Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Наиболее быстро ноготь растет на среднем пальце.

Еще   [X]

 0 

Генерал-фельдмаршалы в истории России (Рубцов Юрий)

В книге даны жизнеописания всех генерал-фельдмаршалов Российской империи, чьи боевые и нравственные качества стали легендой, чьи сражения вошли в анналы военного искусства, чьи политические победы при высочайшем дворе и в высокосветских салонах, в коллегиях и министерствах были увенчаны фельдмаршальским жезлом.

Год издания: 2008

Цена: 62 руб.



С книгой «Генерал-фельдмаршалы в истории России» также читают:

Предпросмотр книги «Генерал-фельдмаршалы в истории России»

Генерал-фельдмаршалы в истории России

   В книге даны жизнеописания всех генерал-фельдмаршалов Российской империи, чьи боевые и нравственные качества стали легендой, чьи сражения вошли в анналы военного искусства, чьи политические победы при высочайшем дворе и в высокосветских салонах, в коллегиях и министерствах были увенчаны фельдмаршальским жезлом.
   Книга подготовлена в соответствии с программами учебной дисциплины «История России» для общеобразовательных и высших учебных заведений. Рассчитана на учащихся школ, лицеев, гимназий, колледжей, воспитанников суворовских и нахимовских училищ, студентов и курсантов высших учебных заведений, организаторов героико-патриотического воспитания, всех граждан России, кому небезынтересно военно-историческое прошлое Отечества.


Ю.В. Рубцов Генерал-фельдмаршалы в истории России

   Моему внуку Кириллу Соловьеву

Введение

   средь бранных непогод
   Эпиграф этой книге, содержащей жизнеописание всех без исключения российских генерал-фельдмаршалов, дала строка из широко известного стихотворения А.С. Пушкина «Воспоминания в Царском Селе»: «Бессмертны вы вовек, о росски исполины, // В боях воспитаны средь бранных непогод!» И хотя поэт обращался к полководцам-сподвижникам Екатерины II, его патетика, по мнению автора, уместна в отношении если не всех, то очень многих носителей высшего военного чина Российской империи.
   Истину, отлитую военным историком русского зарубежья Антоном Антоновичем Керсновским в завидно чеканную формулу, невозможно не принять! А если вспомнить, что она была высказана всего за несколько лет до нападения Гитлера на Советский Союз, накануне одного из самых жесточайших в истории нашего народа столкновений двух цивилизаций – славянско-православной и тевтоно-западноевропейской, то невольно думаешь о бесспорной символичности свершенного историком-патриотом. Он поверх идеологий и политических режимов передавал соотечественникам в СССР от давно ушедших поколений воителей за Землю Русскую, словно эстафету, представления о вечных основах и источниках силы нашей Родины.
   Присутствие в их ряду армии, вооруженных сил – более чем закономерно. Необходимость отражать агрессию многочисленных соседей, желавших поживиться несметными богатствами страны, заинтересованность в расширении границ, защита геополитических интересов в различных регионах мира заставляли Россию постоянно держать порох сухим. Только за 304 года правления династии Романовых страна пережила около 30 крупных войн, в том числе с Турцией – 11, Францией – 5, Швецией – 5, а также Австро-Венгрией, Великобританией, Пруссией (Германией), Ираном, Польшей, Японией и другими странами.

   С. Герасимов. Кутузов на Бородинском поле.

   В бою и сражении побеждает солдат, но, известно, что масса даже отменно подготовленных бойцов немногого стоит, если у нее нет достойного командира. Россия, явив миру удивительный тип рядового солдата, чьи боевые и нравственные качества стали легендой, породила и немало первоклассных военачальников. Сражения, проведенные Александром Меншиковым и Петром Ласси, Петром Салтыковым и Петром Румянцевым, Александром Суворовым и Михаилом Кутузовым, Иваном Паскевичем и Иосифом Гурко, вошли в анналы военного искусства, их изучали и изучают в военных академиях во всем мире.
   До образования регулярной армии Петром I в Московском царстве для обозначения поста главнокомандующего официально существовала должность дворового воеводы, которому вверялись все войска. Он первенствовал над главным воеводой Большого полка, т. е. армии. В петровскую эпоху эти архаичные титулы были заменены на европейские чины: первый – генералиссимуса, второй – генерал-фельдмаршала. Названия обоих чинов производны от латинского «generalis», т. е. «общий». Генеральство во всех европейских (а позднее и не только) армиях означало высшую степень военных чинов, ибо его владельцу доверялось командование всеми родами войск.
   О генералиссимусе в Воинском уставе Петра I 1716 г. говорилось так: «Сей чин коронованным главам и великим владеющим принцам только надлежит, а наипаче тому, чье есть войско. В небытии же своем оный команду сдает над всем войском своему генерал-фельдмаршалу». Этого чина в российской императорской армии удостоились всего три человека: светлейший князь А.Д. Меншиков в 1727 г., принц Антон-Ульрих Брауншвейг-Люнебургский (отец малолетнего императора Ивана Антоновича) в 1740 г. и князь А.В. Суворов в 1799 г.
   Генералиссимус находился вне системы офицерских чинов. Поэтому высшим военным чином фактически являлся генерал-фельдмаршальский. По петровской «Табели о рангах» он соответствовал гражданскому чину канцлера и относился к 1-му классу. В Воинском уставе Петра I юридически он был закреплен следующим образом: «Генерал-фельдмаршал или аншеф есть командующий главный генерал в войске. Его ордер и повеление должны все почитать, понеже вся армия и настоящее намерение от государя своего ему вручено».
   «Военная энциклопедия» И.Д. Сытина так разъясняет происхождение термина «фельдмаршал»: в его основе лежит соединение немецких слов «feld» (полевой) с «march» (конь) и «schalk» (слуга). Термин «маршалк» постепенно перекочевал во Францию. Поначалу так звали обычных конюхов. Но поскольку они были неразлучны со своими господами во время многочисленных походов и охот, их общественное положение со временем резко возросло. При Карле Великом (VIII в.) маршалками, или маршалами, уже называли лиц, командовавших обозом. Постепенно они прибирали к рукам все больше власти. В XII в. маршалы – это ближайшие помощники главнокомандующих, в XIV – инспекторы войск и высшие военные судьи, а в первой трети XVII в. – высшие командиры. В XVI столетии поначалу в Пруссии, а затем и других государствах появляется чин фельдмаршала (генерал-фельдмаршала)[2].
   Воинским уставом Петра I был предусмотрен и заместитель генерал-фельдмаршала – генерал-фельдмаршал-лейтенант (таковых в русской армии было всего двое, это – приглашенные Петром I из-за границы барон Г.-Б. Огильви и Г. Гольц). При преемниках первого русского императора этот чин значение полностью утратил и был упразднен.
   С момента введения в русской армии в 1699 г. чина генерал-фельдмаршала и до 1917 г. его удостоились 63 человека:
   в царствование Петра I:
   граф Ф.А. ГОЛОВИН (1700)
   герцог К.-Е. КРОА де КРОИ (1700)
   граф Б.П. ШЕРЕМЕТЕВ (1701)
   светлейший князь А.Д. МЕНШИКОВ (1709)
   князь А.И. РЕПНИН (1724)

   в царствование Екатерины I:
   князь М.М. ГОЛИЦЫН (1725)
   граф Я.-К. САПЕГА (1726)
   граф Я.В. БРЮС (1726)

   в царствование Петра II:
   князь В.В. ДОЛГОРУКИЙ (1728)
   князь И.Ю. ТРУБЕЦКОЙ (1728)

   в царствование Анны Иоанновны:
   граф Б.-Х. МИНИХ (1732)
   граф П.П. ЛАССИ (1736)

   в царствование Елизаветы Петровны:
   принц Л.-И.-В. ГЕССЕН-ГОМБУРГСКИЙ (1742)
   С.Ф. АПРАКСИН (1756)
   граф А.Б. БУТУРЛИН (1756)
   граф А.Г. РАЗУМОВСКИЙ (1756)
   князь Н.Ю. ТРУБЕЦКОЙ (1756)
   граф П.С. САЛТЫКОВ (1759)

   в царствование Петра III:
   граф А.И. ШУВАЛОВ (1761)
   граф П.И. ШУВАЛОВ (1761)
   герцог К.-Л. ГОЛШТЕЙН-БЕКСКИЙ (1761)
   принц П.-А.-Ф. ГОЛШТЕЙН-БЕКСКИЙ (1762)
   принц Г.-Л. ШЛЕЗВИГ-ГОЛШТИНСКИЙ (1762)

   в царствование Екатерины II:
   граф А.П. БЕСТУЖЕВ-РЮМИН (1762)
   граф К.Г. РАЗУМОВСКИЙ (1764)
   князь А.М. ГОЛИЦЫН (1769)
   граф П.А. РУМЯНЦЕВ-ЗАДУНАЙСКИЙ (1770)
   граф З.Г. ЧЕРНЫШЕВ (1773)
   ландграф Людвиг IX ГЕССЕН-ДАРМШТАДСКИЙ (1774)
   светлейший князь Г.А. ПОТЕМКИН-ТАВРИЧЕСКИЙ (1784)
   князь ИТАЛИЙСКИЙ, граф А.В. СУВОРОВ-РЫМНИКСКИЙ (1794)

   в царствование Павла I:
   светлейший князь Н.И. САЛТЫКОВ (1796)
   князь Н.В. РЕПНИН (1796)
   граф И.Г. ЧЕРНЫШЕВ (1796)
   граф И.П. САЛТЫКОВ (1796)
   граф М.Ф. КАМЕНСКИЙ (1797)
   граф В.П. МУСИН-ПУШКИН (1797)
   граф И.К. ЭЛЬМПТ (1797)
   герцог В.-Ф. де БРОЛЬИ (1797)

   в царствование Александра I:
   граф И.В. ГУДОВИЧ (1807)
   князь А.А. ПРОЗОРОВСКИЙ (1807)
   светлейший князь М.И. ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ-СМОЛЕНСКИЙ (1812)
   князь М.Б. БАРКЛАЙ де ТОЛЛИ (1814)
   герцог А.-К.-У. ВЕЛЛИНГТОН (1818)

   в царствование Николая I:
   светлейший князь П.Х. ВИТГЕНШТЕЙН (1826)
   князь Ф.В. ОСТЕН-САКЕН (1826)
   граф И.И. ДИБИЧ-ЗАБАЛКАНСКИЙ (1829)
   светлейший князь ВАРШАВСКИЙ,
   граф И.Ф. ПАСКЕВИЧ-ЭРИВАНСКИЙ (1829)
   эрцгерцог Австрийский ИОГАНН (1837)
   светлейший князь П.М. ВОЛКОНСКИЙ (1843)
   граф Р.-Й. фон РАДЕЦКИЙ (1849)

   в царствование Александра II:
   светлейший князь М.С. ВОРОНЦОВ (1856)
   князь А.И. БАРЯТИНСКИЙ (1859)
   граф Ф.Ф. БЕРГ (1865)
   эрцгерцог Австрийский АЛЬБРЕХТ-Фридрих-Рудольф (1872)
   кронпринц Прусский ФРИДРИХ-ВИЛЬГЕЛЬМ (1872)
   граф Х.-К.-Б. фон МОЛЬТКЕ Старший (1871)
   великий князь МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ (1878)
   великий князь НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ Старший (1878)

