказался. Представляете, та рация – дивизионная, офицер – начальник, много чего рассказал, да еще и карты в планшете ценности немалой оказались. Сегодня утром его самолетом в Москву увезли.
   А меня теплой волной переполняла гордость за нас. Известно же – вовремя отмеченный успех, а тем более обещанная награда окрыляют.
   Жизнь пошла своим чередом.
   В одну из вылазок мы едва не столкнулись на нейтральной полосе с немцами. Дело было, как водится, ночью. Мы ползли вперед – за старослужащим Самсоновым. Вдруг он замер. Кравцов подполз к нему.
   – Слышь, командир, немцы ракеты пускать перестали, а левее – у соседей – перестрелка. Как думаешь, к чему?
   Лейтенант сообразил сразу:
   – Разведку на нашем участке выслали?
   – Похоже.
   Мы – все четверо – забрались в воронку от снаряда и приготовили автоматы. Через некоторое время впереди послышался шорох, показались смутные тени. Кравцов точно знал, что на этом участке никто из разведчиков – полковых, дивизионных, армейских – возвращаться не должен.
   – По моему сигналу – огонь! – прошептал командир.
   Мы затаились, даже дышать стали, как нам показалось,
   реже.
   Тени приближались, но как-то уж очень осторожно. А до наших позиций недалеко. Сомнения отпали – немцы. Теперь важно раньше времени себя не выдать. Мы ждали. И тут наш командир дал прицельную очередь. Раздался крик боли. Мы дружно ударили по теням из автоматов.
   Со стороны их разведгруппы ответных выстрелов не последовало – видимо, все погибли. Зато с немецких позиций тут же открыли огонь минометы. Густо ложились мины, на спины падали комья земли. Однако от разлетавшихся осколков нас укрывала глубокая воронка. Только бы не прямое попадание: от мины, падающей сверху, она не спасет.
   Долго мы сидели, пережидая минометный обстрел, – всю холодную ночь. Видно, здорово обозлились немцы за потерю разведгруппы.
   Вернуться в свои траншеи удалось только под утро. Задание, естественно, сорвалось. Но было бы куда хуже, если бы немцы обнаружили нас первыми.
   Так, в ожидании новых заданий, протекали будни войны. Кравцов не терял времени понапрасну – не давал нам расслабляться, поднимая мастерство учебными тренировками. И кто бы мог подумать, что умения, прививаемые нам, найдут столь неожиданное применение…
   Через несколько дней на нашей территории, довольно далеко от передовой, стали погибать люди. Сначала связиста убили, потом – бойца, что шел с большим термосом с едой за спиной. И так продолжалось каждый день. Один, двое, трое убитых… Было бы понятно, если бы это случилось на передовой – высунулся боец неосторожно из окопа и получил пулю. Так нет же, от наших траншей до места гибели – метров три-
   ста. Плюс сто пятьдесят метров нейтралки. Это уже почти полкилометра.
   Вскоре стало ясно – у немцев завелся снайпер, причем снайпер экстра-класса.
   А надо сказать – своих снайперов немцы вооружали маузеровскими карабинами «98 К» с цейссовской оптикой. Наша снайперская трехлинейка по дальности огня и точности не уступала. Но на такую дальность никто не стрелял.
   Наши войска ежедневно несли потери, но не это было главным – все стали бояться ходить свободно даже в тылу. Это сильно угнетало бойцов. А уж когда ранило майора из штаба армии, терпение штабистов лопнуло, начальство взъярилось. Досталось всем: пехотинцам, разведчикам – даже артиллеристам.
   – Вы что – с одним паршивым снайпером справиться не можете? – кричал полковник, собрав комбатов на совещание.
   Я в это время стоял недалеко в карауле и слышал разнос.
   – Даю неделю! Делайте, что хотите, но чтобы про снайпера я больше не слышал!
   Сменившись, я подошел к Кравцову.
   – Командир, хочу попробовать снайпера немецкого убрать, – заявил я ему.
   – Ты не заболел часом, танкист? – удивился лейтенант. – Ты видел его выстрелы – за полкилометра бьет, гад, и точно в голову, чтобы наповал. Не хочу еще одного разведчика впустую потерять. И думать не смей, Колесников, выбрось из головы! Это тебе не из танковой пушки стрелять. Снайперскому делу долго обучаться надо.
   – Командир, найди мне снайперскую винтовку и не посылай на задание с неделю.
   – С винтовкой как раз не проблема – она у нашего старшины есть. Тебя, дурня, жалко.
   – А я все же попробую.
   – «Попробую!» – передразнил меня Кравцов. – Девка попробовала – бабой стала. Если промахнешься – второй раз он тебе выстрелить не даст. А у меня во взводе и так большие потери.
   Лейтенант постоял, помолчал, зыркнул на меня глазами.
   Я молча выдержал его взгляд, ожидая разрешения.
   – Вот упрямый, чертяка! Не передумал?
   – Никак нет.
   – Черт с тобой, ступай к старшине.
   Получил я винтовку. Была она в брезентовом чехле, 1938-го года выпуска. Это неплохо. Видел я винтовки военного выпуска. У этих от березового ложа все руки в занозах.
   Прицел оптический мне уже был знаком по снайперской винтовке «СВТ», что тогда в лесу, в нашем разбитом батальоне, подобрал. Сама же винтовка отличалась от обычной лишь изогнутой вниз рукояткой. Ствол, конечно, отобран получше, с хорошей кучностью, – но из стандартных. Патронов бы еще к ней качественных. Небось немец специальными снайперскими пользуется.
   В каптерке у старшины я отобрал из разных партий несколько горстей патронов с тяжелой пулей. У легких пуль баллистика другая. Зашел подальше в тыл, попробовал пострелять патронами из разных партий. Отобрал для себя два десятка наиболее подходящих именно для этого ствола этой винтовки. Боем остался доволен.
   Выпросив в штабе у писарей несколько листков бумаги и карандаш, я отправился на передовую. Засел в траншее, положил на бруствер ветки для маскировки и стал внимательно изучать нейтральную полосу, передовую немцев и все, что было видно за ней. Сначала – невооруженным глазом. Схематично набрасывал на бумаге все, за чем мог укрыться снайпер. Приметил все кочки, холмики, кусты – даже конфигурацию высоких деревьев отметил на схеме, тем более что их было не так уж и много. Прикинул даже положение солнца в разное время дня – вдруг блик от оптики угляжу? Старался запомнить каждую деталь, потом закрыл глаза и попытался воспроизвести в памяти.
   Сидел так до вечера. В этот день немецкий снайпер на нашем участке себя не проявил.
   Вечером – уже в расположении взвода – я выпросил у старшины маскировочный костюм.
   Утром – еще до восхода солнца – встал, перекусил ломтем черного хлеба с водой, натянул поверх формы маскировочный костюм с капюшоном и снова отправился на передовую.
   Устроившись в окопе, я стал ждать восхода солнца. Оно вставало у меня за спиной. Немец должен занять позицию затемно, чтобы при дневном свете его передвижения не засекли. Однако на восход я и рассчитывал. Оптика блеснет в отраженном свете, вот тут-то я и постараюсь его засечь.
   В прицел осмотрел все кочки, кустики, в неярком еще свете восходящего солнца сверил местность со схемой. Ниче-
   го не прибавилось, никаких новых кочек. Осмотрел деревья – тоже ничего особого! И лучик отраженный не блеснул.
   Я долго лежал неподвижно – даже тело затекло. А после обеда узнал от солдата, что в соседней роте снайпер убил офицера. Как чувствовал немец – ушел на другую территорию. А может, снайпер не один? Сегодня на нашем участке один снайпер выстрелил, а завтра на соседнем – другой? Не исключено. Ведь снайперы обычно выходят «на охоту» парами: один – стрелок, второй – наблюдатель. Это лишь я – один по причине отсутствия второго, штатного стрелка. Почему его не было – вопрос к начальству. Вот попозже – зимой – и у нас уже снайперы в войсках появились, парами действовали, и довольно успешно. Насколько я знаю, даже девушки были.
   День клонился к вечеру. Если я буду просто пассивно ожидать, то могу немца и не дождаться. Кравцов смотрит на меня косо, но терпит пока, молчит. Слово дал – неделю не трогать. И решил я немного ускорить события, спровоцировать немца – вызвать огонь на себя. Как говорят, выманить «охотника» на живца. Правда, и живцом должен был быть я. А иначе хана – отпущенная мне неделя так и пройдет безрезультатно.
   В немецком тылу я увидел немца, прицелился ему в ногу и, затаив дыхание, выстрелил. Успел увидеть в прицел, как он упал. Я передернул затвор и приник к прицелу. Так часто действовали чеченцы. Ранят одного нашего, сослуживцы на помощь кинутся, а снайпер их добивает. Вот и я взял эту тактику на вооружение.
   К раненому немцу и в самом деле подбежали два солдата, подняли его. Я выстрелил раз и тут же – второй. Оба упали.
   Я скатился на дно окопчика. О себе я заявил. Немецкий снайпер должен узнать, что и у русских появился стрелок-«охотник».
   На передовой снайперов не очень любили. Не немецких – своих. Выстрелит снайпер, а немцы в отместку по передовой ураганный огонь открывают из пулеметов или минометов. Рота потери несет. Потому и косились рядовые на меня, но молчали, понимая, что на войне каждый свою работу делает.
   Ножом на прикладе я сделал две зарубки. Двоих убил, а одного ранил. Хоть и не моя винтовка, но память о себе я оставить хотел – все-таки сегодня внес еще один свой маленький вклад в копилку немецких потерь.
   Все-таки неблагодарное это дело – оценивать, как кто воевал, по количеству уничтоженных врагов. На войне каждый тянул свою лямку. Летчик бомбардировщика за один вылет мог убить десятки, а то и сотни врагов, но так и не увидеть близко ни одного живого немца. Артиллерист немцев видел в прицел, потери от его огня тоже были велики, но меньше, чем у пилота бомбардировщика. Пехотинец в траншее за всю войну мог убить только несколько врагов, но на нем держался передний край. Впереди враг, а за ним – страна. И по его позициям штабисты рисовали на картах красные линии переднего края, фронта. А некоторые бойцы за войну и не выстрелили ни разу, ни одного врага не убили. Например, шофер полуторки или ездовой на лошади, подвозившие снаряды к батарее. Но от этого их ратный труд, вклад в победу был не менее важен. Это потом – уже после войны – будет обидным. Вернется такой боец домой в деревню – и что? Любой соседский пацан подступится и начнет выспрашивать: «Дядя Вася, а сколько ты немцев убил? А почему у тебя наград нет?»
   Ладно, отвлекся я.
   Моя охота не осталась без ответа со стороны немцев. Они не заставили себя долго ждать. Прошлись по нашим позициям из пулеметов да швырнули несколько мин. Но вяловато как-то. Видно, мой прицельный огонь сочли за случайную стрельбу. Тем лучше для меня и опаснее для них.
   Дождавшись темноты, явился я во взвод. Разведчики оставили мне полный котелок каши с мясом и хлеб. Я очень оголодал за день – накинулся и умял все буквально за три минуты. Немного отдохнул, переваривая пищу, и – вновь отправился на передовую.
   Немцы, похоже, пока снайперского огня не опасались, вот и решил я их обозлить, чтобы их снайпер именно на нашем участке объявился.
   Я загнал патрон в ствол, улегся на холмике и стал в прицел наблюдать. Впереди, рядом с дзотом, немецкий огонек сверкнул. Видимо, солдаты сигарету прикуривали. Я прицелился и выстрелил. Огонек сразу и погас. Попал я или нет, ночью не разберешь.
   На фронте уж потом привычка появилась – от спички или зажигалки только двое прикурить могли. Если же третий от этого огонька попытается прикурить, снайпер успевал прицелиться и выстрелить. А поначалу потери в войсках несли. Мелочь, казалось бы, но только на фронте о таких мелочах и узнаешь. Здесь всякое знание кровью добывается.
   После выстрела в сторону дзота я пришел во взвод со спокойной душой. Винтовку вычистил, смазал и – сразу спать. Караул предупредил, чтобы разбудили, если сам вовремя не проснусь. Спать хотелось, а для сна оставалось чуть больше четырех часов.
   Растолкали меня утром, прошептали на ухо: «Время, вставай, сержант».
   Ох, как не хотелось подниматься, но – надо.
   Я умылся холодной водой, и сон сразу прошел. Положил в рот кусок сахара: сладкое обостряет зрение – по крайней мере, солдаты так говорят. И – в полк, на передовую.
   Окопчик на этот раз я занял другой. Нельзя дважды из одного и того же места стрелять, засекут. Немцы свое дело знают четко. Забросают потом минами, и ноги унести не успеешь.
   Начало светать. Встающее из-за горизонта солнце бросало на землю первые косые лучи. Самое время для наблюдения. Воздух свеж и прозрачен, ветра нет – это для снайпера очень важно.
   Я осматривал нейтральную полосу – особенно внимательно ту ее часть, что была ближе к немцам, сами вражеские позиции и ближний тыл. На какой-то миг показалось, что увидел блик, причем в кроне одного из деревьев. Если бы блик возник на земле, то это мог быть отблеск перископа артиллерийского наблюдателя или бинокля полевого офицера. Но в кроне?
   Я взялся за винтовку. Сначала осмотрел позиции без оптики, потом приник к прицелу. Конечно, оптика приближает и позволяет разглядеть то, чего не увидишь невооруженным взглядом, но она и поле зрения сильно сужает – исчезает широта обзора. Если бы я сразу начал осмотр местности с оптики, запросто мог проворонить кратковременный блеск. Поторопился немец снять чехольчики с оптики, вот и выдал себя.
   Я не сводил прицел с дерева. Вроде и сама крона, и ее конфигурация не изменилась. Но очень на то похоже – где-то там, под защитой веток и листвы, укрывается враг, коварный и меткий.
   Я периодически отводил взгляд от прицела, иначе взгляд «замыливался».
   Точно, немец там! И выдали его птицы. С началом боевых действий зверье и птицы покинули обжитые места. Но только не сороки. К людям они привычны. Вот и сейчас одна перелетала с ветки на ветку и крутилась недалеко от дерева, где засел
   снайпер. Должно быть, она еще и верещала, но было далеко и потому не слышно.
   Как угадать теперь, где именно, на какой высоте снайпер сидит? Просто стрелять по дереву бессмысленно и опасно. И промахнусь, и себя выдам. Немец опытен, на большие дистанции стреляет точно, и на повторный выстрел может мне шансов и не дать.
   Я выжидал. Должен же он как-то себя проявить.
   Становилось жарко, спину щекотали струйки пота, тело затекло. Хотелось повернуться, сменить позу, но я лежал, терпел и продолжал наблюдать.
   И терпение мое было вознаграждено. Чуть – едва заметно – шевельнулась ветка на дереве. Наверное, мешала наблюдать, и немец ее немного отодвинул.
   Я мысленно отметил место шевеления ветки и провел от видимой части ствола дерева вверх условную линию. На край ветки немец не полезет – она веса не выдержит. Он должен сидеть ближе к стволу, где ветви потолще. Был бы ветерок, шевеление листьев можно было бы списать на него.
   Я глубоко вздохнул пару раз, насыщая кровь кислородом, задержал дыхание, навел прицел в невидимого за ветвями противника и нажал на спуск. Сначала ничего не произошло, но прежде, чем я испытал разочарование, из глубины кроны на землю выпало тело. Есть! Попал, черт возьми, попал! Не меньше четырехсот метров было, и противник за листвой не был виден, но я попал! Редкий по удаче выстрел!
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →