Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Людвиг Ван Бетховен до конца жизни не мог овладеть умножением

Еще   [X]

 0 

Самоход. «Прощай, Родина!» (Корчевский Юрий)

Он попал на Великую Отечественную из нынешней Российской Армии.

Он не спецназовец, не разведчик, не диверсант, а простой солдат-срочник, наводчик противотанкового орудия «Рапира».

И боевое крещение в кровавом 1941-м он принимает за прицелом пушки-«сорокапятки», которую на передовой прозвали «Прощай, Родина!» – слишком большие потери несли наши противотанкисты в схватках с немецкими танками.

Но фронтовая судьба хранит «попаданца», пересадив его в боевое отделение самоходки. Сначала это трофейный «Артштурм», потом легкая Су-76, которую кличут «сукой», «голозадым Фердинандом» и «братской могилой экипажа». А в свой последний бой САМОХОД из будущего идет на грозной Су-85, способной «завалить» даже «Королевского Тигра»…

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Самоход. «Прощай, Родина!»» также читают:

Предпросмотр книги «Самоход. «Прощай, Родина!»»

Самоход. «Прощай, Родина!»

   Он попал на Великую Отечественную из нынешней Российской Армии.
   Он не спецназовец, не разведчик, не диверсант, а простой солдат-срочник, наводчик противотанкового орудия «Рапира».
   И боевое крещение в кровавом 1941-м он принимает за прицелом пушки-«сорокапятки», которую на передовой прозвали «Прощай, Родина!» – слишком большие потери несли наши противотанкисты в схватках с немецкими танками.
   Но фронтовая судьба хранит «попаданца», пересадив его в боевое отделение самоходки. Сначала это трофейный «Артштурм», потом легкая Су-76, которую кличут «сукой», «голозадым Фердинандом» и «братской могилой экипажа». А в свой последний бой САМОХОД из будущего идет на грозной Су-85, способной «завалить» даже «Королевского Тигра»…


Юрий Корчевский Самоход. «Прощай, Родина!»