   в царствование Николая II:
   И.В. ГУРКО (1894)
   граф Д.А. МИЛЮТИН (1898)
   король Черногории НИКОЛАЙ I НЕГОШ (1910)
   король Румынии КАРОЛЬ I (1912)
   Даже при беглом взгляде этот столбец фамилий может многое сказать. Кому-то покажется парадоксальным, но большинство российских генерал-фельдмаршалов были не только и даже не столько профессиональными военными, сколько политиками, и большую часть «сражений» дали не на поле боя, а при высочайшем дворе и в великосветских салонах, в коллегиях и министерствах. Подлинных полководцев среди них как раз меньшинство. Конечно, Суворов или Гурко не потеряются ни в каком самом многочисленном окружении, но все же сколькими совершенно неизвестными (и не только рядовому любителю старины) именами окружены они. А ведь только подлинный, от Бога полководец знает, как тяжел он, фельдмаршальский жезл.
   Учтиво дал понять это великий полководец и насмешник Суворов Екатерине II, когда после Измаила предстал перед нею. Императрица, желая по достоинству наградить героя, предложила ему на выбор любое из генерал-губернаторств.
   – Я знаю, – любезно ответствовал полководец, – что матушка-царица слишком любит своих подданных, чтобы мною наказать какую-либо провинцию. Я размеряю силы с бременем, какое могу поднять. Для другого невмоготу фельдмаршальский мундир…
   За иносказанием, столь характерным для речи Александра Васильевича, скрывалось то высокое мнение, которого придерживался он, прирожденный военный, о фельдмаршальском чине. И хоть тонкий, но очевидный упрек в том, что по прихоти самодержицы лавры нередко доставались ничем на поле брани не отличившимся. Тем более кому-кому, а уж Суворову-то фельдмаршальское «бремя» было, безусловно, по плечу. Но даже после Измаила великому полководцу пришлось ждать его еще четыре года.
   Российские правители себя, правда, не возводили в этот высокий чин, но в их руках он был универсальным орудием. Фельдмаршальским жезлом платили за помощь, оказанную в борьбе за трон (А.Б. Бутурлин, Н.И. Салтыков), жаловали августейших родственников (К.-Л. Голштейн-Бекский, Г.-Л. Голштейн-Шлезвигский, Людвиг IX Гессен-Дармштадский), вербовали союзников (Я.-К. Сапега, И.Ю. Трубецкой), ублажали фаворита, устроившегося рядом с троном (А.Г. Разумовский, А.И. Шувалов), поощряли за многолетнюю государственную службу (В.В. Долгорукий, З.Г. Чернышев, П.М. Волконский). Генерал-фельдмаршалы, особенно находившиеся в столице, при дворе (а таких было большинство), составляли значительную часть правящей элиты, от их поддержки часто зависела судьба, а подчас и жизнь царствующего лица. Поэтому правители, естественно, стремились привязать их к себе наградами и титулами, за их счет усилить свою партию и ослабить соперничающую.
   Так, совершенно не случайно целая группа генерал-аншефов екатерининского времени была возведена Павлом I, как только он стал императором, в генерал-фельдмаршалы – Н.И. Салтыков, Н.В. Репнин, И.Г. Чернышев, И.П. Салтыков. Все они еще при жизни Екатерины примыкали к малому двору Павла и теперь, получив высший чин, значительно укрепляли его режим. Есть основания предполагать, что в свое время Екатерина II не удостоила таким чином хотя бы некоторых из них, например, Н.В. Репнина за победу при Мачине (28 июня 1791 г.), вполне сознательно по той же самой причине: чтобы не усиливать партию своего сына.
   Насколько важно поддерживать в правящих кругах баланс сил, императрица очень явственно почувствовала еще весной 1776 г. в период обострения личных отношений с Г.А. Потемкиным. Тогда двоюродные братья Никита Петрович и Петр Иванович Панины, князь Н.В. Репнин, княгиня Е.Р. Дашкова, заручившись поддержкой в гвардейских и церковных кругах, задумали по достижению наследником престола совершеннолетия совершить в его пользу переворот, отстранив от власти Екатерину. Дворцовый переворот готовился с согласия Павла Петровича, а его супруга великая княгиня Наталья Алексеевна была душой заговора.
   Плану Паниных не было суждено сбыться. Екатерина Алексеевна помирилась с Потемкиным и, опираясь на него и других выходцев из среднего дворянства – Орловых, сумела развалить заговор аристократов и сохранить власть в своих руках. Естественно, она не была заинтересована укреплять противостоящий ей лагерь наследника престола и позднее.
   Не исключено, что и А.В. Суворов не получил чин генерал-фельдмаршала непосредственно после Измаила в связи с тем, что Екатерина подозревала полководца в симпатиях к ее противникам. Дело в том, что Суворов сватал дочь за сына Н.И. Салтыкова, известного сторонника Павла Петровича, а «сплел» их (слова самого Александра Васильевича) главный фигурант придворной интриги против Потемкина князь Н.В. Репнин.
   Многие российские фельдмаршалы принадлежали к древним и родовитым фамилиям, были возведены (за редчайшим исключением) в графское и княжеское достоинство. Но поскольку далеко не все российские государи исповедывали, подобно Екатерине II, политику просвещенного абсолютизма, никакие заслуги, никакой самый пышный военный или придворный чин, никакая высокая награда не оберегали их владельца от гнева или неудовольствия самодержца, случись полководцу сделать опрометчивый шаг или даже сказать лишнее слово. Монарший гнев испытали на себе многие фельдмаршалы – Меншиков, Миних, Долгорукий, Апраксин, Бестужев-Рюмин, Суворов, Каменский, Прозоровский… В этом явлении сполна отразилась вовлеченность высшей военной элиты в большую политику и борьбу придворных партий.
   Нередко в пожалование высшего воинского чина Российской империи вмешивались и высокие дипломатические и династические соображения. Именно поэтому каждый четвертый российский генерал-фельдмаршал – иностранец, большинство из которых никогда на российской службе не состояли (А. Веллингтон, Й. Радецкий, К. Мольтке Старший).
   Не требуется специальных подсчетов, чтобы убедиться: полководцев, удостоенных фельдмаршальского чина за действительно выдающиеся победы и ратные заслуги – заметное меньшинство. Тем более они заслуживают особого внимания. Автор разделяет позицию историков прошлого Д.Ф. Масловского, А.К. Баиова, А.А. Свечина, А.А. Керсновского, говоривших о самобытности национальной военной школы как об одном из главных условий побед русского оружия. Следование ее идеалам, а не заимствование зарубежных доктрин, не копирование иноземных армий позволило российским вооруженным силам на протяжении трех веков обеспечивать (пусть и с разной долей успеха) решение задач по обороне рубежей и расширению геополитического пространства империи.
   По праву таланта и военных побед удостоились фельдмаршальского чина Б.П. Шереметев, А.И. Репнин, М.М. Голицын, Я.В. Брюс, Б.-Х. Миних, П.П. Ласси, П.С. Салтыков, А.М. Голицын, Н.В. Репнин, М.Ф. Каменский, И.В. Гудович, М.С. Воронцов…
   В драгоценной россыпи всегда есть самородки. Они весьма редки – так уж устроено природой, и потому особенно дороги. Чтобы посчитать подлинно выдающихся полководцев – генерал-фельдмаршалов, по мнению отечественных военных историков, хватит пальцев двух рук. Это – А.Д. Меншиков, П.А. Румянцев, Г.А. Потемкин, А.В. Суворов, М.И. Кутузов, М.Б. Барклай де Толли, А.И. Барятинский, И.И. Дибич, И.Ф. Паскевич, И.В. Гурко.
   Кто-то, возможно, сократит этот список, кому-то он наоборот покажется излишне скупым. Но одно неоспоримо: каждый из названных здесь лиц проявил основные, если следовать наблюдениям Наполеона, достоинства истинного полководца – прежде всего соизмеримость воли и ума. Кроме безусловной личной храбрости, готовности и умения вести за собой войска, железной рукой повелевая ими, они демонстрировали также широкие познания в военной теории (исключая разве что Меншикова), способность предвидеть действия противника, подлинное новаторство в искусстве вождения войск.
   Целая плеяда полководцев выросла на противостоянии с Османской империей, почти непрерывно продолжавшемся с XVII по XX в. Особенно ожесточенными были войны второй половины XVIII столетия, в которых бессмертную славу стяжали П.А. Румянцев, Г.А. Потемкин, А.В. Суворов, М.И. Кутузов. Они же энергично двинули вперед и военное искусство.
   Взять учителя великого Суворова графа Петра Александровича Румянцева. В ходе войны 1768–1774 гг. он решительно отказался от установившейся на Западе так называемой кордонной стратегии. В противовес маневрированию, направленному на вытеснение противника и стремлению овладевать городами и крепостями, Румянцев выдвинул и отстаивал идею решительного поражения живой силы противника в генеральном сражении. Новое слово он сказал и в тактике. Еще в ходе Семилетней войны 1756–1763 гг. обозначился кризис линейного построения войск. Российский полководец чутко уловил эту тенденцию и через пять лет в войне с Турцией стал смело переходить от линейной тактики действия пехоты к тактике колонн (дивизионных каре) и рассыпного строя. В триумфально завершившихся сражениях на реках Ларга и Кагул (1770) Румянцев в полной мере использовал ее преимущества.
   Если Бог возлюбил кого-то, он наделяет избранника всевозможными достоинствами. Правоту такого житейского наблюдения своей боевой практикой в еще большей степени, чем Румянцев-Задунайский, подтвердил его ученик Суворов-Рымникский. В области военного искусства он пошел значительно дальше. В новой войне с Турцией 1787–1791 гг. будущий генералиссимус отказался от проявлявших громоздкость дивизионных каре и стал широко применять полковые, батальонные и даже ротные каре, сильные своей подвижностью и мощью удара. Это позволяло воевать в полном смысле не числом, а умением.
   В 1789 г. на реке Рымник 25-тысячный отряд русско-австрийских войск под командованием Суворова сразился со 100-тысячной турецкой армией и разгромил ее. В этом сражении наш полководец мастерски применил различные формы наступательного боя, руководствуясь принципами – глазомер, быстрота, натиск. Им были использованы все возможности, которыми обладал каждый род войск. Пехота действовала в каре и рассыпном строю. Кавалерия вела атаку колоннами и лавой – в развернутом строю с охватом противника. Артиллерия громила турок, совершая маневр колесами и огнем. Войска проявили высокий моральный дух. О необычайном успехе говорит соотношение потерь: семь тысяч человек у турок и всего двести у союзников. И это при четырехкратном преимуществе врага!
   Достоинства Суворова как полководца были настолько ярки, что заставили Екатерину II, которая при известных оговорках берегла статус фельдмаршальского чина, нарушить порядок его присвоения. «Вы знаете, – писала она в 1794 г. в рескрипте Суворову, – что я не произвожу никого через очередь, и никогда не делаю обиды старшим (у девятерых генерал-аншефов, в том числе у обоих Салтыковых, Репнина, Прозоровского и других, выслуга в этом чине была больше, чем у Суворова. – Ю.Р.); но вы… сами себя сделали фельдмаршалом».
   Многие войны Россия вела в составе коалиций или союзов. Потому нередко нашим фельдмаршалам приходилось отвечать за совместные действия войск, а нередко и руководить ими. Россия (и ее военачальники) всегда была верна союзническим обязательствам. Увы, ей далеко не всегда платили взаимностью.
   Блестяще проведенная в ходе Семилетней войны кампания 1759 г., вершиной которой стали победы войск П.С. Салтыкова при Пальциге и Кунерсдорфе, должна была завершиться взятием Берлина. Прусский король Фридрих II уже приказал начать эвакуацию столицы, поскольку, как он писал военному министру, «у меня больше нет никаких средств, и, сказать по правде, я считаю все потерянным». Однако замысел Салтыкова захватить прусскую столицу сорвало австрийское правительство, отказавшее ему в помощи артиллерией и продовольствием. Союзников – Францию и Австрию явно встревожили успехи русского оружия, они не хотели укрепления позиций Петербурга в Европе.
   Нечто подобное произошло и через 40 лет, когда гением Суворова французы (теперь уже противник России) были успешно изгнаны из Северной Италии. Австрийцы (они вновь были союзниками и все такими же «надежными») при поддержке еще одного члена коалиции – Англии добились от Павла I согласия на удар по Франции через Швейцарию силами русских войск. Можно лишь представить, что должен был чувствовать при этом Суворов, хорошо понимавший, за чьи интересы придется сражаться соотечественникам, и признававшийся: «Я уже с неделю в горячке, больше от яду венской политики…»
   Швейцарский поход явил миру выдающиеся примеры полководческого гения Суворова, недаром противник Александра Васильевича французский генерал Массена, по собственному признанию, отдал бы за него все свои победы. В конце концов, именно он, этот поход, увенчался для великого полководца чином генералиссимуса. Но при возможности выбора более любезной Суворову стала бы наверняка другая награда – не отдавать жизни своих там, где «бремя кровопролития на одних россиян пасть может».
   Источником высочайшего победного духа для российского воинства была православная вера. Этот деликатный момент историки советского периода старались не замечать. Между тем слова Святого Благоверного князя Александра Ярославовича (Невского) «Не в силе Бог, а в правде! Не будем бояться врага, ибо с нами Бог!» вели в бой и Александра Меншикова, и Петра Салтыкова, и Григория Потемкина, и Александра Суворова. И дело, разумеется, не в том, что, например, переписка того же Суворова полна фраз: «Надеюсь на Всемогущего», «Ежели Бог изволит», «Увенчай его Господь Бог лаврами»… Главное: обращение к Всевышнему составляло саму суть духовных исканий всего русского воинства и его вождей.
   Очень ярко проявилось это в Отечественную войну 1812 года. Генерал Н.Н. Муравьев-Карский вспоминал: «…Мы в ночь отступили, и запылал позади нас Смоленск. Войска шли тихо, в молчании, с растерзанным и озлобленным сердцем. Из собора вынесли образ Божией матери, который солдаты несли до самой Москвы при молитве всех проходящих полков»[3].
   Почин мемуариста подхватил писатель. Откроем «Войну и мир» Льва Толстого: «Из-под горы от Бородина поднималось церковное шествие…
   – Матушку несут! Заступницу!.. Иверскую!!
   – Смоленскую матушку, – поправил другой.
   …За батальоном, шедшим по пыльной дороге, шли в ризах священники, один старичок в клобуке с причтом и певчими. За ними солдаты и офицеры несли большую, с черным ликом в окладе, икону. Это была икона, вывезенная из Смоленска и с того времени возимая за армией. За иконой, кругом ее, впереди ее, со всех сторон шли, бежали и кланялись в землю с обнаженными головами толпы военных…
   Когда кончился молебен, Кутузов подошел к иконе, тяжело опустился на колени, кланяясь в землю, и долго пытался и не мог встать от тяжести и слабости. Седая голова его подергивалась от усилий. Наконец он встал и с детски-наивным вытягиванием губ приложился к иконе и опять поклонился, дотронувшись рукой до земли. Генералитет последовал его примеру; потом офицеры, и за ними, давя друг друга, топчась, пыхтя и толкаясь, с взволнованными лицами, полезли солдаты и ополченцы».
   И вот финал войны с Наполеоном, союзные войска в Париже. Пасха 1814 г. пришлась на 10 апреля. На площади Согласия был воздвигнут алтарь, вокруг которого собралась вся русская армия, богослужение совершали семь священников. Тысячеустое христолюбивое воинство грянуло: «Христос воскресе! Воистину воскресе!»
   Историк приводит слова Александра I: «Торжественная это была минута для моего сердца, умилителен и страшен был для меня момент этот. Вот, думал я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привел я православное мое русское воинство для того, чтобы в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших в Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала царственная жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу».
   Война с Наполеоном завершилась в день Воскресения Господня. Не забудем: и Великая Отечественная война 1941–1945 гг. также закончилась в Светлую Христову Пасху. Кто-кто, а русские военачальники не в пример их атеистически воспитываемым в ХХ в. потомкам хорошо понимали: такие совпадения не могут быть случайными.
   Веруя в Бога, подлинные полководцы России в то же время знали, что нельзя, в соответствии с поговоркой, и самим плошать. Яркой чертой, выгодно отличавшей их от противников (да и союзников тоже) на Западе и Востоке, была опора не только на силу приказа, но и на разум, волю, патриотизм подчиненных, забота о них. Примеры того, как добивался Суворов, чтобы «каждый солдат знал свой маневр», того, как питался фельдмаршал из солдатского котла и даже 70-летним стариком переносил тяготы дальних переходов наравне со своими чудо-богатырями, давно стали хрестоматийными. Но князь Италийский был в этом отношении не одинок.
   «Его не все любили, но все уважали и почти все боялись, – говорилось, например, в одной из статей памяти Иосифа Владимировича Гурко. – Все, кроме солдат, которые верили в “Гурку” и любили его безгранично». И было от чего. Осуществленный под его командованием переход через Балканы в страшную стужу, по обледенелым тропам потребовал максимального напряжения всех сил. Гурко лично руководил подъемом и спуском артиллерии, которую несли буквально на руках, по-суворовски подавал пример выносливости и энергии. Спустившись в долину, отряд в двух сражениях разбил турок и занял Софию. «Этот поистине беспримерный в летописях военной истории поход вплел новые лавры в победный венок доблестного Гурко», – писал современник.
   Многие российские фамилии, имевшие в своем составе генерал-фельдмаршалов, состояли в близком родстве. Так, брат петровского фельдмаршала и генерал-адмирала графа Федора Алексеевича Головина Алексей женился на родной сестре генералиссимуса князя А.Д. Меншикова – Марфе Даниловне. Посредством брака своего сына Ивана с графиней Анной Борисовной Шереметевой Ф.А. Головин стал сватом другого петровского полководца Б.П. Шереметева. Еще один сын Ф.А. Головина – Николай Головин, адмирал и президент Адмиралтейств-коллегии, выдал дочь за губернатора Ревеля генерал-фельдмаршала принца Петра-Августа Голштейн-Бекского. В свою очередь, родившаяся от этого брака принцесса Екатерина Голштейн-Бекская вышла замуж за князя И.С. Барятинского и была бабушкой генерал-фельдмаршала князя Александра Ивановича Барятинского, усмирителя Кавказа[4].
   М.М. Голицын имел сына генерал-фельдмаршала (Александра Михайловича) и был тестем двух других генерал-фельдмаршалов: графа А.Б. Бутурлина и графа П.А. Румянцева-Задунайского. У И.Ю. Трубецкого генерал-фельдмаршалом был племянник Н.Ю. Трубецкой, дочь вторым браком была замужем за принцем Л.-В. Гессен-Гомбурским, а племянница – за П.С. Салтыковым.
   Сегодня, спустя столетия, с неподдельным волнением вглядываешься в лица этих людей, вознесенных на самую вершину военной иерархии, всматриваешься в их форму одежды, многочисленные знаки отличия… Как, в самом деле, выглядели элементы фельдмаршальского военного костюма?
   Кому доводилось бывать в Зимнем дворце Санкт-Петербурга, тот не мог не обратить внимание на портрет светлейшего князя М.С. Воронцова. Наместник Кавказа, генерал-фельдмаршал изображен на фоне горных круч в полный рост. На нем – общегенеральская форма, введенная за год до написания портрета: мундир-кафтан с традиционным золотым шитьем, красные брюки с золотыми лампасами, в руках он держит каску с белыми, черными и оранжевыми петушиными перьями. На эполетах – скрещенные фельдмаршальские жезлы и вензель Александра I, свидетельствующий о том, что при нем Воронцов вступил в царскую свиту и носил придворное звание генерал-адъютанта. Костюм дополняют золотой аксельбант и шарф без кистей. На груди генерал-фельдмаршала – андреевская лента, говорящая о том, что ее хозяин – кавалер высшего ордена Российской империи – Св. Андрея Первозванного, звезды этого ордена, а также орденов Св. Георгия и Св. Владимира, на шее – портрет Николая I в алмазном обрамлении и крест ордена Св. Георгия 2-й степени. На валуне поверх карты лежит еще один символ военного чина Воронцова – отделанный золотом и эмалью фельдмаршальский жезл. Что и говорить – впечатляет!
   Правда, со всеми атрибутами военного костюма разобраться бывает нелегко и специалисту, учитывая прямо таки болезненную страсть русских императоров, начиная с Екатерины II, к бесчисленным переменам в форме одежды. До 1764 г. даже у генералов не было определенной формы. Они одевались в произвольно расшитые галунами кафтаны и камзолы. Екатерина Великая ввела особую генеральскую форму, отличавшуюся золотым или серебряным шитьем по бортам и воротникам кафтанов, а также по бортам камзолов. Чины различались по обилию орнамента: у бригадиров шитье представляло собой одну линию лавровых листьев, у генерал-майоров – два ряда, составлявших как бы гирлянду, у генерал-поручиков – две гирлянды, у генерал-аншефов – две гирлянды с половиной. А вот у фельдмаршалов к этому добавлялась еще расшивка по швам рукавов спереди и сзади и по швам кафтанов на спине.
   В 1807 г. в русской армии в качестве знаков различия для всего генеральского и офицерского состава были введены эполеты. На протяжении двадцати лет видимых знаков отличия между генерал-майором и полным генералом, однако, не было. И лишь в 1827 г. в этих целях установили определенное количество звездочек. Новый тип эполет появился и для фельдмаршалов – с двумя накладными скрещенными жезлами. Наконец, с 1854 г. в армии началось введение погон, вытеснивших эполеты: последние остались принадлежностью лишь парадной формы. На погонах генерал-фельдмаршалов, наряду с особым рисунком их «рогожки» – зигзагом, как у всех генералов, красовались все те же скрещенные жезлы.
   Среди ценностей Екатерининского дворца в Пушкине (Царском Селе), вывезенных гитлеровцами в годы Великой Отечественной войны, до сих пор числится экспонат, описанный следующим образом: «Эполеты золоченой парчи с накладными серебряными перекрещивающимися фельдмаршальскими жезлами и вензелем “Н” под короной». Размеры: длина 170 мм, ширина 120 мм.
   Эмблемой высшей власти фельдмаршала считался жезл. Он представлял собой стержень, вроде сложенной подзорной трубы, обтянутый бархатом и украшенный драгоценными камнями и золотыми государственными символами. Твердого порядка его вручения не существовало, как не было и единообразия в его внешнем виде. Здесь многое зависело от личного расположения государя. В любом случае фельдмаршальский жезл был подлинным произведением ювелирного искусства.
   Сохранился жезл, полученный Петром Александровичем Румянцевым-Задунайским. Изготовлен он из золота, длиной 12 вершков (приблизительно 53 см) и толщиной в диаметре – один вершок (4,4 см). Украшен накладными двуглавыми орлами, вензелями Екатерины II и знаками ордена Св. Андрея Первозванного – каждых по семь штук, изготовленных из золота. Оконечности жезла осыпаны бриллиантами и алмазами, соответственно – 705 и 264 штуки. Жезл обвивает золотая лавровая ветвь о 36 листочках, на которых размещено 11 бриллиантов.
   Все генерал-фельдмаршалы удостоились высших орденов Российской империи и иностранных государств. Многие из них были пожалованы и другими видами наград – золотым оружием в алмазах, нагрудными портретами государей, тоже украшенными алмазами, удостоились памятников в камне, бронзе и на холсте. Первый в России монументальный памятник не царственной особе появился как раз в честь генерал-фельдмаршала П.А. Румянцева – обелиск на Марсовом поле Санкт-Петербурга. В персональных памятниках были увековечены Г.А. Потемкин, А.В. Суворов, М.И. Кутузов, М.Б. Барклай де Толли, великий князь Николай Николаевич Старший.
   Были и коллективные памятники. Широко известна Военная галерея Зимнего дворца, где вместе со своими боевыми товарищами увековечены в живописных портретах фельдмаршалы, принимавшие участие в Отечественной войне 1812 года.
   Менее известен Фельдмаршальский зал Эрмитажа, который открывает Большую парадную анфиладу Зимнего дворца. В оформлении входов в зал и продольных стен, в декоре люстр из золоченой бронзы и росписях зала использованы мотивы воинской славы. До революции в нишах зала были помещены парадные портреты русских фельдмаршалов, чем объясняется его название. Сегодня здесь представлены памятники западноевропейской и русской скульптуры.
   Невозможно не упомянуть и еще об одном мемориальном сооружении, в котором увековечены некоторые фельдмаршалы. Речь идет о памятнике «Тысячелетию России», поставленном в 1862 г. по проекту М.О. Микешина в Великом Новгороде. История нашей страны представлена в нем главнейшими событиями и лицами. Основную мысль монумента, общими чертами напоминающего колокол, выражает венчающая его скульптурная группа – ангел с крестом и преклонившая перед ним колена женская фигура, олицетворяющая Россию. Нижний ярус представляет собой горельеф, на котором помещены 109 фигур деятелей Русского государства с древнейших времен до середины XIX в.
   Отдел «Военные люди и герои» состоит из 36 фигур и открывается изображением князя Святослава. Из генерал-фельдмаршалов здесь увековечены Б.П. Шереметев, М.М. Голицын, П.С. Салтыков, Б.-Х. Миних, П.А. Румянцев, А.В. Суворов, М.Б. Барклай де Толли, М.И. Кутузов, И.И. Дибич, И.Ф. Паскевич.
   Наконец, многие носители высшего воинского чина увековечены на бумаге – в вышедшем в середине XIX в. капитальном издании «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» историка и писателя Д.Н. Бантыш-Каменского, до сих пор не потерявшем научное и литературное значение[5].
   Однако за прошедшие полтора века имена большинства фельдмаршалов не выдержали пронесшихся над страной социальных бурь – революций и войн, строек нового общества и перестроек старого. К счастью, никакие катаклизмы не в состоянии совершенно стереть след от деяний наших предков. И если мы не лукавим сегодня, говоря о невозможности построить новую Россию без учета исторического опыта, то настала пора отдать долг памяти отечественному фельдмаршальскому корпусу.
* * *
   Каждый солдат носит в своем походном ранце маршальский жезл – говорит старая поговорка. Давно утратила она буквальный смысл, и прибегают к ней, говоря о честолюбивом человеке, желающем достичь вершин в любой, совсем не обязательно военной сфере деятельности. Но ведь для того, чтобы поговорка родилась, в свое время нужны были люди, которые в буквальном смысле грезили именно маршальскими лаврами.
   Хочется, чтобы над этим поразмышляли суворовцы, курсанты военных вузов, учащиеся школ, лицеев, гимназий, колледжей, студенты вузов. В их лице автор рассчитывает найти наиболее внимательных читателей уже потому, что именно они, юные, образно говоря, хранят в ранцах маршальский жезл. Не вечно же ему пребывать там в тиши!
О росс! Вся кровь твоя Отчизне – довершай!
Не Риму – праотцам великим подражай.
Смотри, перед тобой деяний их зерцало;
Издревле мужество славян одушевляло.

(А.Ф. Воейков. К Отечеству[6].)

Эрцгерцог Австрийский Альбрехт-Фридрих-Рудольф (1817–1895)

   Лишь четыре полководца за два с половиной века существования в императорской России ордена Святого Великомученника и Победоносца Георгия стали его полными кавалерами. Их имена говорят сами за себя – Кутузов, Барклай де Толли, Паскевич и Дибич. Полагаем, лишь случайность не позволила пополнить эту славную кагорту Суворову, Румянцеву, Потемкину. И… – эрцгерцогу Австрийской империи Альбрехту. Случись такое – это была бы не ирония судьбы, а злая гримаса.
   Альбрехт, герцог фон Тешен, старший сын эрцгерцога Карла, родился в Вене. Систематического военного образования не получил, овладев начальными знаниями под руководством отца. С 19 лет он на службе, а уже через четыре года получил генеральское звание. До 1848 г. эрцгерцог командовал венским гарнизоном, а с началом австро-итальянской войны и национальной революции в Италии поступил под начало фельдмаршала Р.-Й. фон Радецкого. Николай I поторопился наградить эрцгерцога орденом Св. Георгия 4-й степени. Такое награждение явно должно было продемонстрировать солидарность двух партнеров по Священному союзу – Петербурга и Вены. Этой же цели послужило и возведение в 1849 г. самого австрийского главнокомандующего Радецкого в чин российского генерал-фельдмаршала (см. очерк о Р.-Й. фон Радецком).
   В марте 1849 г. Альбрехт во главе дивизии участвовал в сражениях при Мортаре и Наваре, и уже собственный император удостоил его высшей награды – ордена Марии Терезии.
   Шло время, росли чины и посты эрцгерцога. Во время австро-прусской войны 1850 г. он уже командовал армейским корпусом, правда, из-за «несвоевременного» заключения мира принять участия в боевых действиях не смог. Тем не менее Николай I вновь проявил плохо мотивированную «союзническую» щедрость: в июне 1851 г. Альбрехт был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.
   В войну с Пруссией и Италией 1866 г. он вступил уже фельдмаршалом Австрийской империи. На его долю выпало командование армией, действовавшей в Италии. Здесь 24 июня Альбрехт одержал важную для австрийского оружия победу при Кустоцце. После этого ему было доверено командование уже всей имперской армией, а осенью 1866 г. он занял пост генерал-инспектора.
   В этой должности Альбрехт находился почти 20 лет и оставил о себе память, как активный военный реформатор. При нем были осуществлены реорганизация и перевооружение австрийской армии. Военачальник проявил себя и в качестве военного теоретика.
   Как участник франко-прусской войны 1870–1871 гг. на стороне Берлина был удостоен генерал-фельдмаршальского чина Пруссии.
   И российская корона вновь не осталась в стороне. На сей раз эрцгерцог Альбрехт заслужил от нее орден Св. Георгия уже 1-й степени. Александр II наградил его в июне 1870 г. в знак признания «военных талантов и мужества». (К деяниям отечественных полководцев бы приложить такую формулировку – список кавалеров высшего военного ордена увеличился бы в несколько раз. Но куда Багратионам, Барятинским, Гурко, Брусиловым до таких выдающихся полководцев, как Альбрехт!)
   Кроме того, эрцгерцог в 1872 г. был удостоен чина российского генерал-фельдмаршала. Дипломатические соображения сыграли свою роль и в предложении Альбрехту стать шефом 5-го уланского Литовского полка.

Степан Федорович Апраксин (1702–1758)

   …Низкие своды полуподвального помещения таяли в сумерках. В косых лучах заходящего солнца был виден лишь покрытый сукном стол да стоявший перед ним тучный человек в потертом, но хранившем следы былой пышности камзоле. Сидевший во главе стола генерал-прокурор Н.Ю. Трубецкой, склонившись к соседу, зашептал ему что-то на ухо и не сразу заметил, как стоявший стал оседать на пол. К нему подбежали, вынесли на открытый воздух. Срочно вызванный дворцовый лекарь лишь развел руками…
   Так 6 августа 1758 г. прямо во время суда скоропостижно оборвался земной путь генерал-фельдмаршала С.Ф. Апраксина. А ведь судьба вроде бы не сулила такой жестокий исход.
   Сын стольника царя Алексея Михайловича, он рано потерял отца и воспитывался в семье родственника – боярина, сенатора и действительного тайного советника П.М. Апраксина, родного брата генерал-адмирала Ф.М. Апраксина. Для его будущей карьеры оказался не лишним и повторный брак его матери Елены Леонтьевны, вышедшей замуж за влиятельного графа А.И. Ушакова – начальника зловещей Тайной канцелярии.
   Как было заведено в те годы, Степан еще ребенком был зачислен рядовым солдатом в лейб-гвардии Преображенский полк. Ко времени воцарения Петра II он был уже капитаном, позднее перешел в лейб-гвардии Семеновский полк. В его составе Апраксин участвовал в войне с Турцией 1735–1739 гг.
   Действуя при штурме Очакова 2 июля 1737 г. непосредственно под началом главнокомандующего Б.Х. Миниха, он стал очевидцем того, как изменчива была в тот день военная удача. Когда турки отбили первый натиск русских и стали преследовать их, добивая раненых, Миних в отчаянии сломал шпагу и вскричал: «Все пропало!». Неожиданно одно из последних, выпущенных наудачу ядер попало в пороховой погреб турок, и половина крепости взлетела на воздух. Воодушевленные московиты вновь пошли на штурм, в ходе которого отличился и Апраксин, за что был произведен в премьер-майоры.
   В последний год войны он был произведен в армейские генерал-майоры, принял участие в сражении при Ставучанах и взятии Хотина (см. очерк о Б.Х. Минихе). Главнокомандующий направил его с докладом о взятии турецкой крепости к императрице, которая на радостях удостоила посланца ордена Св. Александра Невского.
   Когда произошел дворцовый переворот, возведший на престол Елизавету Петровну, Апраксин находился на персидской границе. При новой императрице он, хотя и не участвовал в перевороте, явно попал в «фавор». Причину этого многие современники видели в его умении находить сильных покровителей и друзей. Так, он сошелся с канцлером А.П. Бестужевым-Рюминым, благодаря поддержке которого был направлен в 1742 г. в Персию на заметный пост посланника. Любопытно, что он умудрился находиться на дружеской ноге и с братьями А.И. и П.И. Шуваловыми, врагами Бестужева-Рюмина.
   По возвращении из Персии в 1743 г. императрица произвела его в генерал-поручики, подполковники лейб-гвардии Семеновского полка и назначила вице-президентом Военной коллегии. Через три года он получил новый чин – генерал-аншефа, в 1751 г. был награжден орденом Св. Андрея Первозванного. А с началом Семилетней войны в сентябре 1756 г. Апраксин пожалован в генерал-фельдмаршалы и поставлен во главе войск, предназначенных для действий против Пруссии.
   Русская армия к этому моменту не воевала уже полтора десятка лет. Солдаты, офицеры и даже многие генералы не имели боевого опыта. С военной точки зрения трудно назвать удачным выбор главнокомандующего, учитывая, что Степан Федорович имел явно недостаточный для главнокомандующего боевой и военно-административный опыт, не отличался должной решительностью и настойчивостью. А ведь не стоит забывать, что ему противостоял один из лучших полководцев того времени король Фридрих II.
   Однако особого выбора у Елизаветы Петровны не было. Бывшие в России, кроме Апраксина, фельдмаршалы еще меньше подходили для руководства армией. А.Г. Разумовский в армии не служил вовсе, Н.Ю. Трубецкой, хотя и участвовал в войне с Турцией 1735–1739 гг., но лишь на интендантских должностях, полной бездарностью в военном отношении был А.Б. Бутурлин.
   Между тем подготовить и сосредоточить на Немане, у польской границы, как было намечено, армию в 90–100 тысяч человек оказалось чрезвычайно трудно. В полках отмечался большой некомплект личного состава (в Бутырском полку, например, штаб-офицеров недоставало 60%, обер-офицеров – 50%), конский состав был запущен, продовольственное и финансовое обеспечение крайне ограничено. Что говорить, если заранее даже не был разработан план военной кампании.
   Сам Апраксин поначалу воспринимал предстоящие события без должной серьезности. Прослыв франтом, он не изменял привычкам и в прифронтовой обстановке. Находясь в штаб-квартире в Риге, не преминул послать адъютанта в Петербург за дюжиной новых кафтанов. Остряки шутили, что фельдмаршал намеревается открыть кампанию против не пруссаков, а рижских дам.
   Оказалось, однако, что главное препятствие состояло даже не в личных качествах главнокомандующего, а в постоянном давлении на него со стороны Конференции при высочайшем дворе. Этот высший орган военного руководства в составе канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, фельдмаршала А.Б. Бутурлина, генерал-прокурора Н.Ю. Трубецкого, вице-канцлера М.И. Воронцова и братьев А.И. Шувалова, начальника Тайной канцелярии, и П.И. Шувалова, вице-президента Военной коллегии, крайне сковывал инициативу командующих войсками, которые превращались в исполнителей, почти полностью лишенных самостоятельности. По каждой мелочи Апраксин должен был сноситься с Петербургом и без согласия оттуда не мог даже двинуть войска с места (см. очерк о А.Б. Бутурлине). К тому же, как писал историк А.А. Керсновский, Конференция сразу попала под австрийское влияние и, командуя армией за тысячу верст от Петербурга, руководствовалась в первую очередь соблюдением интересов венского кабинета.
   Чтобы не показаться голословным, достаточно привести ее инструкцию на имя Апраксина, составленную канцлером Бестужевым-Рюминым и выражавшую основной замысел кампании 1757 г.: маневрировать так, чтобы «все равно, прямо ли на Пруссию или влево чрез всю Польшу в Силезию маршировать»[8]. Цель похода состояла вроде бы в овладении Восточной Пруссией, но Апраксин не без основания опасался, что часть войск может быть послана в Силезию для подкрепления австрийской армии.
   По инструкции выходило, что русской армии одновременно предписывалось и двигаться, и стоять на месте, и брать крепости, и не отдаляться от границы. Одно лишь указание было предельно определенным: обо всем докладывать и ждать указаний из Петербурга. При этом вся политическая и военная ответственность за любые действия ложились на Апраксина.
   Все это заставило запаниковавшего главнокомандующего оттягивать начало боевых действий как можно дольше. Только к июню 1757 г. русская армия смогла сосредоточиться на Немане. Управление войсками осложнялось тем, что у Апраксина не было штаба, отсутствовал даже помощник. Для передачи приказаний по армии он собирал всех старших начальников на многочасовые военные советы, подменив коллегиальностью единоначалие.
   Сигналом к открытию кампании стало взятие 25 июня корпусом генерал-аншефа В.В. Фермора крепости Мемель. 10 июля главные силы русских перешли границу Восточной Пруссии и медленно двинулись на Вержболово и Гумбинен. Марш затруднялся несовершенством управления, обилием артиллерии и… личным обозом главнокомандующего. Недаром писал современник: «…В походе все спокойствия, все удовольствия ему последовали. Палатки его величиною город составляли, обоз его более нежели 500 лошадей отягчал, и для его собственного употребления было с ним 50 заводных, богато убранных лошадей».
   Для противодействия русским Фридрих направил 30-тысячный корпус Х. Левальда. Постепенно сближаясь, обе стороны подошли к 17 августа к деревне Грос-Егерсдорф. Русская армия заняла укрепленную позицию, и Апраксин стал выжидать противника. Не имея о нем достоверной информации, Степан Федорович решил с утра 19 августа сняться с позиции. На рассвете русская армия была атакована пруссаками. Силы последних насчитывали 22 тысячи человек, Апраксин располагал 57 тысячами, из которых в сражении участвовало не больше половины.
   Левальд не сумел воспользоваться своими преимуществами, и виной тому был генерал-майор П.А. Румянцев. Когда пруссаки прорвали фронт, будущий фельдмаршал, зная недостаточную решительность своего главнокомандующего и потому не дожидаясь его приказа, во главе полков авангарда пробился через лес, вышел в тыл прусской пехоте и ударил в штыки (см. очерк о П.А. Румянцеве). Это была первая победа, показавшая войскам, что суеверный страх перед «немцем», появившийся в годы правления Анны Иоанновны, напрасен: пруссак так же точно боится русского штыка, как швед или турок.
   Степан Федорович доносил в Санкт-Петербург: «Всепресветлейшая державнейшая великая Государыня императрица и Самодержица Всероссийская, Государыня всемилостивейшая! Божьей споспешествовавшей милостью, управлением всемогущей его десницы и счастьем Вашего Императорского Величества вчера совершенная и славная над гордым неприятелем одержана победа… в сей между местечком Норкитеном, деревнями Гросс-Егерсдорфом и Амелсгофом жестокой акции, какова по признанию чужестранных волонтеров… еще в Европе не бывала…»[9].
   Узнав о победе, Елизавета Петровна повелела внести в фамильный герб Апраксина две перекрещенные пушки. Очевидно, что фельдмаршала ждали большие почести, если бы он решился развить свой успех. Но он не стал преследовать разбитого противника. На военном совете было принято решение из-за отсутствия продовольствия и большого числа заболевших отступить за Неман и расположиться в Курляндии на зимние квартиры. Отступление приобрело беспорядочный и поспешный характер, бросили даже часть обоза и уничтожили много вооружения. В среде рядового состава, терпевшего большие лишения, глухо заговорили об измене главнокомандующего, и, зная его страсть к роскоши, не исключали подкупа со стороны Фридриха.
   Поспешное отступление после блестящей победы вызвало подозрения и в придворных кругах. 28 сентября Апраксин получил указ императрицы сдать армию Фермору и спешно выехать в Нарву. Здесь он был обвинен в государственных преступлениях и арестован. У Елизаветы Петровны, которая только что оправилась от тяжелой болезни, возникло подозрение, что маневры Апраксина объяснялись не столько военно-стратегическими, сколько политическими причинами. А именно: стремлением канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, оказывавшего большое влияние на Апраксина, иметь не в далекой Пруссии, а под рукой военную силу на случай кончины императрицы.
   Степана Федоровича вместе с Бестужевым-Рюминым привлекли к следствию. Часть допросов провел лично глава Тайной канцелярии граф А.И. Шувалов, с которым фельдмаршала связывала близкая дружба, как и с его братом генерал-фельдцейхмейстером П.И. Шуваловым. Этот фактор стал решающим в следствии. Обвинение в государственной измене слабело. Тянувшееся почти год следствие показало, что решение об отступлении Апраксин принял не единолично, а на военном совете с генералитетом. Фермор также свидетельствовал в пользу своего бывшего главнокомандующего, показав, что войска испытывали большой недостаток в людском и конском составе, голодали. Дело, хоть и неспешно, шло к оправданию фельдмаршала, но 6 августа 1758 г. неожиданно, прямо во время допроса сердце не выдержало.
   Рассказывали, что сработал иезуитский план давнего недруга Апраксина – князя Никиты Трубецкого. Именно он, как генерал-прокурор, возглавлял следствие. Поскольку свидетели показывали в пользу опального фельдмаршала, Трубецкой получил от Елизаветы предписание: если и сам фельдмаршал сможет отвести предъявленное обвинение, ему следует объявить монаршее прощение. И вот когда допрос Апраксина подходил к концу, и генерал-прокурору не оставалось иного, как объявить волю императрицы, Никита Юрьевич намеренно зловещим тоном вопросил: «Что ж, господа, приступим к последнему?» Бедный узник решил, что его собираются пытать…
   Похоронен он был как подследственный, без подобающих его чину почестей. «С ним поступили несправедливо, – считал А.А. Керсновский. – Апраксин сделал все, что мог бы сделать на его месте любой начальник средних дарований и способностей, поставленный действительно в невозможное положение и связанный по рукам и ногам Конференцией»[10].
   К слову, второй подследственный, Бестужев-Рюмин, тоже не дождался оправдательного приговора. Будучи осужденным и едва не потеряв – в буквальном смысле – голову, он был лишен всех чинов и сослан в деревню.
   Обвинение в тяжком преступлении тяготело над Апраксиным вплоть до начала 90-х годов XIX в., пока его не снял известный военный историк Д.Ф. Масловский. В капитальном исследовании «Русская армия в Семилетнюю войну» ему удалось неопровержимо доказать, что вины за Апраксиным нет и все его действия были вызваны обстановкой на театре военных действий. Вывод ученого в 1891 г. разделило высшее военное руководство: повелением императора Николая II имя генерал-фельдмаршала С.Ф. Апраксина стал носить 63-й пехотный Углицкий полк.

Князь Михаил Богданович Барклай де Толли (1761–1818)

   «В то время, когда происходила самая жаркая битва в Смоленске, который переходил на глазах наших несколько раз из рук в руки… я увидел Барклая… Какая злость и негодование были у каждого на него в эту минуту за наши постоянные отступления, за смоленский пожар, за разорение наших родных, за то, что он не русский!.. Крики детей, рыдания раздирали нашу душу, и у многих из нас пробилась невольно слеза, и вырвалось не одно проклятие тому, кого мы все считали главным виновником этого бедствия».
   И сегодня, когда без малого двухсотлетний пепел времени покрыл раскаленные угли Отечественной войны 1812 г., нельзя без волнения читать эти воспоминания одного из ее участников И. Жиркевича. А каково было тому, кто, стиснув зубы, стоически сносил эти проклятия в свой адрес, зная, насколько они несправедливы? Неумение современников судить объективно и по справедливости – частый удел великих людей, но немногие убедились в верности этой истины столь сильно, как Михаил Богданович Барклай де Толли.
   От службы под его командованием отказывались самые блестящие полководцы и преданные делу люди. В тяжелейшие дни отхода двух русских армий под Смоленск 29 июля 1812 г. П.И. Багратион писал А.А. Аракчееву: «Воля государя моего: я никак вместе с министром (Барклай де Толли, командуя 1-й Западной армией, одновременно занимал пост военного министра. – Ю.Р.) не могу. Ради Бога пошлите меня куда угодно, хотя полком командовать – в Молдавию или на Кавказ, а здесь быть не могу, и вся главная квартира немцами наполнена, так что русскому жить невозможно…» А после взятия французами Смоленска в новом письме предупреждал, что «министр нерешителен, трус, бестолков, медлителен» и «самым мастерским образом ведет в столицу за собой гостя», т.е. Наполеона.
   Немец, нерешительный, трусливый, изменник… Как много в этих словах о Барклае запальчивости, слепого гнева и элементарной неправды. Начнем с происхождения. Никаким «немцем» он не был: родовые корни связывали его с Шотландией. А родился Михаил в российской провинции – Лифляндской губернии в семье отставного поручика. Княжеский титул получил, уже будучи в зените славы[11]. К вершинам ратной славы пробивался сам, не имея ни состояния, ни влиятельных родственников или покровителей.
   Чины поначалу получал медленно. Поступив на действительную военную службу в 15 лет и в 17 получив первый офицерский чин, следующего – капитанского – он удостоился только через десять лет. Но стоило молодому человеку оказаться в настоящем деле, где главное слово за пулей и штыком, рост по службе пошел куда быстрее: следующего десятилетия хватило, чтобы стать генералом. Не было войны из тех, которые тогда вела Россия – с Турцией (1787–1791), Швецией (1788–1790) и польскими конфедератами (1794), не известной Михаилу Богдановичу по личному участию.
   Крестился огнем он в русско-турецкой войне. Под командованием самого Суворова, проявил завидное мужество при штурме в декабре 1788 г. Очакова, был награжден. А полный успех в бою при штурме Вильно и под Гродно (июль 1794 г.) – с подчиненными он истребил превосходивший силами отряд поляков – командование оценило новым чином подполковника и орденом Св. Георгия 4-й степени. И такого человека потом брались называть трусом?
   Генерал-майору Барклай де Толли (он получил этот чин в 1799 г. за отличное состояние вверенного ему 4-го егерского полка) предстояло доказать командирскую зрелость в войнах с Францией (1805, 1806–1807). Как это ему удалось, свидетельствует орден Св. Георгия 3-й степени за кампанию 1806 г. 14 декабря Барклай, мастерски командуя под Пултуском передовым отрядом, не только отразил атаку маршала Ланна, но и, перейдя в наступление, опрокинул французскую дивизию.
   В январе следующего года ему довелось прикрывать отход русской армии, которой командовал генерал Л.Л. Беннигсен, к Ландсбергу и Прейсиш-Эйлау (территория современной Калининградской области России, а тогда Восточной Пруссии). Михаила Богдановича не смутило четырехкратное превосходство французов. В ходе сражения при Прейсиш-Эйлау 26–27 января 1807 г. он отличился вновь. Был ранен. В Мемеле, куда генерала отправили на излечение, его посетил Александр I. Барклай поделился с августейшим визитером мыслями о том, как следовало бы действовать в случае войны с Наполеоном на земле России – отступать, увлекая врага в наши бескрайние просторы, истощить его там и заставить, подобно Карлу XII, где-нибудь на берегах Волги «найти вторую Полтаву». Ровно через три года они встретятся в Санкт-Петербурге: император и его новый военный министр.
   А пока новоиспеченный генерал-лейтенант Барклай де Толли вступил в командование 6-й пехотной дивизией. Начавшаяся в следующем, 1808 г. война со Швецией позвала его с вверенной дивизией на театр военных действий. Здесь из свершенного Михаилом Богдановичем достоин упоминания 100-верстный переход русских войск по льду Ботнического залива Балтийского моря на территорию Швеции (до этого война шла в пределах Финляндии). Колонна в 3 тысячи человек сосредоточилась у местечка Васы и в ночь на 7 марта выступила через Кваркенский пролив к городку Умео. «Переход был наизатруднительнейшим, – писал позднее полководец. – Солдаты шли по глубокому снегу, часто выше колен… Понесенные в сем походе трудности единственно русскому преодолеть только можно»[12]. 12 марта отряд атаковал Умео и захватил его. Вскоре сюда пришло известие о заключении перемирия.
   Генерал от инфантерии Барклай де Толли был в мае 1809 г. назначен финляндским генерал-губернатором и главнокомандующим расположенными здесь войсками. А спустя чуть более полугода последовало новое назначение – военным министром (вместо Аракчеева).
   Михаил Богданович смотрел, образно говоря, далеко за горизонт. Он предвидел новую войну с Наполеоном и готовился к ней. Уже в первые месяцы пребывания на новом посту он представил царю несколько докладных записок, в которых обосновывал меры по укреплению обороноспособности страны.
   В результате таких усилий численность вооруженных сил Российской империи выросла до 1,3 млн человек – цифры ранее небывалой. Была усовершенствована система набора и обучения рекрутов, на западных границах усиливались старые крепости и создавались новые.
   С деятельностью Барклая на посту военного министра связана еще одна, в высшей степени полезная мера. По его докладу царю с 1810 г. в России стала действовать (кстати, впервые в мире) система военного атташата. Специальные военные агенты прикомандировывались к заграничным посольствам и под прикрытием дипломатического иммунитета вели негласную разведывательную деятельность.
   Главное внимание, разумеется, было уделено Франции. Сюда направили одного из талантливейших русских разведчиков полковника (в будущем – генерала от кавалерии, военного министра и председателя Государственного совета) А.И. Чернышева. В течение полутора лет доставлял он в Санкт-Петербург важнейшую информацию о военных приготовлениях Наполеона. Русской разведке удалось сделать своим осведомителем даже бывшего министра иностранных дел Франции Ш.М. Талейрана, так что планы Бонапарта относительно нашего Отечества не были для русского правительства тайной.
   Но как конкретно действовать в случае нападения французов? Предложения были разными. Генерал Беннигсен, относившийся к разряду «горячих голов», предлагал, например, напасть первыми, атаковав французские части на территории Герцогства Варшавского и Восточной Пруссии. На подобный опрометчивый шаг русского командования, кстати, весьма надеялся Наполеон, готовивший таким образом ловушку. И в том, что его надежды не сбылись, велика роль Барклая де Толли. Именно он, став военным министром, усиленно развивал перед царем идеи, которые собеседники впервые обсудили в лазарете Мемеля: вести вначале оборонительную войну, изматывая противника, избегая генерального сражения, при этом прикрывая все три стратегических направления – на Санкт-Петербург, Москву и Киев.
   Царь принял эту стратегию. Соответственно ей в западных приграничных районах были размещены западные армии: 1-я (главнокомандующий – Барклай де Толли) – между Вильно и верхним течением реки Неман, 2-я (П.И. Багратион) – южнее, с интервалом в 100 км, 3-я (А.П. Тормасов) – еще южнее, на Волыни, в районе Луцка.
   12 июня 1812 г. 600-тысячная «великая армия» Наполеона начала переправу через Неман. Барклай, верный намеченной заранее стратегии, отвел свои войска из Вильно на север, к местечку Свенцяны, а затем к Дрисскому лагерю. Наполеон направил для преследования свои лучшие части – кавалерию Мюрата и пехоту Удино и Нея. Безусловно, 1-я Западная армия представлялась французскому императору, стремившемуся сразу же к решительному сражению, наиболее лакомым куском: разгромив ее (120 тысяч солдат при 550 пушках), он больше чем наполовину сокращал численность всех русских войск. Но Барклай, используя несогласованность французских генералов, методично и организованно отводил войска. Задержка в Дрисском лагере, устроенном столь неудачно, что он становился настоящей ловушкой, грозила поражением, и главнокомандующий 1-й Западной армией двинулся в Полоцк, а затем к югу в Витебск, стремясь к соединению со 2-й армией Багратиона. Он хорошо помнил слова Александра I во время их последней встречи: «Поручаю вам мою армию. Не забывайте, что у меня нет другой, и пусть эта мысль никогда вас не покидает».
   К 13 июля Мюрат догнал преследуемых у деревни Островно. Двухдневный бой не дал французам преимущества. Наполеоновский маршал ожидал подкреплений, чтобы наверняка покончить с упрямцами. Но не тут-то было! Бивуачные костры в русском лагере, поддерживаемые специально оставленными солдатами, продолжали гореть всю ночь, притупляя внимание французов, но вокруг огня уже никого не было: под покровом темноты Барклай увел армию к Смоленску. 20 июля войска вошли в древний российский город пусть и утомленные (за спиной с 12 июня осталось более 500 километров), но вдохновляемые надеждой наконец-то по-настоящему ударить по врагу.
   Не следует преуменьшать полководческий гений Наполеона. Он с первых дней войны воспользовался 100-километровым разрывом между 1-й и 2-й армиями и, вводя в него войска, словно клином пытался рассечь отходящих, чтобы разгромить их по частям. Но ему достались достойные противники. Багратион, как и Барклай, получив приказ императора идти на соединение, не лез, что называется, напролом, а изобретательно маневрировал. Вступая в бой, не ввязывался в него намертво и стремился оторваться от французов. 22 июля две русские армии, наконец, соединились в районе Смоленска. Главная задача – сохранить войска, не распылить их в приграничных сражениях – была решена.
   Но что следовало делать дальше? Как и прежде отступать? В армии, однако, все чаще звучал вопрос: доколе? Центральным он оказался и на военном совете в Смоленске, состоявшемся 6 августа. Багратион горячо, даже яростно ратовал за переход в наступление. Барклай, вступивший в командование обеими соединившимися армиями, стоял за дальнейший отход, но остался в меньшинстве. Тем не менее, он нашел в себе мужество, чтобы провести в жизнь свой замысел.
   Смоленское сражение (4–6 августа), вопреки желанию Багратиона и других «горячих голов», как, впрочем, и Наполеона, не стало генеральным. После жарких боев и стычек в окрестностях города и под его стенами, в которых французы потеряли только убитыми 20 тысяч человек, а русские вдвое меньше, Барклай приказал отходить…
   Принимая стратегически верное решение, Михаил Богданович одновременно предвосхитил свою отставку. Влияние на царя тех, кто требовал убрать «немца» – генералов П.И. Багратиона, Л.Л. Беннигсена, А.П. Ермолова, брата царя великого князя Константина, было слишком велико. Новым главнокомандующим всей русской армией 17 августа стал М.И. Кутузов, которого Александр I был вынужден назначить, невзирая на давнюю неприязнь к полководцу. Барклай же, жестоко страдая от двусмысленного положения, накануне Бородинского сражения 24 августа направил императору письмо, в котором просил увольнения от службы: «Я не нахожу выражений, чтобы описать ту глубокую скорбь, которая точит мое сердце, когда я нахожусь вынужденным оставить армию, с которой я хотел и жить и умереть. Если бы не болезненное мое состояние, то усталость и нравственные тревоги должны меня принудить к этому…»

   А.Адам. На бородинском поле вечером 5 сентября. 1830

   В.В. Верещагин. Конец Бородинского боя. 1899–1900

   Но с отставкой пришлось повременить. При Бородино генерал руководил действиями центра и правого крыла русской армии и руководил блистательно. «Среди ужасов и смерти, – писал о нем Д.Н. Бантыш-Каменский, – удивлял всех своим хладнокровием, присутствием духа… Когда Наполеон с главными силами устремился на центр, то счел за нужное подкрепить оный последними резервами, лично вел войска, ехал впереди них в полном генеральском мундире»[13]. Под ним было убито и ранено пять лошадей. Уцелели немногие из его адъютантов, но самого Барклая смерть не коснулась даже крылом, хотя, как позднее он признавался императору, жизнь тяготила его, и гибелью на поле брани он надеялся примириться с укорявшей его Россией.
   В день Бородина такое примирение состоялось. Его закрепила и высокая награда – орден Св. Георгия 2-й степени. Это обстоятельство, тем не менее, не размягчило дух Барклая, его привычку руководствоваться только собственной убежденностью и не поддаваться слепо чужому мнению. 1 сентября на знаменитом военном совете в Филях он, по-прежнему считая первоочередной задачей сохранение армии, твердо высказался за оставление Москвы без боя (см. очерк о М.И. Кутузове). Как же его поведение было созвучно девизу фамильного княжеского герба – «Верность и терпение»!
   На этом его участие в событиях собственно Отечественной войны завершилось: из-за болезни и тяжелого морального состояния генерал покинул театр военных действий. Было удовлетворено и его прошение об отставке с поста военного министра. Но, вопреки расхожему мнению, Барклай де Толли не ушел после этого в тень. Он еще немало послужил России, и боль нанесенной ему несправедливой обиды постепенно растаяла.
   В феврале следующего, 1813 г., в ходе заграничного похода русской армии он вступил в командование 3-й армией, а после смерти Кутузова – объединенной русско-прусской армией. Победы вверенных ему войск и высокие награды не заставили себя ждать: за отличия в сражении при Буцене (8–9 мая) – орден Св. Андрея Первозванного, за победу при Кульме (18 августа) – орден Св. Георгия 1-й степени, за победу в Лейпцигской битве (4–6 октября) – графское достоинство, за взятие Парижа (18 марта 1814 г.) – чин генерал-фельдмаршала. В августе 1815 г. Барклай де Толли был возведен в княжеское достоинство. Позднее, через несколько лет после его кончины, император Николай I повелел присвоить его имя карабинерному полку, оставшемуся в анналах русской армии, как 4-й гренадерский Несвижский генерал-фельдмаршала князя Барклая де Толли полк.
   Полководец обладал почти всеми чинами, орденами и достоинствами Российской империи. Но чувствовал ли себя триумфатором? Вероятно, нет, ибо непосильным оказался груз перенесенных им нравственных страданий и напрасных обид, которые явно ускорили его кончину. Его образ в высшей степени соблазнителен для творческого вдохновения писателей, поэтов, драматургов. В стихотворении «Полководец» А.С. Пушкин признавался, что в знаменитой Военной галерее Зимнего дворца среди портретов героев войны двенадцатого года больше всего его влечет портрет именно Барклая:
О, вождь несчастливый! Суров был жребий твой:
Все в жертву ты принес земле тебе чужой.
Непроницаемый для взгляда черни дикой,
В молчанье шел один ты с мыслию великой,
И в имени твоем звук чуждый не взлюбя,
Своими криками преследуя тебя,
Народ, таинственно спасаемый тобою,
Ругался над твоей священной сединою.

   Отвечая на обвинения иных ультрапатриотов, увидевших в этом стихотворении попытку оскорбить чувство национальной гордости и унизить память о Кутузове, Пушкин восклицал: «Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая де Толли потому, что Кутузов велик?.. Барклай, не внушающий доверенности войску, ему подвластному, окруженный враждой, язвимый злоречием, но убежденный в самом себе, молча идущий к сокровенной цели и уступающий власть, не успев оправдать себя перед глазами России, останется навсегда в истории высоко поэтическим лицом»[14].
   Остается добавить, что время расставило все по своим местам: благодарные потомки помнят своего национального героя. Михаилу Богдановичу установлены памятники в Москве (у музея «Кутузовская изба») и в Санкт-Петербурге (у Казанского собора).

Князь Александр Иванович Барятинский (1815–1879)

   В такую ситуацию в 1850 г. попал и Александр Барятинский. Но тут выяснилось, что ему не занимать мужества не только на поле брани, но и в житейских ситуациях. Князь решительно отверг задуманный в придворных кругах план женить его на М.В. Столыпиной, хотя и знал о возможном недовольстве Николая I, которое, кстати, не замедлило последовать. А чтобы не ввергать будущих претенденток в искушение выйти за богатого жениха, Александр Иванович, будучи старшим в роде, передал свой майорат, т. е. право на наследование, младшему брату и перестал поддерживать светские знакомства.
   Всего себя он посвятил изучению вопроса, беспокоившего его уже полтора десятка лет, с тех пор, как он впервые оказался на Кавказе: как, наконец, установить мир в этом полюбившемся ему крае? Немногих отличает такая вот целеустремленность, но без нее, как показывает жизнь, редко удается достичь чего-то по-настоящему стоящего. Барятинскому удалось: забегая вперед, скажем, что именно ему, ставшему через несколько лет наместником на Кавказе, в первую очередь принадлежит заслуга водворения мира в этой «жемчужине» России.
   К заветной цели стать профессиональным военным Александру пришлось идти через тернии: отец считал, что дал сыну прекрасное домашнее образование вовсе не для того, чтобы тот стал военным. Только благодаря поддержке императрицы Александры Федоровны 16-летнему юноше удалось добиться зачисления юнкером в Кавалергардский полк, а по окончании школы гвардейских подпрапорщиков (позднее – Николаевское кавалерийское училище) стать корнетом лейб-Кирасирского полка. Правда, поначалу, то ли отдавая дань молодечеству, то ли в силу традиций тогдашней «золотой молодежи», новоиспеченный кирасир все больше «гусарил», да так, что на это обратил внимание сам Николай I.
   …В биографиях советских людей разных поколений были Испания, Китай, Египет, Вьетнам, Афганистан. Похожую «школу характеров» – Кавказ проходила и молодежь XIX в., современники Барятинского. Здесь из молодого повесы быстро сформировался настоящий боевой офицер, отличавшийся к тому же глубоким интересом к истории и географии края, обычаям и традициям населявших его народов. Как пригодились ему плоды такой пытливости в дальнейшем!
   Служба Барятинского на Кавказе началась с участия в экспедиции генерала А.А. Вельяминова за Кубань. 21 сентября 1835 г. лихая атака в пики на горцев позволила вверенному ему авангарду опрокинуть и рассеять неприятеля. При этом сам командир получил тяжелое пулевое ранение в бок и чуть не попал в плен.
   Вернувшийся для лечения в столицу Барятинский был назначен состоять при наследнике цесаревиче Александре Николаевиче, а через несколько лет – непосредственно его адъютантом. У иного бы дух захватило от перспектив: обширный круг светских знакомств, близость к царской фамилии позволяли быстро и безопасно – главное тут не поскользнуться на паркете во время очередного бала да не промахнуться, участвуя в одной из многочисленных великосветских интриг – расти по служебной лестнице. Александр Иванович чувствовал иное призвание: в 1845 г. он испросил новую командировку на Кавказ, где уже в чине полковника вступил в командование батальоном в составе Кабардинского полка.
   Череда стычек и боев Кавказской войны, сотрясавших регион, сопровождалась немалыми жертвами с обеих сторон. К моменту прибытия Барятинского русское командование все чаще стало прибегать к карательным экспедициям. Наиболее значительное дело, в котором довелось участвовать молодому офицеру, это – Даргинская экспедиция 1845 г. главнокомандующего отдельным Кавказским корпусом князя М.С. Воронцова против Шамиля. Полтора века минуло с тех дней, но названия многих упоминаемых ниже населенных пунктов хорошо известны современному читателю по газетной хронике чеченских событий 1995–1996 и 1999–2000 гг. Занятие Теренгульской позиции, аулов Бурунтай, Гоцатль и Анди, сражение на Андийских высотах, где регулярным войскам пришлось брать приступом укрепления горцев, штурм
   Дарго, двухдневный бой при отступлении у Шаухаль-Берды – везде довелось отличиться Барятинскому, получившему при этом два огнестрельных ранения (см. очерк о М.С. Воронцове).

   Князь А.И. Барятинский Автолитография В.Ф. Тимма

   М.Ю. Лермонтов и Г.Г. Гагарин. Эпизод сражения при Валерике. 11 июля 1840 г.

   «Из главных виновников в столь блестящем успехе оружия нашего, – подводил итог экспедиции главнокомандующий Воронцов, – полковника кн. Барятинского я считаю в полной мере достойным ордена Святого Георгия 4-й степени: он шел впереди храбрейших и подавал собою пример мужества и неустрашимости в деле, которое в летописях Кавказа всегда будет славным».
   Александру Ивановичу, видно, на роду было написано все время воевать. Даже в ходе заграничного отпуска, взятого для излечения. Узнав, что Барятинский следует через Варшаву, наместник Польши И.И. Паскевич-Эриванский задержал его и привлек к подавлению очередного мятежа. Во главе отряда из 500 казаков «с отличной ревностью, деятельностью и мужеством, не справляясь с числом мятежников, с необыкновенной быстротой преследовал все их войско, сформировавшееся в Краковском округе, и отбросил оное в прусские границы», – доносил после этого его непосредственный начальник[15].
   С Кавказом он до конца карьеры был, по сути, неразлучен, исключая разве что довольно непродолжительное пребывание в столице и заграничные поездки на курорт. Уже в 1847 г. он вновь возвратился в регион командиром Кабардинского полка. За три года прослыл начальником строгим, в требованиях дисциплины даже беспощадным, но чрезвычайно заботливым о подчиненных, входящим во все мелочи полкового хозяйства. При нем какие бы то ни было злоупотребления интендантов оказывались просто невозможными. А вот в свой карман Барятинский для интересов службы нередко заглядывал. Так, за счет собственных средств закупил во Франции и перевооружил полк современными по тому времени двуствольными штуцерами. Льежские штуцера, в отличие от уже имевшихся на вооружении, позволяли вести огонь как пулей, так и картечью, и были оснащены штыками. Это давало охотникам Кабардинского полка ощутимые преимущества перед горцами, вооруженными винтовкой и саблей. Не случайно команда кабардинцев-охотников считалась лучшей на Кавказе.
   Умножил Барятинский за это время и личный послужной список. В дополнение к нескольким орденам он за отличия при атаке укрепленного лагеря горцев на реке Кара-Койсу 23 июня 1848 г. был произведен в генерал-майоры и удостоен зачисления в свиту его императорского величества.
   В 1850 г., как уже знает читатель, Александр Иванович прогневал государя, отказавшись жениться против собственной воли. Очевидно, не очень при этом расстроился, зная, что дальше фронта, то бишь Кавказа, не пошлют. А именно этого он больше всего желал. И впрямь уже в мае ему было приказано сопровождать в Тифлис наследника-цесаревича. В конце того же года Барятинский стал командиром Кавказской гренадерской бригады, а весной следующего, 1851 г., – начальником левого фланга Кавказской линии. Все это время (до 1853 г.) полководец провел в Чечне, «настойчиво и систематически подчиняя ее русскому владычеству». В истории военного искусства остались его решительные действия против Шамиля у села Воздвиженское, при взятии с боем Шалинских укреплений, блестящая атака неприятельской позиции на Мичике и штурм аула Хан-Кале.
   Все более явственно вырисовывалась оригинальная тактика действий Барятинского, позволявшая решать сложные задачи с минимальными потерями: широкое ведение разведки, использование скрытых обходов. Он широко применял рубку просек, которые открывали войскам простор для маневренных действий между опорными крепостями. Новым словом была тесная координация действий различных войсковых подразделений и милиции.
   И вот что еще важно: в отличие от многих столичных сановников, Александр Иванович понимал, что одной только военной силой Кавказ не замирить, поэтому немало сил положил на административно-хозяйственное переустройство края. На захваченной территории прокладывались дороги и просеки, в поддержку центральной власти на местах создавались органы военно-народного управления с учетом традиций горских народов. Хасав-Юрт, где дислоцировался Кабардинский полк, быстро стал расти и притягивать к себе всех, кто не желал присоединяться к Шамилю. Барятинский умело использовал традиционное право народов этих мест, противопоставляя его нормам шариата, без крайней необходимости не нарушал местные обычаи, щадил самолюбие горцев.
   Возведенный в чин генерал-лейтенанта Барятинский в 1853 г. с согласия Воронцова был назначен на должность начальника штаба отдельного Кавказского корпуса. Открывалось, таким образом, широкое поле деятельности, чего давно жаждал полководец.
   Борьбу с Шамилем, однако, пришлось временно свернуть из-за начавшейся Крымской войны. Барятинский был командирован в Александропольский отряд князя В.О. Бебутова и принял активное участие в сражении у селения Кюрюк-Дара, решившего судьбу всей кампании в Закавказье. 6 июля 1854 г. 18-тысячный русский отряд наголову разгромил 40-тысячную (по другим подсчетам, 60-тысячную) армию турок. Обрадованный Николай I наградил Бебутова орденом Св. Андрея Первозванного (несмотря на то, что он имел чин только генерал-лейтенанта), а Барятинского – Св. Георгия 3-й степени.
   Не поладив с генералом Н.Н. Муравьевым, заменившим умершего Воронцова, Александр Иванович уехал в Санкт-Петербург. Но, оказалось, только для того, чтобы в октябре 1856 г., будучи произведенным в генералы от инфантерии, вернуться в качестве главнокомандующего отдельным Кавказским корпусом (позднее – армией) и наместником его императорского величества на Кавказе. Он обратился к подчиненным с по-суворовски лаконичным приказом: «Воины Кавказа! Смотря на вас и дивясь вам, я вырос и возмужал. От вас и ради вас я осчастливлен назначением быть вождем вашим, и трудиться буду, чтобы оправдать такую милость, счастье и великую для меня честь». За энергичным приказом последовала столь же энергичная целеустремленная деятельность, позволившая в три года прекратить, наконец, длившуюся более полувека войну.
   Барятинский проявил поистине государственный подход к делу, которого, к слову сказать, так недостает многим нашим современникам – военным и госчиновникам, взявшимся в посткоммунистическую эпоху решать проблемы Чечни. Скорейшее замирение на Кавказе требовалось самым настоятельным образом, ибо благоприятную почву находила здесь антирусская пропаганда Англии, Турции, Персии. Кроме того, война лежала огромным бременем на казне и не позволяла включить этот богатейший регион в хозяйственный и культурный процесс в рамках всей империи.
   Чтобы быстро завершить боевые действия, был разработан план, предусматривавший решительное наступление на горцев, которые сосредоточились в восточных районах Чечни и Дагестана, с одновременным затягиванием уже существовавшей блокадной петли. С этой целью генерал Н.Н. Евдокимов, ставший теперь начальником левого крыла, должен был нанести удар по Шамилю в Чечне и отсюда проникнуть в Дагестан. Со стороны Лезгинской линии предполагалось постоянно и систематически ослаблять горцев разорением непокорных аулов, препятствуя оказанию помощи Шамилю с их стороны. Действия в Западной Чечне пока признавались второстепенными.
   С завершением Крымской войны на Кавказе была сосредоточена 220-тысячная армия. Все ее генералы, начиная с Барятинского и начальника главного штаба Кавказской армии (в нее был преобразован отдельный Кавказский корпус) Д.А. Милютина, имели опыт горной войны, научились использовать численный перевес и превосходство современного стрелкового оружия. По указанию нового наместника воевали не только штыком, но и топором: рубили просеки, повышавшие маневренность войск, защищали их новыми крепостями. Барятинский нашел и еще один важный резерв: не останавливаясь перед подкупом, он повел дружелюбную политику в отношении мирных горцев, укрепляя тем самым свои позиции и ослабляя противника.
   «Шамиля, – писал современник, – всегда сопровождал палач, а Барятинского – казначей, который тут же награждал отличившихся главарей и предводителей золотом и драгоценными камнями». В результате сочетания силовых и дипломатических средств давления на противника русским к 1859 г. удалось подчинить всю равнинную Чечню и восток Дагестана.
   Напрасно взывал к уставшим от войны чеченцам Шамиль. С взятием 1 апреля 1857 г. его горной резиденции аула Ведено от некогда обширного имамата осталось лишь несколько районов горного Дагестана.
   Чувствуя, что борьба вступает в решающую фазу, Барятинский выехал непосредственно к войскам. Вместе с начальником штаба – будущим фельдмаршалом Милютиным он подготовил мощную наступательную операцию против последнего прибежища имама. Финал трагедии разыгрался в августе 1859 г. у дагестанского аула Гуниб. Скала, где он был расположен, представляла из себя природную крепость, к тому же укрепленную по всем правилам военной фортификации. И тем не менее отряд из 400 человек, которым располагал имам, конечно, не мог сдержать подавляющую силу царских войск. 18 августа Барятинский предложил Шамилю сдаться, обещая отпустить его в Мекку с теми, кого пожелает взять с собой. Имам отказался, не поверив в искренность русского полководца, и с вызовом заявил: «У меня есть еще в руке шашка – приди и возьми ее!».
   Тогда рано утром 25 августа начался решительный штурм. В самый разгар боя, когда осажденных осталось не более 40 человек, и они готовились подороже продать жизнь, огонь неожиданно прекратился: Барятинский вновь предложил почетную сдачу. Шамиль был убежден в коварстве «неверных», но отказ сыновей от дальнейшего сопротивления и уговоры соратников не подвергать гибели женщин и детей сломили старика.

   Горшельт. Представление плененного Шамиля князю А.И. Барятинскому 25 августа 1859 г. под Ведено.

   А то, что затем произошло, не укладывалось ни в какие прежние представления имама о многолетнем противнике. Завидев ожидавшего его Барятинского, Шамиль готов был услышать в ответ на предыдущий отказ от капитуляции: «А что, донгуз (свинья), где твоя шашка, которую ты предлагал мне взять самому?» – и тут же заколоть себя, тем избегая позора. Но к великому изумлению ему были оказаны почести, подобающие главе государства, пусть и побежденного. А с Барятинским его потом надолго связала личная дружба.
   О завершении войны наместник на Кавказе объявил лаконичным приказом 22 августа 1859 г.: «Воины Кавказа! В день моего приезда в край я призывал вас к стяжанию великой славы Государю, и вы исполнили надежду мою… Шамиль взят – поздравляю Кавказскую армию»[16].
   Александр II по достоинству наградил полководца: к ордену Св. Георгия 2-й степени за успехи в Дагестане добавились орден Св. Андрея Первозванного за Гуниб, назначение шефом Кабардинского полка и, наконец, производство в генерал-фельдмаршалы. Войска встретили эту новость ликованием, не без оснований считая ее «наградой всему Кавказу».
   За тот короткий срок, в течение которого расстроенное здоровье еще позволило Барятинскому заниматься военно-административными и хозяйственными преобразованиями края, им было сделано немало. Из бывших Черноморского и Линейного казачьих войск были образованы Кубанское и Терское войска, сформированы Дагестанский конно-иррегулярный полк и Дагестанская постоянная милиция. На Кубани заложен ряд новых укреплений и станиц, открыты Сухумская и Константиновская морские станции, учреждены военные училища. На карте империи появилась Бакинская губерния.
   Планов строилось еще больше, но уже в 1862 г. Барятинский вынужден был просить государя об отставке по болезни. Сохранив за собой членство в Государственном совете, Александр Иванович жил потом у себя в имении в Варшавской губернии и оставался как бы в тени. Появляться на людях заставляла его только очередная опасность для России извне.
   Так, накануне русско-турецкой войны 1877–1878 гг. возникла мысль о назначении его главнокомандующим. Она, правда, не была реализована. Но с окончанием войны, будучи недовольным решениями Берлинского конгресса, унижавшими Россию, фельдмаршал уже сам предложил свои услуги в предвидении возможных международных осложнений. С его участием в Петербурге даже обсуждался план предполагаемых военных действий.
   Нельзя умолчать еще об одной странице в биографии князя. Когда в 60-е годы под руководством военного министра Д.А. Милютина, его бывшего подчиненного, развернулись военные реформы, Александр Иванович выступил резким противником (см. очерк о Д.А. Милютине). Военачальники разошлись во взглядах на пути реформирования: А.И. Барятинский считал наиболее подходящим прусский вариант, при котором руководство армии формально принадлежало императору, а фактически – начальнику Генштаба. Однако национальная традиция, испытанная десятилетиями, ратовала за концентрацию всей полноты управления военной организацией государства в руках военного министра. И последующая история подтвердила правоту Милютина.
   Земной путь Барятинского пресекся в марте 1879 г. Три дня по указу императора российская армия носила траур по своему фельдмаршалу «в ознаменование памяти к доблестным заслугам его престолу и отечеству». 80-му пехотному Кабардинскому полку было дано имя князя Барятинского, и сам Александр II принял на себя звание шефа полка.
   При всей скромности и величии души наш герой вовсе не был склонен приуменьшать свою роль в истории. Когда 25 августа 1859 г. закончился штурм Гуниба, и на склоне горы показался спускающийся к своим победителям Шамиль, Барятинский, как вспоминал Милютин, сказал ему: «Знаете ли, Дмитрий Алексеевич, о чем думал я теперь? Я вообразил себе, как со временем, лет чрез 50, чрез 100, будет представляться то, что произошло сегодня; какой это богатый сюжет для исторического романа, для драмы, даже для оперы! Нас всех выведут на сцену, в блестящих костюмах; я буду, конечно, главным героем пьесы, – первый тенор, в латах, в золотой каске с красным плюмажем; вы будете моим наперсником, вторым тенором; Шамиль – basso profundo (глубокий бас. – Ю.Р.)…»[17]. Сказано вроде бы в шутку, но, представляется, в этих словах был затаен большой смысл.

Граф Федор Федорович Берг (1790–1874)

   Неман еще нес по волнам бревна, солому, разбитые обозные ящики и прочие следы переправы наполеоновской армады, вторгшейся в Россию, а по дороге из Вильно в Ковно босой, с котомкой за плечами и сапогами на палке споро шагал невысокий юноша. Федор Берг, слушатель университета в Дерпте (так тогда назывался Таллин), сорвался с места, лишь только стало известно о наступлении французов. Денег, правда, было в обрез (Берг происходил из небогатой дворянской семьи Лифляндской губернии), хватило их лишь до Вильно, и дальнейший путь преодолевался уже пешком.
   В Ковно юношу определили в Калужский пехотный полк. Его репутация прекрасно образованного, со знанием нескольких иностранных языков, человека очень скоро сыграла свою роль: юнкером он был прикомандирован к квартирмейстерской части. За отличия в боях при Далленкирхене в июле 1812 г. Берг был произведен в офицерский чин и вскоре переведен в свиту его императорского величества по квартирмейстерской части.
   В ходе заграничного похода в составе партизанских формирований участвовал в занятии Кенигсберга и Берлина, во вступлении в Гамбург. Полтора десятка сражений записал Федор Федорович на свой боевой счет, пока русские войска наступали на Дрезден, а затем Лейпциг и преследовали противника до Рейна. Переведенный в Гвардейский генеральный штаб, он находился в действующей армии вплоть до вступления союзных войск в Париж, был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость» и орденом Св. Анны 2-й степени.
   В 1820 г. Берг был произведен в полковники, но вскоре на два с половиной года оказался оторванным от военной карьеры, будучи направлен в Европу на дипломатическую службу: он состоял при российских посольствах в Мюнхене, Риме и Неаполе.
   Его всесторонняя подготовка была востребована, когда в 1822 г. Федор Федорович вернулся в военное ведомство. Зачисленный в квартирмейстерскую часть, он на три года был командирован в Среднюю Азию. Здесь он не только уничтожил шайки киргиз-кайсаков, наносившие вред торговле с Дальним Востоком, но и провел картографирование района между Аральским и Каспийским морями и впервые составил военно-топографическое описание Аральского моря.
   Открытие военных действий в начавшейся русско-турецкой войне 1828–1829 гг. Берг встретил генерал-майором генерального штаба, зачисленным в свиту его императорского величества. В качестве генерал-квартирмейстера 2-й армии он деятельно участвовал в сражениях за Браилов, Шумлу и Силистрию. Одновременно руководил топографическими съемками отдельных районов театра военных действий – северо-восточной части Болгарии, Румынии, Балканских гор. За эту кампанию генерал был удостоен трех орденов, в том числе – Св. Георгия 3-й степени.
   Следующим театром стала для него Польша, где в 1830 г. вспыхнуло национальное восстание. Варшавское герцогство, присоединенное к России в 1815 г. по решению Венского конгресса, вместе с литовскими областями составило Царство Польское, которое имело свою конституцию, национальную администрацию, армию, денежную систему. Тем не менее, польское дворянство не было удовлетворено существующим положением и преследовало цель восстановить государственную самостоятельность Польши в границах 1772 г., т. е. до ее первого раздела.
   Антироссийскую направленность польского национального движения поддерживали Франция и другие западные страны. Именно к ним обращался А.С. Пушкин в знаменитом «Клеветникам России»:
Оставьте: это спор славян между собою,
Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,
Вопрос, которого не разрешите вы.
Уже давно между собою
Враждуют эти племена;
Не раз клонилась под грозою
То их, то наша сторона.
Кто устоит в неравном споре:
Кичливый лях иль верный росс?
Славянские ль ручьи сольются в русском море?
Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

   Во избежание вмешательства в польский вопрос внешних сил, Петербург стремился разрешить его в короткий срок. Между тем польская армия представляла собой, безусловно, равноценного противника, поскольку имела регулярные части общей численностью до 130 тысяч человек, солидную подготовку и опытных, воспитанных в наполеоновской армии командиров. Она к тому же была воодушевлена патриотическими чувствами. Русские ощутили ожесточенное сопротивление поляков с первых же боевых столкновений.
   В некоторых из них Берг смог отличиться. 10 мая 1831 г. в бою при Нуре Федор Федорович, командуя тремя кирасирскими полками – Стародубовским, Военного ордена и Новгородским, решительно атаковал повстанцев. Историк назвал эту атаку «безумно смелой»[18]. Столь же высоко оценивались и действия Берга в сражении при Остроленке, когда руководимые им Екатеринославский гренадерский и 3-й карабинерный полки под сильным картечным огнем форсировали Нарев и в течение десяти часов удерживали захваченную позицию, отразив при этом шесть неприятельских атак. Вершиной его участия в польской кампании стало взятие Варшавы 26 августа, в годовщину Бородинского сражения.
   Отличившемуся – награда: Берг был назначен к императору генерал-адъютантом, получил чин генерал-лейтенанта и орден Св. Анны 1-й степени, а также был назначен генерал-квартирмейстером действующей армии при главнокомандующем генерал-фельдмаршале И.Ф. Паскевиче-Эриванском.
   В 1843 г., получив чин генерала от инфантерии, Берг вступил в должность генерал-квартирмейстера (т. е. фактического главы) Главного штаба. За пять лет, в течение которых он исполнял ее, удалось сделать немало: пополнить штаб квалифицированными специалистами, улучшить содержание офицерского корпуса, осуществить важнейшую работу по военно-статистическому описанию губерний. Им предпринято и частично выполнено составление военно-топографической трехверстной карты России.
   «Быстрый, проницательный взгляд, никогда не отдыхавший язык, постоянно жестикулирующие руки свидетельствовали о внутреннем огне. Слова лились каскадом, и новые мысли и планы возникали ежеминутно. Работоспособностью Берг обладал невероятной», – так отзывался о нем современник[19].
   В 1849 г. Федор Федорович в связи с походом русской армии под командованием И.Ф. Паскевича в Венгрию, предпринятом для подавления восстания против австрийской короны, в течение восьми месяцев состоял при императоре Австрии (см. очерк о И.Ф. Паскевиче). Вероятно, ему удалось исполнить свою дипломатическую миссию как следует, коль скоро он был награжден золотой шпагой, украшенной алмазами, с надписью «За поход в Венгрию в 1849 году». С другой стороны, генерал был заподозрен – и не без основания – в том, что исподволь поддерживал интриги австрийцев против русского главнокомандующего. В результате вплоть до начала Крымской войны его отодвинули в тень.
   В 1854 г. Берг был назначен командующим войсками в Эстляндии. В следующем году стал финляндским генерал-губернатором и командующим войсками, дислоцированными в крае. Его усилия были вознаграждены орденом Св. Андрея Первозванного с мечами и возведением в графское достоинство.
   В марте 1863 г. в разгар польского национального восстания Ф.Ф. Берг был назначен помощником великого князя Константина Николаевича – наместника Царства Польского и главнокомандующего войсками. Брат императора в Варшаве был явно «не на высоте», это заметил даже министр внутренних дел П.А. Валуев. И прибавлял при этом: «Положение дел в Царстве Польском нетерпимо. Великий князь явно в руках предателей, или под влиянием страха за свою особу, или, что еще было бы хуже, под влиянием расчетов на возможность отделения Польши под его скипетр».
   Обстановка в Польше и приграничных районах, прежде всего в Западном крае, становилась критической. Нужны были энергичные меры для исправления положения. 30 лет назад молодой офицер Берг здесь же, в Польше, с жаром участвовал в подавлении такого же восстания, но теперь его физические силы были уже не те. Тем не менее, когда в августе великий князь Константин был отозван Александром II в Петербург, 70-летнему Бергу пришлось взять на себя полномочия и ответственность наместника и главнокомандующего. После увольнения начальника гражданского управления маркиза А. Велепольского в руках Берга сосредоточилась вся власть в Царстве Польском. Выбор средств подавления восстания у него был небольшой – реформы или репрессии.
   В этом отношении наместник выступил союзником виленского губернатора и командующего войсками Виленского военного округа генерала М.Н. Муравьева, получившего от современников «почетную» приставку к фамилии – «вешатель». К началу 1865 г. восстание в Царстве Польском, как и мятеж в Западном крае, были подавлены окончательно. Из 50 тысяч человек, участвовавших в борьбе с оружием в руках, погибло 20 тысяч, 18 – было сослано, 7 – эмигрировало[20]. Год спустя Царство Польское было лишено остатков автономии и трансформировано в Привисленский край.
   Следует особо обратить внимание, что репрессивные меры по отношению к полякам осуждало в России далеко не все общество. Например, выразителем взглядов ее так называемой консервативной части выступил Ф.И. Тютчев. На отказ петербургского генерал-губернатора А.А. Суворова, внука великого полководца, подписать приветственный адрес М.Н. Муравьеву, он откликнулся следующими стихами:
Гуманный внук воинственного деда,
Простите нам, наш симпатичный князь,
Что русского честим мы людоеда,
Мы, русские, Европы не спросясь!..

Как извинить пред вами эту смелость?
Как оправдать сочувствие к тому,
Кто отстоял и спас России целость,
Всем жертвуя призванью своему, —

<…>

Кто, избранный для всех крамол мишенью,
Стал и стоит, спокоен, невредим,
Назло врагам, их лжи и озлобленью,
Назло, увы, и пошлостям родным.

   Подобные оценки, безусловно, разделял Александр II. В 1865 г. Муравьев был награжден орденом Св. Андрея Первозванного и возведен в графы.
   Что касается Берга, то, учитывая его заслуги в умиротворении Польши, император пожаловал ему чин генерал-фельдмаршала. Военачальник был введен в состав Государственного совета, стал почетным президентом Николаевской военной академии Генерального штаба. Кроме этого, генерал-фельдмаршал Берг стал шефом четырех полков, в том числе 10-го пехотного Новоингерманландского, носившего его имя. Правда, преклонный возраст позволял выполнять все эти обязанности лишь номинально. Хотя надо отдать должное фельдмаршалу: до самой кончины, последовавшей в 1874 г., он сохранял большую подвижность и работоспособность.

Граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (1693–1766)

   Впервые будущий канцлер оказался за границей в 15-летнем возрасте. В 1708 г. вместе с такими же дворянскими недорослями повелением Петра I он был направлен на учебу в Копенгаген и Берлин. Завершив курс, путешествовал по Европе, совершенствовал знание языков и вникал в извивы европейской политики, после чего в 1712 г. был определен на дипломатическую службу.
   Его становление прошло под опекой Б.И. Куракина, талантливого дипломата, возглавлявшего русское посольство в Голландии. Затем четверть века он представлял Россию в Дании, Голландии, Англии. Его работа за рубежом выпала на период дворцовых переворотов, когда периодическая смена правителей приводила к возвышению одних царедворцев и опале других. Бестужеву-Рюмину удалось избежать и взлетов, и падений, он лишь перебирался в новую страну, становясь все более искушенным в дипломатических и придворных интригах. Попутно ему удалось получить чин тайного советника и стать кавалером ордена Св. Александра Невского.
   Знание тонкостей большой политики очень пригодилось ему, когда в 1740 г. он был вызван в Санкт-Петербург и из сравнительно тихой дипломатической заводи попал в водоворот борьбы за власть в окружении императрицы Анны Иоанновны. Всесильному фавориту Э. Бирону удалось свалить кабинет-министра А.П. Волынского и отправить того на эшафот. Освободившаяся должность была предложена Бестужеву-Рюмину. Поскольку Алексей Петрович не был ранее связан ни с какими группировками, Бирон, вероятно, надеялся опереться на него в борьбе против вице-канцлера А.И. Остермана, которого рассматривал как еще одного злейшего врага.
   Но эти планы нарушила кончина Анны Иоанновны. Через непродолжительное время Бирон был смещен и отправлен в ссылку. С привлеченного к следствию по его делу Бестужева-Рюмина подозрения сняли быстро, но от службы отставили.
   К активной внешнеполитической деятельности на самом высоком уровне его призвала Елизавета Петровна. «Дщерь Петрова» походила на своего венценосного отца еще и дальновидностью. Она хорошо понимала, какую роль может сыграть опытнейший чиновник, имевший в свои 48 лет тридцатилетний дипломатический стаж. Осенью 1741 г. Бестужев-Рюмин был приближен к особе новой императрицы и обласкан ею: удостоился ордена Св. Андрея Первозванного, получил место сенатора и пост вице-канцлера.
   Утверждение Бестужева-Рюмина в качестве фактического руководителя российской дипломатии (канцлер А.М. Черкасский из-за возраста отошел от дел) совпало с обострением войны ряда европейских стран за «австрийское наследство». Поводом к ней стала смерть в октябре 1740 г. австрийского короля Карла VI Габсбурга, не имевшего сыновей. Это делало австрийскую корону неустойчивой, и Франция, Англия, Пруссия, Испания, Бавария, Саксония вступили в борьбу за влияние в Европе.
   В первую очередь Бестужеву-Рюмину пришлось отражать попытки Версаля не допустить усиления роли и влияния России и Австрии, с которой у Санкт-Петербурга с 1726 г. существовал союзный договор, на европейскую политику. Французы сами стремились к гегемонии, поэтому в пику Петербургу поддержали Швецию, которая в 1741 г. развязала войну против России. Интриги французских дипломатов охотно поддерживал король Пруссии Фридрих II, рассчитывая, что российско-шведская война свяжет руки Санкт-Петербургу и не позволит ему вмешаться в войну за «австрийское наследство». А прусский король сам стремился прибрать это наследство к своим рукам.
   Парадокс состоял в том, что Бестужев-Рюмин своим взлетом был во многом обязан т. н. «французской партии» в окружении Елизаветы, которой заправляли французский посланник И.-Ж. Шетарди и лейб-медик императрицы И.Г. Лесток. Последние были уверены, что сановник, подмочивший свою репутацию сотрудничеством с Бироном, будет игрушкой в их руках и сможет оказывать влияние на Елизавету в нужном для них направлении. Императрица и сама прислушивалась к Шетарди, сыгравшему немалую роль в ее воцарении. Прислушивалась, но не во всем. По крайней мере, она не пошла на поводу у француза, настаивавшего на том, что условием завершения войны со Швецией должен стать пересмотр Ништадтского мира 1721 г.
   Эту линию отстаивал и Бестужев-Рюмин. Русское правительство пошло на открытие военных действий и не ошиблось: они закончились полным разгромом шведской армии. Новый договор, подписанный в Або в августе 1743 г., подтвердил условия Ништадтского мира. Кое-кто упрекал вице-канцлера в излишней умеренности (победитель по сути никаких территориальных приобретений не получил). Но здесь в полной мере проявилась дальновидность Бестужева-Рюмина: хорошо понимая, что ни Франция, ни Пруссия не оставят попыток вновь стравить Россию и Швецию, он предпочел не наносить дополнительных ударов по самолюбию шведов и тем обеспечить их нейтралитет в дальнейшем.
   Итак, замысел Шетарди сорвался. В лице Алексея Петровича он получил не послушного исполнителя его воли, как хотелось бы, а сильного противника. Поэтому на протяжении следующих лет «французская партия» настойчиво стремилась к удалению Бестужева-Рюмина с его поста. Этого же добивался и Фридрих II, понимавший, что пока тот будет стоять за сохранение союзного договора с Австрией, его планам разгромить Австрию и прибрать к рукам ее владения не бывать. «Если мне придется иметь дело только с королевой венгерской (Марией-Терезией. – Ю.Р.), то перевес всегда будет на моей стороне, – писал он своему посланнику в Петербурге. – Главное условие… – это погубить Бестужева, ибо иначе ничего не будет достигнуто»[21].
   Французы и пруссаки, добиваясь своего, пустили в ход все – интриги, попытки подкупа, шантаж. Но дело разрешилось очень быстро и не в их пользу: Бестужев-Рюмин приказал перехватить переписку французского посланника с Версалем, в которой содержались, помимо всего прочего, нелестные отзывы о Елизавете. Ей и был представлен текст писем. Шетарди тут же выслали из российской столицы, а влияние «французской партии» при русском дворе сошло на нет.
   Уже через месяц после этих событий Бестужев-Рюмин был назначен государственным канцлером и исполнял эти обязанности на протяжении долгих 14 лет. И это при том, что, как отмечает современный историк Е.В. Анисимов, между Елизаветой и канцлером никогда не было близости, и императрица с трудом переносила его общество. «Как и многие выдающиеся люди, Бестужев имел тяжелый и вздорный характер, а честолюбие его ограничивалось только боязнью потерять свое и без того высокое место. Резкий, порой необузданный и крутой, в отношениях с людьми он был деспотом и хамом, нередко пускавшим в ход кулаки. Кляузник и доносчик, он не останавливался ни перед чем, чтобы опорочить своих врагов»[22].
   Кто спорит: отталкивающий образ. Но в глазах Елизаветы эти свойства натуры Бестужева-Рюмина оказывались терпимыми благодаря его деловым качествам – колоссальной работоспособности, огромному опыту, политической мудрости. Главное, что их объединяло – единство взгляда на генеральный курс внешней политики России.
   На посту канцлера Алексей Петрович проявил себя проводником линии Петра I, заключавшейся в том, чтобы строить союзнические отношения с теми государствами, у которых с Россией совпадали долговременные интересы. Это – морские державы Англия и Голландия, и сухопутные – Австрия, Саксония (курфюрст саксонский в качестве польского короля удерживал бы Речь Посполитую от антироссийских действий). Как явных противников, российский канцлер рассматривал Францию, Швецию, как скрытого, «потаенного» – Пруссию. О Фридрихе Бестужев-Рюмин отзывался, как о «натурально наиопаснейшем» соседе Российской империи, отличавшемся «непостоянным, захватчивым и возмутительным характером». События Семилетней войны 1756–1763 гг. с Пруссией подтвердили его прозорливость.
   Вероятно, такая внешнеполитическая программа желала большей гибкости, но в целом она оказалась верной и была принята Елизаветой Петровной. Главным ее выражением стал оборонительный союз с Австрией 1746 г., заключенный на 25 лет и позволивший противостоять прусской экспансии в Европе.
   Последний взлет в карьере Алексея Петровича был связан с привлечением его к работе Конференции при высочайшем дворе – совещательном органе из лиц, избранных Елизаветой Петровной для рассмотрения сложных государственных дел.
   Во время Семилетней войны Бестужев-Рюмин был заподозрен в интригах и отставлен с поста канцлера. Его позиции в значительной мере подорвала переменчивость британского внешнеполитического курса. Алексей Петрович выступил за укрепление союза с Англией, Голландией и Австрией против Пруссии, с которой воевала Россия, а также Франции и Турции. Но Англия неожиданно заключила с Пруссией союз.
   Были и серьезные личные мотивы к падению канцлера. В конце 1757 г. Елизавету поразила тяжелая болезнь. Бестужев-Рюмин уговаривал ее составить завещание в пользу не великого князя Петра Федоровича (будущего императора Петра III), который якобы мог омрачить славу ее царствования, а малолетнего Павла под опекунством его матери великой княгини Екатерины Алексеевны.
   Одновременно канцлер отдал распоряжение о возвращении в Россию войск, находившихся в Пруссии (см. очерк о С.Ф. Апраксине). Полагают, что тем самым он хотел подкрепиться военной силой и обеспечить себе длительную карьеру, которая была бы невозможна при Петре Федоровиче, ненавидевшем Бестужева-Рюмина. Его планы простирались – в случае кончины императрицы – на руководство сразу тремя коллегиями – Военной, Адмиралтейской и иностранных дел.
   Обстоятельства дела вскрылись, как только Елизавета Петровна выздоровела. Она велела арестовать канцлера, в феврале 1758 г. его лишили всех чинов и отдали под суд. Он был приговорен к отсечению головы, но императрица заменила казнь ссылкой в одну из фамильных деревень, дабы, как говорилось в манифесте о преступлениях Бестужева-Рюмина, «другие были охранены от уловления мерзкими ухищрениями состарившегося в них злодея».
   В 1762 г. после вступления на престол Екатерины II он был возвращен ко двору, ему вернули все ордена и чины, но никакого серьезного влияния на политику уже не оказывал. Чтобы как-то загладить вину перед престарелым сановником, верно служившим Отечеству на протяжении полувека и полностью оправданным специально учрежденной комиссией, императрица в июле 1762 г. возвела Бестужева-Рюмина в генерал-фельдмаршалы, переименовав его из действительных тайных советников.
   Современные историки оценивают А.П. Бестужева-Рюмина как «умного, проницательного политика и опытного дипломата», блестящие способности которого позволили ему победить в жесточайшей схватке с «французской партией». В то же время они не склонны идеализировать Алексея Петровича, который, считая, что цель оправдывает средства, «весьма часто пользовался далеко не честными методами, присущими придворным интриганам всех европейских государств, среди которых были и перлюстрация корреспонденции противника, и подкуп, а иногда и шантаж»[23].
   И, наконец, о происхождении нашего героя. Составитель «Истории родов русского дворянства» П.Н. Петров опровергает версию относительно британских корней рода Бестужевых, приводимую, в частности, Д.Н. Бантыш-Каменским. Вероятнее всего, их предок был выходцем из Новгорода и имел прозвище Бесстуж, т. е. ничем не докучающий. Фамилия некогда писалась с двумя «с», но одно из них со временем было утрачено. Сын Бесстужи прозывался Яковом Рюмой.
   Отцу Алексея Петровича, Петру Михайловичу, при Петре I в 1701 г. было дозволено вместе с ближайшими однородцами принять фамилию Бестужевы-Рюмины. В графское достоинство весь род был возведен одновременно в день коронования Елизаветы Петровны 25 апреля 1742 г. благодаря милости, оказанной императрицей именно Алексею Петровичу[24].

Герцог Виктор-Франциск де Брольи (1718–1804)

   За плечами герцог имел солидный путь полководца. Ему, потомку древней аристократической фамилии провинции Пьемонт, что называется, на роду была написана военная служба: и его дед, и отец владели маршальскими жезлами. Не отстал от них и Виктор-Франциск. Он активно участвовал в войне за австрийское наследство (1740–1748), где Франция выступала союзницей Пруссии и противником Австрии и России, и – в Семилетней войне 1756–1763 гг., в которой Париж, наоборот, воевал в союзе с Веной и Петербургом против Берлина, Лондона и Ганновера.
   Вершиной полководческой деятельности герцога стало командование королевской армией, разбившей в апреле 1759 г. при Бергене ганноверскую армию принца Фердинанда Брауншвейгского. Эта победа, одержанная над превосходящим по численности противником (25 тысяч человек против 40 тысяч), принесла герцогу: от австрийского императора Франца I достоинство князя Священной Римской империи, а от короля Людовика XV – чин маршала Франции.
   Карьера Виктора-Франциска прихотливо менялась: из-за интриг он то отдалялся от королевского двора, то вновь возвращал себе расположение. Когда в Париже стали нарастать события, угрожавшие трону Людовика XVI, герцог де Брольи, бывший военным министром и командующим войсками, предназначенными для подавления революционных элементов, предложил королю вместе с семьей удалиться в Мец. Получив отказ, герцог вместе с графом д’Артуа, братом короля, покинул Францию. Узнав о казни Людовика XVI, де Брольи попытался во главе отряда таких же, как он сам, эмигрантов вторгнуться на французскую территорию, но потерпел неудачу.
   Когда в 1796 г. воцарился Павел I, известный ненавистник якобинцев, французские роялисты потянулись в российские пределы. Среди них был и герцог де Брольи. Акт его принятия на русскую службу, учитывая преклонный возраст военачальника – 79 лет, носил, конечно же, символический характер и имел цель продемонстрировать солидарность российской короны с обезглавленной короной французской. Де Брольи удостоился со стороны Павла I «переименования» в российские генерал-фельдмаршалы. Пусть седовласый вояка, по словам Людовика XVIII, и соединял старую опытность с молодой храбростью, сферы применения его талантов в России не нашлось[25]. Потерял он надежду и на реставрацию Бурбонов. Поэтому в 1799 г. по личному ходатайству был уволен в отставку и навсегда покинул Российскую империю.
   «Имя его увеличило только число наших генерал-фельдмаршалов», – сказанное Д.Н. Бантыш-Каменским о еще одном иноземном ловце чинов Я. Сапеге вполне подходит для характеристики и герцога де Брольи.

Граф Яков Вилимович Брюс (1670–1735)

   В свое время шведы упустили возможность – на уже шедших с 1718 г. переговорах – закончить более или менее достойно войну с Россией. Согласившийся на переговоры Карл XII был убит в Норвегии при осаде крепости, а пришедшая ему на смену сестра королева Ульрика возобновила войну, пойдя на союз с Англией. Но никаких дивидендов шведы из этого не извлекли. Более того, в 1720 г. петровский флот нанес им поражение у острова Гренгам, а русский десант подошел прямо к стенам Стокгольма.
   В апреле 1721 г. в финском городе Ништадте начались переговоры о мире, и 31 августа того же года Брюс и Остерман с российской стороны подписали мирный договор. В соответствии с ним Россия получала балтийское побережье от Выборга до Риги, часть Карелии, острова Эзель, Даго, Мен. Длившаяся 21 год изнурительная война завершилась.
   По мнению современных историков, Брюс, как и Остерман, был способным дипломатом, но они оба выступали скорее талантливыми исполнителями воли Петра, ибо фактически работу на конгрессе, где был подписан мир, возглавлял сам царь[27]. Хотя это обстоятельство, конечно, не умаляет их заслуг.
   А.С. Пушкин в «Полтаве» имел все основания причислить Якова Вилимовича к «птенцам гнезда Петрова». Великий поэт привел исторически достоверный (пусть и неполный) их список:
…Полки увидели Петра…
За ним вослед неслись толпой
Сии птенцы гнезда Петрова —
В пременах жребия земного,
В трудах державства и войны
Его товарищи, сыны:
И Шереметев благородный,
И Брюс, и Боур, и Репнин,
И счастья баловень безродный,
Полудержавный властелин.

   Не стоит сводить это понятие – «птенцы гнезда Петрова» – к банальному факту возвышения названных лиц именно в петровское время. Нет, главное здесь то, что «птенцы» были единомышленниками царя, разделяли его цели и интересы, в их личностях и действиях отразился сам Петр с его кипучей, ищущей натурой и разносторонними талантами (по известному поэтическому замечанию того же Пушкина, «то академик, то герой, то мореплаватель, то плотник»).
   Таким же разносторонним, талантливым во многих отношениях проявил себя и Брюс. Профессиональный военный и дипломат, артиллерист и издатель «Брюсова календаря», администратор и знаток естественных наук (его ученость была широко известна в Европе), переводчик полезных для россиян книг с иностранных языков и составитель географических карт империи, он был просвещеннейшим из сподвижников Петра I, человеком европейской известности.
   Изрядная часть его жизни была положена на ратное дело. Брюс был участником еще Крымских походов 1687 и 1689 гг., предпринятых князем В.В. Голицыным в период правления Софьи. С Петром I он дважды ходил на Азов, где успешно вел инженерные работы и был отмечен полковничьим чином. В ходе заграничного путешествия редко кто из состава Великого Посольства в Западную Европу мог угнаться за Яковом Вилимовичем в его стремлении овладеть науками. Особенно обстоятельно он занимался артиллерийским делом, что во многом определило его ратную карьеру.
   По сути с самого начала Северной войны он возглавил артиллерию действующей армии, поскольку в первом же сражении под Нарвой в числе других русских военачальников попал в плен командующий артиллерией генерал-фельдцейхмейстер Александр Арчилович, имеретинский царевич (см. очерк о К.Е. де Крои). В столь ответственной должности Брюс показал себя достойно: его пушкари отличились при взятии Ниеншанца (1703) и Нарвы (1704), в сражении при Лесной (1708). С 1704 г. он стал, говоря современным языком, исполняющим обязанности генерал-фельдцейхмейстера (эту должность без приставки «и.о.» он получил в 1711 г. со смертью Александра Арчиловича) и возглавил Артиллерийский приказ – главный орган управления этим важнейшим родом войск.

   Полтавское сражение

   В Полтавском сражении 27 июня 1709 г. Брюс командовал всей походной артиллерией в 72 орудия (см. очерк о А.Д. Меншикове). Сначала он нанес значительный урон противнику перекрестным огнем батарей на редутах, а потом, разместив орудия впереди редутов, в упор громил неприятеля. Метким выстрелом русские пушкари даже попали в носилки Карла XII, разметав их в щепы.
   Сами шведы признавали: «Пока длилось сражение, мы слышали такую сильную пальбу и грохот пушек, какой нельзя было представить, если бы не слышали его собственными ушами»[28].
   Сразу же по окончании сражения Петр I пожаловал своему сподвижнику орден Св. Андрея Первозванного.
   В дальнейшем Брюс занимался совершенствованием высшего органа артиллерийского управления (с 1719 г. управление войсками в мирное время осуществляла Военная коллегия, имевшая три отделения, в том числе артиллерийское). Он также осуществил реорганизацию и перевооружение артиллерии, которая к концу царствования Петра I насчитывала 480 орудий – такой численности не знала, пожалуй, ни одна армия мира. Участвовал он и в составлении Устава воинского 1716 г.
   Оставаясь генерал-фельдцейхмейстером, в 1717 г. Яков Вилимович стал сенатором, президент Берг– и Мануфактур-коллегиями, ведавшими промышленностью России. Оказался востребованным и его талант дипломата, вклад этого разносторонне талантливого человека в заключение Ништадтского мира был оценен графским титулом.
   Значительное возвышение в последние годы жизни Петра Великого сменилось у Брюса резким снижением сразу после смерти императора. «Генерал-фельдцейхмейстер уже весьма ослабел», – докладывал о нем Екатерине I генерал-прокурор П.И. Ягужинский. Узнав об этом, самолюбивый Брюс в июне 1726 г. немедленно подал в отставку и получил ее с одновременным производством в генерал-фельдмаршалы.
   К делам государственного управления он отношения больше не имел и доживал свой век в подмосковном поместье, отдаваясь любимому занятию – астрономии.

Граф Александр Борисович Бутурлин (1694–1767)

   На самом деле Александр Борисович родился в 1694 г. Его отец, капитан гвардии, получил смертельное ранение в битве при Лесной в 1708 г., поэтому юноше покровительствовал родной дядя Петр Иванович Бутурлин – собутыльник Петра I, «князь-папа Сумасброднейшего, Всешутейшего и Всепьянейшего собора». В 1716 г. Александр именным указом был зачислен во вновь образованную морскую академию, любимое детище царя, по окончании которой взят Петром в денщики. Молодой человек, отличавшийся расторопностью и умом, пользовался расположением и доверием царя настолько, что тот лично позаботился о переходе к денщику имений, оставшихся после смерти его дяди. Особую благосклонность проявила к нему и цесаревна Елизавета Петровна, к которой Александр в 1727 г. был назначен камергером.
   Как видим, карьера Бутурлина с самого начала складывалась как придворная. Обстановка интриг, бесконечная борьба придворных партий, отличавшая время от смерти Петра I до восшествия на престол Екатерины II, необходимость выживать в условиях, когда одни временщики стремительно возвышались, а другие столь же стремительно падали – все это наложило отпечаток на его характер, убеждения, нравственный облик и породило многие несимпатичные черты. «Статный и красивый, Бутурлин отличался всеми свойствами придворного человека, царедворца, умел приспособиться ко всем обстоятельствам и угодить сильным людям. Только при дворе чувствовал он себя в своей сфере и, получив какое-нибудь назначение вне императорской резиденции, всегда стремился как можно скорее возвратиться ко двору»[30].
   С воцарением Петра II он был награжден орденом Св. Александра Невского (ему достался знак ордена, отобранный у низвергнутого А.Д. Меншикова), пожалован в действительные камергеры и произведен в генерал-майоры. Однако милость императора вскоре исчерпала себя. Петр, как известно, был влюблен в свою тетушку Елизавету, и от его внимания не ускользнули взаимные симпатии между цесаревной и красавцем камергером. Ревность юного императора подогревали князья Долгорукие, ставшие при Петре II первыми вельможами в России. Они сумели подружить юного государя со столь же юным князем Иваном (сыном Алексея Григорьевича Долгорукого) и добиться объявления сестры Ивана – Екатерины его невестой (см. очерк о В.В. Долгоруком). Чтобы сделать этот брак фактом, Долгорукие специально вызывали в юноше-императоре охлаждение к Елизавете Петровне, а для этого распускали слухи о ее интимной близости с Бутурлиным.
   Интриганам не удалось главное – стать родственниками императора, но в малом – дискредитации цесаревны и ее камергера – они преуспели. «Приискивают различные средства унизить княжну Елизавету, – писал один из иностранных наблюдателей. – Ей отказывают почти во всем, даже в пиве для ее людей. Ее лишили Бутурлина, ее советника, хотя с самыми дурными наклонностями, но Господь, во гневе своем, довел его до генерал-майорства, и так как он открыто признается в своем неумении начальствовать, то полагают, что его отправят в Персию, где бы он научился своему ремеслу».
   Александр Борисович действительно был незамедлительно удален от двора и отправлен в Украинскую армию, действовавшую против крымских татар. В царствование Анны Иоанновны его отправили на границу с Персией, где он пробыл с 1731 г. по 1733 г. В составе корпуса генерал-поручика А.И. Румянцева он участвовал в многочисленных стычках с противником. С помощью вступившего в командование корпусом принца Людвига-Вильгельма Гессен-Гомбургского, покровительствовавшего Бутурлину, последнему удалось, ссылаясь на слабое здоровье, покинуть тяготившее его место службы.
   С 1735 г. по 1740 г. Бутурлин занимал пост губернатора в Смоленске. В кратковременное правление Анны Леопольдовны в сентябре 1740 г. он был назначен армейским кригс-комиссаром и в октябре произведен в генерал-лейтенанты.
   Само собой разумеется, что с вступлением на престол Елизавета Петровна вспомнила о бывшем сердечном дружке, хотя к этому времени она была окружена уже новыми людьми. По воле императрицы Бутурлин взял на себя управление Малороссией, а в день коронации Елизаветы Петровны был пожалован в генерал-аншефы. Несмотря на то, что назначение в Малороссию было весьма почетным, оно пришлось не по душе Бутурлину, стремившемуся непременно вернуться ко двору. Коронация, состоявшаяся 25 апреля 1742 г., стало удобным поводом приехать в Москву с тем, чтобы уже никогда не возвращаться на Украину. Он получил новое назначение, предопределенное шедшей тогда войной со шведами. Елизавета поставила его во главе войск, расположенных в Эстляндии, Лифляндии и Великих Луках. А с отъездом двора в Петербург Бутурлину было вверено начальствование войсками, расположенными в Москве и ее окрестностях. В том же году Бутурлин стал сенатором.
   Особое положение бывшего фаворита при дворе ощущалось на протяжении всего царствования Елизаветы. Бутурлин удостоился самых высоких пожалований: в 1747 г. – придворного звания генерал-адъютант, позволявшего неотлучно находиться рядом с монархиней, в 1749 г. – чина подполковника лейб-гвардии Преображенского полка (полковником была сама Елизавета), в 1751 г. – ордена Св. Андрея Первозванного, а 5 сентября 1756 г. в день тезоименитства государыни – чина генерал-фельдмаршала с повелением присутствовать в Конференции при высочайшем дворе. В 1760 г. Александр Борисович со всем своим потомством был возведен в графское достоинство.
   Работа в Конференции на несколько лет стала основной для новоиспеченного фельдмаршала. Образованная в 1756 г. как совет при императрице, Конференция стала по сути высшим государственным учреждением, которому по вопросам внешней политики и руководства военными действиями во время Семилетней войны фактически подчинялись Сенат, коллегии и другие центральные учреждения. В ее состав, кроме Бутурлина, вошли канцлер А.П. Бестужев-Рюмин и его брат М.П. Бестужев-Рюмин, генерал-прокурор Сената Н.Ю. Трубецкой, вице-канцлер М.И. Воронцов, сенаторы М.М. Голицын и П.И. Шувалов, начальник Тайной канцелярии А.И. Шувалов, фельдмаршал С.Ф. Апраксин и великий князь Петр Федорович (он же, став императором, в 1762 г. и ликвидировал ее).
   Главные заботы Конференции заключались в приготовлении русской армии к войне с Фридрихом II. Когда боевые действия начались, входившие в состав Конференции взяли в свои руки все нити управления войсками. Главнокомандующий не мог и шага ступить без одобрения из Петербурга, что не могло не сказаться отрицательно на действиях армии. Это почувствовал сам Бутурлин, будучи в 1760 г. назначен, вместо П.С. Салтыкова, главнокомандующим. А ведь ему противостоял не какой-то второстепенный полководец, а сам Фридрих II. Между тем не только Д.Н. Бантыш-Каменский был невысокого мнения о Бутурлине как военачальнике. Современный историк также называет его «полной бездарностью в военном отношении»[31].
   Александр Борисович, в самом деле, не имел ни полководческого таланта, ни сколько-нибудь серьезного боевого опыта, его действия к тому же были связаны мелочными путами Конференции. Но не только. Зная об ухудшающемся здоровье императрицы, о пропрусских настроениях наследника престола великого князя Петра Федоровича, он хорошо понимал, что любое опрометчивое действие с его стороны может в одночасье обрушить карьеру.
   К войскам Бутурлин прибыл осенью 1760 г. и, находясь на зимних квартирах, готовил армию к кампании будущего года. В мае 1761 г. он получил приказание отделить корпус для осады Кольберга, а с остальными силами идти в Силезию на соединение с австрийцами. Предполагалось навязать прусским войскам сражение, разбить их и окончить, наконец, изнурительную войну (см. очерк о П.А. Румянцеве). Если отправленный под Кольберг Румянцев действовал энергично и сумел взять одну из наиболее мощных военно-морских крепостей, то попытки Бутурлина активизировать боевые действия совместно с австрийцами результата не дали. Фридрих II парировал все ходы союзников, тем более что те действовали нерешительно, с оглядкой и на Вену, и на Петербург. Подошла осень. Бутурлин выработал новый план с тем, чтобы отвлечь пруссаков от Силезии и Саксонии, прикрыть собой австрийскую армию, и таким образом дать последней возможность овладеть Силезией. Но армию оказалось невозможным обеспечить продовольствием, поэтому русский главнокомандующий отвел войска к Висле на зимовку. Таким образом, в кампании 1761 г. он не достиг никаких успехов.
   Тут, однако, нельзя умолчать об одном эпизоде, положительно характеризующем Бутурлина. Речь идет о его участии в судьбе великого немецкого математика и физика Л. Эйлера, который с 1727 г. по 1740 г. жил в России, состоял членом Петербургской академии наук, а когда вернулся на родину, продолжал оставаться ее иностранным членом. На берлинский период жизни Эйлера пришлись драматические годы Семилетней войны. В огне погибла усадьба ученого. Получив доклад об этом, Александр Борисович приказал возместить все понесенные убытки, а императрица Елизавета Петровна повелела дополнительно выдать ученому огромную по тем временам сумму в 4 тысячи рублей.
   Несомненно, такое отношение российских властей сыграло свою роль в решении Эйлера в 1766 г. вернуться в Россию. Почти половина его научных трудов была создана именно в этот последний период его жизни. Здесь, в России, он и скончался в 1783 г.
   Что же касается Бутурлина, то в конце декабря 1761 г., сдав армию генералу В.В. Фермору, он убыл в Петербург. В дороге он получил милостивый рескрипт Петра III о назначении главнокомандующим в Москве. Опытный царедворец, однако, без особого труда уловил настроения умов при дворе, бывшие не в пользу Петра Федоровича, и ориентировался на Екатерину Алексеевну. 28 июня в день переворота он находился в ее свите и был, естественно, вознагражден за верное политическое чутье. Екатерина II, относившаяся с большим уважением к престарелому фельдмаршалу, подтвердила все его привилегии и пожаловала ему шпагу, осыпанную бриллиантами. Бутурлин оставался на посту московского генерал-губернатора и главнокомандующего до конца дней своих.

Герцог Артур-Коллей-Уэлсли Веллингтон (1769–1852)