Глава 1
В пекле

   Служить не хотелось, и не столько пугала дисциплина и хождение строем, как дедовщина. Правда – это кому как повезет. В их большом многоэтажном доме были парни, отслужившие в армии, и кто-то дедовщиной пугал, другие же говорили – брехня.
   Отец назидательно сказал:
   – Я три года срочной отслужил и, как видишь, жив и здоров. Армия из тебя мужчину сделает.
   Виктор понимал, что в чем-то отец был прав. Ныне без службы в армии ни в силовые структуры, ни на государственную службу не устроиться.
   Мать всплакнула и под бдительным оком отца собрала тощий сидор.
   Утром провожали всей семьей – отец, мать и младший братишка Иван.
   Около призывного пункта народу было полно, провожающие слегка хмельные, кто-то на гармошке наяривает, остальные песни горланят. Девушки – у кого они есть, конечно, – на шеях у призывников виснут, дождаться обещают.
   А потом построение, перекличка. Тут же, на призывном пункте, переодели в армейское, постригли. Многие себя в зеркале не узнавали. Конечно, лысые, все в одинаковой форме и похожи друг на друга, как болты в коробке.
   Автобусом до железнодорожного вокзала, и – здравствуй, Мулино, 468-й окружной учебный центр.
   Виктор резонно полагал, что в армии его обучат на водителя бронетранспортера или механика-водителя танка, а попал в учебный противотанковый артиллерийский полк. И пушечки далеко не новые, 100 мм, буксируемые МТ-12 или 2А29 серии «Рапира». Производиться они начали еще во времена СССР, с 1970 года. Позже, в армии, для борьбы с бронированными целями появились ПТУРСы – противотанковые ракетные комплексы, причем управляемые сначала по проводам, а потом – по лазерному лучу. Пушки потихоньку уступали позиции, однако и ракеты оказались не без изъянов. Стоило противнику пустить дымовую завесу, и лазерное наведение слепло. Кроме того, пушки обладали лучшей кучностью и точностью боя.
   Виктор вначале расстроился. Пушкарь – не очень современно. Но затем ему стало интересно, тем более что механика его всегда интересовала.
   Расчет у этой пушки состоял из шести человек, но Виктор попал в наводчики. Прицелы изучали – АПН-6-40 и ОП4М-404, материальную часть пушек. Хуже всего были занятия по баллистике – сплошная математика и расчеты. Для стрельбы прямой наводкой по цели они не очень-то и нужны, тем более что все расчеты вел командир батареи или огневого взвода.
   Порядки в «учебке» были строгие: подъем, умывание, физзарядка, завтрак, занятия, и с непривычки он к вечеру падал в койку полумертвым. Однако через месяц-два привык, втянулся, полегче стало. А когда от теории перешли к полевым занятиям – и вовсе интересно. Плохо только, что пушка тяжела, три тонны весом, попробуй по неровному полю расчетом в шесть человек катить ее, да еще капонир отрыть!
   Потом к стрельбам перешли. Тренировались по мишеням – сначала неподвижным, а потом движущимся. Для экономии дорогих боеприпасов в ствол пушки вставлялся вкладной стволик под патрон крупнокалиберного пулемета 14,5 мм, и все номера расчета действовали так, как будто стреляли боевыми снарядами. Заряжающий вкладывал пулеметный патрон в ствол, клацал затвором, а после выстрела кричал «Откат нормальный!», хотя никакого отката не было совсем.
   К концу «учебки» проводились стрельбы боевыми снарядами, по три на ствол. Но снаряд – это по-обывательски. В артиллерии снаряд – это то, что вылетает из ствола и поражает цель. А вообще-то, если грамотно – патрон или выстрел, который объединяет снаряд и гильзу с пороховым зарядом, довольно тяжелые.
   Батарея состоит из шести пушек. Командиры орудий приказали:
   – Готовьсь! Зарядить подкалиберным!
   Заряжающий патрон в камору ствола втолкнул, затвор сам закрылся.
   – Наводи! Дальность – восемьсот метров!
   Виктор приник к дневному прицелу, увидел далекую цель и стал вращать маховички вертикальной и горизонтальной наводки. Только сразу некую странность заметил – изображение у сетки прицела не такое, как всегда. Сначала подумал – не глаза ли «замылились» от напряжения? Повернул голову влево – там пушка, где наводчиком Лешка, сосед по кровати. Нет, все нормально, к прицелу приник, лицо сосредоточенное. И видит его Виктор четко.
   Он снова приник к прицелу. Первое указание было – стрельба по неподвижной цели, силуэтику. А тут мишень качается, и полное ощущение – на тебя настоящий танк ползет, да еще на лобовой броне крест немецкий. Для боевых стрельб нарисовали?
   Однако командир орудия вел себя как всегда. Он резко опустил поднятую руку с флажком и крикнул:
   – Выстрел!
   Виктор нажал спусковой рычаг. Грянул выстрел, пушка подпрыгнула, ствол откатился назад, звякнула выброшенная из патронника гильза и остро запахло сгоревшим порохом. Заряжающий закричал «Откат нормальный!», но Виктор обратил внимание, что голос у него изменился, сиплым стал. У заряжающего Павла голос звонкий, мальчишеский еще.
   Виктор повернул голову и замер: рядом с пушкой стояли два солдата, однако они были совершенно незнакомы ему, а еще и в советской форме старого образца – с петлицами вместо погон.
   Виктор скосил глаза – и у него погон нет. Все это было непонятно и странно, тем более что и пушка была ему незнакома. Не его МТ-12, а маленькая, низкая – такие он в старой кинохронике видел, «сорокапятка», или «Прощай, Родина!» – так ее называли пушкари. По сравнению с его «Рапирой» просто игрушечная, и заряжающий вбрасывает в казенник патрон удивительно маленький.
   Командир орудия с тремя треугольниками в петлицах кричит:
   – Попали! Горит, сволочь! Целься по бронемашине, слева двадцать!
   Виктор оторопел – кто горит, почему? И люди вокруг настроены сурово и решительно. А еще – они же незнакомы, но почему-то его за своего принимают.
   Виктор приподнял голову над низким щитом: впереди, метрах в трехстах, стоял и дымил настоящий немецкий танк T-II – видел он такой на фотографиях и в хронике, такие в поверженный Париж входили. Бред какой-то!
   Но слева от танка бронетранспортер выползает.
   Виктор припал к прицелу. Ну да, прицел тот, в который он целился – прицельная марка в виде треугольника. Стекло слегка мутноватое, не такая кратность, как на прицеле «Рапиры».
   Виктор навел марку на капот двигателя и нажал кнопку спуска. Грянул выстрел, и бронетранспортер встал. Из него посыпались солдаты в серой форме.
   – Попал! Так им! – И командир витиевато, от души выматерился.
   Виктор украдкой осмотрелся.
   Пушка стояла в неглубоком капонире, благо – сама низкая. Впереди, в полусотне метров, была видна траншея и пулеметный окоп, мелькали стальные каски.
   В эту секунду из пулеметного окопа по немцам ударил пулемет. Звук был необычный, отличался от РПК или «печенега». И щиток на пулемете – неужели «максим»? Виктор ведь его только в музее видел, на стенде, посвященном Гражданской войне.
   Каждая минута приносила удивительные моменты, которые он объяснить не мог.
   Его слегка толкнули в руку.
   – Пить будешь? – заряжающий протянул ему солдатскую фляжку.
   Виктор кивнул, отпил пару глотков и вернул флягу. Неожиданная мысль пришла ему в голову: если это сон, то почему вода настоящая? И самое непонятное: если он неожиданно оказался в другом времени или пространстве, то почему никто из расчета пушки не видит, что у прицела сидит другой наводчик? Неужели так похожи лица? Форма солдатская одинакова у всех, понятное дело, армия – но лицо? Голова шла кругом, но с разборкой Виктор решил пока повременить – ситуация не та.
   И тут он едва не прокололся, похлопав пушку по казеннику:
   – Это «сорокапятка»?
   Сказав так, он едва не прикусил язык. В документальном кино он видел хронику, и пушки были точь-в-точь такие, но везде говорили о калибре в 45 миллиметров. Откуда ему было знать, что в основе противотанковой артиллерии РККА была немецкая лицензионная пушка РаК 3,7 см 35/36, которая начала производиться на подмосковном заводе имени Калинина под индексом 1К и которая стала первой противотанковой пушкой Красной армии? На тот период пушка показала хорошую эффективность – на 300-метровой дистанции ее снаряды пробивали 30 мм брони.
   Но отечественный завод производил пушки полукустарно, многие детали слесарям приходилось подгонять вручную, и на первых порах было много брака. Кроме того, бронебойные снаряды отечественных заводов уступали немецким – причина была в неправильной термообработке. Перекаленные снаряды просто раскалывались о броню, не пробивая ее.
   В боях 1941 года участвовало немало пушек 1К, использовавших трофейные боеприпасы. Почти все 37-миллиметровые отечественные пушки были потеряны в тяжелых боях лета и осени сорок первого года.
   В 1937 году пушку переделали. На лафет 37-миллиметровой пушки положили 45-миллиметровый ствол, ввели подрессоривание колес. Увеличение калибра позволило увеличить бронепробиваемость. Снаряд весом 1,43 кг на дистанции 500 метров пробивал по нормали 43-миллиметровую броню. Осколочная граната давала сто осколков – по фронту 15 метров, в глубину 5–7 метров. Картечь давала осыпь по фронту 10 метров, а в глубину – до 400.
   Пушка обладала малым весом – всего 560 кг – и скорострельностью 12–15 выстрелов в минуту. Немаловажно еще и то, что ее силуэт был низким – это позволяло легко маскировать ее на поле боя подручными средствами.
   Но и немецкое танкостроение не стояло на месте. С началом войны, столкнувшись с новыми моделями наших танков КВ и Т-34, немцы увеличили толщину брони основных танков первого периода войны – T-III и T-IV до 50 мм, и «сорокапятка» могла поражать их только в борт или с малой дистанции – 100–200 метров.
   Бой стих. Подносчик снарядов и заряжающий выбросили за бруствер гильзы и подтащили поближе ящики со снарядами. Виктор ждал, когда командир орудия отдаст приказ о смене позиции. Как хорошо ни маскируй орудие, после первых выстрелов оно обнаруживает себя – по вспышкам выстрелов, по звуку, по взметнувшейся перед стволом пыли. Немцы наверняка позицию засекли и могли накрыть ее артиллерийским огнем.
   Однако командир уселся на пустой снарядный ящик и закурил.
   Виктор офицерского училища не заканчивал, но несколько правил армейской жизни усвоил. Дал очередь из автомата – перекатись, смени позицию. А тут – полная беспечность.
   Он подошел к сержанту.
   – Садись, закуривай! – предложил тот.
   – Нам бы позицию сменить, – не удержался Виктор. – Мы отстрелялись, немцы нас засекли – как бы чего плохого не вышло.
   Сержант помрачнел лицом, на скулах заходили желваки.
   – Твое дело – наводить и попадать в цель. А решать будет командир батареи. Ясно?
   – Так точно! Разрешите идти?
   – Идите…
   Так, контакта с командиром пушки не получилось.
   Заряжающий и подносчик снарядов разговор Виктора с сержантом слышали.
   – Ты чего сам нарываешься?
   – На что?
   – Капонир копать хочешь? Саперной лопатой не наковырялся?
   Виктор пожал плечами: не хотят – не надо.
   Он осмотрелся, нет ли где поблизости окопа или воронки – на всякий случай.
   Укрытие понадобилось уже через довольно короткое время – далеко в небе показались точки, довольно быстро приближающиеся. Через несколько минут они превратились в пикировщиков Ю-87, прозванных красноармейцами «лаптежниками» за характерный вид обтекателей на неубирающихся шасси.
   Пикировщики встали в круг, передний вошел в пике.
   Заряжающий закричал:
   – Воздух! – И бросился в капонир. Сделал он это зря, поскольку сверху капонир виден отлично.
   От самолета отделились бомбы.
   Секунду Виктор смотрел на них, пока наконец до него не дошло – надо спасаться. Он бросился в ложбину метрах в двадцати от пушки. Успел упасть и прикрыть голову руками.
   Бомбы падали с противным воем, а еще для устрашения на пикировщиках включили сирену. Жутковато стало.
   Грохнул один взрыв, за ним с полусекундной задержкой – еще три. Правда, далеко, метрах в ста пятидесяти, и наверняка по другим позициям.
   Второй самолет отбомбился ближе, а третий сбросил бомбы на их позицию. Все заволокло пылью, уши заложило.
   Когда самолеты отбомбились и улетели, Виктор выбрался из укрытия.
   Картина его взору предстала нерадостная: пушка лежала на боку, рядом с капониром – две воронки.
   Виктор пошел к пушке. Заряжающий был убит и наполовину присыпан землей. Командир орудия также убит – ему оторвало обе ноги. Жив был лишь только подносчик снарядов, да и то потому только, что в окопчик спрятаться успел.
   И в это время от траншеи пехотинцев раздались крики:
   – Танки!
   Виктор быстро осмотрел пушку. Видимых повреждений он не заметил, скорее всего орудие просто перевернуло взрывной волной.
   – Ну-ка, помоги! – приказал Виктор подносчику.
   Навалились вдвоем, поставили орудие на оба колеса. Виктор – сразу к прицелу – не помят, не искорежен, оптика цела. Стрелять можно.
   – Патрон!
   Виктор снова приник к прицелу. Далеко, едва заметно переваливаясь на неровностях, ползли четыре танка. Но надо ждать, пока они подползут поближе. Пятьсот метров, четыреста, триста…
   И в этот момент из пехотной траншеи раздался выстрел из противотанкового ружья – кто-то не выдержал напряжения. Но танки так и продолжали ползти.
   Правее Виктора хлопнул пушечный выстрел, и стоящий рядом подносчик сказал:
   – Это из нашей батареи, расчет Поликарпова. Цел, стало быть…
   – Сколько было пушек в батарее?
   – До бомбежки – четыре.
   Танки открыли огонь из пушек.
   Виктор подвел треугольник прицела немного ниже башни. В передней ее части с обеих сторон есть наклонные листы, и если попасть туда, снаряд срикошетирует вниз и пробьет броню корпуса сверху – там броня тоньше всего. Называлось это место заман.
   Выстрел! Танк прополз еще немного по инерции и встал. Из люков и смотровых щелей повалил черный дым. Распахнулись люки, и из танка стали выбираться танкисты в черной униформе. Тут уж пехотинцы не оплошали и открыли огонь из винтовок и пулеметов, вымещая всю скопившуюся злость, ненависть и страх перед бронированными машинами. Все четверо членов экипажа были расстреляны и застыли на броне в самых немыслимых позах.
   В начале войны немцы атаковали танковыми клиньями. Сосредотачивали на узком участке фронта – с километр – 50–60 танков, и противостоять бронированному кулаку было почти невозможно, средств же борьбы с танками не хватало. По довоенному штату стрелковая дивизия РККА имела 54 противотанковых пушки, а по штату июля 1941 года – всего 18, да и то калибра 45 мм. Нельзя же всерьез рассматривать бутылки с горючей смесью, прозванной коктейлем Молотова, или противотанковые ружья. Они были эффективны против бронетранспортеров или автомобилей, а у танка при удачном попадании могли перебить гусеницу. Нехватку пушек в стрелковых дивизиях старались возместить противотанковыми ружьями.
   Кроме того, налицо был тактический просчет. Все пушки противотанковых батарей ставили линейно, на некотором удалении друг от друга за траншеями пехоты. И только с опытом, уже в 1942–1943 годах стали создавать противотанковые опорные пункты, находящиеся в огневой связи друг с другом – тогда пушки обоих пунктов могли стрелять по одной цели. Только дались эти знания ценой большой крови.
   Пушка расчета Поликарпова сделала еще один выстрел и подбила танк, двигавшийся на нее. Но два целых, еще не поврежденных танка засекли пушки и открыли по ним огонь.
   Первый снаряд немцев разорвался с недолетом. Но Виктор успел выстрелить в ответ и угодил в гусеницу. Танк потерял возможность двигаться, превратившись в бронированную огневую точку, и стал посылать снаряд за снарядом в сторону пушки Виктора. Короткоствольная 50-миллиметровая танковая пушка, прозванная немецкими танкистами «окурком», стреляла каждые десять секунд.
   Виктор и подносчик снарядов укрылись в воронке от авиабомбы – при необходимости она могла вместить десяток человек.
   Позицию пушкарей заволокло пылью и дымом.
   Выпустив с десяток снарядов, танк стрелять перестал, и Виктор осторожно выглянул. К танку, потерявшему ход, с кормы подъехал другой танк. «На буксир хотят взять!» – догадался Виктор.
   Пехотинцы открыли огонь, пытаясь помешать танкистам, но экипаж второго танка прикрывал подбитую машину своим корпусом.
   Виктор подполз к пушке. Ей досталось: щит пробит осколком, прицел разбит вдрызг. Стрелять фактически нельзя – как целиться? Но уж больно нагло немцы ведут себя!
   Дальность прямого выстрела пушки превышала дистанцию до танка, и Виктор решил рискнуть. Оба танка сейчас неподвижны, несколько минут – и танкисты прицепят трос и потянут подбитый танк в свой тыл. Полчаса на смену поврежденного трака – и танк снова в строю! Ну нет!
   Виктор открыл затвор и навел пушку по стволу, целясь во второй танк. Сам загнал снаряд в ствол и выстрелил. Не глядя – попал или нет – он снова приник к стволу и маховичками навел пушку на первый танк, из которого вели пулеметный огонь. Снова снаряд в цель – и выстрел!
   Виктор поднял голову над щитом. Броневой щит хоть и тонкий, но от пуль защищает. Это уже в 1942 году появилась модернизированная «сорокапятка», у которой толщину броневого листа увеличили с 4,5 мм до 7 мм.
   От обоих танков валил дым.
   – Ура! – это кричал стоящий рядом подносчик снарядов.
   – Прицела нет. Все, амба пушке.
   – Так ты же стрелял!
   – Через ствол целился. А попал потому, что цель неподвижна.
   Оставшийся неповрежденным единственный танк попятился задом и скрылся в кустарнике.
   – Пойдем к Поликарпову, – предложил подносчик снарядов, – может – подмогнем.
   Идти до соседнего капонира было недалеко, и где ползком, а где перебегая они добрались до соседнего орудия.
   Картина предстала их взору неприглядная. Пушка с оторванным колесом, вся посеченная осколками, а вокруг, в нелепых позах – артиллеристы. Видимо, снаряд из танка угодил в капонир.
   Подносчик медленно стянул с головы пилотку:
   – Одним снарядом всех, сука!
   – Сопли вытри… Где другие пушки батареи?
   – Забыл, что ли? Влево от нашей стояли, только после авианалета я не слышал, чтобы они стреляли.
   – Идем туда!
   – Не пойду! Чего я там не видел?
   – Ну и черт с тобой, оставайся!
   Виктор пошел назад, к своей разбитой пушке, а от нее по кустам – влево.
   На пути стали попадаться большие воронки от авиабомб. Немцы боеприпасов не жалели, самая маленькая бомба была в пятьдесят килограммов, а чаще – «сотка».
   Вместо капонира Виктор увидел искореженный ствол, остальные детали пушки были раскиданы, а от бойцов – только куски тел. «Наверное – прямое попадание», – подумал Виктор. От вида оторванной ноги в сапоге его едва не стошнило, и он поспешил уйти к другому орудию.
   Виктор успел пройти всего полсотни шагов, как из-за кустов выбрался пехотинец с винтовкой СВТ, прозванной бойцами «Светой».
   – Ты кто такой? – спросил он, направив на Виктора винтовку.
   – Пушкарь, – спокойно ответил Виктор. – Пушку мою разбило.
   – А вон там целая стоит, только бойцов побило. Пойдем, покажу… – Боец забросил винтовку за плечо.
   Капонир оказался неподалеку. Пушка, стоящая в нем, была цела, и рядом с ней – несколько ящиков снарядов.
   – А бойцы где?
   – В ровике прятались. Бомба рядом угодила, и всех наповал.
   Смотреть на убитых Виктор не пошел – слишком тяжелое зрелище. К крови и виду оторванных конечностей он еще не привык, и такие картины действовали на него угнетающе.
   Виктор осмотрел пушку. Цела, ни одной царапины. Нелепо как-то – железо осталось, а люди погибли.
   Он уселся на снарядный ящик, пытаясь привести свои чувства в порядок. Все вокруг настоящее, не виртуальная игра и не бред воспаленного мозга. Только один вопрос мучил его – за что и как он сюда попал? Вроде службу нормально нес, не подличал – почему именно он? Половину срока по призыву оттянул, еще столько же – и на дембель… А здесь запросто убить могут. И в «учебке» его, наверное, уже разыскивают: был человек – и пропал.
   Голова была полна новыми и не очень приятными впечатлениями. В горячке боя он не чувствовал страха, а сейчас испугался. Попади бомба ближе – и он лежал бы сейчас, как эти парни, его сверстники. Или это испытание дано ему судьбой? Выдержит ли, сможет, как они?
   Размышления Виктора прервал подносчик снарядов, наверное – неуютно стало одному. Батарея разбита, бойцы погибли – куда податься? Вот и пошел Виктора искать.
   Подносчик снарядов уселся рядом на бруствер и протянул Виктору пачку сухарей в бумажной обертке. Сухари армейские, ржаные, квадратные.
   – Перекуси… Думаю, старшина обед не привезет. Где она, та полевая кухня?
   Виктор взял сухарь и с трудом отгрыз кусок – таким только гвозди забивать можно. Полежали на складах, в запасах, а случилась война – на фронт отправили.
   Все-таки сухарь он съел – сказалась армейская привычка. Есть возможность спать – спи, как говорится, солдат спит – служба идет. Вот и с едой также. Лучше съесть ее, пока есть такая возможность, потому что неизвестно, покормят ли потом. А на фронте – тем более.
   – Что делать будем? – спросил подносчик.
   – А что ты меня спрашиваешь? Я не командир.
   – Ты младший сержант и по должности выше, наводчик. А я рядовой.
   Вот незадача! Одно дело – решать за себя, и совсем другое – за подчиненного.
   – Пушка цела, снаряды есть – будем стоять до приказа.
   – Думаешь – мы его получим, этот приказ?
   – А какой тебе нужен приказ? Отступать? Позиции оставить? Драпать надумал?
   – Так германец сильнее!
   – И где ты намерен остановиться? На Волге? На Урале?
   Подносчик оторопел и, глядя на Виктора, молча хлопал глазами. Не хотел Виктор урок агитации преподать, само получилось.
   – Чего молчишь? Крыть нечем? – продолжал Виктор. – А ты о людях, о жителях подумал? Женщинам, детям, старикам – им под немцем быть? Сам-то ты откуда?
   – Куйбышевский…
   – Ага, думаешь – не доедет немец? А если каждый, как ты, приказ об отступлении ждать будет, так и случится.
   – Особисту донести хочешь?
   – Тьфу на тебя! Дурак ты – дурак и есть. Объяснить тебе хочу…
   – Так ведь резервы быть должны… Подойдут из тыла, немцев отбросят…
   – Для мобилизации время нужно. Обуть-одеть новобранцев, оружие в руки дать и пользоваться им научить. А это все время. Вот мы и должны стоять, чтобы они, резервы эти, подготовлены были и сюда переброшены…
   – Да я все это понимаю, только жить охота.
   – А им? – Виктор показал рукой в сторону ровика, где лежал погибший расчет пушки.
   – Героем стать захотел, да?
   – Нет. Я солдат и долг свой перед Родиной до конца исполнить хочу. Негоже, когда немцы нашу землю топчут. Это моя земля, и твоя, и всех нас…
   – Здорово тебя комсомол воспитал…
   – Опять не то! Я не за партию и комсомол воюю, не за Сталина – за страну.
   Подносчик огорченно махнул рукой и замолк, ничего не ответив более – у него было свое мнение. Он понял, что Виктора не переубедить. А хуже того – донесет он. К сожалению, стукачей было много и в армии, и среди обывателей. Всеобщая истерия о врагах, о предательстве охватила массы, маховик репрессий был раскручен.
   Немалую лепту перед войной внесли в это сами немцы. Будущему противнику, СССР, подбрасывали очень похожие на правду документы – через дипломатов, через разведку. И Сталин купился, перед войной по армии прокатился поток репрессий: многие командиры, прошедшие Испанию и Халхин-Гол, были брошены в лагеря или расстреляны, а на командирские должности были поставлены партийцы из числа пролетариев. У них и большевистский фанатизм был, и преданность идеалам Ленина – Сталина. Вот только военных знаний не было. Молодые, закончившие краткосрочные курсы, они не обладали ни обширными военными знаниями, ни культурой. Их потолок был – рота, ну – батальон, а их поставили командовать дивизиями, армиями. Ошибку в дальнейшем исправили, заплатив за нее миллионами потерянных человеческих жизней, оккупированными землями и разрушенной промышленностью.
   Конечно, слова Виктора были кощунственными. Как это – не за Сталина, не за ВКП(б)?
   – А какое сегодня число? – спросил вдруг Виктор.
   – Запамятовал? Или бомбежка мозги напрочь отбила? Четырнадцатое сентября сорок первого года.
   Виктор присвистнул.
   В этот момент из-за кустов вышел командир – на малиновых петлицах его было по два кубика.
   Виктор с подносчиком вскочили и в приветствии приложили руку к пилотке.
   – Вольно, бойцы! А где расчет?
   – Только мы остались, – доложил Виктор.
   – А батарея?
   – Нет ее, мы на других позициях уже были. Одна пушка осталась, и нас двое.
   – Плохо!
   Лейтенант присел на ящик, вытащил портсигар и протянул его Виктору и подносчику:
   – Курите…
   Однако оба отказались – ни тот ни другой не курили.
   – Снаряды есть?
   – Несколько ящиков.
   – Полагаю, немцы до вечера еще попробуют наступать. Я командир пехотной роты, что перед вами стоит, и на вас одна надежда. Немец танками силен, выбить их – ваша задача. Помощь нужна?
   – Нужна. Немцы все позиции наши засекли, надо другой капонир рыть. Вдвоем не осилим.
   – Людей не хватает… Вырыть не успеем, но несколько человек дам, перетащите пушку в другое место.
   Лейтенант ушел.
   – Ты побудь здесь, а я пройдусь, поищу выгодную позицию, – сказал Виктор.
   Он прошел влево-вправо метров на сто и обнаружил небольшой бугорок. Если подрыть его немного у основания, пушка за ним отлично встанет. У нее силуэт низкий, и от огня танковых пушек она прикрыта будет. Ну а самолеты налетят – так уже ни капонир, ни ровик расчет от бомбы не уберегли.
   Когда Виктор вернулся, у пушки его ждали двое пехотинцев.
   Пушку выкатили из капонира, ухватились за станину и покатили дальше.
   Виктор в душе ругал себя последними словами. Одно слово – наводчик, а не командир орудия. Пешком-то он легко проделал путь, а с пушкой пришлось искать, где можно проехать. То близко растущие деревья мешали, то воронка от бомбы, то русло пересохшего ручья. Казалось бы, очевидная вещь – вернуться к пушке и по дороге назад прикинуть, где ее катить проще. Нет опыта, все приходится на своем горбу тащить. Однако пушечку к бугорку они подтащили.
   Сначала пехотинцы саперными лопатками копали, где Виктор указал. Когда же они умаялись и сели передохнуть, их лопаты взяли Виктор и подносчик Илья.
   Но много ли накопаешь малой саперной лопаткой? Получалось небыстро и физически утомительно. Но Виктор работой своей остался доволен.
   – Бойцы, а теперь снаряды перенести надо.
   Красноармейцы вздохнули, да деваться некуда. За месяцы войны они уже столько земли перекопали, сколько за всю предыдущую жизнь. И пушкарей без помощи оставить нельзя, на них вся надежда. Прорвется танк к траншеям – расстреляет из пулемета или крутиться на траншее начнет – обрушит, погребет под землей. Поэтому хоть и устали, ящики со снарядами несли безропотно. Однако едва положили их у пушки, тут же ушли. Останься – младший сержант еще работу найдет.
   Виктор сказал:
   – Я к капониру вернусь, может быть, что-нибудь полезное найду. А ты тем временем пушку замаскируй, чтобы ее с десятка шагов заметно не было. Вернусь – проверю.
   – Так нас после первого же выстрела засекут!
   – До первого выстрела еще дожить надо…
   Возвращение Виктора к опустевшему капониру не было зряшным. Он нашел там бинокль в кожаном чехле – вполне исправный, и еще ящик снарядов, присыпанный землей. Маркировка снарядов была странная – 53-Щ-160. Бронебойные имели бы в обозначении «Б», осколочные – «О». А что такое «Щ»? Такая маркировка поставила его в тупик. У Ильи спросить? Опозоришься только. Как это – наводчик, и не знает маркировки снарядов к своей пушке? Однако ящик на новую позицию принес.
   Илья кинул взгляд на ящик:
   – На кой черт нам картечь?
   – Вдруг пригодится?
   – Ты как Амошкин, тащишь все, что плохо лежит.
   – Ну не пропадать же добру?
   Виктор обошел пушку спереди.
   Илья наломал веток, прикрыл ими пушку, и та с десяти шагов выглядела как куст. До первого выстрела вполне укроет, а потом никакая маскировка не спасет.
   Начало смеркаться. Теперь можно отдыхать, немцы ночью не воюют. Но шинелей ни у кого из них не было.
   – Моя у старшины в обозе осталась, – сожалеючи сказал Илья.
   – Моя тоже, – соврал Виктор.
   – И где старшину носит? Ни поесть в обед не привез, ни снарядов… Как теперь спать? К утру прохладно становится…
   Виктор наломал веток и устроил лежанку под елью. Дерево мощное, и от росы спасет и даже от небольшого дождя.
   Улегся, но сон не шел. То, что он попал в серьезную передрягу, Виктор уже понял. Но сколько ему здесь быть? А еще хорошо бы узнать ответ на вопрос – как ему вернуться в свое время? И должно же у него быть личное оружие – винтовка или карабин? С тем и уснул.
   Проснулся он от ощущения прохлады. Зябко, да и тело затекло от долгого лежания на земле. Ветки помогали плохо, примялись.
   Виктор встал и потянулся, сбрасывая остатки сна.
   – Илья, подъем!
   Тишина. Виктор обошел вокруг пушки, покричал еще немного – нет подносчика. Но он успокоил себя тем, что Илья мог пойти за водой к ручью. Однако есть этот ручей поблизости или нет, Виктор не знал. Но берут же где-то воду пехотинцы? Или до ветру пошел – не пакостить же у пушки?
   Однако через полчаса он понял, что Ильи не будет, ушел по-английски, не попрощавшись. И хорошо еще, если он дезертировал в свой тыл – а если к немцам перешел да расскажет им о расположении пехоты и пушки?
   От таких мыслей его пробил холодный пот. Плохо быть одному. Кому теперь докладывать о дезертирстве подносчика снарядов?
   Виктор полез в нагрудный карман гимнастерки и достал красноармейскую книжку. Илья сбежал, а приди на позицию любой командир – он ведь не знает, какого он полка и как его фамилия. Будет не смешно.
   Когда он открыл книжечку, то увидел свое черно-белое фото и свои же фамилию, имя и отчество. Фото было 3 на 4 – такое, какое он делал уже давно на какие-то документы. Но как оно оказалось в потрепанной красноармейской книжке? Виктор стоял несколько минут, пребывая в совершеннейшем шоке. С одной стороны, это даже хорошо, не забудешь, но книжка, и особенно его фото в ней, его просто потрясли.
   Он пришел в себя, вернул документы в карман и направился к позициям пехотинцев. Они находились немного ниже позиции пушки – с возвышения отлично просматривались траншеи.
   Он спрыгнул в извилистый ход и тут же наткнулся на пехотинца.
   – Где лейтенант?
   – В блиндаже, – махнул рукой боец.
   Ход траншеи извилист, узкий, неглубокий, благо бруствер голову прикрывал со стороны немцев.
   Накат блиндажа был серьезный, из бревен в три слоя, но двери не было, вход занавешен дырявым одеялом.
   Виктор кашлянул. Без стука входить было неудобно, а стучать по одеялу – нелепо.
   – Заходи!
   Виктор откинул одеяло и шагнул за него.
   В блиндаже ему показалось темно. Но всмотревшись, он увидел – на импровизированном столе из трех патронных ящиков стояла коптилка из снарядной гильзы.
   Лейтенант сидел на ящике и ел из банки тушенку. От ее запаха у Виктора потекли голодные слюнки, и он непроизвольно сглотнул их.
   Лейтенант заметил это.
   – Садись, пушкарь!
   Откуда-то позади себя он достал банку тушенки и ловко взрезал ее ножом:
   – Ешь.
   Виктор уселся и вдруг обнаружил, что есть-то и нечем – хоть пальцами немытыми.
   Лейтенант протянул ему нож, и он набросился на тушенку. Показалось – ничего вкуснее не ел. Глядя на него, лейтенант заметил:
   – Извини, хлеба нет – как и сухарей.
   Ну, с хлебом это было бы совсем роскошно…
   Виктор съел содержимое банки дочиста, но ему показалось мало.
   – Спросить хотел – а где пехота воду берет?
   – Ну ты даешь, пушкарь! Да за разбитой пушкой, слева от твоей позиции ручей…
   Виктор помялся.
   – Личного оружия для меня не найдется? Винтовку хотя бы… А то мою осколками покорежило, – соврал он.
   Лейтенант протянул руку к топчану, достал наган в кобуре и протянул его Виктору:
   – Владей!
   Подарок был удобным. С винтовкой за плечом сидеть за прицелом неудобно, она длинная и за все цепляет.
   – Вот спасибо! – Виктор расстегнул ремень и вдел его в шлевки на кобуре.
   – А вот запасных патронов нет. Но барабан полон, – предупредил дальнейшие вопросы лейтенант.
   – Спасибо.
   – Ты, главное, по танкам бей, – напутствовал его лейтенант.
   – Постараюсь…
   Виктор поднырнул под одеяло и вышел. Жизнь показалась ему веселее, в животе разливалась приятная тяжесть.
   Он отправился к ручью, напился и умылся. Когда был в «учебке», не ценил простых вещей – вот того же полотенца нет, и неуютно. И еще много чего нет, что казалось ему когда-то обыденным – мыла, зубной щетки, ложки, расчески…
   А еще плохо одному. Лейтенант на него надеется, а он один. Об ушедшем Илье он не сказал лейтенанту – духу не хватило. Может, и зря. Наверное, не хотелось пятно позорное на батарею бросать. Фактически он не знал никого из бойцов, но в бою и под бомбежкой они полегли все – честно, как солдаты, выполнившие свой долг. Да черт с ним, с Ильей! НКВД или особисты рано или поздно поймают и шлепнут. С дезертирами разговор суровый, по законам военного времени.
   Виктор вернулся к пушке, открыл затвор. Ствол чистить надо, но где банник взять?
   Он прошел по позициям батареи – где-то же должны быть передки? Это такие ящики на колесах, к которым цепляли пушку. В передках везли снаряды, там же хранились принадлежности по уходу за пушкой.
   Один передок лежал разбитый вдрызг, но у крайнего орудия передок оказался цел.
   Виктор взял банник, ветошь, масло и выдраил ствол у пушки до зеркальной чистоты, благо калибр у пушки мал. Он помнил, как чистили банником ствол МТ-12 – всем расчетом работали банником до седьмого пота.
   Потом он снял затвор, отчистил его от пороховой копоти и пыли и слегка смазал маслом. Вернув затвор на место, щелкнул спуском. К бою готов.
   Он не знал, как пройдет день, но почему-то верил – останется жив. Присел на станину, достал из кобуры револьвер. В армии приходилось из «калашникова» стрелять, а вот наган он впервые в руках держал. Оружие архаичное, 1905 года выпуска, Тульского Императорского оружейного завода – еще с царским гербом. Во всех каморах – тупорылые патроны. Как оружие ближнего боя – сгодится…
   Бой начался неожиданно. На позициях пехотинцев раздался взрыв, потом еще и еще – это немецкая артиллерия вела артподготовку. Немцы перед атакой или обстреливали из пушек, или бомбили. Без подготовки они не шли, берегли пехоту.
   Виктор взял в руки бинокль – полевой, восьмикратный, он позволял увидеть вдалеке серые коробки танков и едва видимые фигурки солдат.
   Он открыл снарядный ящик и вбросил в ствол пушки бронебойный патрон. Все, тихое утро закончилось.
   До танков было еще далеко, стрелять бесполезно, но наиболее нетерпеливые из пехотинцев уже начали постреливать из винтовок. Пустая трата патронов, на дистанции в километр в ростовую мишень попадет только очень меткий стрелок. Но мишень стоит неподвижно, а немцы передвигаются.
   С дистанции в пятьсот метров танки открыли огонь из пушек. Первые два снаряда взорвались на позициях пехоты, а следующие два – у покинутого вчера капонира, и Виктор с удовлетворением отметил, что они не зря старались, перетаскивая пушку и копая землю. Засекли вчера немцы его позицию и сегодня накрыть решили. Только нет там уже пушки.
   Стал слышен рев моторов, потом донесся лязг гусениц, и Виктор приник к прицелу – по сетке оптики можно определить дальность. Не так точно, как дальномером, но вполне приемлемо.
   Пехотинцы открыли огонь из пулеметов и винтовок. Триста метров – дальность поражения эффективная.
   Он подвел треугольник прицела под башню танка Т-III, на лобовой броне корпуса – ненавистный крест. Задержав дыхание, маховичками вертикальной наводки поправил маркер на цели и нажал спуск. Дымящуюся гильзу выбросило из казенника.
   – Откат нормальный! – закричал Виктор.
   На позициях пушки никого не было, и можно было не кричать, но он это сделал – для того, наверное, чтобы подбодрить себя – уж больно тошно одному у пушки. Затем уже работал быстро: хватал патрон из ящика, вбрасывал в ствол, наводил прицел и стрелял.
   Виктор торопился. Танки уже обнаружили его и сейчас откроют огонь. Сколько времени ему осталось, чтобы расстрелять эти железные коробки? Из четырех танков один уже горел чадным пламенем, второй застыл неподвижно – ни огня ни дыма не видно. Для верности Виктор влепил в танк еще один снаряд.
   И тут он заметил, что два танка разделились. Один забирал влево, второй – вправо. Там и пехоты нет, как сказал лейтенант – стык батальонов. Прорвутся туда танки – каюк! Обойдут, расстреляют или подавят гусеницами. А одному пушку развернуть тяжело. Как бы сейчас пригодилась помощь подносчика снарядов!
   Один из танков на несколько секунд подставил борт, объезжая крупную воронку, и Виктор успел выстрелить. Танк прошел по инерции еще несколько метров и замер. Потом из моторного отделения показалась струйка дыма, люки на башне распахнулись, но выбраться немцы не успели. Из верхнего люка метров на десять вверх взметнулся фонтан огня, потом сильно грохнуло, башню сорвало и отбросило в сторону – это взорвался боезапас.
   По остановившемуся танку пехотинцы били из бронебойного ружья. Виктор по нему стрелять не мог – с его позиции виден был только верхний край башни.
   Он вытер пот и подхватился – ведь у него есть ящик с картечными выстрелами. Он никогда не стрелял такими снарядами – в современной армии их не было, изменилась тактика. И в атаку не бегают шеренгами, а передвигаются на бронетранспортерах.
   Он вбросил снаряд в казенник.
   Немцы были метрах в семидесяти-ста от наших траншей, накатывались двумя волнами. Куда целиться? Выше цели или прямо по солдатам? Он навел по первой шеренге и выстрелил.
   Эффект от выстрела превзошел все ожидания. Снаряд разорвался на небольшой высоте, осыпав все пространство перед собой свинцовыми шариками. От ранений или уже мертвыми упали солдаты не только первой шеренги, но и второй. Неплохо!
   Виктор целился и стрелял.
   Снаряды закончились неожиданно быстро, в ящиках оставалось всего шесть патронов. Однако пехоту он выручил, потери среди немцев были велики. Потеряв танки и ужаснувшись числу убитых и раненых, они стали быстро отступать. Перебегая, прятались за укрытия и вскоре исчезли.
   Виктор подтащил к пушке последний ящик с бронебойными снарядами – больше не было никаких боеприпасов. Израсходует – и все, конец стрельбе. А ведь пехота на него надеется!
   Виктор решил пройти по капонирам батареи. Может быть, в укрытиях, так называемых снарядных нишах, отыщется хоть один ящик?
   Называется – раскатал губу. Нашел всего два снаряда – один лежал у станины разбитой пушки, второй достал из казенника изувеченного орудия. Зажав их под мышками, вернулся к орудию. Если стрелять точно, то два снаряда – это два подбитых танка.
   У пушки его встретил лейтенант.
   – Я уж думал – куда пушкари запропастились?
   – Снаряды собирал. Почти не осталось.
   – Плохо! Ты нас здорово поддержал, особенно с картечью. Сила! Как метлой по немецким цепям прошелся.
   – Нет их больше, один ящик всего-то и был…
   – Жаль! А где второй боец?
   Не хотелось Виктору говорить, да, похоже, время пришло.
   – Сбежал ночью.
   – Дезертировал? Как в тыл отведут, надо особисту рапорт подать.
   Виктору стало стыдно – ведь он даже фамилию подносчиков снарядов не знает. Только имя – Илья.
   – Непременно, – кивнул Виктор.
   – Стало быть, один воевал? Хм, похвально… Давай по сто грамм фронтовых?
   – Стакана нет… и закуски…
   – Из фляжки по очереди.
   Лейтенант снял с пояса фляжку, открутил колпачок и протянул фляжку Виктору. Ну, было бы предложено…
   Виктор поднес флягу к губам и сделал несколько глотков. Горло обожгло, во рту появился непривычный вкус – не водки. Он закашлялся. Крепкий напиток!
   – Это ром. Наши ночью на «нейтралку» лазили, в ранцах у немцев харчи знатные: консервы, шоколад и выпивки полно. У каждого! Представляешь? Ночью все и съели. Тушенку-то ты ел ихнюю, трофейную…
   Лейтенант припал к фляжке, осушил в три глотка, крякнул и занюхал рукавом.
   – У меня в роте восемнадцать бойцов осталось, неполные два отделения. Со штабом батальона связи нет, патронов осталось – одну атаку отбить. Вот жизнь, едрит твою корень!
   Лейтенант достал портсигар, закурил.
   – До войны пушки по Красной площади тянули, танки ехали, тягачи – где это все? Патронов и тех не хватает! – Лейтенант был явно удручен и раздосадован. Поднявшись, он с силой втоптал окурок в землю.
   – Ты держись, пушкарь, без тебя нам крышка. Боец – он чувствует, когда сзади поддержка. Что у него против танков? Бутылка с зажигательной смесью. А ты со своей пушкой ему моральный дух поддерживаешь. Веришь, так картечью немцев накрыл – мои бойцы в штыковую атаку рвались!
   Лейтенант неожиданно прервал монолог, повернулся и ушел. Как командир, он понимал, насколько неустойчива их позиция. Если немцы предпримут атаку с большим количеством танков – сомнут. Обидно ему было за роту, за батальон, за всю Красную армию.
   Виктор его состояние понял: поддержки нет, как будто забыли. Ни пополнения, ни боеприпасов, ни еды… А впрочем, у него у самого не лучше.
   Немцы начали обстрел русских позиций из тяжелой артиллерии. Виктор сразу убежал в лес, подальше от пушки. Если немцы ее засекли, находиться там просто опасно – ни окопа, ни ровика нет, посечет осколками.
   Траншеи пехоты заволокло пылью и дымом – там бушевал огненный смерч.
   Артиллерийский налет длился около получаса. Наконец взрывы стихли, и Виктор вернулся к пушке. К его удивлению, ни один снаряд рядом с нею не упал. Но траншея пехоты была почти разрушена и завалена землей. Да есть там хоть кто-нибудь живой?
   Виктор испугался – как без пехоты воевать? И все-таки он уловил какое-то движение, показалась каска. Стало быть, есть живые! Виктор приободрился.
   Как всегда, после артподготовки немцы пошли в атаку.
   Внезапно над головой раздался рев мотора, и довольно низко пролетел наш, советский штурмовик Ил-2, за ним – еще два. С ходу они принялись штурмовать позиции немцев. Стреляли из пушек и пулеметов, сбрасывали бомбы.
   Самолеты делали заход за заходом.
   Пехотинцы выскочили из траншеи, бросали вверх пилотки и кричали «Ура!» – в первый раз за несколько дней они ощутили поддержку.
   Отбомбившись, штурмовики улетели. Виктору был знаком их силуэт по фото и документальному кино.
   Немецкая атака захлебнулась. Два танка горели, и в бинокль были видны многочисленные трупы в серой форме.
   До вечера попыток наступления не было. Немцы зализывали раны, а может быть, решили наступать на другом участке.
   Сидеть одному у пушки не хотелось, и Виктор пошел к пехотинцам. Некоторые блиндажи и пулеметные гнезда были разрушены, большие участки траншеи засыпаны землей, стенки ее обвалились.
   Виктор нашел блиндаж лейтенанта.
   – Жив? – удивился лейтенант. – А у меня под ружьем четверо. Расстреляем завтра все патроны и уйдем. Есть будешь?
   – Буду.
   – Есть рыбные консервы и галеты.
   – У меня что, выбор есть?
   Лейтенант ножом вскрыл банку и подвинул ближе к Виктору бумажную пачку галет – все надписи на пачке были на немецком языке. Понятно, трофей.
   Виктор быстро съел угощение.
   – Можно я у вас посплю?
   – Места много, не стеснишь.
   Виктор улегся на топчан. В блиндаже, под накатом и теплее и спокойнее.
   Спал крепко, а проснувшись, увидел за столом лейтенанта.
   – Садись, завтракай.
   Такие же, как и вчера, консервы, но уже без галет – кончились.
   Поблагодарив за завтрак, Виктор прошел к пушке. Что-то здесь изменилось, но что, он сразу и не понял. А когда дошло, схватился за голову – из пушки вытащили затвор. Пушка есть, а затвора нет. Сам Виктор его не снимал – он это помнил точно. И случайно зашедший на позицию пехотинец тоже не мог этого сделать. Для этого знания нужны, пушка – не винтовка.
   Виктора охватило отчаяние – без затвора стрелять невозможно. На него надеется лейтенант и его бойцы, а он…
   Виктор уселся на станину – что делать? Попробовать снять затворы с разбитых пушек? Но подойдут ли? Качество производства скверное, достаточно сказать, что у такого простого изделия, как автомат ППШ, магазины подгонялись вручную, напильником. От другого автомата они зачастую просто не подходили. Тогда что говорить о таком сложном изделии, как пушка?
   Виктор и пошел бы снимать затворы, но из леса к пушке неожиданно вышел Илья. Вот уж кого не ожидал увидеть Виктор!
   Подносчик снарядов гаденько улыбался. В правой руке он держал снятый затвор пушки, на плече висел карабин.
   – Геройствуешь? – не здороваясь спросил он и уселся на станине напротив Виктора.
   – Не всем же дезертировать, как тебе…
   Следил он из леса за Виктором, что ли? Или узнал о стрельбе в одиночку по гильзам и пустым снарядным ящикам? Зачем тогда явился? Совесть пробудилась? Но в этом Виктор сильно сомневался…
   – Небось, голодуешь? Тут километрах в двух деревня брошенная. Жители ушли, а на улице наша разбомбленная автоколонна. Я хлеба с консервами наелся до отвала.
   – Ты зачем явился? Жратвой дразнить? Так я не мародер…
   – Ну да! Я у тебя и дезертир, и мародер. Еще как-нибудь обзовешь – заброшу затвор в кусты. Попробуй найди…
   – Если сказать больше нечего, иди восвояси.
   – Ой какие мы грозные! Немцы с самолета листовки сбросили – полно около деревни. Я подобрал одну. На-ка, прочитай… – Илья вытащил из кармана листовку и протянул ее Виктору.
   Виктор взял лист бумаги, взглянул на текст. В начале было: «Русский солдат! Германские войска подходят к Москве, зимовать они будут в столице. Сопротивление бесполезно».
   А дальше – о прелестях жизни в плену. Под теплой крышей жить будут, есть сытно – даже нормы питания приводились. Виктора поразило – 25 граммов мармелада к вечернему кофе! У наших солдат иной раз куска хлеба за день во рту не было.
   А в конце: «Бросайте оружие, убивайте комиссаров. Данная листовка служит пропуском».
   – Ты что же, к немцам хочешь перейти? – Виктор был удивлен и шокирован. Его сослуживец, с которым он воевал – пусть и один день, – готов изменить присяге и Родине.
   – В тылу особисты. Заградотряд с пулеметом стоит, вовремя я их приметил. Дома тоже не спрячешься, НКВД найдет. Почему не сдаться?
   Рассуждения прагматичные.
   Виктора покоробил циничный тон Ильи.
   – А как же присяга, семья? У тебя же мать и отец есть!
   – Куйбышев от фронта далеко. А мне жить хочется – здесь и сейчас. У меня эта война уже вот где! – Илья ткнул пальцем в кадык.
   Неужели он не шутит? Впрочем, изменой Родине не шутят. Предателей не любят ни в одной армии мира. Лизать немцам сапоги? Да никогда!
   – Положи затвор пушки и уходи.
   – Сейчас? Белым днем? Да меня лейтенант пехотный в спину из пулемета расстреляет!
   – Зачем ты тогда здесь?
   – Подожду, пока немцы в атаку пойдут. Пушечка-то твоя – тю-тю! Танки окопы и траншею проутюжат – тогда можно идти…
   – Ну ты и сволочь! – Виктор вскочил.
   Илья тоже поднялся, бросил на землю затвор пушки и стянул с плеча ремень карабина. И тут он совершил оплошность: сделав шаг назад, запнулся о станину и упал. Уже в лежачем положении попытался передернуть затвор карабина.
   Виктор понял, что медлить нельзя. Еще секунда – и подносчик выстрелит. Он рванул клапан кобуры, выхватил револьвер и выстрелил.
   Выстрел прозвучал негромко, не целился, а попал.
   Илья выронил карабин и зажал рукою рану на животе.
   – Откуда у тебя оружие? – простонал он.
   – Подарок лейтенанта.
   – Больно как, если бы ты знал…
   Лицо Ильи на глазах бледнело, он стал часто дышать.
   – Знал бы про револьвер – сразу застрелил бы…
   От слова к слову голос Ильи слабел, последнее слово он произнес уже шепотом и замер.
   Виктор так и остался стоять с револьвером в руке. Первый раз он выстрелил в человека и убил его. Два дня назад Илья был его сослуживцем, вместе сухари ели, Виктор пил из его фляжки…
   На душе появилась тяжесть, стало муторно. Стреляя из пушки, он убил не одного немца, но они были далеко, и он не видел их мучений, смерти.
   Из ступора Виктора вывел взрыв снаряда на позициях пехоты. Он сунул «наган» в кобуру и припал к прицелу. Танки были еще далеко. Чувствовал Виктор себя неуютно, как будто Илья смотрел ему в спину из-под прикрытых век.
   Виктор встал с сиденья наводчика, подошел к убитому и забрал его карабин. Илье он был уже не нужен, Виктору же мог еще пригодиться. Было противно, но он взялся за ноги убитого и оттащил тело в сторону. Подобрав с земли затвор, обтер его рукавом, вставил в казенник и снова уселся на место наводчика.
   Но Илья не шел из головы. Вот как так случилось, что парень в одночасье предателем стал? Да, он еще не перешел к немцам, но морально уже был готов к этому и листовку-пропуск приберег. А ведь ходил в школу, как все, песни пионерские пел, маму целовал… Или была уже червоточина, которую никто не заметил?
   Взрыв снаряда раздался рядом с позицией пушки, как раз там, где лежал труп Ильи. Второй снаряд угодил в бугор перед пушкой. Осколки ударили в щит, Виктора и пушку заволокло пылью, сильно запахло сгоревшим тротилом. Взрывной волной Виктора отбросило от пушки и крепко приложило спиной к земле – так, что даже дыхание перехватило.
   Несколько минут он приходил в себя. Потом встал. В ушах звенело, и все звуки доносились, как через вату.
   Виктор осмотрел себя. Обмундирование в пыли, кое-где порвано, но крови нет, руки-ноги двигаются.
   Пыль рассеялась, и он вернулся к пушке. Одного взгляда на орудие хватило, чтобы понять – все. Щит покорежен и пробит справа осколком, из накатника тонкой струйкой течет стеол. Других повреждений не видно, но вернуть пушку к жизни может только ремонт в артиллерийской мастерской.
   Виктор посмотрел вперед – танки уже близко. Да, засекли его позицию, надо было брать у лейтенанта двух бойцов и перекатывать пушку в другое место. Благо еще что сам жив остался. Ну и что теперь делать? Брать карабин и идти в траншею?
   Один из танков вырвался вперед и пер, как слон на водопой. Увидев это, Виктор подумал: «Но ведь один выстрел пушка сделать может? Развалится после него – это да, но в танк попасть надо попробовать».
   Он уселся в кресло наводчика, подвел прицел под борт танка и нажал на спуск. Грохнуло здорово. Ствол откатился назад, да так и застыл. Гильзу не выбросило, а из накатника ручьем хлынуло масло. Вот теперь все… Пушка – хлам, только в переплавку.
   Виктор подобрал карабин и разочарованно вздохнул: э, оружие-то к бою негодно. Осколок, пробивший щит, как ножом срезал дульную часть ствола с мушкой.
   В этот момент на позициях пехоты хлопнул выстрел бронебойного ружья, и Виктор выглянул из-за пушечного щита. Горел танк, в который он стрелял, и еще один. Он уже дошел до траншеи, стал крутиться на ней, и бронебойщик всадил в него пулю с расстояния несколько метров.
   Потом забил «максим» и быстро смолк.
   Из траншеи не доносилось ни одного винтовочного выстрела. Неужели все погибли? Виктору стало страшно. Танки еще ползут по полю, следом за ними бежит немецкая пехота, и остановить их некому. Он один остался, а из оружия – револьвер с шестью патронами. Им врага не остановить. Знают ли в штабах, что рота погибла, как и противотанковая батарея, и путь перед наступающим врагом свободен?
   Послышался треск кустов, и к пушке выбрался лейтенант. Гимнастерка на нем была порвана, пилотки на голове не было, в руке – пистолет ТТ.
   – Жив? – обрадовался он, увидев Виктора.
   – Я-то жив, а вот пушку разбило.
   – Суки! От роты я один остался, а от батареи – ты. Все полегли! Все, уходим, немцы уже траншею нашу заняли. У пулемета патроны закончились.
   Лейтенант сунул пистолет в кобуру.
   – Попить есть?
   – Ни фляги, ни воды.
   – А, найдем…
   Резко повернувшись, лейтенант зашагал прочь, и Виктор бросился догонять его – вдвоем сподручнее.
   Шли через лес.
   Через час бодрого хода вышли к деревне и остановились на опушке.
   – Наши в деревне или немцы?
   В деревне не было видно ни жителей, ни военных – как вымерла.
   – Идем. У изб колодцы есть, хоть воды напьемся. Да узнаем, где наши.
   Но деревня оказалась брошенной. Двери изб нараспашку, людей нет.
   Они зачерпнули ведром воды из колодца, напились, и Виктор умылся.
   – Интересно, где штабы, где позиции наших? – Лейтенант потер подбородок, и отросшая щетина затрещала под его пальцами.
   – Ладно, идем. Думаю, за дезертиров нас не примут.
   Виктор в этом уверен не был. Но сейчас в их паре лейтенант старший, и он решает.
   Из деревни вели две дороги.
   – Вот эта на восток ведет, пойдем по ней.
   Но не успели они пройти и двух-трех километров, как увидели, что дорога перекопана, и не взрывами, а специально. Из-за бруствера торчало тупое рыло «максима».
   Увидев идущих по дороге, навстречу им шагнул сержант НКВД – василькового цвета околыш фуражки и такого же цвета петлицы не оставляли в этом никаких сомнений. Однако согласно рангу специальных званий сержант госбезопасности приравнивался к армейскому лейтенанту.
   Сержант вскинул руку:
   – Стоять!
   Виктор и лейтенант остановились.
   – Почему в тыл идем? Где ваши подразделения?
   – Я командир роты лейтенант Гуськов.
   – Где ваша рота, лейтенант?
   – Перед тобой! Разуй глаза! Я один из ста человек остался. Можешь пройти в траншею, убитых посчитать! – разъярился лейтенант.
   В траншеях людей остро не хватает, патронов, а эти мордовороты в тылу окопались…
   – А с вами кто?
   – Наводчик противотанковой пушки, единственный оставшийся в живых из всей батареи, что нас прикрывала.
   – Ваши документы!
   Виктор полез в карман гимнастерки, но лейтенант перехватил его руку:
   – Сначала ты свои предъяви! Может, ты диверсант немецкий!
   Сержант госбезопасности побагровел:
   – Что ты себе позволяешь, лейтенант! – И схватился за кобуру.
   Зря он это сделал. Фронтовика угрозами и видом оружия не испугать.
   Гуськов выхватил пистолет первым и взвел пальцем курок.
   – Замри!
   Сержант успел расстегнуть кобуру, но вытащить оружие уже не смог. Так и замер с рукой у кобуры.
   – На позициях, что занимала пехота, теперь вражеские танки. И между ними и тобой – ни одного красноармейца. Теперь твоя пора геройствовать настала. Хотел бы я посмотреть, как ты это делать будешь…
   – Как «ни одного»? – Сержант побледнел и уже не выглядел так браво.
   – А вот так! И «максимом» ты их не остановишь. Отступать будешь или держаться до последнего бойца?
   – Ты пистолетик-то убери, вдруг на спуск нажмешь случайно…
   – Сдрейфил? Ну так что, возвращаться нам или как?
   – В пятистах метрах от нас сборный пункт – не заблудишься. Там формируют сводный батальон.
   – Понял, – лейтенант убрал пистолет в кобуру. – Можно следовать?
   – Идите. – Сержант выглядел растерянным. Если правда то, что сказал лейтенант, дела плохи. В составе заградотряда десяток бойцов при одном пулемете – и ни одной гранаты. А немецких танков они боялись так же, как и окружения. При крике «Танки!» многие бойцы и командиры начинали паниковать. А если появлялись сведения, что немцы сомкнули клещи и окружили, старались прорваться на восток, оставляя позиции. Не все, но в начале войны – часто.

Глава 2
Артиллерист

   Командовал сборным пунктом батальонный комиссар – строевых командиров не хватало. Едва укомплектовав четыре взвода в полноценную роту, ее тут же отправляли на передовую.
   Лейтенанта Гуськова сразу назначили командиром роты. Была острая нехватка командиров взводов и рот, младшие командиры гибли или выбывали по ранению чаще других.
   Когда Виктор предъявил свои документы, политрук, занимавшийся формированием, посмотрел на петлицы и нашивки на левом рукаве.
   – Был приказ Верховного Главнокомандующего товарища Сталина летчиков, танкистов и артиллеристов противотанковых батарей и дивизионов отправлять только в соответствующие части.
   У обычных пушкарей были черные петлицы с двумя скрещенными стволами, у противотанковой артиллерии эти же петлицы имели красный кант.
   – Иди вон к той группе. Должна машина прибыть, вас заберут.
   Когда Виктор уже отошел от политрука на некоторое расстояние, кто-то сказал:
   – Счастливчик, в тыл отведут.
   Ему тут же возразили:
   – Не завидуй, мало кто из ИПТАПов после первого боя выживает.
   Виктора при этих словах передернуло. Впрочем, не зря бойцы на фронте называли 45-миллиметровую противотанковую пушку «Прощай, Родина!» – прозвища фронтовики давали меткие, не в бровь, а в глаз.
   На западе погромыхивало, и бойцы с тревогой прислушивались. Линии фронта на этом участке фактически не было, уж Виктор об этом знал.
   У дерева собралась небольшая группа: танкисты в черных и темно-синих комбинезонах, один летчик в кожаной куртке и летном шлеме и, судя по петлицам, несколько артиллеристов.
   К Виктору подошел танкист:
   – Закурить не найдется?
   – Не курю.
   – С такой жизнью не бросишь. Не поверишь – две машины подо мной сгорели, и оба раза выскакивать успевал.
   – А что за танки?
   – БТ. До войны гордились ими – быстрота, натиск, маневр. А броня для войны тонкой оказалась. Новые танки весной получили – так они на складах и остались. Ни солярки к ним не было, ни снарядов.
   – Немцам достались? – удивился Виктор.
   – Замки из пушек вытащили, а сами танки сожгли. Слезы капали, поверишь? Новую технику сами жгли…
   За разговорами прошло уже достаточно времени, когда подъехала «полуторка», еще довоенная ГАЗ-АА – с полукруглыми крыльями и двумя фарами. Военного выпуска грузовики шли с завода с одной левой фарой и угловатыми крыльями над передними колесами – не хватало на заводах железа, прессов штамповочных.
   Быстро уселись на пол кузова, и грузовик тронулся. На разбитой гусеницами и воронками дороге трясло немилосердно, и Виктор вцепился руками в борт.
   Отъехали уже километров на десять, как вдруг летчик вскочил и забарабанил кулаками по крыше кабины:
   – Воздух! Останавливай машину!
   Водитель затормозил, и военнослужащие стали выпрыгивать из кузова.
   Виктор тоже спрыгнул, а приземлившись, поднял голову.
   С запада приближались две точки. И как только летчик их заметил? Или глаз наметан?
   Кто-то дернул его за рукав:
   – Чего статуей застыл? Бежим!
   Самолеты стали снижаться, вошли в пологое пике и открыли огонь из пушек. Разрывы прошлись по кузову, кабине, капоту. Грузовик задымился, а самолеты сделали горку и ушли.
   Несколько минут все лежали, ожидая – вернутся или нет?
   Первым к грузовику подошел водитель.
   Дым прекратил идти, пожара не случилось, но продолжать движение было невозможно. Мотор был разбит, из него текло масло и бежала вода из радиатора.
   Водитель огорченно сплюнул.
   Рядом остановился танкист:
   – Далеко идти?
   – Еще километров пять-семь.
   – Тогда веди.
   Теперь они шли, постоянно поглядывая на небо – опасались повторного налета.
   Изредка со стороны запада доносилось погромыхивание, – стало быть фронт еще держался.
   На сборном пункте их сразу развели по военно-учетным специальностям: танкистов – в одну группу, пушкарей – в другую. Летчик оказался в одиночестве.
   Артиллеристов оказалось восемь человек. Команду принял капитан:
   – Я командир батареи капитан Савельев. Следуйте за мной.
   Шли недалеко. В полукилометре, укрытая под деревьями, стояла батарея пушек 76-мм Ф-22 УСВ. Это на ее базе выдающийся советский артиллерийский конструктор В.Г. Грабин создал в конце 1941 года лучшую дивизионную пушку Великой Отечественной – ЗИС-3.
   После испытаний в 1936 году Ф-22 УСВ военные во главе с маршалом Куликом заставили снять дульный тормоз, мотивируя это тем, что с тормозами пушка быстро обнаруживает себя пылью, поднятой после выстрела. Кроме того, обязали расточенную зарядную камору уменьшить под стандартную гильзу 76-миллиметрового патрона, которым стреляла еще знаменитая в прошлом трехдюймовка.
   Объяснение было простое – на складах скопилось 54 миллиона снарядов, выпущенных в годы Первой мировой войны на отечественных заводах и закупленных в Англии, Франции, Японии и Америке. Большая часть этих пушек была захвачена немцами в виде трофеев в артиллерийских парках Западного военного округа.
   Немцы пушки испытали и признали их превосходными. Замысел Грабина они разгадали, поставили дульный тормоз и расточили зарядную камору, увеличив мощность пушки в 2,5 раза. Немцы дали ей обозначение РАК 36 (R) и приняли на вооружение, поскольку их противотанковая 37-миллиметровая пушка оказалась неспособна пробить броню наших новых танков Т-34 и КВ-1 – снаряды только царапали броню. Немецкая пехота тут же метко прозвала свои пушки «дверные колотушки».
   Переделанная немцами Ф-22 УСВ стала в первом периоде войны единственным оружием, способным бороться с нашими новыми танками. Наши танкисты ее всерьез опасались и прозвали «гадюкой». Позже у немцев появились 88-миллиметровые танковые пушки, превзошедшие «гадюку».
   Батарея оказалась некомплектной: при подходе к фронту батарея подверглась бомбардировке истребителями, и в одну из машин, где сидел расчет, угодила бомба.
   Капитан тут же, у пушки, начал выяснять специальности. Он ткнул пальцем в грудь бойца.
   – Боец Сапрыкин, дальномерщик, – вытянувшись по стойке «смирно», доложил тот.
   – Будешь заряжающим.
   Наводчик оказался только один – Виктор. Зато командиров орудия – два. Одного из них капитан оставил при себе.
   – Будешь корректировщиком огня, все равно в расчете лишний.
   Расчет дивизионной пушки состоял из семи человек, а новичков было восемь. Но командир здраво рассудил, что после первого же боя в людях снова будет дефицит. Капитан успел повоевать на Халхин-Голе, и на его груди одиноко висела медаль «За отвагу», высоко ценившаяся в войсках. Но в боях с немцами он не участвовал и оттого ощущал некоторую ущербность.
   Единственным расчетом в его батарее, столкнувшимся с немцами, были новички – им дали два часа на изучение пушки.
   Для всех, кроме заряжающего, пушка была незнакома. Вроде все, как у других пушек – ствол, щит, станина, прицел. Но у каждого орудия свои особенности, и у пушек Ф-22 УСВ они тоже были. В частности, Виктора неприятно удивило, что горизонтальная и вертикальная наводка – их маховики – были по разные стороны от казенника. При стрельбе по неподвижным целям это несущественно – так же, как и при стрельбе с закрытых позиций. А для отражения танковой атаки, когда цель ежесекундно меняет местоположение, могло сыграть роковую роль.
   Новички даже для слаженности работы расчета провели тренировку – заряжали орудие и наводили его по цели. Сам прицел Виктору понравился.
   Только вспотели за тренировкой, как получили приказ на выдвижение. Пушки буксировались грузовиками ЗИС-5, прозванными «захарами». Сложили станины, зацепили за фаркоп и залезли в кузов. Пушкари расположились вольготно, на ящиках со снарядами.
   Но что Виктора расстроило – так это вес пушки. После противотанковой она показалась ему мастодонтом, все-таки 1700 килограмм – много. Перекатывать вручную, расчетом, учитывая, что колеса у пушки узкие, артиллерийские, затруднительно. Позже на всех пушках колеса стали ставить автомобильные, но не с камерами, накачанными воздухом, а наполненные пористой резиной во избежание повреждений при попадании пуль и осколков.
   Прибыли на позицию.
   Впереди, перед батареей, окапывалась пехотная рота. Пехотинцам на войне пришлось рыть землю больше, чем другим родам войск. Пушкари после указаний комбата тоже стали рыть капониры и маскировать пушки.
   Не успели толком закончить, как высоко в небе показалась «рама» – немецкий самолет-разведчик. Он был с двойным фюзеляжем, за что и получил это прозвище.
   Батарейцы на него особого внимания не обратили – летит высоко, не бомбит. Только побывавшие на передовой сразу встревожились, поскольку после полетов «рамы» всегда следовал налет бомбардировщиков. Не сговариваясь, в отдалении от капонира они стали рыть ровик. Походил он на короткий отрезок траншеи и мог укрыть расчет, поскольку бомбили в первую очередь расположение пушек.
   На позиции батареи приехал на полуторке старшина роты, на прицепе – полевая кухня.
   Солдаты повеселели – сытыми воевать сподручнее. К полевой кухне, от которой аппетитно пахло, потянулись бойцы с котелками. Однако поесть никому не удалось, наблюдатель закричал:
   – Воздух!
   Все кинулись врассыпную.
   Виктор свалился в только что отрытый ровик – на него падали другие бойцы. Многие батарейцы совершили роковую ошибку, кинувшись в капониры – сверху, с самолетов, они хорошо просматривались четкими очертаниями.
   На позиции пехоты и батареи стали пикировать «лаптежники». Относительно тихоходные, на пикировании бомбили они точно, попадая в одиночную цель – танк, дот, артиллерийскую позицию.
   Первым зашел ведущий. Раздался звук сирены, а потом – незнакомый свистяще-воющий звук. Он нарастал и буквально парализовал волю. Бойцы стали руками закрывать уши, чтобы не слышать этого леденящего кровь звука.
   Какой-то предмет, вырастая на глазах, с грохотом упал возле одной из пушек, не взорвавшись. Это оказалась железная бочка из-под горючего, пробитая в нескольких местах. При ее падении воздух проходил сквозь дыры и вызывал вой – немцы применяли такие трюки для подавления морального духа советских воинов.
   А потом посыпались настоящие бомбы. Землю трясло, и лежащих в ровике подбрасывало так, что казалось – стены сейчас рухнут и погребут их под собой, завалят. Было страшно. Все заволокло дымом и пылью. Бойцы кашляли, терли глаза, но поднимать головы боялись.
   Сбросив бомбы, самолеты прошлись по позициям пулеметным огнем.
   Когда рев моторов стих и пыль осела, бойцы стали выбираться из ровика.
   Зрелище предстало перед их глазами ужасающее. Все пушки были разбиты, от одной вообще только колеса остались – прямое попадание. Везде были воронки и лежали убитые, а также валялись куски разорванных тел.
   Одного из пушкарей стошнило.
   Батарея, не сделав ни одного выстрела, перестала существовать. В живых осталось семеро бойцов, прибывших пополнением со сборного пункта и не поленившихся вырыть укрытие. Был бы капитан пожестче, заставь он батарейцев рыть укрытия – большая часть личного состава уцелела бы.
   Все стояли в растерянности. Что делать? Пушки теперь были годны только в металлолом, стрелять из них невозможно, да и комбат убит.
   Потоптавшись на месте, один из пушкарей выматерился.
   На него обернулись, а он продолжал:
   – Вот же скоты! Сволочи! Полевую кухню-то за что!
   И действительно, кухню разворотило осколками, и из пробитых котлов вытекли суп и каша.
   Батарейцы подошли к кухне и увидели – под колесом лежал целехонький мешок с хлебом и бумажный кулек с сахаром-рафинадом.
   Расхватав хлеб и сахар, бойцы стали есть, запивая водой из фляжек.
   – Что делать будем? – спросил заряжающий. – Батареи нет, командир убит… К своим, в тыл?
   Уйти с позиции означало не выполнить приказ. Однако и остаться было невозможно – чем воевать? Карабинами?
   – К пехотинцам идти надо, – неуверенно сказал подносчик снарядов.
   Виктор толком еще не перезнакомился с расчетом и людей знал только по номерам.
   – Любой новобранец за неделю винтовку освоит, а вот артиллеристов не хватает. На сборный пункт идти надо, – твердо сказал командир орудия – он был сейчас старший по должности.
   Виктор молчал.
   Они съели почти по буханке черного хлеба, но остатки в мешке не бросили – это был их НЗ – неизвестно еще, когда поесть придется. Все уже успели повоевать, знали, что харчи на передовую привозят нерегулярно, и к продуктам относились с уважением.
   – А если заградотряд? Расстреляют всех не за понюх табаку…
   В этот момент раздался стук копыт, и на позицию разбитой батареи влетел конный. Увидев последствия бомбежки, он посмурнел лицом и спрыгнул с коня.
   Конный оказался посыльным от командира дивизиона.
   – Здорово вас накрыли!
   – Ни одной целой пушки, только наш расчет и уцелел.
   – Соберите личные документы убитых, – распорядился посыльный, – я отвезу их командиру. Убитых схоронить, потом идете в дивизион. Штаб в деревне Большие Колодцы – это километров пять отсюда на северо-восток.
   Документы собрали быстро. Некоторые из них были залиты кровью, и разобрать записи было невозможно. Солдатские книжки были из бумаги скверного качества, и чернила на них расплывались. Выручало то, что у многих были другие документы – комсомольские и партийные билеты, а также личные письма.
   Все собранное едва влезло в кожаный планшет. Перекинув его ремень через плечо, посыльный вскочил на коня и ускакал.
   Убитых было много, и похоронить их оказалось непростой задачей. Выход подсказал заряжающий:
   – В капонире, где от пушки только колеса остались, воронка от бомбы большая. Там парней и упокоим.
   Бойцы согласились. Конечно, гробов не было – где их взять на фронте? Убитых обертывали плащ-накидками, шинелями – даже брезентовыми пушечными чехлами. Собрав тела, уложили их в воронку. На гражданской панихиде молитву бы прочитали над убиенными, но в СССР и РККА религию считали атавизмом, и поэтому командир орудия сказал несколько прощальных слов – уйти молча было как-то не по-людски. Плохо было еще и то, что новички батарейцев не знали ни по фамилиям, ни в лицо.
   Потом Виктор положил на могильный холмик пробитую осколком каску, а заряжающий воткнул рядом искореженный карабин.
   – На карте отметить бы братскую могилу, да карты получить не успел, – сказал командир орудия.
   Закончив скорбные дела, батарейцы отправились в штаб дивизиона.
   Располагался он в небольшом здании школы. Пищала рация, звонили полевые телефоны, по коридору пробегали бойцы.
   Батарейцев направили к начальнику штаба – он уже знал о трагедии.
   – Вот что, бойцы! Болтаться без дела в столь тяжелый для Родины час никому не позволено. Получите предписание и отправляйтесь в Горький. Явитесь на артиллерийский завод номер девяносто два и получите новую материальную часть.
   До ближайшей станции их довезли на попутном грузовике дивизиона, где был склад боеприпасов.
   Поезда на Москву пришлось ждать долго. Потом перебирались с вокзала на вокзал, а Виктор с любопытством разглядывал военную Москву: на улицах баррикады из мешков с песком, военные патрули, окна домов крест-накрест заклеены полосками бумаги, чтобы не разлетелись вдребезги от взрывной волны. Народу на улицах мало, да и те в большинстве своем в военной форме – даже женщины.
   В Горький ехали в товарном поезде, в теплушке. Поскольку сухой паек съели еще до Москвы, то пробавлялись кипятком на станциях.
   Как оказалось, в июле 1941 года по инициативе конструктора пушек В.Г. Грабина на легкий артиллерийский тягач Т-20 «Комсомолец» установили новую противотанковую пушку ЗИС-2, вернее – ее качающуюся часть со щитом, назвав симбиоз ЗИС-30.
   Разработчиком тягача был конструктор завода № 37 Н.А. Астров. Транспортер был мал – всего 3450 мм в длину, 1860 мм в ширину и высотой по кабине 1580 мм. Массу имел 3,5 тонны и в движение приводился двигателем в 50 лошадиных сил. Бронирование имел противопульное: лоб корпуса 10 мм, а борта и корма – 7 мм. Имел экипаж из двух человек – механика-водителя и командира-стрелка, поскольку вооружался танковым пулеметом ДТ. Радиус поворота был всего 2,4 метра, то есть – почти на месте. Скорость развивал до 50 километров в час. Всего с 1937-го по 1941 год было выпущено 7780 тягачей, и производство было прекращено из-за перехода завода на выпуск танков Т-34 и семейство легких.
   Большое число «Комсомольцев» в 1939 году попало финнам как военные трофеи. В 1944 году финская армия имела 215 тягачей Т-20 и эксплуатировала их до 1959 года. Тягачи достались также вермахту. Их обозначили литером STZ-3(R) – на них устанавливали 37-миллиметровые пушки.
   Самоходка получилась компактной и самой маленькой из аналогичного вооружения всех воюющих армий Второй мировой войны. Но артиллеристы ее полюбили. Передвигалась сама, дефицита запчастей не было – ведь двигатель и коробка передач были автомобильные, от грузовиков производства ГАЗ.
   История же пушки была интересной. Перед войной наши наркомы получили сообщение, что немцы и англичане готовят к выпуску толстобронные танки. Тут же было выдано задание ОКБ Грабина, и противотанковая пушка была создана, испытана и принята на вооружение.
   Действительность показала, что немцы создали такие танки только к 1943 году – семейство «кошачьих». «Тигр» имел лобовую броню 100 мм, а борт – 80; «пантера» же – 80 мм лоб и 50 – борт. На начальном периоде войны немцы воевали на танках T-III и T-IV, броню которых пробивала 45-миллиметровая противотанковая пушка. Выпустив 341 орудие, пушку ЗИС-2 производством прекратили с небывалой в истории артиллерии формулировкой – «в связи с избыточной мощностью и отсутствием соответствующих целей». Легкая, мощная, простая в производстве, технологичная и дешевая – фактор важный для массового производства – пушка была снята с выпуска.
   В январе 1943 года на Ленинградском фронте были почти одновременно захвачены два танка T-VI «Тигр». Новинки немецкого танкостроения испытали на полигоне обстрелом из различных пушек, и оказалось, что только 57-миллиметровая ЗИС-2 способна поразить их. Бронебойный тупоголовый снаряд пробивал 109 мм гомогенной брони на дистанции 300 метров по нормали.
   Стрельба из самоходки ЗИС-30 велась только с места. С кормы откидывались два сошника, но из-за короткой базы и малого веса тягач после выстрела полз назад юзом.
   Всего самоходок ЗИС-30 было выпущено сто одна, и к лету 1942 года их из-за потерь в строю почти не осталось.
   Когда Виктор увидел самоходку в цеху в первый раз, он сильно расстроился. Несуразно маленький тягач, на спине которого громоздилась противотанковая пушка – только без колес и станин. Выглядело все нелепо. По отдельности тягач и пушка производили приятное впечатление, но вместе… Сама пушка смотрелась красиво, как любой совершенный механизм.
   Бойцы расчета тоже переглядывались – неужели «это» может остановить танковые колонны врага?
   Однако после стрельб на полигоне мнение Виктора изменилось. Конечно, ЗИС-30 не была настоящей самоходкой, как наши СУ-76 или немецкие StuG-III, где экипаж закрыт броней. Расчет был открыт непогоде и не защищен от пуль и осколков. И запас снарядов мал – всего 20 выстрелов к пушке и 12 дисков к пулемету ДТ. Ввиду малого тиража пушки и спешки никаких печатных наставлений не было, устройство объясняли пушкарям конструкторы и рабочие сборочного цеха. Артиллеристы были люди обстрелянные, фронтовики, и особенности пушки схватывали быстро.
   После учебных стрельб формировались противотанковые бригады и поездами отправлялись на фронт. Почти все подразделения попали в полосу Центрального и Юго-Западного фронтов, прикрывавших направление на Москву. Гитлеровцы рвались к советской столице – ее быстрое взятие для них было делом чести. Обычно со сдачей столиц – как это было в европейских странах – следовала капитуляция. Москва готовилась к упорной обороне: на всякий случай эвакуировались заводы, вывозилось население – особенно женщины, старики и дети. Минировались мосты, здания предприятий, общественные здания, метро.
   Ситуация складывалась критическая. Многие оборонные предприятия были на Украине, в частности – танковый завод в Харькове, выпускавший танки Т-34, машиностроительные заводы. Заводы после эвакуации на Урал и Сибирь только разворачивали производство. Легкие танки выпускал ГАЗ, средние – Сталинградский тракторный, тяжелые КВ – Ленинград. Но остро не хватало двигателей. Доходило до того, что приспосабливали авиационные двигатели, требовавшие качественных бензинов и легко горевшие.
   С самолетами положение было не лучше, Сталин лично распределял каждый танк и самолет по фронтам. С пушками ситуация была немного легче, их выпускали несколько заводов – в Горьком, Мотовилихе, Ленинграде.
   Для Красной армии самоходки были новым классом оружия. Если немецкие войска изначально были насыщены самоходками, как средством поддержки пехоты и танковых частей, то у нас они возникли сперва от безысходности. Самоходка – особенно такая, как ЗИС-30 – стоила в разы дешевле танка, не требовала специальных сталей, двигатели были автомобильные и производились на самом ГАЗе.
   Воинский, или литерный, эшелон – как тогда их называли – шел до Москвы без остановок. Бойцы грелись в теплушках и гадали – куда, на какой участок фронта попадут. Впрочем, хрен редьки не слаще, на всех фронтах немцы продвигались вперед. Каждый день в сводках Совинформбюро появлялись названия все новых и новых городов, у стен которых велись бои. На каждой остановке, когда менялись паровозы, из штабного вагона приходили политруки, читали газеты и проводили беседы.
   Виктор, как и многие бойцы, их недолюбливал. Газету он и сам прочитать мог, если бы дали. И воевать не очень хотелось, но нутром он понимал – это жизненная необходимость, каждый мужчина должен защитить свой дом, свою семью, свою страну. Ни дома, ни семьи у Виктора не было, но страна была. Зачем кричать о патриотизме, об идеалах дела Ленина – Сталина? Возьми оружие и молча бей врага. А если патроны кончились – зубами глотку рви. Через не могу, через не хочу, а немца убей.
   Их бригада попала на Смоленское направление. Батареи бригады раскидали на большом участке ввиду нехватки противотанковых средств пехотной дивизии, которой они были приданы. Начали обустраивать позиции. Вот что у самоходки ЗИС-30 было плохо – так это ее высота. Обычно противотанковые пушки во всех армиях мира делали низкими для незаметности, и капониры были неглубокими. А сейчас пришлось рыть укрытие глубже роста человека. Намахались лопатами до мозолей, хотя копать было делом привычным.
   К каждой батарее был придан грузовик для подвоза боеприпасов. Ящики со снарядами уложили в нише рядом с капониром – командир орудия решил использовать снаряды сначала из ниши. Случись менять позицию в бою – боеукладка самоходки будет полной.
   Пехотинцы появление пушек встретили одобрительно, хотя взирали на странный симбиоз тягача и пушки с удивлением.
   Фронт в те тяжелые дни не был сплошным, в линии обороны были прорехи. Иные обусловлены были рельефом местности. Для танков ровная местность нужна, без рек, оврагов и крутых склонов. По иному рельефу танк не пройдет, а без поддержки танков немецкая пехота не воевала. Поэтому пушки ставились на танкоопасных направлениях.
   И ждать врага долго не пришлось, уже на следующий день после полудня командир батареи объявил тревогу. Расчеты заняли боевые посты согласно расписанию.
   Виктор приник к прицелу – вдали показались железные коробки. Они медленно приближались и издалека не казались грозными.
   Потом донесся рев моторов – за танками на полугусеничных бронетранспортерах ехала немецкая пехота.
   – Заряжай бронебойными! – прозвучала команда.
   Звякнул снаряд, клацнул затвор.
   – Дальность – пятьсот. Наводить!
   Это уже была команда наводчику. Но Виктор и так держал в прицеле немецкий танк и ждал команду открыть огонь.
   Однако командир батареи не хотел обнаруживать свои позиции раньше времени, желая подпустить врага поближе и стрелять наверняка.
   Танки уже приблизились на расстояние четыреста метров. Рука Виктора сама потянулась к спуску и замерла в последний момент. Как только прозвучала команда «Огонь!», Виктор выстрелил.
   Самоходку сильно качнуло. Тут же прозвучала новая команда:
   – Заряжай бронебойным! Огонь!
   Виктор с удивлением увидел, что танк, по которому он стрелял, продолжает движение. Однако он поклясться мог, что попал! Но ни дыма ни огня не было. Наоборот, танк выстрелил из пушки. Это был средний T-III, и его снаряд разорвался на позициях пехоты.
   Виктор навел в башню и выстрелил. На этот раз эффект был сильный, танк взорвался. Башню сорвало и отбросило, а железную махину охватило пламя.
   – Есть один! Заряжай! – снова прозвучала команда.
   Виктор выбрал другую цель. Обычно немцы пускали вперед танки T-IV, а вторым эшелоном – T-III, у которых броня была тоньше. Сейчас же они шли вперемешку.
   Виктор навел прицельную марку прямо на смотровую щель механика-водителя. Выстрел! Танк прополз немного и встал. И опять Виктор не увидел ни огня, ни дыма.
   – Почему он не горит? – тихо спросил он себя.
   Командир орудия стоял рядом и услышал его. Наблюдая за попаданиями в бинокль, он ответил:
   – Попадание было, я искры видел.
   Виктор понял, что не промахнулся. Он решил выстрелить еще раз в неподвижную цель. Подвел марку прицела под башню и выстрелил.
   На этот раз башню сорвало, она съехала назад и набок, ствол склонился вниз и смотрел в землю. И опять – ни дыма, ни огня.
   Немецкая пехота покинула бронетранспортеры через задние двери и рассыпалась цепью. С бронетранспортера по нашей пехоте стал бить пулемет.
   – Ударь по транспортеру, пулеметчик нашим головы поднять не дает.
   Из-за скошенной лобовой брони виднелась только голова пулеметчика.
   Виктор прицелился немного ниже сверкающего огнем пулемета и выстрелил. Когда самоходка перестала раскачиваться после выстрела, он увидел в прицеле, что у транспортера разворочена лобовая броня, а пулемета не видно, его сорвало с вертлюга.
   Нарвавшись на сильный пушечный огонь и понеся потери в технике и людях, немцы отступили.
   – Надо позицию менять, – сказал командир орудия Тихон. По званию он был младший сержант, как и Виктор. – Заводи!
   Позицию самоходки наверняка засекли, и вскоре последует артналет или бомбежка.
   Тягач задом, ломая молодые деревья, двинулся в небольшой лесок. Командир решил отвести орудие назад, а после налета вернуться в капонир.
   Так и случилось. Уже через четверть часа немцы открыли огонь из гаубиц. Стреляли точно, снаряды рвались рядом с капониром, и если бы они остались, пушка была бы повреждена.
   Налет продолжался около получаса. Командир орудия посмотрел на часы – большие, карманные.
   – Обед у фрицев, по расписанию живут.
   Немцы и в самом деле не ходили в атаку и не вели артобстрелы во время завтрака, обеда и ужина. Немецкий орднунг!
   Но атак не было до самого вечера. Перегруппировались они или искали мотоциклетными дозорами прорехи в линии обороны – неизвестно.
   Виктор подошел к Тихону.
   – Товарищ младший сержант, разрешите сходить к подбитым танкам! – обратился он.
   – Зачем? – удивился командир орудия. – Горелого железа не видел?
   – Посмотреть хочу, почему при попадании снаряда танк не загорелся и движение продолжил.
   – Хм… Надо тебе к командиру батареи идти. Сам понимаешь, «нейтралка». А вдруг ты к врагу перейти хочешь?
   Виктор козырнул и пошел к комбату.
   Старлей сидел в небольшой землянке и при свете коптилки заполнял документы.
   – Разрешите обратиться?
   – Разрешаю.
   Виктор объяснил причину обращения.
   Комбат внимательно посмотрел на него:
   – Не ты первый внимание обратил, самого этот вопрос занимает. Идем!
   Старлей накинул шинель, наверное – еще довоенного пошива, поскольку петлицы были бархатные, а не черного сукна, как шили в военное время, и они прошли к пехотинцам.
   Старлей нашел ротного, молодого лейтенанта. Тот ничего не имел против и даже дал двух автоматчиков для охраны. «Нейтралка», мало ли что… До танков было далеко, ближайший из них – в двухстах метрах от траншей, да и видно уже было неважно, старлей периодически подсвечивал трофейным фонариком с синим стеклом.
   Это был тот танк, по которому Виктор стрелял в первую очередь – T-III. Вот и входное отверстие от снаряда.
   – Сюда попал? – спросил старлей.
   – Это был первый выстрел. После него танк продолжал движение и даже выстрелил. Вторым снарядом я в башню угодил.
   – Надо посмотреть.
   К удивлению обоих, на корме обнаружили выходное отверстие – овальной формы, с рваными краями.
   – Вот оно что! – присвистнул комбат. – Первый снаряд насквозь прошел, экипаж не задел и мотор не затронул. Бронебойный – это же просто болванка, проткнул, как шилом. А на башне броня толстая, снаряд всю энергию ей передал – башню-то и сорвало. Идем смотреть другой.
   Вторым оказался танк T-IV. Пробитие было там, куда целился Виктор – входное отверстие находилось рядом со смотровой щелью. Наверняка первым снарядом механика-водителя убило, а вторым башню сорвало.
   Виктор рассказал, как было дело. Комбат не поленился, забрался на корпус танка, посветил фонариком и отшатнулся.
   – Если нервы в порядке, лезь сюда. – И протянул Виктору фонарик.
   Наводчик заглянул. Картина его взору предстала жуткая: сплошное месиво из костей, крови – как после мясорубки. Снаряд убил водителя, а когда снесло башню, погиб весь экипаж.
   – Интересная складывается картина! – лейтенант, укрываясь за корпусом, закурил папиросу.
   – Выходит, надо сразу в башню стрелять.
   – Я думаю, товарищ комбат, есть еще вариант.
   – Ты закуривай! – Старлей протянул ему пачку папирос, но он отстранил его руку.
   – Не балуюсь. Кажется мне, что надо у легких танков или T-III в гусеницу бить, даже в ведущую звездочку. Танк развернет, и тогда вторым снарядом – по мотору. Всяко загорится.
   – Разумно. Я всем командирам орудий скажу.
   На немецких танках – в отличие от советских – ведущая звездочка была передней. Если попасть в саму гусеницу, ремонт несложный, и наши, и немецкие экипажи быстро меняли разбитый трак – иногда даже на поле боя, под огнем. И снова в бой. Запасные траки вешали на лобовую броню как дополнительную защиту. Но если разбита ведущая звездочка, ремонт предстоит серьезный. У немецких танков карданный вал от мотора шел вперед и приводил в движение передние звездочки – они были ведущими и направляющими.
   На наших танках привод был устроен рациональнее. Не было длинного карданного вала, отнимающего место у экипажа и дающего лишний вес.
   Когда они вернулись на позицию батареи, комбат спросил:
   – Как твоя фамилия, боец?
   – Младший сержант Виктор Стрелков, наводчик второго орудия.
   – У тебя есть склонность к анализу, желание докопаться до истины. Это хорошо, не безумно воюешь. Тебя бы в военное училище.
   – Время тяжелое, товарищ старший лейтенант. Не до учебы, немцы прут.
   – Рано или поздно остановим мы их. А хорошие командиры всегда нужны, особенно когда немцев погоним. Хочешь, с командиром бригады поговорю?
   – Спасибо, не хочу. Не навоевался еще.
   Старлей засмеялся:
   – Сколько тебе лет, Стрелков?
   – Девятнадцать скоро будет.
   – Понятно, в солдатики в детстве не наигрался. Свободен!
   – Есть!
   Вылазка к танкам на «нейтралку» дала пищу для размышлений. Получалось, что высокая скорость снаряда оказывала плохую услугу – танки с тонкой броней пробивались навылет. Отсюда напрашивался вывод – бить по башне или мотору.
   Виктор уснул с ощущением, что сделал открытие.
   А проснувшись утром, сообразил еще одну вещь: выходит, что по танкам средним, с относительно тонким бронированием, можно стрелять издалека. Снаряд потеряет скорость, но его энергии хватит, чтобы надежно поразить цель. Одно плохо – артиллеристы себя загодя обнаружат. Танки и немецкие наблюдатели позиции пушкарей засекут и ответным огнем накроют.
   Немцы обстреляли пехотные траншеи из тяжелых минометов. Видимо, расчеты минометчиков были опытными, мины кучно ложились у траншей и блиндажей. Даже смотреть со стороны на сплошные разрывы было страшно – пыль, дым, гарь, проблески огня, взметнувшаяся вверх земля, летящие куски бревен….
   Едва стихли взрывы и улеглась пыль, немцы пошли в атаку. Уже традиционно впереди танки, за ними бежит пехота. Танки не стреляли, выжидали, когда наши артиллеристы откроют огонь и обнаружат себя.
   Вот дистанция уже сократилась до четырех сотен метров.
   Командир орудия, получив приказ, скомандовал:
   – Огонь бронебойным!
   Виктор давно выбрал для себя цель – T-IV.
   У немцев была излюбленная тактика: первым в наступление идет более тяжелый танк, немного позади – более легкий T-III, а уж за ними – устаревший T-II или Т-38 чешского производства, фактически – с противопульным бронированием.
   В течение всей войны усовершенствовали T-III и T-IV, фактически эти танки были основой танковых войск вермахта. Сначала увеличилась длина пушки, потом возрос калибр. На лоб корпуса навесили дополнительные листы брони, затем на борта – броневые экраны, эффективно помогающие при обстреле кумулятивными снарядами.
   В начале войны у немцев танковые роты имели смешанный состав. Танки могли быть разных типов, и на более тяжелом танке находился командир. Но позже структура изменилась, поскольку тыловикам проще было снабжать боеприпасами и запчастями однотипные машины.
   Как только последовала команда к стрельбе, Виктор подправил прицел и выстрелил по башне. Наверное, не один выбрал своей целью головной танк – с секундными интервалами на броне танка вспыхивали и гасли огненные проблески.
   Танк остановился и из него повалил дым. Из открывшихся люков стали выбираться танкисты, и тут уж наши пехотинцы стали их расстреливать из винтовок и пулеметов. Никто из немецкого экипажа не выбрался из танка, все до одного так и повисли на броне.
   Но чего у немцев было не отнять – так это хорошей радиосвязи. Все танки имели рации, вели активный радиообмен и указывали цели. У нас на танках рации имелись только на командирских машинах, сигналы же передавались флажками или действовали по принципу «Делай, как я».
   По T-III Виктор стрелял, как и задумал. Первым снарядом – по гусенице, и танк развернуло. А вторым – по моторному отделению. Танк вспыхнул, как свечка, но танкисты успели выбраться через боковой люк башни, прикрываясь от пулеметного огня русских корпусом своей машины.
   Через четверть часа атака захлебнулась. На поле боя горели пять немецких танков, лежали убитые солдаты. Уцелевшие танки стали пятиться задом, солдаты же просто убегали.
   Однако дальше случилось неожиданное. Сзади, за позициями артиллеристов, раздался рев моторов и лязг гусениц.
   На батарее запаниковали, все подумали, что это немцы прорвались и заходят с тыла. И пушки назад не развернуть – они на тягачах, в капонирах.
   Первоначально все кинулись врассыпную, прятаться стали – в ровики и в воронки от бомб и снарядов. Танки легко и пушки сомнут, и пушкарей подавят. А главное – отбиться нечем, ни гранат, ни бутылок с зажигательной смесью нет.
   Но оказалось, что танки это наши, устаревшие БТ – с маломощной пушкой и клепаным корпусом. Откуда они взялись – непонятно, но четыре танка промчались рядом с пушками, преодолели траншеи пехоты, также изрядно напугав бойцов, и ринулись на отступающих немцев. Какая-то «умная» голова из штаба решила развить успех и отбитую немецкую атаку перевести в наступление. Дурь полная, потому что БТ были слабо бронированы и без поддержки пехоты обречены на быструю гибель. Единственное достоинство легкого БТ – в их быстроходности. Пятисотсильный бензиновый двигатель позволял быстро мчаться по бездорожью, а по шоссе да еще со снятыми гусеницами – и вовсе на уровне легкового автомобиля.
   Во взвод управления, из-за некомплекта равный по численности отделению, поступил приказ – поддержать танки огнем. Приказ был отдан явно от безысходности. Противотанковая пушка 57 мм имела слабый осколочно-фугасный снаряд, и против пехоты ее применение было малоэффективно. Но приказы в армии не обсуждаются, а выполняются, и расчеты заняли свои места у пушек. А целей не видно. Немецкие танки скрылись за изломом местности, и вражеских пушек не заметно: замаскированы тщательно, и до первого выстрела их не обнаружишь. Виктор еще подумал: «Парни в танках – смертники, не все вернутся». И как накаркал.
   Подпустив поближе, немецкие пушки открыли огонь. Конечно же, их быстро засекли. Почти все немецкие пушки – и полевые, и танковые – имели дульные тормоза и при выстреле поднимали тучу пыли и создавали ясно видимое пламя.
   Виктор сам, без указания командира орудия, засек в прицел немецкую пушку и выстрелил по ней осколочно-фугасным снарядом. Он упал рядом, разметав маскировку, и орудие стало видно как на ладони.
   Вторым выстрелом – бронебойным – он угодил в саму пушку, но за это время фашистская батарея уже успела расстрелять все четыре танка. Машины горели, и только из двух успели выбраться танкисты – их фигуры ясно виднелись в прицеле Виктора.
   Но видел их в прицеле, конечно, не только Виктор, и потому на поле боя, вокруг подбитых танков, стали рваться мины. Минометов у немцев было с избытком, даже на вооружении пехотных рот стояли 50-миллиметровые легкие минометы.
   Мины рвались густо, и танкисты залегли. Помочь бы им, подавить артогнем минометную батарею, да минометы укрыты в глубоких окопах. Их можно накрыть только гаубицами или бомбардировкой с воздуха.
   Так и смотрели артиллеристы, как немцы спокойно расстреливают наши танковые экипажи. Назад не вернулся никто. Бойцы только матерились – попусту были угроблены четыре танка с экипажами.
   Наши командиры, не имея боевого опыта, а в массе своей – и хороших знаний, боясь проявить инициативу, в начальном периоде войны не жалели людей и технику, бездумно бросая их на врага. По-настоящему научились бить врага к концу 1942 года, да и боевая техника стала поступать в войска более современная – с трехлинейкой и наганом против автоматов не попрешь.
   От такой бестолковой атаки Виктора покоробило. А еще, как при позднем зажигании, пришел испуг. Ведь их ЗИС-30 тоже считались самоходными орудиями, и дурные головы штабистов могли и их послать в эту атаку, как говорится – поддержать танк огнем и гусеницами. И они бы тоже сейчас горели. Аж мороз по коже прошел!
   Видимо, такие мысли посетили и других бойцов расчета. Кто-то из них закурил, а командир орудия, Тихон Сапунов, сказал:
   – Я бы сейчас водочки выпил, парней помянул.
   Никто ему не ответил, настроение у всех было паршивое.
   И все-таки немцы прорвались. На соседнем участке фронта следующим днем сильно громыхало и были видны пикирующие бомбардировщики Ю-87, бомбившие позиции неизвестного полка. Оттуда тянуло дымом, гарью.
   А назавтра поступил приказ – отходить. На полуторку погрузили ящики со снарядами, забросили на тягач тощие «сидоры» и уселись сами. Надо сказать, что даже в самые тяжелые месяцы первого года войны снаряды к противотанковым пушкам доставлялись исправно. Ведь главной ударной силой вермахта были танки, и остановить их могли только пушки. За годы войны 70 % танков было уничтожено именно артиллерией.
   Сидя на жестком сиденье, Виктор прижимал к себе небольшой ящик со снятой панорамой. Без прицела пушка слепа, а оптика – вещь хрупкая. Беречь панораму и заботиться о ней было задачей именно наводчика.
   Ситуация на фронте для Советского Союза складывалась плохо. Немцы, осуществляя план «Барбаросса», вторглись на его территорию четырьмя группировками. Финляндская группировка имела целью захватить Мурманск, Ладогу и Беломорье. Группа армии «Север» – Ленинград, армии группы «Центр» – взять Москву, армии группы «Юг» – оккупировать Украину. Пограничники задержали вторжение на несколько часов, а потом немецкая армия двинулась вперед, пройдя за три недели боев 300–600 километров на разных участках фронта. Первоочередной задачей гитлеровцев было выйти на рубеж Волга – Архангельск, а затем идти до Урала. На захваченных землях планировалось создать четыре рейхскомиссариата. Крупные города – Москва, Ленинград, Киев и ряд других городов должны были быть полностью уничтожены вместе с жителями.
   И поначалу у немцев задуманное получалось. К началу июля 1941 года под Ленинградом в окружение попали 11 дивизий, а 320 тысяч советских бойцов и командиров попали в плен. 9 сентября был блокирован Ленинград, 19 сентября окружен Киев, где в плен попали 650 тысяч бойцов РККА. Под Вязьмой были окружены и уничтожены несколько дивизий народного ополчения и 8 армий – в плен попали 670 тысяч бойцов.
   Успехи кружили немцам голову, и потери их не останавливали.
   В этот котел и попал со своей батареей Виктор. Он ехал на тягаче и не знал, что немецкие танковые клинья уже далеко обошли их батарею, взломав советскую оборону.
   Командир батареи вел их по грунтовке, идущей через лес. Старлей боялся авианалетов – немецкие самолеты пролетали часто, но их не обнаружили.
   Одна самоходка шла первой, за ней – орудие Виктора. Машины с боеприпасами и взводом управления замыкали колонну.
   Вдруг первая самоходка резко остановилась, за ней встали другие. Лес кончился, они были на опушке. Дорога шла через луг к железнодорожному переезду, а по железной дороге медленно двигался бронепоезд. Батарейцев поразили кресты на его бортах – все были уверены, что едут в собственном тылу. Наши отступающие части не всегда успевали взорвать мосты и дороги, и немцы этим пользовались.
   Паровоз пыхал паром, колеса стучали на стыках рельсов.
   Бронепоезд остановился на переезде. Ни шлагбаума, ни будки обходчика здесь не было, но подъезд удобный. Сюда вел, ориентируясь по карте, комбат.
   Выглядел бронепоезд внушительно: бронированные вагоны с орудийными башнями, в бортах – амбразуры с пулеметами. В голове и хвосте поезда – зенитные орудия.
   Однако комбат службой был приучен: видишь врага – бей! Созвав командиров орудий, он попытался принять единственно правильное решение. Если вступить в бой, самоходки сожгут – у бронепоезда подавляющее преимущество в пушках. Поэтому выход комбат нашел единственно приемлемый:
   – Все четыре орудия выезжают разом. В стволах уже должен быть бронебойный патрон – заряжающий держит в руках второй. Делаем в быстром темпе три выстрела – и сразу назад, в лес. Чтобы не распыляться – первое орудие бьет по первому броневагону, второе – по второму – и так далее…
   – А паровоз? – спросил командир второго орудия сержант Сапунов.
   – М-да, про паровоз я как-то… Ну хорошо, ваше орудие бьет по паровозу. Обездвижим паровоз – тогда расстреляем весь поезд. Бить прицельно по орудийным башням, они – самая главная опасность. А сейчас к орудиям, проведете краткий инструктаж – кому какие цели брать. Выезд на основанную позицию – по взмаху флажка.
   На опушке леса росли молодые деревца – тягач такие легко ломал корпусом.
   Когда Тихон сказал Виктору о паровозе, наводчик уточнил:
   – А куда стрелять? По колесам, по будке машиниста или по котлу?
   Тихон задумался:
   – Черт его знает! А ты один снаряд в котел, другой по будке, а третий – в колеса. Остановка коротка, три выстрела – и пятимся задом в лес, – напомнил он механику-водителю.
   Заряжающий втолкнул снаряд в казенник. Он стоял на коленях, держа на руках, как младенца, еще один снаряд, чтобы быстро перезарядить.
   И вот комбат взмахнул красным флажком. Взревели моторы, самоходки выползли из леса и замерли. Практически сразу залпом громыхнули четыре пушки.
   Виктор прицелился в котел паровоза, прикрытый листовой броней. Раздался хлопок, и из паровозного котла со свистом стала вырываться струя пара. Еще выстрел – на этот раз Виктор целился в будку машиниста. И третий выстрел – по колесам.
   Едва прозвучал последний выстрел и из казенника выбросило гильзу, как тягач дернулся и вполз под деревья, причем механик-водитель пятился метров пятьдесят. Трещали, ломались и падали деревья.
   Наконец тягач замер, а Виктор побежал к опушке – посмотреть, что сделалось с бронепоездом.
   Попадания в орудийные башни были – из двух тянулся дымок.
   Немцы, видимо, были в шоке от атаки русских и пару минут не открывали ответного огня. Но когда шевельнулись стволы пушек в бортах, Виктор бросился к тягачу и залег за ним. Какое ни есть, а укрытие.
   Немцы начали гвоздить по лесу осколочно-фугасными снарядами. Цели они не видели и били вслепую. Снаряды их ударялись в деревья, рвались, и то, что механик-водитель отогнал их тягач подальше, спасло и расчет, и самоходку.
   Грохот от обстрела стоял недолгий. Потом начали бить пулеметы, и пули щелкали по стволам деревьев. Пушкари лежали, прижавшись к земле.
   Стрельба как по команде стихла, и бойцы услышали медленный перестук колес. Не должно быть! Ведь паровоз имеет повреждения!
   Виктор снова бросился к опушке – бронепоезд медленно уходил влево. Виктор глазам своим не поверил. Но откуда ему было знать, что в состав немецкого бронепоезда входила бронедрезина? Она была прицеплена в хвосте поезда и под обстрел не попала. Дрезина имела автомобильный мотор и служила для разведки, для патрулирования. И сейчас именно она изо всех сил старалась увести поезд.
   Ситуация для артиллеристов выгодная. Пушки бронепоезда, которые были расположены в его бортах, имеют небольшой сектор обстрела, а те, что в башнях, повреждены. Такой удобный случай упускать нельзя.
   Виктор кинулся к комбату и сбивчиво объяснил ситуацию. Старлей сразу понял, что вытащил из рукава козырную карту.
   – Заводи! Всем выезжать на огневую позицию – самостоятельно вести огонь!
   Самоходки выбрались из леса, развернулись влево и встали в цепь.
   На батарее уже имелись раненые и убитые от обстрела, и обозленные бойцы выпустили в бронепоезд весь боезапас, бывший на тот момент на тягачах. У кого оставалось пятнадцать, у кого – десять снарядов, но все они попали в цель.
   Бронепоезд значительно больше танка по размерам, медлительнее и идет по рельсам, не имея возможности маневрировать.
   Один из снарядов батареи угодил в боезапас. Ахнул мощный взрыв, и бронелисты вывернуло изнутри, как лепестки цветка. Повалил дым, возник пожар, но бронепоезд медленно скрылся за поворотом.
   За стрельбой пушкари не услышали гула приближающегося самолета. И откуда он только взялся, одинокий «мессер»? Обычно они летали парами.
   Он с ходу ударил по самоходкам из пушек и пулеметов, а подлетая, сбросил бомбу – никто не успел отбежать или спрятаться.
   Обстрел бронепоезда дался дорогой ценой – одна самоходка была разбита вдребезги, другая сильно повреждена. Оба расчета погибли.
   Радость победы померкла, а самолет исчез так же внезапно, как и появился.
   По приказу комбата две уцелевшие самоходки загнали в лес и принялись рыть братскую могилу – негоже бросать своих убитых. Рыли по очереди, и могилу выкопали быстро. А едва схоронив погибших, продолжили марш.
   Батарея сильно поредела – две самоходки и два грузовика. Один со снарядами, другой вез взвод управления. Переползли переезд, двинулись на восток. Впереди, за лесом – поле. Но только выбрались на него, как вдалеке прозвучал выстрел пушки и рядом взорвался снаряд.
   Самоходки дали задний ход и укрылись за деревьями. Гадали – немцы впереди или наши по ошибке выстрелили. В наших войсках самоходок не было, силуэт ее не примелькался, и запросто можно было принять за немецкую.
   Комбат решил послать вперед артиллерийского разведчика-корректировщика. Отдал ему единственный имевшийся на батарее автомат ППД довоенного выпуска. За разведчиком следили в бинокль, но вскоре он исчез из поля зрения. Однако через полчаса он встал во весь рост. Было далеко, но разведчик понимал – за ним следят в оптику. Он размахивал руками, показывая – опасности нет.
   Самоходки снова выбрались на поле. Когда-то здесь сажали картошку и даже успели убрать ее, но земля была рыхлая, и тягачи ползли с трудом. Грузовики шли по колее, утрамбованной их гусеницами.
   Оказалось, на другом конце поля стояла рота пехоты и единственная 76-миллиметровая «трехдюймовка» – с началом войны со складов в войска выдали морально и технически устаревшее вооружение. Эти артиллеристы и приняли самоходки за немецкие, ведь красных звезд на них не было. Не на щите же их рисовать? А других мест не было.
   Пушкари извинились, осмотрели самоходки и поинтересовались, не видели ли батарейцы немцев. А услышав о бронепоезде, сильно удивились. Никто и предположить не мог, что он появится так близко. Ни пехоты, ни танков немецких поблизости не было, а бронепоезд объявился. Хотя… И вооружение на этой подвижной крепости мощное, и пехотный десант имеется… Наша батарея наткнулась на них случайно и увидела первой, в противном случае немцы могли нанести нашим частям значительный урон.
   Виктор с интересом обошел «трехдюймовку». Перед ним была пушка Первой мировой войны, принятая на вооружение еще в 1902 году – на ней даже щит не был установлен. Выглядело орудие архаично. Много их участвовало на первом периоде войны, пока не погибли при бомбежках или под гусеницами танков.
   Долго не задерживались – комбат старался выполнить приказ и занять отведенные позиции, тем более что и ехать было уже недалеко.
   Через четверть часа они въехали в покинутую жителями небольшую деревню – здесь и должна была расположиться батарея. Но вот где и как расположить орудия? Стволами на запад или на юг, откуда развивалось немецкое наступление?
   И комбат принял Соломоново решение: одну пушку расположить стволом на запад, другую на юг – так меньше риска. Он сам выбрал позиции.
   Пушкари принялись рыть капониры, а бойцы взвода управления, которых комбат решил использовать как пехоту – траншею. К этой деревне должен был подойти батальон ополченцев, но пока их не было.
   Бойцы с тревогой прислушивались. Громыхало со всех сторон: и с севера, и с юга, и с запада, и с востока – это вели стрельбу пушки. Их звук слышен за 5—10 километров, пулеметная же стрельба – за 2 километра. Все боялись попасть в окружение, зачастую это плен, смерть. И уж лучше смерть в бою, на глазах у товарищей, чем позорный плен. Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин, а за ним и карательные органы считали плен изменой Родине. Родственники без вести пропавших, коих много было в первый год войны, и пленных подвергались репрессиям. Их увольняли с работы как неблагонадежных, а то и ссылали в ссылку – в Сибирь или Казахстан.
   Орудие Виктора расположилось за избой – там бойцы выкопали неглубокий капонир. Пушку хорошо прикрывали кусты смородины, растущие на огороде. Осень стояла теплая, листья были еще зелеными, не опали и хорошо маскировали пушку.
   Наступил вечер. Поев всухомятку, уставшие бойцы улеглись спать, предварительно выставив караул.
   Первым выпало дежурить Виктору.
   Около одиннадцати часов вечера послышался неясный шум с востока. Не звук моторов, а именно шум, напоминающий звук морского прибоя.
   Виктор сразу разбудил командира орудия:
   – Слышу подозрительные звуки.
   Сон с сержанта сразу слетел.
   – Идем.
   Но оказалось, что это подходил к деревне батальон ополчения. В ночной тишине шум множества ног и легкое бряцание оружия производили эти странные звуки.
   Батальон был не укомплектован полностью и имел две полноценные роты.
   Комбаты определились с позициями, и ополченцы сразу стали рыть окопы. После длительного перехода они очень устали, но понимали, что единственная возможность уцелеть при обстреле – это зарыться в землю. Только она, землица родимая, укроет и защитит от пуль и осколков.
   Когда рассвело, Виктор разглядел бойцов ополчения. Одеты они были в гражданское, оружие разномастное, видимо хранилось на складах еще со времен Гражданской войны. Некоторые набили лопатами кровавые мозоли. Большая часть ополченцев – невоеннообязанные по состоянию здоровья или имевшие бронь от призыва. Но грянула война, и люди добровольно пришли в военкоматы.
   Формировались батальоны ополчения по месту жительства, выучка у бойцов была слабая, и потому потери были большие. Да и как им не быть, если Виктор заметил на лицах некоторых ополченцев очки? А ведь «очкарикам» трудно совместить прицел, мушку и цель. Тем больше возросло его уважение к этим людям. Каждый из них имел право отсидеться в тылу, и никто бы слова худого не сказал в его адрес.
   Ополченцы пушкам были рады, поскольку сами они не имели ни противотанковых ружей, ни противотанковых гранат.
   Но и батарее с ополченцами было спокойнее. Прорвись немецкая пехота – и противотанковые снаряды их не остановят, как и личное оружие малочисленных пушкарей.
   Ополченцы подходили к самоходкам, знакомились с расчетами. Пушка была мощной, но в комбинации с тягачом смотрелась несуразно и архаично и на ополченцев впечатления должного не произвела – Виктор видел их разочарованные лица. Ничего, бой покажет, кто чего стоит.
   До полудня ничего не происходило, ополченцы продолжали обустраивать позиции.

Глава 3
Десант

   Пикировщики Ю-87 работали не спеша, не встречая сопротивления нашей авиации или зенитной артиллерии. Некоторые ополченцы пробовали стрелять по «лаптежникам» из винтовок, но что пикировщику винтовочная пуля? Да еще попасть в подвижную цель надо суметь!
   Взрывы грохотали, земля тряслась, все вокруг заволокло дымом, в воздухе ощущался запах сгоревшего тола.
   Сбросив смертоносный груз, пикировщики улетели. Но не успели «юнкерсы» скрыться из виду, а ополченцы привести себя в порядок, как снова уже несколько голосов закричали:
   – Воздух!
   На этот раз мимо них и на приличной высоте прошли «Юнкерсы-52». Потом из них стали выпадать черные точки, и видевшие это сначала подумали, что летят бомбы. Но над точками раскрылись парашюты.
   Десантников было много, не меньше сотни. Однако «юнкерсы» сбрасывали их далеко, километра за три-четыре от позиций. К тому же немцы обычно сбрасывали парашютистов в нашем тылу, для захвата важных узлов – железнодорожных мостов, переправ, узловых станций. Для таких случаев существовали войска по охране тыла, НКВД, но только не в данной ситуации, когда было неизвестно, где фронт, где тыл, где свои, а где чужие?
   У батальона ополченцев была своя задача – оборонять позиции у деревни. Десант встревожил всех своим появлением, но комбаты решили – парашютистами есть кому заняться. У ополченцев рации не было вообще, а рация взвода управления была разбита осколками. В общем, вышестоящее командование о десанте не знало, а если бы и узнало, то не смогло бы предпринять никаких мер, поскольку никаких резервов не имело.
   Сброшенные на парашютах немцы были непростыми десантниками – это была рота полка «Брандербург-800». Этот полк состоял из чистопородных немцев, в совершенстве владевших русским языком. Военнослужащие прошли подготовку по подрывному делу, диверсионной работе и при заброске в тыл Красной армии были переодеты в красноармейскую форму, имели поддельные красноармейские книжки и наше оружие. В нашем тылу они убивали военнослужащих, резали линии телефонной и телеграфной связи, уничтожали партийных и советских работников, захватывали мосты и удерживали их до подхода фашистских войск, сеяли панику в тылах, крича, что немцы обошли их и все попали в окружение, портили военную технику, передавали по радио разведывательные данные. В общем, крови нам они попортили изрядно. Красная армия подобных подразделений не имела.
   Немцы приземлились без потерь. Парашюты они не собирали и не прятали, как это обычно бывает при выброске диверсантов. К чему? Через несколько часов или дней эта территория все равно будет занята войсками вермахта.
   Немцы были одеты в форму частей НКВД с петлицами василькового цвета. С такими подразделениями старались не связываться армейские части – побаивались после массовых репрессий тридцать седьмого года и «чисток» командного состава РККА. К тому же в такой форме удобно устраивать заставы на дорогах. Они также вполне могли бы сойти за заградительные отряды, особенно учитывая неразбериху в тылах Красной армии.
   Пока диверсанты строились в колонну, их командир, обер-лейтенант Рихтер, привязался по карте к местности и повел роту к перекрестку важных в тактическом отношении дорог. Немцы деловито выставили на перекрестке два ручных пулемета, и несколько диверсантов тут же стали останавливать машины и проверять документы. Никто не заподозрил, что перед ними чужаки.
   Держать всю роту на перекрестке было бы расточительно, да такая масса людей могла бы вызвать подозрение. Поэтому обер-лейтенант отправил половину – два взвода – в рейд по тылам русских.
   Педантичные немцы, привыкшие к жесткой дисциплине, шли строем. Вооружены все были автоматами ППД. В наших частях автоматы были пока редкостью, и имели их взводные и ротные командиры или политруки.
   И так уж случилось, что эти два взвода диверсантов вышли к деревне, где занимали оборону ополченцы и две самоходки ЗИС-30.
   Увидев небольшую колонну бойцов, командир ополчения обрадовался: все-таки кадровые бойцы, поддержат и помогут добровольцам, по своей сути – людям сугубо гражданским.
   Ни комбат ополченцев, ни комбат пушкарей документов у подошедших не спросили. Да и проверив, они бы не заподозрили ничего, поскольку сфабрикованы те были качественно. Единственное, что могло их насторожить, – это скрепки на документах, у немецких подделок они были выполнены из «нержавейки». Но таких тонкостей комбаты не знали.
   Командир диверсантов, одетый в форму лейтенанта, обошел позиции. Опытным взглядом он тут же определил, что окопы неполного профиля, а пулеметов нет вовсе. Немец удивился про себя – неужели эти гражданские всерьез надеются хотя бы на час задержать продвижение доблестной немецкой армии?
   Вид самоходок лейтенанта насмешил. Он видел немецкие самоходки – приземистые, с бронированными рубками, защищающими экипаж. И этим русские хотят бить немецкие танки? Суррогат какой-то! Однако он и грузовик со снарядными ящиками, замаскированный ветками, увидел.
   Как только поблизости не оказалось русских, он сказал командиру подрывников:
   – Надеюсь, сержант, ты видел, где у них грузовик с боеприпасами. Твоя задача – уничтожить его. Немного времени у тебя есть. Наши скоро начнут атаку, в суматохе и подберешься. Впрочем, не мне тебя учить.
   – Так точно, товарищ лейтенант!
   Все разговоры диверсанты вели только на русском языке. Русские подозрительны, и если случайно услышат немецкую речь, у диверсантов будут проблемы.
   Командир диверсантов решил при первом же удобном случае расстрелять ополченцев и артиллеристов. Русских было больше, но у немцев автоматы, эффективные в ближнем бою, а главное – подготовка солидная, каждый диверсант даже без автомата одним ножом убьет не одного русского.
   Немцы заняли две пустующие избы.
   Ни ополченцы, ни пушкари не подозревали, какая над ними нависла угроза. Они полагали, что враг еще далеко, а он оказался рядом, хуже того – за спинами, и выжидал удобный момент.
   Виктор в свое время много читал, да и фильмы видел о работе НКВД. Поскольку к этим органам он питал нелюбовь, за вновь прибывшими бойцами приглядывал. Если они воевать пришли, поддержать ополчение, то почему не роют окопы или траншею, а отсиживаются в избах? Ведь при танковой атаке избы обстреляют в первую очередь. Похоже, воевать они не собираются. Но тогда резонный вопрос – зачем они здесь? Предположим, заподозрили кого-то в измене. Так явились бы 2–3 человека, забрали предателя и убрались бы с ним в тыл.
   О своих пока еще неясных подозрениях Виктор переговорил наедине с комбатом. Тот сначала отмахнуться хотел, а потом задумался. И правда, зачем здесь люди из НКВД? Заградотряду тут не место. У каждого воинского подразделения есть свои задачи: связисты тянут связь, пехотинцы держат оборону в траншеях, артиллеристы стреляют из пушек – а эти? Комбат припомнил презрительный взгляд пришлого лейтенанта, когда тот смотрел на самоходку. Понятно – неказиста. Но было во взгляде еще какое-то скрытое превосходство – словами это не объяснить.
   – Ты кому-нибудь о своих подозрениях говорил?
   – Никак нет.
   – И впредь молчи. А пока боев нет, последи за ними – только не очень наглядно… Да ты парень смышленый, сообразишь.
   Виктор ушел, а комбат размышлять стал. Раньше он не задавался вопросом, зачем здесь два взвода НКВД. У каждого военного свой приказ, и знать его другим не положено. Но кто они? Беглые лагерники? Однако этот вариант он сразу отмел – где им взять столько обмундирования и оружия? О существовании же разведывательно-диверсионного полка «Бранденбург-800» комбат не подозревал.
   Виктор же стал приглядывать за чужими бойцами – что делают, как себя ведут. О том, что перед ним не наши, не советские, он не то что не думал – в страшном сне предположить не мог. Полагал, что пришлые какое-то особое задание имеют, но в чем оно? Провокацию массовую ополченцам учинить и тут же арестовать, слепить дело? На большее его фантазии не хватало. Хотя – бред.
   Он заметил, что вновь прибывшие держатся кучно, разговоров ни с кем не ведут. Тоже объяснимо, в своем взводе все знакомы.
   Один из прибывших бойцов бросил окурок, Виктор проходил мимо, случайно посмотрел. А окурок-то от сигареты! Виктор застыл на месте, а боец ушел спокойно.
   Наши солдаты если и курили, то крутили самокрутки. Когда боев не было, старшина батареи раздавал курящим табак в пачках – особенно ценилась моршанская махорка. Командиры получали папиросы – «Беломор», «Звездочка», еще какие-то. Но сигарет ни у командиров, ни тем более у бойцов Виктор не видел.
   Выждав, пока боец доберется до деревни, он подошел к кустам. Окурочек-то – вот он… Подобрал, не погнушался. Едва видимая надпись – обгорелая, боец выкурил сигарету почти до конца. Виктор понюхал окурок: запах был не наш, какой-то химический, и он еще больше укрепился в своих подозрениях.
   По лесу прошел стороной и сразу направился к комбату. Про окурок доложил, предъявил даже.
   – Что ты к ним прицепился? Ну не любишь ты НКВД – так кто их любит? А сигареты трофейные…
   – Чтобы трофеям откуда-нибудь взяться, надо в окопах сидеть. А сами-то вы, товарищ старший лейтенант, давно в окопах бойцов НКВД видели?
   – Только в заградотрядах, один раз. Задал ты мне задачу, Стрелков. И с нашими связи нет, иначе я бы сейчас выяснил.
   Комбат явно не хотел брать на себя ответственность за дальнейшее нежелательное развитие событий.
   – Свободен, Стрелков!
   – Есть.
   Виктор вернулся к орудию. Но на душе у него было неспокойно, скребло как-то. Он проверил снаряды в ящиках – одни бронебойные и ящик осколочно-фугасных. Не поленился, сходил к грузовику и принес ящик с картечными выстрелами. Зачем – и сам объяснить не мог.
   Близился вечер. Бойцы батареи перекусили сухим пайком – сухарями и консервами.
   Командир орудия распределил, кто в карауле стоять будет – смена Виктора выпала с двенадцати ночи.
   Спалось ему плохо.
   В полночь его разбудил заряжающий:
   – Освободи теплое местечко, тебе в караул.
   Виктор поднялся с лежанки.
   У орудия было прохладно. Он проверил личное оружие – наган.
   Постепенно глаза привыкли к темноте. Показалось ему или нет, но вроде тени мелькали около изб, где расположились пришлые бойцы.
   Виктор забрался на тягач и принялся крутить штурвал горизонтальной наводки. Черт, не хватает сектора обстрела! Да и понадобится ли ему стрелять?
   Стрельба вспыхнула неожиданно. В стороне, где была траншея и находились окопы ополченцев, сразу забили десятки автоматов. Треск выстрелов просто оглушал, были видны десятки вспышек на стволах.
   – Суки! Да это же пришлые! – дошло сразу.
   Виктор загнал в казенник снаряд с картечью и припал к прицелу. Темно, в оптику видны только вспышки – по ним и выстрелил. Если он ошибался, и бойцы НКВД настоящие, его расстреляют. Но он уже не останавливался. Снаряд в ствол, доворот пушки по огонькам – выстрел!
   Он успел выстрелить четыре раза, израсходовав ящик картечных снарядов, когда рядом возник командир орудия:
   – Ты что вытворяешь? Куда стреляешь? Немцы?
   – Немцы… Волки в овечьей шкуре!
   Автоматная стрельба стихла, слышались только отдаленные выстрелы. Кто, в кого? Не понять.
   Прибежал комбат.
   – Что случилось?
   – К ополченцам автоматчики подобрались, я стрелял картечью.
   – Ой!.. – дальше следовали сплошные непечатные выражения.
   Комбат схватился за голову. За неправильные действия подчиненных всегда отвечал командир, и комбат уже сейчас чувствовал себя подсудимым. И штрафбат – это самое легкое, на что он мог рассчитывать.
   Он стащил Виктора с тягача за ногу.
   – Ну смотри! Если по своим стрелял, своей рукой шлепну, без трибунала обойдусь!
   Внезапно раздался топот ног, и к пушкарям подбежал запыхавшийся политрук ополченцев:
   – Кто стрелял?
   Комбат с мрачным лицом показал на Виктора.
   Политрук схватил руку Виктора и стал трясти ее:
   – Выручил! Автоматчики к нам прорвались! Тихо подошли, с тыла. И сразу – из всех стволов!
   Комбат понять не мог – откуда автоматчики? Но потом вспомнил об автоматах бойцов НКВД – только у них были ППД.
   – Где они?
   – Кто в живых остались – разбежались. Преследовать я запретил.
   – Ваш комбат где?
   – Наповал. У его окопа стрельба началась.
   – Вы все – за мной! И ты, политрук, тоже. Оружие наготове держать.
   Комбат направился к избам, где должны были располагаться бойцы НКВД, но избы были пусты. Решили ждать до рассвета, чтобы определиться со своими потерями и рассмотреть, кто напал. Никто уже не спал, все были возбуждены, да и – чего скрывать – боялись нового нападения.
   Потери у ополченцев были велики. Блиндажей построить они не успели, а в отрытых окопах и траншеях от автоматного огня погибли многие. Но и трупов в форме бойцов НКВД было много, три десятка. Получалось, что часть автоматчиков ушла.
   Политрук стал обыскивать карманы погибших. У всех красноармейские книжки – не подкопаешься. А только на шее на цепочке жетоны, как у немцев. И тут только поняли, что не бойцы НКВД это были, а диверсанты немецкие. И все равно политруку и комбату начальство в вину может поставить политическую близорукость и отсутствие бдительности – не рассмотрели врага.
   Комбат с политруком отошли в сторону и стали решать, как оправдываться будут за потери. Потом приказали собрать автоматы и патроны у убитых диверсантов – при отражении атаки они очень даже могут пригодиться.
   И в этот момент раздался сильный взрыв, хотя не было ни артналета, ни бомбежки – это взорвался заминированный немцами грузовик с боеприпасами батареи. Полуторку разнесло в клочья, и благо, никто не пострадал, поскольку грузовичок с опасным грузом поставили поодаль, в ложбинке. Немцы поставили магнитную мину, имевшую взрыватель с замедлителем – у наших таких мин в обиходе не было. В незначительном количестве они появились у главного диверсанта СССР И.Г. Старинова – с химическим замедлением, а также радиоуправляемые фугасы, которыми был взорван в Харькове немецкий штаб. Но в армейских частях о таких новинках не слышали, и грузовик после боя с диверсантами не осмотрели.
   Плохо было то, что батарея лишилась части снарядов и грузовика для их подвоза. Еще часть снарядов – осколочно-фугасных и бронебойных – хранилась в нише недалеко от пушек.
   Бегство диверсантов имело последствия. Вернувшись к основной группе у перекрестка дорог, они связались по рации с передовыми частями вермахта и доложили координаты батареи и ополчения.
   Около десяти часов утра издалека ударили немецкие гаубицы. Послышался нарастающий вой падающих снарядов, потом разрывы – кучно, сразу четыре рядком.
   Стреляла одна батарея. Расчеты гаубицы работали слаженно, разрывы звучали каждые десять-двенадцать секунд.
   У некоторых ополченцев сдали нервы: они заметались по траншее, выскочили на поверхность и были убиты. Страшно, кажется – после очередного взрыва обрушится стенка траншеи или окопа и тебя заживо погребет под массой земли. Но надо было пересилить себя, ведь только земля укроет от осколков.
   Артналет продолжался минут десять, но разрушений он натворил много. Избы в деревне были разрушены все, в рядах ополченцев появились убитые и раненые. Один тягач «Комсомолец», получив повреждение двигателя и ходовой части, потерял способность передвигаться. Но пушка его была цела и сохранила способность стрелять, превратившись в неподвижную огневую точку.
   Как обычно после налета, немцы начали атаку. Первыми заметили танки ополченцы и забили тревогу.
   – Танки! – пронеслось над траншеями.
   Теперь ополченцами командовал политрук.
   Расчеты заняли боевые посты у орудий. Немцы, полагая, что пушки подавлены артогнем, шли широкой полосой. За ними в бронетранспортерах ехали пехотинцы.
   Виктор поймал в прицеле T-III. Все наступающие танки были этой модели, и ЗИС-30 справлялась с ними легко.
   Командир батареи приказа на то, чтобы открыть огонь, не отдавал, желая подпустить танки ближе, и Виктор в душе возмущался. Из пушки можно было поразить T-III с дистанции прямого выстрела, метров с восьмисот. Но танки были уже в полукилометре, и в прицеле хорошо были различимы кресты и запасные траки на лобовой броне.
   – Огонь! – прозвучала долгожданная команда.
   Виктор выстрелил в лоб корпуса и увидел попадание. Танк встал и задымился. Из его люков начали выбираться танкисты, но они не его цель.
   Рядом горел еще один танк, подбитый второй самоходкой.
   Но и противотанкисты обнаружили себя. В прицел Виктор видел, как T-III, остановившись, поворачивает башню, наводя орудие. Немцы стреляли с коротких остановок – так точнее.
   – Готово! – закричал заряжающий, клацая затвором.
   Виктор сразу выстрелил, целясь в башню. Счет шел на секунды – кто кого, и Виктор успел первым. Башню сорвало с корпуса мощным взрывом, из погона корпуса вверх взмыло пламя, видимо – снаряд попал в боезапас.
   Один из танков выстрелил бронебойным снарядом и угодил в гусеницу и каток тягача. Самоходку сильно тряхнуло – удар снаряда был достаточно мощным. Тягач лишился хода, но орудие и расчет были целы, и пушка продолжила вести огонь.
   Виктор обнаружил танк, стрелявший по пушке. После выстрела с остановки он вновь двинулся вперед и держал направление именно на самоходку. Ну да, не хотел подставлять борт, полагая, что лоб корпуса или башню пушки не пробить. Немцы не сталкивались с применением новых 57-миллиметровых пушек и считали, что русские ведут огонь из 45-миллиметровой пушки.
   Виктор сильно разочаровал немецких танкистов. Он подвел марку прицела под нижний срез башни и выстрелил. Ничего не произошло, танк продолжал движение.
   А заряжающий уже вбросил в казенник новый снаряд.
   Виктор решил выстрелить еще раз – уже в лоб корпуса, но в этот момент танк задымил и встал. Ни один танкист из горящей машины не выбрался.
   И вдруг командир орудия закричал:
   – Влево доверни двадцать, влево! Мать твою, танк прет!
   За поединком Виктор перестал следить за полем боя, и один из танков подошел совсем близко, дистанция была метров двести. Он почти непрерывно вел огонь из пулемета. Фонтанчики от пуль взбивали пыль на бруствере траншеи ополченцев и тянулись к пушке.
   Танк на ходу раскачивало, и пулеметчик не мог точно прицелиться, хотя он явно целил по пушке.
   Виктор стал быстро крутить штурвал горизонтальной наводки. Вот уже в прицеле виден крест на броне.
   Танк и пушка выстрелили одновременно. T-III стрелял осколочно-фугасным снарядом и угодил в кабину тягача. Легкая, противопульная броня в 10 мм не выдержала попадания снаряда – ее разворотило.
   Близкий взрыв оглушил, сбросил Виктора с сиденья наводчика на землю. Но железные части тягача и пушки приняли удар осколков на себя, и Виктор уцелел. Он не был ранен, но в ушах звенело, и он ничего не слышал.
   Поднявшись на четвереньки, Виктор повернул голову. Танк, стрелявший в них, горел.
   Сделав над собой усилие, Виктор поднялся и увидел – рядом с тягачом лежали тела расчета. Из всех номеров уцелел только он один.
   Повернувшись всем корпусом, он увидел еще и то, что вторая самоходка была разбита. Батарея прекратила свое существование.
   Он окинул взглядом поле боя. К траншеям ополчения прорвался один-единственный танк, и сейчас он утюжил окопы, давя бойцов. Вот из одного окопа вскинулась рука, и на моторное отделение танка упала, разбившись, бутылка с зажигательной смесью. Вспыхнул огонь.
   Сначала танкисты не почувствовали пожара, но потом, во время разворота, двигатель заглох. Виктор этого не услышал, он увидел – гусеницы не вращаются, а из моторного отсека уже валит черный дым. Танк, многотонная железяка, в которой и гореть вроде бы нечему, сгорает за несколько минут. Немного промедли экипаж – и он сгорит вместе с машиной.
   Люки распахнулись, и из танка стали выбираться танкисты. Но ополченцы не дали им спастись, прицельным огнем из винтовок они расстреляли всех.
   Немецкая пехота, видя поражение танков и лишившись их поддержки, стала отступать. Из траншеи по ним не стреляли – слишком мало ополченцев осталось.
   Понемногу звон в ушах прошел. Виктор озирался по сторонам, пытаясь понять, что ему делать. Пушки нет, расчет погиб… Идти в траншею? Или искать комбата? Жив ли он?
   Покачиваясь, он направился к машине взвода управления – замаскированная, она стояла в лесу.
   Комбат был здесь. С забинтованной головой, он сидел на подножке кабины и курил папиросу. Подняв голову на звук шагов, он увидел Виктора и удивился:
   – Жив? А я уж подумал, что вся батарея полегла. Ты как?
   – Контузило, отошел уже. Снарядом тягач и пушку разбило, думал – оглох.
   Виктор уселся на землю – в голове была пустота.
   Комбат встал с подножки:
   – Пройду по позиции. Может быть, кто-нибудь из наших и остался жив…
   Виктор так и остался сидеть. Сколько времени прошло, он не знал.
   Комбат вернулся, покачал головой:
   – Все убиты. Я документы собрал, у кого смог. От некоторых просто куски тел остались.
   Отчитываться перед подчиненным было необязательно, но комбату хотелось выговориться. Он был морально раздавлен быстрой гибелью батареи и растерян. Связи с командованием нет, да если бы она и была – батарея как боевая единица перестала существовать.
   – В штаб дивизиона идти надо, только где он сейчас? За трое суток, что связи нет, он мог передислоцироваться. Оружие есть?
   Виктор похлопал по кобуре револьвера.
   – Из такого только застрелиться. Иди найди себе автомат или винтовку.
   Виктор направился к разбитым пушкам, потом в сторону ополченцев. Он видел винтовки с гнутыми стволами или с расщепленными осколками ложами. Наткнулся на убитого ночью диверсанта – из-под него выглядывал ствол автомата. Ополченцы должны были собрать оружие, но то ли не увидели, то ли побрезговали прикасаться к трупу…
   Ухватившись за одежду, Виктор перевернул убитого и поднял автомат. Отщелкнул магазин – пуст. Но на поясе подсумок с двумя запасными. Виктор расстегнул на убитом пояс, снял подсумок и повесил на себя.
   Автомат – оружие ближнего боя. Он создает высокую плотность огня и при внезапном столкновении с противником просто незаменим. Одно плохо – на триста метров, а то и ближе в цель не попадешь. Но все же он лучше, чем «наган».
   Виктор вернулся в лес, к грузовику. Увидев в его руках автомат, комбат удовлетворенно кивнул.
   – Я решил искать свой дивизион, – сказал он. – Идем.
   – А что, грузовик не на ходу?
   – Разве ты умеешь управлять машиной?
   В предвоенные годы даже велосипед был неслыханной роскошью, а легковые машины имелись в автопарках райкомов ВКП(б) или исполкомов. В личном же владении – по пальцам руки пересчитать можно, в основном – творческой интеллигенции да при наемных водителях.
   А для Виктора умение водить автомашину было делом обыденным, еще отец в детстве учил его ездить на «Москвиче».
   – Дело простое, – ответил Виктор.
   – Садись, попробуй, – комбат явно повеселел. На машине до штаба можно добраться быстро, да если еще штаб в другое место перебрался, поездить придется в поисках.
   Виктор уселся за руль. Единственное, с чем он замешкался, – так это со стартером. Мотор не ключом запускался, как на современных машинах, а отдельной круглой педалью. Но он все-таки понял, завел мотор, прогрел его немного. Бак был заполнен бензином наполовину.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →