Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Европейцы спрашивали: "А что это тут у вас за странные прыгающие звери?" Аборигены отвечали: "Кенгуру", - что значило: "Не понимаем!"

Еще   [X]

 0 

Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен (Гидиринский Виктор)

Данная работа является развитием и продолжением теоретических и концептуальных подходов к теме русской идеи, представленных в предыдущих работах автора. Основные положения работы опираются на наследие русской религиозной философии и философско-исторические воззрения ряда западных и отечественных мыслителей. Методологический замысел предполагает попытку инновационного анализа национальной идеи в контексте философии истории. В работе освещаются сущность, функции и типология национальных идей, система их детерминации, феномен национализма. Особое внимание уделено обоснованию феномена русской идеи, ее исторической уникальности и содержательной структуре.

Работа рассчитана на специалистов-философов, аспирантов и преподавателей гуманитарных дисциплин, всех, интересующихся проблемами русской идеи.

Год издания: 2010

Цена: 139 руб.



С книгой «Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен» также читают:

Предпросмотр книги «Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен»

Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен

   Данная работа является развитием и продолжением теоретических и концептуальных подходов к теме русской идеи, представленных в предыдущих работах автора. Основные положения работы опираются на наследие русской религиозной философии и философско-исторические воззрения ряда западных и отечественных мыслителей. Методологический замысел предполагает попытку инновационного анализа национальной идеи в контексте философии истории. В работе освещаются сущность, функции и типология национальных идей, система их детерминации, феномен национализма. Особое внимание уделено обоснованию феномена русской идеи, ее исторической уникальности и содержательной структуре.
   Работа рассчитана на специалистов-философов, аспирантов и преподавателей гуманитарных дисциплин, всех, интересующихся проблемами русской идеи.


Виктор Ильич Гидиринский Русская идея как философско-исторический и религиозный феномен

   Рецензент
   д-р филос. наук, зав. кафедрой истории русской философии МГУ проф. М. А. Маслин

   Научный редактор
   канд. богословия, канд. филос. наук В. П. Лега

Предисловие

   После многих лет исследовательской, преподавательской работы я проникся убеждением в важности и, более того, необходимости пронизывать работу методологией, т. е. исходными принципами, обосновывающими доказательность проблем, их правомерность и актуальность.
   Мне представляется необходимым отреагировать на спорные вопросы, волнующие меня и, я в этом убежден, многих наших соотечественников. В частности, таких как дискредитация русской философии и девальвирование национальной русской идеи в современном обществоведении и мировоззренческом формировании интеллигенции и студенчества. К тому же, на мой взгляд, актуально осветить в теоретико-практическом плане ряд вопросов и проблем, не получивших достаточного, а в некоторых случаях принципиального отражения в литературе:
   1. Исследовать восхождение к русской идее в познании и исследовании не автономно, локально, а в философско-историческом плане, рассмотреть ее в контексте проблемы национальной идеи в принципе.
   2. Типологизировать национальную идею и обосновать ее основные типы (локальная, интегральная, национально-историческая) на примерах социокультурной истории некоторых европейских стран и России.
   3. Рельефно типологизировать феномен национализма, ставший для многих однозначно реакционным, антипатриотичным понятием.
   4. Высветить по возможности феномен национальной идеи в философско-исторических концепциях мыслителей Запада и России.
   5. Обосновать критерий истинного патриотизма, до сих пор спорной и острой проблемы.
   6. Проанализировать динамику национального сознания России на материале содержания Великой Отечественной войны.
   7. Доказать уникальность русской национально-исторической идеи как идеи российской, не имеющей аналогов во всемирной истории.
   8. Рельефно обосновать общность исторической судьбы русского народа и других народов России.
   9. Продолжить аргументацию на новом материале бессмертной теории «Москва – Третий Рим».
   10. Представить диалектику локальных, интегральных идей, их относительную автономность в составе единой русской идеи на материале истории России в разных ее периодах.
   11. Выразить и обосновать содержательную структуру русской идеи не традиционно, а инновационно и, самое главное, осветить и доказать тотальный охват основных компонентов русской идеи, ее национальной культуры христианским, духовно-нравственным мировоззрением.

Глава I
Обоснование актуальности темы; методология и логика ее рассмотрении (вместо введения)

Собственно методологический аспект

   Ответ однозначен: не умаляется ни теоретико-историческая, ни практическая значимость столь острого и чрезвычайно значимого феномена духовной жизни России. Тем более что в русской философии, в общественной мысли отечества русской идее уделено значительное внимание. И неслучайно, конечно, большинство русских религиозных философов посвятили этой проблеме многие из своих творений.
   Основной творческий мотив обращен именно к русской идее. Рассмотрение же проблемы национальной идеи в принципе предваряет, подготавливает выход к русской идее, и не только к ней. Это и побудило рассматривать проблематику русской идеи как продолжение и развитие исходной и определяющей темы о национальной идее в философско-историческом контексте.
   Поясню замысел. Прямой, непосредственный, локальный анализ феномена русской идеи, что характерно для подавляющего большинства прошлых и современных трудов, думается, творчески непродуктивен.
   Во-первых, абстрагирование от проблемы национальной идеи логически направляет анализ русской идеи на автономную методологию. Ведь русская идея по своей сути национальная идея. Без выяснения сущности и содержания национальной идеи, ее функций, типологии философско-историческое рассмотрение проблемы русской идеи не будет полноценным. Нельзя забывать, что русская идея – это национальная идея российской цивилизации и глубина ее природы «завязана» на статус национальной идеи в принципе. Поэтому исследовательский выход на проблему русской идеи предполагает экстраполяцию основных параметров национальной идеи на русскую идею.
   Во-вторых, проблема русской идеи вне анализа национальной идеи не получает полноценного содержательного основания. В этом случае происходит своего рода автономизация исследовательского процесса. Дело в том, что анализ проблемы национальной идеи предполагает постановку целого ряда вопросов, ответы на которые с необходимостью «работают» и на выяснение характера русской идеи. В частности:
   – национализм и патриотизм и в этой связи типология национализма (реакционного и прогрессивного; последний идентичен патриотизму; острота дискуссий не утихает);
   – национальное сознание и самосознание народа;
   – типология национальной идеи;
   – национальный идеал, национальный дух и национальная мечта;
   – национально-психологические черты народа и выдающихся персоналий;
   – духовно-нравственное содержание национальной идеи;
   – субъекты национальной идеи, их дифференциация и духовный облик;
   – духовная культура;
   – национальное достоинство и др.
   В дальнейшем названные вопросы будут раскрыты или затронуты с учетом специфики русской идеи.
   В-третьих, жесткое отграничение русской идеи от национальной не позволяет рассматривать проблему русской идеи в контексте философско-исторического подхода. Ведь национальная идея пронизывает историю человечества, вписываясь в содержательную структуру каждой цивилизации. Соответственно основные параметры русской идеи не могут не соотноситься с исторической национальной спецификой других цивилизаций. Автономизация русской идеи неизбежно ведет к ее определенной оторванности от всемирно-исторического процесса. В таком случае и Россия не вписывается в цивилизационный подход к истории человечества.
   Понятие специфики подменяется понятием автономии. И уж тут Россия оказывается неким цивилизационным «островом» в пространственно-временных цивилизационных просторах. Но это противоречит религиозно-философскому аспекту, утвердившемуся в России. Полагаю, что и для ряда западных философов истории «островной подход» к любой цивилизации неприемлем (Освальд Шпенглер, Арнольд Дж. Тойнби, Карл Ясперс и, возможно, другие мыслители).
   Что же касается русской религиозной философии, то ее лейтмотивом давно (вспомним «Слово о законе и благодати» киевского митрополита Илариона, XI в.) выступает (по логике) тенденция обоснования относительной, но объективной связи русской национальной самобытной идеи с национальными тенденциями, идеями других исторических миров.
   Забегая вперед, вспомним «Русскую идею» В. С. Соловьева (1888) (на русском языке доклад опубликован в 1909 г. в журнале «Вопросы философии и психологии»): сущность русской идеи совпадает с христианским преображением жизни, построением ее на началах истины, добра и красоты. Смысл понимания русской идеи Соловьевым гармонировал со всем строем его философии всеединства. Наряду с идеей Ф. М. Достоевского о «всемирной отзывчивости» русской души (речь о Пушкине 8 июня 1880 г.), о всемирном единении народов «Русская идея» Соловьева заняла значительное место в развитии русской философской мысли.
   И. А. Ильин весьма своеобразно отреагировал на идею Соловьева, Достоевского, Трубецкого. Общечеловеческое, христианское сознание, по Ильину, может быть найдено не посредством «интернационализма» и «антинационализма», а через углубление своего «духовно-национального лона» до того уровня, где «живет духовность, понятная всем векам и народам»[2].
   И, наконец, книга Н. А. Бердяева «Русская идея». В ней содержится обобщающий анализ русской общественной мысли. Главный акцент сделан на национально-культурологическом наследии России. Книга Бердяева, ставшая настоящей сенсацией в
   Европе (с 1947 г.), явилась своего рода приглашением мыслителям Запада искать объединяющие Россию и Запад социокультурные идеи.
   Резюмируя собственно методологический аспект, подчеркну ведущий творческий мотив. Анализ проблемы национальной идеи «работает», хочется думать, не только на выяснение сущности и содержания русской идеи, но и на философско-историческую «панораму». Философия истории человечества, в ее цивилизационно-типологическом подходе, приобретает целенаправленно-конкретный характер. В единстве с другими проблемами важнейшее направление философского мировоззрения – философия истории – обогащается.

Социокультурный аспект

   Подобный индифферентизм в верхних эшелонах власти обусловливает определенный негативизм в настроениях части интеллигенции и других социальных групп. Доминируют две тенденции: во-первых, убеждение в том, что в многонациональной и многоконфессиональной стране акцент на русской идее может нарушить единство Федерации; во-вторых, необоснованное отождествление русской идеи с русским народом, дающее основание говорить о панславизме, шовинизме и русском национализме.
   Подобные воззрения, к сожалению, не единичны и неслучайны. Более того, они имеют место в гуманитарной научной среде и соответственно в отдельных слоях студенческой молодежи.
   Резюмируя вышеизложенное по целевой установке темы, можно сказать: духовное выздоровление, духовно-нравственное возрождение России объективно требует сосредоточения в общественном сознании на теоретическом и обыденном уровнях, внимания на проблеме «русской» и «российской идеи» (далее разведем эти понятия). «Источник силы или бессилия общества – духовный уровень жизни, а уже потом уровень промышленности»[3]; «…с гнилым дуплом дерево не стоит»[4].
   Обоснование актуальности и методологии темы предполагает постановку ряда акцентов, т. е. выделение важного, существенного:
   1. Русская идея должна постоянно соотноситься с российской идеей, поскольку славянский (русский) этнос естественно-исторически возник и развивался в глубоком единстве с другими этносами России (не обойти в связи с этим евразийскую концепцию и ее критический аспект). Сказанное не только актуализирует тему, но и вторгается в методологию анализа проблемы русской идеи, о чем пойдет разговор далее. Но замечание А. И. Солженицына по этому поводу следует упомянуть уже здесь: «И "российский" и "русский" – имеет каждое свой объем понимания. В нашем многонациональном государстве оба термина имеют свой смысл и должны соблюдаться»[5].
   2. Проблема национальной русской идеи не может рассматриваться статично, поскольку она органично связана с историей России, ее социальной динамикой, сложнейшей, многогранной, уникальной и вариативной судьбой. Дистанцируясь от апологии и «розовости» в отношении русскости и России в целом, солидаризируемся с Ф. И. Тютчевым (как бы тривиально это ни звучало), с его любовью к России, которую умом не понять, аршином общим не измерить[6], и с М. Ю. Лермонтовым, с его «странной любовью» к отчизне. Гипотеза состоит в том, что, зародившись в глубинах теории «Третьего Рима», национальная русская идея претерпела весьма противоречивую эволюцию, а духовный облик ее субъектов постепенно в XV–XIX веках деформировался, что частично подготовило ослабление духовности народов России и самой русской национальной идеи до 1917 года и в последующем[7].
   3. Усеченная, обедненная интерпретация русской идеи как только феномена национального сознания и самосознания, т. е. как сугубо идеального феномена, некорректна. Русская идея выражает и бытие, и сознание русского народа, его историю и национально-психологические черты, а российская идея – бытие и сознание, историю и национальный характер русского и других народов России в органическом единстве.

Научно-теоретический аспект

   Неслучайно оценки русской идеи глубоко впечатляют. Сошлемся предварительно на воззрения И. А. Ильина и Н. А. Бердяева, весьма необходимые для введения. Бердяев определял русскую идею как основную проблему русской теоретической мысли и публицистики. «Русская мысль, – писал он в «Русской идее», – русские искания начала XIX и начала XX века свидетельствуют о существовании русской идеи, которая соответствует характеру и призванию русского народа»[8].
   И. А. Ильин, солидаризируясь, по сути, с Бердяевым, подчеркнул в статье «О русской идее», что «она (русская идея. – В. Г.) не выдумана мною. Ее возраст есть возраст самой России»[9]. В этой же статье Ильин определяет главное в русской идее: она выражает «русское историческое своеобразие и в то же время – русское историческое призвание», а также «…. указывает нам нашу историческую задачу и наш духовный путь…..». Русская идея, по Ильину, – это «творческая идея России» (курсив мой. – В. Г.)[10].
   Итак, «русская идея» интегрирует историософские проблемы, касающиеся России и русского народа. Вне России немыслимо понимание места и роли русской идеи, так же как русская идея живет и здравствует в органическом единстве с Россией, ее историей и судьбой.
   В связи с этим поражают как минимум два фактора: определенный обход в гуманитарном образовании проблемы русской идеи; недооценка, а подчас и принижение русской религиозной философии.
   Между тем понимание глубинной сути многих героических и трагических событий в истории России невозможно без акцента на идейной мотивации русских людей, отдававших свои жизни за Отечество. Примеров великое множество. Назову лишь некоторые, имея в виду конкретные национально-исторические мотивы, подвигавшие их на самоотверженные действия: схватка с татаро-монголами во имя развенчания мифа об их непобедимости (1380); спасение Руси от нашествия польско-шведских интервентов (XVI в.); национальная идея спасения России в 1812–1814 годах, увенчавшаяся разгромом сильнейшей в те времена армии Наполеона Бонапарта; вершина торжества русской (российской) национально-исторической идеи в победе над германским фашизмом.
   Относительное абстрагирование в ходе изучения этих и других событий от национально-идейной мотивации не просто затрудняет ход исторического познания, но совершенно очевидно девальвирует и деформирует учебно-познавательный процесс в целом.
   Теперь кратко о другом факторе, который, несомненно, актуализирует проблему русской идеи. Поставим вопрос так: что происходит многие годы (с 90-х годов, о советском времени говорить не будем) с изучением истории русской философии, приобщением к этому значительному феномену отечественной духовной культуры миллионов россиян, прежде всего студенческой молодежи? С одной стороны, такая постановка вопроса может показаться странной. Ведь в России издано огромное количество первоисточников, трудов русских философов XIX–XX веков. Написаны и пишутся монографии и статьи по этой проблематике. В государственных университетах плодотворно работают кафедры истории русской философии.
   Однако, с другой стороны, продолжается и, как мы полагаем, углубляется консервативное направление в этом вопросе, причем тенденциозно завуалированное. Программы вузов России (госуниверситеты можно пересчитать по пальцам) твердо, определенно и, видимо, на многие годы исключают изучение русской философии. Парадоксально, что приобщение россиян к таким областям отечественной культуры, как музыка, художественная литература, живопись, наука, чудовищно контрастирует с плохим освоением одной из важных областей нашей культуры – русской философии. Если во Франции трудно найти образованного француза, не имеющего понятия о Вольтере, Жан-Жаке Руссо, Рене Декарте и других мыслителях, в Германии мало тех, кто ничего не слышал о Гегеле, Канте, Шеллинге, Фихте, в Англии вряд ли найдется интеллигент, ничего не знающий о Томасе Море, то в России миллионы опрошенных вытаращат глаза, если их спросят о Соловьеве, Бердяеве, Флоренском, Лосском, Франке, Хомякове, Леонтьеве и других русских мыслителях.
   Но дело не только в этом. Среди ученых-гуманитариев встречаются не просто скептики в отношении изучения русской философии, но «яростные» недруги, пытающиеся теоретически доказать, что уровень русской философии низок, что она неконкурентоспособна в сравнении с западной философией, и презрительно отвергающие целесообразность ее изучения. Сошлюсь на книгу П. А. Сапронова, в которой автор не оставляет живого места в оценке русской философии[11]. П. А. Сапронов лишает русскую философию и философичности, и религиозности.
   Аргументация П. А. Сапронова, на мой взгляд, неубедительна, тенденциозно выборочна, противоречива и вместе с тем весьма категорична. «Отечественные мыслители философами не являются, – выносит свой приговор автор, – и читать их тексты, так же как трактаты и тексты Декарта, Канта или Гегеля, означает повергнуть их в философское небытие»[12].
   А далее следует категоричное резюме, претендующее на «типологическую характеристику»: «Русская философия вовсе и не философия, а публицистика, мифология, некая внерелигиозная конструкция. Строго говоря, никакой, кроме западной философии, не существовало и не существует» (?!)[13]. И, наконец, завершающий перл: «…. русская философия предпочла для себя бытие… в том очень ограниченном по своим возможностям интеллектуальном пространстве, которое остается еще раз обозначить как склонную к мифологизированию публицистику…»[14]
   Но вот П. А. Сапронов издает новую книгу[15]. Сразу же возникает вопрос: изменилась ли концептуальная направленность нового труда по сравнению с изданным в 2000 году? Ознакомившись с новым творением, мы делаем заключение: концептуальная направленность авторской позиции не изменилась, но ее обоснование расширилось. Как бы продолжая низвергать «громы и молнии» на русскую философию, автор вновь вопрошает: «…так чем же была наша религиозная философия, если, строго говоря, ни к религиозной, ни к философской мысли ее отнести нельзя»[16] (курсив мой. – В. Г.).
   Завершая комментарий, подчеркну, что негативизм в адрес русской философии некоторых современных авторов девальвирует не только русских философов XIX–XX веков, но и тех специалистов по русской философии, которые в наше время представляют убедительную контраргументацию попыткам лишить русскую философию религиозно-философского статуса[17].
   И последнее. В связи с принижением русской философии на фоне западной философии скептикам следует ознакомиться с новейшими оценками отношения западной философии к русской философии. Приведу выдержку из научного сообщения доктора философских наук, профессора М. А. Маслина, заведующего кафедрой истории русской философии МГУ: «Внимание к русской философии на Западе (приводится большой список трудов о русской философии западных специалистов. – В. Г.) является свидетельством того, что ее ценности заняли определенное место в современном западном сознании. Наиболее значительным изменением в западной истории русской философии в последнее время стал отказ от ложного мнения о неинституциональном характере русской философии. Это выразилось в появлении монографий, посвященных специализированной профессиональной философии в России. Данной проблематике посвящены работы А. Хаардта (A. Haardt), М. Ден (M. Deen), Э. Ван дер Звеерде (E. Van der Zweerde) и др.[18]
   Подчеркну еще раз: скептическое отношение к русской философии – это удар по проблеме русской идеи. Скептицизм в отношении русской философии девальвирует проблему русской идеи. Мы сошлемся предварительно лишь на небольшую часть тематических исследований русских мыслителей, в которых проблемы русской идеи анализируются в контексте проблем отечественной религиозной философии: «Русская идея», «Национальный вопрос в России» (В. С. Соловьев); «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX – начала XX веков», «Душа России», «Судьба России» (Н. А. Бердяев); «Наши задачи: статьи 1948–1954 гг…» (И. А. Ильин); «Будет ли существовать Россия?» (Г. П. Федотов); «Характер русского народа» (Н. О. Лосский); «Русская идея в кругу писателей и мыслителей русского зарубежья» (группа авторов); «Русский вопрос к концу XX века» (А. И. Солженицын); «Русская идея и ее творцы» (А. Гулыга); «Тайна России. Русская идея» (М. В. Назаров)[19].
   Итак, тенденция девальвации истории русской философии в гуманитарной науке с последующим искажением проблемы русской идеи в обществознании, безусловно, актуализирует представленную тему.

Духовно-нравственный аспект

   Отнесение проблемы русской идеи на периферию общественного сознания, тем более изгнание ее из идеологии и гуманитарной науки грозит России многими бедами. Прежде всего, формирование и развитие духовного базиса личности, христианского мировоззрения, его православной ветви, немыслимо за порогом национальной русской идеи. Ядро русской идеи – православное христианство. Оно же – фундаментальная основа духовной культуры человека, его высоконравственного бытия.
   Тяжелые формы аморализма в сегодняшней России (повальная коррупция, разгул киллерства, антинациональный бизнес и т. д.) порождены бездуховностью, моральной деградацией многих соотечественников. По Ф. М. Достоевскому, нет Бога – все дозволено, а этические ценности, прежде всего совесть, глохнут у атеистов и богоборцев[20]. Что же может нравственно оздоровить и сплотить народ? По какой магистрали наиболее эффективно пойдет духовно-нравственное возрождение нации?
   Исторический опыт России и ряда европейских стран свидетельствует о консолидирующей и нравственно мобилизующей роли национальных идей на крутых поворотах исторического развития. Но этот же опыт утверждает априорный принцип эффективности национальной идеи: она должна становиться на ноги задолго до социального экстремала. Речь идет о стабильном внедрении в сердца, умы и души людей национально-исторических идеалов, социально и духовно значимых целей и планов, о заблаговременном приобщении масс к судьбоносным задачам, неизбежно рано или поздно встающим перед отечеством. Даже в тех случаях, когда национальная идея «вспыхивает» внезапно (вероломное неожиданное нападение фашистской Германии на Советскую Россию), она тем эффективнее работает, чем глубже сформировано национально-патриотическое сознание населения до социально-политического взрыва, угрожающего судьбе страны.
   Иными словами, внимание к формированию и развитию национально-исторической идеи должно быть в центре социума, как норма его бытия.
   Другое дело, что национальные идеи дифференцируются: до взрыва и после оного. До взрыва национальная идея как бы предуготавливает кульминацию. Ее содержание потенциально значимо, включая социально-психологический настрой, способный реализоваться, когда гром грянет как бы с ясного неба. Суть настроя – такая любовь к Отечеству, при которой человек, осознавая свои слабости и грехи, тем не менее полон решимости отдать все свои силы и, если потребуется, жизнь для его сохранения и спасения. Быть может, правомерно квалифицировать подобный настрой как истинный патриотизм. Без него не может быть реальной ни потенциальная, ни реализуемая национальная идея. Для России неизменная доминанта национальной (русской) идеи – православие. Без него анализ проблемы национальной идеи противоестествен и антиисторичен.

Идеологический аспект

   Проблема русской идеи – объект острой идеологической борьбы между Россией и Западом (об этом речь далее). Главный смысл этого противоборства в противостоянии России извращенной трактовке ее истории. Поэтому, строго говоря, в данном случае речь не идет о столкновении западных и российских идей, и термин «противоборство» здесь в содержательном плане неадекватен, ибо Россия защищается, опровергая клевету в адрес русского народа и его истории.
   Почему и как извращается история России? Кратко скажем о мотивации западных, особенно американских, идеологов. Развернувшаяся в последние годы тенденция окружения России военно-стратегическими структурами обосновывается угрозой миру и демократии со стороны Российской Федерации. Военно-политологические концепции давно уже дискредитированы не только в Европе, но и частично в США, и населением Запада серьезно не воспринимаются, поэтому актуализировались теоретики, «специалисты» по России. При этом акцент четко выражен: доказать современную опасность России и русских фундаментальными концепциями социально-исторических корней России. По их мнению, истоки русского экспансионизма, шовинизма и даже панславизма заключены (?!) в теории «Москва – Третий Рим» и связанной с ней русской идеей.
   Поскольку и в самой России, как упоминалось выше, есть немало противников русской идеи, не понимающих ее глубинного и перспективного смысла, актуальность критики идеологических диверсий против русской идеи возрастает. Дело в том, что ряд работ американских специалистов по России переведен на русский язык, и многие читатели могут воспринимать их как содержащие истину. Поэтому обращение к проблеме русской идеи актуально как никогда.

Глава II
Проблема национальной идеи в контексте философии истории

   Обратимся к некоторым извлечениям из философско-исторического арсенала. При этом оговорю методологическую проблему: в философии всемирной истории, в национальных философско-исторических школах далеко не всегда можно встретить прямые выходы к национальной идее. Чаще обнаруживается имплицитная интерпретация национальной идеи вне анализа глубинного исторического процесса. Речь идет (и это весьма важно для данной темы) о родовых и индивидуальных мотивах, консолидирующих и мобилизующих массы на активные социально значимые действия. Проблема национальной идеи в философско-историческом плане – это проблема мотивационной составляющей исторического процесса.
   Что такое мотивационная составляющая исторического процесса? На мой взгляд, это те цели, идеалы, интересы, социально-психологические ориентации народных масс, которые составляют субъективный механизм объективной исторической эволюции. Он, естественно, весьма многообразен, вариативен, ибо в различных исторических эпохах имманентная социально-движущая сила народных масс, субъектов истории бесконечно полифонична.
   Французский философ XVIII века Ж. А. Кондорсе, говоря о многообразном влиянии исторического прогресса (имеется в виду «историческая картина прогресса человеческого разума») на субъективный мир людей, «различных наций в разных эпохах», обращает внимание на ряд важнейших мотивов социального движения масс: «…какие истины они знали, от каких заблуждений они были освобождены, какие добродетельные привычки они переняли, какое новое развитие их способностей установило более благоприятную пропорцию между этими способностями и их потребностями… какими предрассудками они порабощались, какие религиозные или политические суеверия были у них введены, какими пороками невежество или деспотизм развращали их, каким бедствиям подвергла их жестокость или их собственный упадок»[21].
   Здесь важно подчеркнуть принципиальное различие в понимании субъективного механизма объективной исторической эволюции, которое присуще религиозно-философскому подходу, с одной стороны, и позитивистско-рационалистической ориентации – с другой. В первом случае мотивационная составляющая истории человечества воспринимается и познается как промыслительная. На различных этапах и уровнях развития сознания и самосознания людей при всем многообразии их знаний, опыта, естественно-природных и социально значимых и религиозных чувств их мотивы оцениваются как реализация воли Божьей, замысла Творца о развитии мира, сохраняющего инициативу людей. Во втором случае мотивационная составляющая человеческой истории жестко и однозначно завязана на человека, на познание им природы, т. е. на естественно-научное знание, логику индивидуального мыслительного процесса и приобретаемый в жизни индивидуальный опыт. Но даже и в этом случае значимость познания мотивационной составляющей человеческой истории переоценить невозможно. Дело в том, что к позитивистскому варианту познания мотивов социально значимой деятельности людей философско-историческая гносеология подошла сравнительно недавно (XVII–XVIII вв.) и в современных условиях ее значимость не уменьшается, а возрастает.
   «До сих пор политическая история, как и история философии и наук, была только историей нескольких людей; но что действительно образует человеческий род, – масса трудовых семейств. была забыта; и даже среди тех, кто, посвящая себя общественной деятельности, заботится не о себе самом, но обо всем обществе, чья задача обучать, управлять, помогать другим людям, – даже в этом классе людей только главари останавливали на себе внимание историков»[22].
   Поскольку для нас мотивационная составляющая исторического процесса – это методологический ключ раскрытия природы, сущности и функций национальной идеи, позволю себе отметить своего рода парадокс: крупные представители современной философии, в том числе философии истории, не выходят непосредственно на проблему национальной идеи, хотя значительное место уделяют анализу субъективно-личностного фактора в истории человечества. Понять этот парадокс можно, обратившись непосредственно к исследованиям некоторых представителей так называемой цивилизационной концепции истории.
   Арнольд Джозеф Тойнби (1889–1975), британский историк, философ, дипломат. В 12-томном произведении «Исследование истории (1934–1961)»[23], выделив в качестве основного критерия религию, Тойнби насчитал пять крупных живых цивилизаций и две реликтовые[24]. Из живых цивилизаций Тойнби называет: западное общество, объединенное западным христианством; православное христианское общество или византийское (ЮгоВосточная Европа и Россия); исламское общество от Северной Африки и Среднего Востока до Великой Китайской стены; индуистское общество; дальневосточное общество (Юго-Восточная Азия).
   По утверждению Тойнби, каждая цивилизация в своем развитии проходит четыре стадии: генезис, рост, надлом, распад.
   1. Генезис. Причины возникновения цивилизаций не в единичном факторе, а в комбинации нескольких. Тойнби поясняет, почему цивилизации не могли возникнуть ни вследствие разделения труда, ни из-за расовых различий, ни вследствие географических и климатических условий[25]. Для исследования генезиса цивилизаций[26] Тойнби берет схему вызова и ответа. Вызов – специфика природных условий. Ответ – реакция народов[27].
   2. Рост цивилизации. Тойнби отмечает, что не все цивилизации выдерживают испытание временем. Такие цивилизации он называет задержанными: цивилизация эскимосов, полинезийцев и некоторых других народов. Цивилизации развиваются, по Тойнби, благодаря порыву, который влечет их от вызова через ответ к дальнейшему вызову[28]. Рост проявляется как через овладение внешним миром, так и через внутреннюю кумулятивную самоорганизацию, разум, законы и нормы функционирования общества. Критерий роста цивилизации – прогрессивный процесс самоопределения общества, члены которого должны находиться в гармоническом состоянии и активном преобразовании. «Всеобщий порыв – дело весьма сложное», ибо интеллектуальный уровень масс возрастает очень медленно. Поэтому главная сила в росте цивилизации – меньшинство творческих личностей, точнее – «творческое меньшинство плюс великие личности»[29] (курсив мой. – В. Г.).
   Но главное, по Тойнби, – нравственный уровень. Духовные личности воплощают волю Божью[30]. В целом рост цивилизации обусловлен ее внутренней самодетерминацией, т. е. способностью (так можно понять Тойнби) поддерживать себя за счет своих собственных творческих потенций, сосредоточенных в творческом меньшинстве и нравственности выдающихся личностей.
   3. Надлом цивилизаций. Причины надлома находятся внутри самих цивилизаций; со временем внутри цивилизации появляются трещины.
   Творческие личности постоянно мобилизуют свои усилия, чтобы вести за собой нетворческую массу, стимулировать ее к самоусовершенствованию и готовности к подвигу. «Однако нетворческая часть общества всегда и везде численно превосходит творческое меньшинство и является тормозом, ибо не в состоянии преобразиться полностью и одновременно»[31]. Она перестает подражать творческому меньшинству, которое теряет свою силу, терпит неудачи на пути прогресса. В конечном счете цивилизация теряет самодетерминацию[32].
   Надлому, например, российской цивилизации, отмечает Тойнби, способствовал великий раскол (XV в.) и упадок папства перед светской властью[33].
   Подготовка и начало распада цивилизации после этого проявляются в ряде расколов: в социальной системе[34], в душе[35], в области религии[36], искусства[37], а также в варваризации и вульгаризации правящего меньшинства[38].
   В процессе надлома цивилизации творческое меньшинство превращается в господствующее меньшинство, которое, не желая уступить власть, прибегает к силе, что вызывает еще большее отчуждение между правящим меньшинством и неправящим большинством[39].
   4. Распад цивилизации. Подготовленный надломом распад цивилизации приобретает универсальный характер. Охватывая все сферы жизни общества, проявляясь в глубоких расколах, цивилизация в конечном счете приходит к полному исчезновению. Наиболее трагично нравственное поражение, ибо раскол в душах людей, будучи многообразным по форме, деформирует поведение, чувство, ведет к вседозволенности и безответственности самой души, впадающей в грех[40]. Наказанием за грех, особенно когда вместо культа Творца возникает культ тварного (например, вещей)[41], является утрата жизненного порыва; это боль и страдание для тех, кто еще сохраняет психологию возникновения и роста цивилизации. Чувство греха Тойнби квалифицирует как активную реакцию на нравственное поражение[42].
   Резюме будет далее. Однако сейчас следует заметить опасения Тойнби, что его концепция абсолютизирует автономность, изолированность цивилизаций в мире людей. Видимо, поэтому он осторожно констатирует факт многообразности мира, который нельзя унифицировать, и локальности цивилизаций, хотя определенное сходство между ними может быть.
   Определенным своеобразием в системе цивилизационного подхода обладает культурологический аспект философии истории. Если формационный (однолинейный) подход исходит из определяющего воздействия на общественную жизнь способа производства материальных благ, то отмеченный выше цивилизационный подход (А. Дж. Тойнби) кладет в основу исторического процесса не единичный фактор общественной жизни, а комбинацию факторов, делая акцент на религии.
   Наряду с подобным цивилизационным подходом в философии истории развивается определенное ответвление, получившее в литературе определение культурологического. Цивилизационно-культурологический подход базирует своеобразие и ход исторического процесса на доминанте культуры.
   Освальд Шпенглер (1880–1936). Я ориентируюсь на его труд «Закат Европы»[43]. Каждая культура, по Шпенглеру, существует изолированно и замкнуто. Она появляется на определенном этапе исторического процесса, а затем погибает. Шпенглер выделяет в мировой истории восемь культур, подчеркивая перспективный характер русско-сибирской культуры[44].
   Опираясь на книгу О. Шпенглера, на анализ его труда, можно выделить ряд смысловых блоков.
   Первый смысловой блок – два понимания культуры: 1) относительно независимая от цивилизации культурная целостность и 2) динамика историко-культурного развития, когда культура перерастает в цивилизацию. Цивилизация, по Шпенглеру, – это поздний этап развития культуры, ее, быть может, финал. Цивилизация – последняя неизбежная фаза всякой культуры: деформация и перерождение культуры, трагический надлом творческих потенций. Таким образом, цивилизация, по Шпенглеру, это динамическая тенденция падения культуры[45].
   Второй смысловой блок – круговорот и цикличность развития культуры в Европе[46]. Восторгаясь культурой Западной Европы, Шпенглер выступает против классической схемы ее развития, дает далеко не похвальную культурологическую оценку Европе в целом и лишь об отдельных народах и их культурах отзывается позитивно. Выводы Шпенглера потрясли весь западный мир. Но если бы только это! В книге Шпенглера констатируется «чудовищный оптический обман», силою которого история тысячелетий, скажем китайская и египетская, сморщивается на расстоянии до эпизодических случаев, тогда как приближенные к нам десятилетия, начиная с Лютера и, особенно, с Наполеона, принимают призрачно-раздутый вид[47].
   Как бы конкретизируя чудовищный оптический обман, автор сенсационного труда (выход в свет – май 1918 г.) полагает, что «…темпы ранней индийской, вавилонской, египетской истории и в самом деле были медленнее, чем темпы нашего недавнего прошлого. Разве не смешно противопоставлять какое-то "Новое время", объемом в несколько столетий, локализованное главным образом в Западной Европе, какому-то "Древнему миру", охватывающему столько же тысячелетий…»[48]
   О. Шпенглер не скрывает своего эмоционального накала, когда пишет, что Египет и Вавилон одними своими историями уравнивают так называемую всемирную историю от Карла Великого до мировой войны[49].
   Резюме О. Шпенглера не вызывает сомнений в его убежденной концептуальной схеме: «Я называю эту привычную для нынешнего западноевропейца схему, в которой развитые культуры вращаются вокруг нас, как мнимого центра всего мирового свершения, птолемеевской системой истории и рассматриваю как коперниковское открытие в области истории то, что в этой книге место старой схемы занимает система, в которой античность и Запад наряду с Индией, Вавилоном, Китаем, Египтом, арабской и мексиканской культурой – отдельные миры становления, имеющие одинаковое значение в общей картине истории…»[50]
   О. Шпенглер утверждает, что к дополнительным понятиям язычества и христианства прибавили заключительное понятие Нового времени, которое по своему смыслу не допускает продолжения. Однако отчаянное и смешное выражение «Новейшее время» дает понять, что это не так[51].
   Третий смысловой блок концептуальной схемы О. Шпенглера весьма важен для нас. Речь пойдет о недопустимости универсализации локальных мотиваций в развитии мировой культуры.
   О. Шпенглер выстраивает «мировоззренческие предпосылки» места и роли относительно замкнутых культур в мировой истории. Мы коснемся сути этих мировоззренческих предпосылок[52]. Отвергая универсализм западной культуры, Шпенглер проникает во внутренний механизм каждой культуры, развивающейся по своим собственным законам.
   «Никто не станет предполагать относительно тысячелетнего дуба, что он как раз теперь-то и собирается, собственно, расти. Никто не ожидает от гусеницы, видя ее ежедневный рост, что она, возможно, будет расти еще несколько лет»[53].
   «Вместо безрадостной картины линеарной всемирной истории, – пишет немецкий мыслитель, – я вижу настоящий спектакль множества мощных культур, с первозданной силой расцветающих из лона материнского ландшафта»[54].
   Проблема первозданности и специфики каждой культуры раскрывается на ярких примерах выдающихся персоналий. Когда Платон говорит о человечестве, он имеет в виду эллинов в противоположность варварам, т. е. адресует свои идеи грекам[55].
   Если у Шопенгауэра, полагает Шпенглер, рассмотрению подвергается не идеальная абстракция человека, как у Канта, но действительный человек, обитающий в историческое время на земной поверхности[56], то схема «Древний мир – Средние века – Новое время» выглядит просто бессмысленно.
   Или, например, исторический горизонт Ницше. В каком отношении находится его понятие дионисического к внутренней жизни китайцев эпохи Конфуция? Что значит тип сверхчеловека для мира ислама? Что общего у Толстого, отвергающего весь идейный мир Запада, со Средними веками, с Данте и Лютером? Что общего у японца с Заратустрой, у индуса с Софоклом? И далее, какое комичное впечатление произведут женские проблемы Ибсена, притязающие на внимание всего человечества, если вместо его северозападной дамы Норы, кругозор которой соответствует зарплате от 2000 до 6000 марок, вывести на сцену жену Цезаря, какую-нибудь японку или тирольскую крестьянку?[57]
   Резюме не оставляет сомнений: «Феномен других культур говорит на другом языке. Для других людей существуют другие истины. Для мыслителей имеют силу все они или ни одна из них»[58].
   Итак, первозданность культур несомненна для философа. Однако это не означает абсолютной автономизации каждой из них. «Следовало бы сопоставить античную культуру, как замкнутое в себе явление, как тело и выражение античной души, с египетской, индийской, вавилонской, китайской, западной культурами и искать типическое в изменчивых судьбах этих больших индивидуумов… – тогда-то и развернется перед взором картина всемирной истории…..»[59]
   Карл Ясперс (1883–1969). Почему мы обращаемся к философии немецкого философа? Причин несколько.
   Во-первых, нам близко сосредоточение его внимания на стержне творческой жизни философа – на понятии философской веры, а именно на важнейшей для него теме – историчности человеческого бытия. Она изложена в таких его послевоенных работах, как «Философская вера» и «Истоки истории и ее цель»[60], хотя, на мой взгляд, в них нет прямого выхода к проблеме – мотивационной составляющей всемирно-исторического процесса.
   Во-вторых, идеи Карла Ясперса как будто созвучны концептуальной схеме О. Шпенглера. В работе «Истоки истории и ее цель» (1949) философом предпринята попытка дать интерпретацию мирового исторического процесса с позиции философской веры. Здесь и заключен смысл философии истории К. Ясперса. Ее суть: найти истоки современности, порванные жестоким ХХ веком, высветить связи, соединяющие современное (сегодняшнее) человечество с более чем двухтысячелетним развитием, и в конечном счете восстановить разорванную связь времен. «… Взгляд на человеческую историю ведет нас к тайне нашего человеческого бытия. Тот факт, что мы вообще имеем историю, что благодаря истории мы суть то, что мы суть. позволяет спросить: откуда она происходит? Куда она ведет? Что она означает?»[61]
   Ну чем не О. Шпенглер? По глубинной концептуальной сути? Но эта, казалось бы, смысловая идентичность вдруг взрывается совершенно неприемлемой для О. Шпенглера супермировоззренческой тезой: «Философская вера… находится как бы на границе между верой религиозной и научным знанием, а потому может восприниматься как прафеномен и религии и науки»[62].
   Тенденциозную нетерпимость христианства к науке можно подтвердить и дополнительно[63]. Для нашей же темы исключение религиозной веры – нонсенс. Национально-историческая духовная мотивация – альфа и омега национальной идеи.
   В-третьих, обращение к философии истории К. Ясперса обусловлено (это может прозвучать нереально) принципиальным расхождением философско-исторической концепции О. Шпенглера и философско-исторической направленности К. Ясперса, хотя выше говорилось об их относительном концептуальном унисоне. Воспроизведу главное принципиальное умозаключение К. Ясперса по упомянутой уже философской вере. Вопрос ставится глобально, ответ на него далеко не абсолютен, но и не лишен аргументации.
   Вопрос: возможна ли вера, общая для всего человечества, способная объединить, а не разъединить разные культурные регионы мира?
   Ответ дается Ясперсом масштабно. Он сведен философом к категории и феномену осевого времени. «Эту ось мировой истории следует отнести, по-видимому, ко времени около 500 лет до н. э., к тому духовному процессу, который шел между 800 и 200 годами до н. э…»[64]
   Как объясняет философ правомерность представленного «осевого времени»? Общая посылка: «Ось мировой истории, если она вообще существует, может быть обнаружена только эмпирически, как факт, значимый для всех людей, в том числе и для христиан»[65].
   И далее: «Эту ось следует искать там, где возникли предпосылки, позволившие человеку стать таким, каков он есть… Тогда произошел самый резкий поворот в истории: появился человек такого типа, какой сохранился и по сей день»[66].
   От общей посылки Ясперс переходит к конкретизации. Назову лишь некоторые приведенные им исторические факты: в Китае жили тогда Конфуций и Лао-цзы, возникли все направления китайской философии. В Индии созданы Упанишады, жил Будда. В философии в Индии и Китае были рассмотрены все возможности философского постижения действительности, вплоть до скептицизма, материализма, софистики и нигилизма. В Иране Заратустра выступал со своим учением о мире, где идет борьба добра со злом, в Палестине – пророки Илия, Исайя и Иеремия. В Греции наступило время Гомера, философов Парменида, Гераклита, Платона, трагиков, Фукидида и Архимеда.[67]
   И здесь, соотнося философию истории О. Шпенглера и философию истории К. Ясперса, мы замечаем, что пути философов резко расходятся. Если Шпенглер в своем труде «Закат Европы» в центр мирового развития ставит религию, сотворенность мира Богом, то Ясперс («Смысл и назначение истории») выстраивает свое историческое «сооружение» вне Бога.
   По Ясперсу, чрезвычайно важный и неизбежный поиск человечества – это поиск общей для всех веры, которая объединяла бы, а не разъединяла различные культуры мира. Такую веру не смогла предложить, как полагает Ясперс, ни одна из мировых религий – ни буддизм, ни брахманизм, ни христианство, ни иудаизм, ни ислам, – ибо они выступали подчас источниками взаимонепонимания и раздора. «И осевое время не избежало гибели. Развитие продолжало идти своим путем»[68], – не без горечи констатирует Ясперс.
   Далее К. Ясперс делает заключительный и, на мой взгляд, парадоксально-неожиданный вывод: он убежден, что общей для человечества верой может быть только философская вера[69]. Следовательно, немецкий экзистенциалист Ясперс не является представителем цивилизационной концепции истории, как это можно предположить из некоторых его рассуждений[70], обобщающих специфику исторической динамики типов цивилизации в творчестве О. Шпенглера и А. Дж. Тойнби[71].
   В отличие от развитой сначала О. Шпенглером, а позднее А. Тойнби и популярной по сей день цивилизационной концепции истории (теории культурных циклов), в исследованиях Ясперса акцент делается на том, что человечество имеет единое происхождение и единый путь развития. Метод Шпенглера Ясперс квалифицирует как «физиогномический»: с его помощью можно толковать явления душевной жизни, стиль искусства и типы «настроений», но нельзя установить никаких законов. Таким образом, Ясперс тяготеет к линейной схеме истории. Однако, критикуя Шпенглера за его жесткую привязанность к социокультурным типам, Ясперс полемизирует с марксизмом, выдвигающим экономические факторы как доминанту и определяющую роль в историческом процессе.
   Все сказанное дает основание предпринять попытку соотнести наследие философов истории с замыслом темы – с проблемой национальной идеи.
   Исходным методологическим базисом движения к познанию феномена национальной идеи может стать выяснение отношения (связи) мотивационной составляющей субъективного исторического процесса с национальной идеей. Непосредственным основанием для подобной методологии является глубинная природа любой национальной идеи. Что же такое национальная идея в принципе? В чем главное ее содержание и логико-онтологическая специфика? Почему даже за пределами философской теории, на уровне, так сказать, обыденного сознания, с феноменом национальной идеи, и в прошлом и в настоящем, люди связывают мощный взлет творческой энергии одиночек и масс? Почему на крутых поворотах истории, в период глобальных и локальных угроз, даже не осознавая онтологического и логического смысла названного феномена, народы, нации и персоналии верят в торжество своих замыслов, уповая на сплочение больших и относительно малых групп деятелей силой единого мотивационного взлета?
   Ответ на эти и подобные им вопросы и сложен и прост: сложен, так как требует философско-исторического и историко-психологического подхода и мышления; прост – в силу невозможности не ощутить, не почувствовать необходимости в определенных ситуациях реальных движущих мотивационных сил, способных на многое.
   Итак, выходит ли философия истории в лице ряда ее представителей на прямую связь с проблемой национальной идеи? Не ставя, естественно, задачи аналитической оценки названных выше философско-исторических концепций, мы коснемся лишь одного «среза» этих теорий – мотивационной составляющей исторического процесса. Только так, на мой взгляд, возможно гипотетически ответить на главный интересующий нас вопрос о философско-исторической разработке проблемы национальной идеи.
   Вновь обратимся к А. Дж. Тойнби. Представляется, что субъективно-психологический механизм объективного исторического процесса в концепции английского мыслителя выражен достаточно рельефно. Он «звучит» – с различной степенью глубины и яркости, во всех стадиях развития цивилизации: вызов и ответ в исследовании генезиса цивилизации; порыв в ходе ее развития; критерий роста цивилизации в прогрессивном процессе самоопределения общества; надлом цивилизации в силу появления острых противоречий между творческим меньшинством и нетворческим большинством; проявление распада цивилизации – раскол в социальной системе, в душе, в области религии, искусства, варваризация и вульгаризация правящего меньшинства.
   В качестве основного критерия дифференциации цивилизаций Тойнби выделяет духовно-нравственный уровень в их развитии. Духовные личности, по Тойнби, как было отмечено выше, воплощают Волю Божию, а нравственность выдающихся личностей – детерминант их творческих потенций.
   Попытаемся ответить на поставленный выше главный для темы вопрос: выходит ли концепция Тойнби непосредственно на проблему национальной идеи? Казалось бы, выходит, если во главу угла поставить субъективно-психологический механизм в развитии цивилизаций, развернутый Тойнби в анализе их генезиса, роста, надлома и распада. Однако, как представляется, на ту доминанту, без выяснения которой проблема национальной идеи не может стать во весь рост, он выходит не совсем конкретно и вразумительно. Имеется в виду мотивационная составляющая всемирно-исторического процесса. Конечно, опосредованно, а в ряде случаев имплицитно английский философ касается мотивационного «механизма» человеческой истории, но прямых выходов к проблеме национальной идеи не видно. Приведу некоторые примеры из его теории.
   A. Схема вызова и ответа. Реакция народов на специфику природных условий (ответ) весьма далека (хотя и не оторвана) от мотивов целенаправленного взрыва масс как ответа на угрожающие им социальные (!) опасности. В этой связи «порыв» масс, казалось бы, близок к социальному мотиву и соответственно к природе национальной идеи. Но куда он, по Тойнби, направлен? Он, оказывается, ведет цивилизации (не народные массы) от вызова через ответ к дальнейшему вызову. Столь высокий уровень абстракции не только не проясняет вопрос, но и затуманивает его.
   Б. Весьма далек, на мой взгляд, от мотивационного порыва масс тезис (один из ведущих в теории Тойнби) о том, что главная сила роста цивилизации – «творческое меньшинство плюс великие личности». Всеобщий порыв Тойнби берет под жесткое сомнение, считая, что интеллектуальный уровень масс растет очень медленно. Логический вывод его ясен: народные массы («нетворческое большинство») не могут в принципе заключать в себе взрывной мотив, а поскольку творческое меньшинство неизбежно деградирует (распад цивилизации), места для мотивационной составляющей всемирно-исторического процесса, строго говоря, не остается. В таком случае нет достаточных оснований для того, чтобы говорить о национальной идее масс, возникающей потенциально и реально во всех эпохах перед лицом прямых угроз судьбе наций и государств.
   B. Концепция А. Дж. Тойнби фактически обрезает крылья национальной идее. Поскольку распад цивилизации приобретает универсальный характер, охватывает все сферы жизни общества, то жизненный порыв утрачивается и цивилизация в конечном счете приходит к полному исчезновению. «Утрата жизненного порыва» – это и есть, на наш взгляд, отрицание национальной идеи.
   Реализуя логический замысел нашей темы, вновь обратимся к О. Шпенглеру. Как и при рассмотрении концепции А. Дж. Тойнби, оставляем в стороне общую оценку теории О. Шпенглера, сосредоточиваясь на проблематике нашей темы. Заметим лишь, что теория Шпенглера не потеряла, как мы полагаем, актуальности для нашего времени. Не выделяя многих аспектов работы, укажем, например, что явление, охарактеризованное автором как «закат Европы», стало обобщенным символом трагедии жизни и гибели западноевропейской культуры. Даже если сегодня мы обнаруживаем склонность Шпенглера к гиперболизации выдвинутой генеральной идеи, его теория эквивалентных культур стимулировала и стимулирует науку обратиться к древним цивилизациям Ближнего Востока, Азии, Африки, латиноамериканских стран. Быть может, эта теория послужит на пользу тем правящим кругам США, которые вынашивают и с нарастающей силой реализуют глобальные претенциозные замыслы об универсализации мира по американскому образцу.
   Шпенглер выступает против идеи единого «всемирного» исторического процесса, единой направленности развития человечества. Его доминанта, точнее, доминанта его теорий – необходимость и неизбежность понимания нарастающей тенденции к индивидуализации и локализации всемирной истории. Выступив против европоцентризма, О. Шпенглер, возможно не осознавая этого, оставил науке идею противодействия американоцентриз-му, что актуализирует его теорию. Это подтверждает оценка его работ В Ф. Асмусом: «Подлинная тема всех исследований Шпенглера, предмет его жгучего внимания, объект его темпераментных и страстных размышлений – не история, не прошлое, но настоящее, наша современность»[72].
   И последнее. О. Шпенглер своему пессимизму в отношении западной культуры противопоставляет веру в будущее России. Силы русской культуры, по Шпенглеру, глубоко скрыты, и она начнет в перспективе жизнь совершенно новую. Мысль о России вынашивалась Шпенглером еще со времен учебы в университете. Он любил русскую литературу, изучал русский язык, мог читать в подлиннике Л. Толстого, Ф. Достоевского. В Достоевском он видел глубочайшего выразителя русской души. Не петровский Петербург, а «азиатская» Москва с дремлющими в ней силами – вот будущая культура, девятая в обозримой истории. Шпенглер называет ее русско-сибирской культурой[73].
   Оценка концепции О. Шпенглера, в позитиве и в критическом плане, естественно могла быть продолжена. Но это не входит в наши задачи. Они, как уже не раз упоминалось, призваны выяснить степень близости философско-исторических концепций к проблеме национальной идеи.
   Что можно сказать в этой связи о теории Шпенглера? Вот некоторые принципиальные положения теории немецкого мыслителя, не работающие на искомую проблему.
   Каждая культура, по Шпенглеру, существует изолированно и замкнуто. Она появляется на определенном этапе исторического процесса, а потом погибает. В мировой истории Шпенглер насчитывает восемь культур и говорит о перспективной девятой – «русско-сибирской». По логике концепции следует, что национальные идеи (о них ни звука), если и появляются в какой-то культуре, вместе с ней погибают. Конечно, локальные, т. е. ограниченные пространством и временем национальные идеи могут быть, но они в границах выделенных культур автором теории даже не упоминаются. Более того, по Шпенглеру, сам механизм деградации культуры и ее трансформации в цивилизацию исключает какую бы то ни было мотивационную консолидацию здоровых сил общества. Ведь крах культуры не может произойти вне определенного мотивационного сопротивления определенных человеческих сил.
   Прогнозируемая О. Шпенглером гибель культуры Европы исторически и логически не могла не сопровождаться противодействиям определенных стран и народов.
   Свое открытие О. Шпенглер сравнивает с коперниковским открытием, сломавшим птолемеевскую систему истории. Однако в этой глобальной и, безусловно, привлекательной конструкции совершенно не остается места для птолемеевских национальных идей.
   В теории О. Шпенглера есть фрагмент, который, казалось бы, предполагает непосредственный выход к мотивационному противодействию гибели культуры, т. е. к соответствующей национальной идее. Отвергая универсализацию западной культуры, Шпенглер проникает во внутренний механизм каждой культуры, развивающейся по своим собственным законам. Однако эти законы неизбежно ведут к расцвету других культур (кроме европейской) – индийской, вавилонской, китайской, египетской, арабской и мексиканской. Общая картина истории обогащается. И все же при всей привлекательности и яркости прогнозируемой (реально) картины мы не находим аспекта по нашей проблеме. Проблема национальной идеи погружается в глобальный океан и утопает в нем.
   Логика развития темы предполагает краткий и целенаправленный выход к теории К. Ясперса. Как и в предыдущих разделах, я остановлю внимание читателя только на некоторых аспектах, имеющих отношение к теме.
   Основные понятия философии К. Ясперса – экзистенция, всеобъемлющее, философская вера. Я далек от попытки хотя бы кратко рассматривать понятие экзистенции, тем более что экзистенциалистов не раз упрекали в непроясненности понятия «экзистенция». Однако у К. Ясперса мы обнаруживаем то, что может привлечь внимание тех, кто исследует проблему национальной идеи. Он сам отмечал (например, в своей философской автобиографии), что почти во всех своих работах разрабатывал такие главные темы и понятия экзистенциональной философии, как вопросы о мире, данном человеку, о неизбежных для человека пограничных ситуациях: смерть, страдание, вина, борьба. «И если мы попытаемся без предубеждения вникнуть в смысл раздумий Ясперса, то поймем, что под эгидой слова экзистенция речь идет о проблемах, имеющих для индивида и человечества глубинный жизненный смысл»[74]. Человеческая экзистенция, по Ясперсу, это мотив человека к свободе, к борьбе за свободу, в протесте тех сил, которые не желают превратиться в объект манипулирования. Экзистенция, поясняет Ясперс, высвечивается в ситуациях заботы и страдания и, в особенности, в пограничной ситуации. Именно в ней фокусируются борьба и страдание, беспокойство и тревога о бытии мира и своем бытии в нем. При этом, утверждает Ясперс, во всякой единичной ситуации неизбежна, уникальна и неповторима коммуникация с другими людьми. Тема коммуникации, по сути, является для Ясперса центральной. Ясперс вводит понятие «любящая борьба» или «любовь – борьба». Любящая борьба (и в этом возможна относительная привязка к теме) – это не «слепая любовь», поясняет Ясперс, а любовь-страдание за судьбы других людей, подвергающихся насилию, подавлению, агрессии, экспансии.
   Подобные идеи К. Ясперса – опосредованный выход в тему о национальной идее; последняя в принципе заключает в себе мотив противодействия силам экспансии против нации и соответственно личности.
   Таким образом, нас привлекают некоторые идеи К. Ясперса, особенно связанные с понятиями борьбы, свободы, коммуникации.
   И в заключение о главной идее К. Ясперса, которая не созвучна с проблематикой. К. Ясперс, как следует из его монографии «Смысл и назначение истории», пытается ответить на сакраментальный вопрос – существует ли духовная сила, способная объединить человечество, все народы мира, все культуры мира? Такую духовную силу, т. е. веру, утверждает К. Ясперс, не могла предложить ни одна мировая религия, сложившаяся в «осевом времени»[75].
   К. Ясперс заключает, как мы подчеркивали выше, что общей для человечества верой может быть только «философская вера».
   При всем почитании философии и уважении к ней замечу: философия неспособна объединить народы, не ставшие ее «понимателями». Философская вера, даже если таковая существует, – прерогатива носителей философского мышления (о знании не говорю) и в ее общементальной форме не работает на консолидацию народов.
   Но даже если вообразить универсальную всеисторическую философскую веру, то представить ее консолидирующую роль просто невозможно. Философский менталитет, если принять эту фантастическую гипотезу, не способен объединить различные народы и культуры, ибо их ментальность, в том числе и философская, специфична. При всем общем характере философии не нужно забывать, что любой философский чудо-феномен детерминируется, как правило, объективными, но своеобразными природными и социальными условиями. И генеральный тезис К. Ясперса о том, что философская вера есть вера в истину, исходя из которой человек живет, вряд ли проясняет вопрос о духовной силе, объединяющей народы. Более подробные рассуждения на сей счет представлены в литературе[76].
   Итак, мы попытались привлечь внимание к нашей гипотезе о философско-историческом освещении проблемы национальной идеи в содержании ряда цивилизационных концепций XX столетия. Завершая главу и оценивая сказанное, предложу два итоговых вывода.
   Первый вывод состоит в том, что в рассмотренных философско-исторических теориях заключена глубинная, быть может, относительно отдаленная предпосылка исследования проблемы национальной идеи.
   Эта предпосылку видна в целенаправленном и самобытном воззрении Тойнби, Шпенглера, Ясперса на те духовные человеческие силы, вне которых и без которых всемирная история никогда бы не состоялась. В представленных выше концепциях находится философско-исторический базис возникновения и развития национальных идей. В границах динамичного, противоречивого, но неизбежного и великого мира цивилизаций не могут не возникнуть имманентно мотивированные взлеты народных масс, социальных групп и личностей, противодействующих или поддерживающих многообразные формы объективных прессингов. Цивилизационные концепции развития человечества не могут не заключать национальных идей в своем историческом содержании. Поэтому национальная идея – понятие не только локально-цивилизационное, но и всечеловеческое. Следовательно, обращение к русской национальной идее безотносительно к философско-историческому абрису некорректно.
   Второй вывод можно представить как более близкое нам, относительно непосредственное основание для исследования проблемы национальной идеи. Такое основание может быть конкретизировано и реально выражено, если в содержании рассмотренных концепций акцентировать доминанту, наиболее подходящую для выявления природы национальной идеи.
   Такого рода доминантой у А. Дж. Тойнби, на мой взгляд (при всех оговорках), является порыв масс в ходе развития цивилизации и, конечно же, ярко выраженный акцент на критерии дифференциации цивилизаций. Он (критерий) основной и заключен в религиозном уровне развития цивилизаций.
   У О. Шпенглера доминантой бы посчитали его грозный прогноз о крахе европоцентризма. Этот прогноз может стать в наше время предостережением для США, которые с нарастающей силой, масштабно развивают свою супернациональную идею об охвате (подавлении – будет точнее) мира тотальным американизмом.
   И, наконец, о доминанте К. Ясперса. Нам импонирует в нашем творческом замысле центральная тема немецкого мыслителя – тема «коммуникации». Она конкретизируется в «любящей борьбе». Не в слепой, не в абстрактной любви, а именно в «любви-страдании», «любви-борьбе» за судьбы других людей, подвергающихся насилию, подавлению агрессией, экспансии, за свободу личности и нации.
   Представленные обобщающие выводы позволят, надеюсь, вписать проблему национальной идеи в контекст философии истории. Любые другие аналитические выходы к русской идее, обособленные от философско-исторического контекста, будут выглядеть методологически, логически и историко-теоретически как несостоятельные.

Глава III
Система детерминации национальных идей. Основной смысл методологического подхода

   Исходное умозаключение представляется в ряде аспектов. Прежде всего, философско-историческое раскрытие сущности национальной идеи, как и ее содержания[77], с необходимостью предполагает выявление тех детерминантов, которые обусловливают содержательный сущностный облик национальной идеи. На мой взгляд, с философско-исторической точки зрения основные детерминанты предстают как система объективных и субъективных фактов. Попытаюсь их высветить.
   Предварительно замечу, что мнение о локализации национальных идей, их жестком «погружении» в лоно цивилизаций и растворении в нем представляется неверным. Национальные идеи – универсальный, исторически неизбежный «спутник» человеческой истории. Они пронизывают исторический процесс, являются атрибутом его бытия, не теряя относительной самостоятельности. О «привязке» к «нации» можно говорить, думается, только в терминологическом плане. Онтология же истории человека такова, что в ее недрах с самых отдаленных, древних времен глубинно и неизменно присутствовала возможность мотивированной реакции на те или иные неожиданные, подчас грозные движения природных или общественных сил.
   Естественно, характер мотивации к активным действиям мог быть – и, видимо, был – поливариантным в различные эпохи. На уровнях сознания, подсознания, элементарной интуиции возникала динамика человека с весьма многообразными, но неизменно реальными последствиями. Эти последствия, вероятно, не всегда были очевидны для теоретиков, тем более для современников этих процессов, не владеющих еще необходимой ментальностью.
   Еще раз скажу, что и в древних мирах человек спонтанно находился на лезвии бритвы: внезапные и ожидаемые угрозы подстерегали людей и соответственно «детонировали» мотивирование протестов в самых различных формах. Поэтому представляется ошибочной позиция тех исследователей философии истории, которые, так сказать, осовременивают национальные идеи, делая их достоянием зрелых и развитых цивилизаций.
   И еще, предваряя рассуждения о системе детерминации национальных идей, оставаясь в контексте цивилизационного философско-исторического подхода, подчеркивая историческую закономерность своего рода универсализма национальных идей, не оставим за рамками нашего исследования безусловное своеобразие национальных идей в различных цивилизациях и в различные эпохи. Безграничное богатство и многоплановость мира, равно как и относительная уникальность каждой цивилизации, – плод также и национальных идей, по-своему украшающих и обогащающих человеческую историю.
   Далее рассмотрим систему детерминации национальных идей, без чего ее сущность выявить трудно. Детерминанты национальных идей, как объективные, так и субъективные – весьма специфичны. Их специфика обусловлена своеобразием тех факторов, природных и социальных, которые не просто воздействуют на людей, а воздействуют, я бы сказал, экстремально, непредвиденно, внезапно, подчас постепенно, но скрытно; увидеть их заранее и почувствовать заблаговременно так же сложно, как предвосхитить надвигающееся цунами.
   Может возникнуть вопрос: однозначна ли специфика детерминантов? Иными словами, стабильно ли воздействие на людей в качественном отношении, т. е. только ли позитивно обусловливаются им действия объектов детерминации? Способны ли детерминанты порождать негативный эффект? Здесь не обойтись без конкретизации. Воздействие природных и социальных факторов на людей квалифицировалось выше как факт, однозначно вызывающий противодействие против угроз, обрушивающихся на человека. Соответственно рождались позитивно направленные национальные идеи.
   Однако повторю вопрос: могут ли в принципе возникать национальные идеи, порождающие негативный эффект? Например, идеи конструирования реакционных режимов взамен рухнувших социальных структур, удовлетворявших потребностям людей. В истории человечества мы можем обнаружить подобные ситуации. А идеи крестовых походов на Святую землю под эгидой спасения христианства от иноземных варваров, идеи сожжения на кострах тысяч невинных жертв якобы во имя христианского благочестия? В наше время реализуются идеи порабощения и физического истребления неугодных определенным реакционным режимам миллионов безвинных жертв. Может быть, у кого-то еще возникают сомнения в отношении существования идей глобализма, вынашиваемых в многообразных формах?
   Таким образом, национальные идеи, видимо, способны возникать и реализовываться в диаметрально противоположных векторах.
   Однако правомерно ли идеи, направленные на достижение реакционных целей, наделять статусом национальных идей? Вопрос не так прост, как может показаться. Дело в том, что реакционные идеи рождались и осуществлялись подчас субъектами высших государственных инстанций и поэтому претендовали на статус национальных идей.
   Современных примеров предостаточно (в глубь истории не будем погружаться): мировые войны XX столетия не просто развязывались определенными государствами, но неизменно «оправдывались» идеями национального спасения или порабощения «неполноценных» народов. Германский фашизм – ярчайший пример. С глубокой горечью вспомним идеи советского режима, омытые кровью наших соотечественников – в большинстве своем лучших граждан России и республик СССР, в том числе и страдальцев за веру Христову.
   Так, быть может, по крайней мере в теоретико-научном плане, обозначенные идеи вынести за рамки национальных, придав им статус антинациональных идей.
   Итак, если мыслить абстрактно, в аспекте однолинейного развития истории, истинно национальные идеи работают на исторический прогресс. Но мы (подчеркну еще раз) придерживаемся цивилизационно-типологического подхода к всемирной истории.
   При этом подходе о тотально единых прогрессивно направленных национальных идеях говорить однозначно не представляется возможным. Суть в том, что в каждой цивилизации, даже при условии их относительной связи, действуют свои законы развития. Неслучайно (выше об этом говорилось) в цивилизационной философии истории доказывается не однозначно линейный исторический прогресс, а своеобразно противоречивое развитие, по сути уникальное для каждой цивилизации. Видимо, поэтому и характер национальных идей весьма неоднозначен.
   Вспомним А. Дж. Тойнби. Каждая цивилизация проходит стадии зарождения (генезиса), роста, надлома и краха. У К. Н. Леонтьева (о нем еще скажем далее) каждая цивилизация проходит три стадии: первичная простота, цветущая сложность и вторичное сместительное упрощение. Аналогично мыслили и другие русские философы – Н. Я. Данилевский, А. С. Хомяков и в определенной мере В. С. Соловьев.
   Таким образом, национальные идеи каждой цивилизации динамизируются далеко не однозначно. Они, точнее, их жизненный цикл сопровождаются взлетами и падениями. Сказанное не означает, что в цивилизациях происходит трансформация национальных идей от прогрессивных к реакционным.
   Здесь иной вариант понимания динамики национальных идей. Они возникают, совершают взлет, дают позитивный эффект («рост цивилизации», ее «цветущая сложность»), а затем угасают – от этого либо вторичное упрощение, либо крах цивилизации.
   Забегая вперед (к последующему разделу о типологии национальных идей), замечу объективную закономерность: если учитывать дифференциацию национальных идей, следует неоднозначно оценивать их динамику. В локальных национальных идеях, как правило, взлет не переходит в необратимое угасание; детерминированные грозящими опасностями локальные национальные идеи не угасают, а восходят к позитивному результату, на время стабилизирующему социальный климат до новых возможных прецедентов. Последних длительное время может и не быть, и национальные идеи остаются в истории.
   В интегральных и национально-исторических идеях происходит относительно повторяющаяся смена взлета и падения идей. Особенно это свойственно национально-исторической идее. Эта идея охватывает, как правило, всю историю нации от зарождения, чередуя взлеты и падения (не угасания) в далекой исторической перспективе. Апокалипсический исход пока не будет затронут, дабы не усложнять проблему.
   Перейду непосредственно к системе детерминации национальных идей. Начнем с природных, хотя жесткого разграничения природных и социальных детерминантов с философской точки зрения быть не должно.
   В чем суть и специфика природных детерминантов? Говоря об их сути, можно подчеркнуть, что природные детерминанты по итогам полифоничны, т. е. объектов их воздействия и последствий множество. Объекты экологического воздействия перечислять не нужно – их великое многообразие, от здоровья человека до экономических, политических, военно-политических, этических, эстетических и многих других объектов воздействия, прямого или опосредованного, с самыми различными позитивными и негативными результатами.
   Речь идет сугубо о тех природных (условно-экологических) факторах, которые так или иначе порождают, а подчас длительно развивают национальные идеи.
   Вот некоторые феномены природы, способные «детонировать» энергию людей, консолидировать их под «флагом» национальной идеи, которая реализуется в пределах краткого или длительного периода жизни цивилизации.
   Прежде ответ на возможный вопрос: существует ли критерий выделения тех природных факторов, которые способны пробудить у значительной части народа мотивацию энергии, стремление к объединению и конечно же мобилизационный порыв? Такой критерий есть. Его суть – не частные обыденные аномалии, притом локальные, а масштабные и реально угрожающие бытию нации, государства или жизненно важным «артериям» деятельности судьбоносных структур нации. Это землетрясения, наводнения, ураганы и штормы, вулканические извержения, грозные и не поддающиеся своевременному прогнозу цунами, масштабные лесные пожары и засухи и т. д.
   При этом, конечно же, к мотивированным порывам масс людей с неизбежностью ведут потрясенные мировыми и локальными войнами природные объекты. Разрушения, принесенные войной, идейно мобилизуют людей даже в условиях продолжающихся военных действий. Так было в годы Великой Отечественной войны и в ходе многих других войн в России и за ее пределами.
   Правомерен очередной вопрос: каков механизм возникновения и развития национальных идей под воздействием природных факторов? Спонтанный, стихийный взрыв масс людей, которым угрожает стихия, или более сложный процесс? События минувших лет в России, Европе и в других странах позволяют заключить: возникновение национальных идей под воздействием природных факторов может вызвать относительно стихийную реакцию населения; однако наряду с ней, как свидетельствует исторический опыт, в названном механизме подчас доминируют организационно составляющие факторы. Первый пример: чудовищной силы землетрясение в Ашхабаде в 60-х годах XX века не только стихийно сплотило людей, но и активизировало энергичные действия государственных служб. Были организованы вспомогательные силы во многих государствах мира.
   Второй пример, противоположный первому: извержение Везувия и гибель Помпеи и Геркуланума. Здесь наблюдается торжество природной стихии и, по сути, полное отсутствие организованного свыше начала.
   Каким же образом возникает национальная идея, т. е. определенная социально-психологическая направленность умов и сердец? Ведь национальная идея – это феномен «взлетающего ввысь на крутых поворотах» национального сознания и самосознания, исторического развития государств и наций. Такой «взлет» не может быть только стихийным, т. е. вне идеологического оформления определенными лицами, функционирующими на различных уровнях национально-государственного управления.
   Поэтому есть основание сближать с природными детерминантами теоретиков, психологов, мыслителей национально-государственного масштаба. Именно они конструируют модель спасения нации, т. е. национальную идею. В ее содержании можно увидеть два уровня: низший – объяснение характера экологического катаклизма и призыв к участию населения в спасительных действиях и высший – выработка, формулирование и внесение в национальное сознание целенаправленного масштабного мотива к спасению нации.
   Чтобы такой мотив сложился у людей и его «конструкция» оказалась прочной и надежной, теоретики, политологи, психологи и другие специалисты должны предложить привлекательно-эффективную модель.
   Здесь мы подошли к вопросу о социальных детерминантах, не забывая при этом об органической связи природных и социальных факторов конструирования национальных идей.
   Социальные детерминанты, как я полагаю, должны выглядеть следующим образом.
   Во-первых, консолидация и сплочение людей, их мотивированные действия могут быть неоднозначным следствием творчества весьма авторитетного государственного деятеля, сочетающего в себе ум мыслителя, в определенных случаях теоретика и волевого практика. Вот лишь некоторые персоналии: святой равноапостольный император Константин, Ярослав Мудрый, св. Александр Невский, св. Дмитрий Донской, Иван III, Александр II, Столыпин, Бисмарк, Линкольн, Рузвельт, де Голль, Петр I, Екатерина II…
   Во-вторых, для квалифицированного конструирования национальной идеи, способной зажечь сердца многих, быть может тысяч, даже миллионов людей, высшие государственные или национальные (если государство еще не сложилось) инстанции призваны привлечь к оперативному творчеству теоретиков-профессионалов, способных динамично включиться в результативный процесс создания яркой, захватывающей, убедительной национальной идеи. Состав такого «ареопага» в количественном отношении может варьироваться от узкого круга сподвижников выдающегося национально-государственного деятеля до привлечения талантливых и популярных умов нации в широком масштабе.
   В-третьих, динамично-стремительный или постепенный генезис национальной идеи зависит, конечно, от размеров и просчитанных последствий надвигающейся социальной угрозы. Исторический опыт подсказывает, что сплочение и мобилизация масс обусловлены степенью сроков приближения угрозы. Например, внезапное нападение на страну или тщательно подготовленный удар по неугодной для конкретного политического режима нации, народности, группе наций и народностей ускоряет процесс «электризации» народа, т. е. динамизирования национальной идеи.
   В-четвертых, в названных социальных детерминантах преимущественно доминируют субъективно-личностные параметры. Однако следует иметь в виду стихийный взлет псевдонациональной идеи даже при индифферентизме запаздывающих с реакциями в социально опасной ситуации «управленцев».
   Исторический опыт богат стихийными взрывами народов или различных социальных групп, подчас далеких от национальных идей. Конечно, подобные акции возглавляли определенные персоналии, но их руководство не может, на мой взгляд, квалифицироваться как социально зрелое и интеллектуально априорное воздействие на массы людей. Здесь своего рода видимость руководящей силы. Более того, как я считаю, в таких случаях сами массы простых людей детерминируют возникновение руководящего начала и мотива командования у так называемых вождей и лидеров. Тем более недопустимо приписывать именно им создание и развитие истинно национальных идей. Примеров достаточно.
   Древний Израиль и Византия: иудейская «война» с Римом, разрушение Иерусалима Титом в 70 году; борьба за власть (с привлечением некоторых групп людей) между сыновьями Константина Великого; попытка использовать определенные массы язычников Юлианом Отступником (361–363); войны Александра Македонского, свободные в большинстве случаев от системы априорных и даже конъюнктурных идей; ожесточенная борьба с еретиками и язычниками при Феодосии Великом (379–395). Россия: относительно далекие от национальных идей бунтарские акции значительных групп людей (восстания Пугачева, Разина, Болотникова) и др.
   Таким образом, без развитых объективных и субъективных детерминантов национальные идеи, как правило, нереальны. Однако, каковы бы ни были детерминанты, историческая память сохраняет прежде всего мотивационную составляющую адекватного исторического процесса. И здесь важнейшее духовное умозаключение: весь богатейший спектр национальных идей – сугубо промыслительный. Поверить в Промысел Божий, тем более относительно понять и принять его Великую Тайну и глубинный смысл, примкнуть к этой Великой Тайне сердцем и душой – удел избранных. Но они есть, не быть их не может, ибо именно Господь открывает духовное историческое зрение и теоретикам, и простым смертным. В этом залог проникновения в механизм возникновения и развития национальных историко-промыслительных идей.
   Именно это составляет основополагающую, глубинную парадигму всей системы социальной детерминации. Духовная сила двигала умы и сердца названных выше и многих других исторических вершителей мотивационных взлетов национальных сил. Также высшая духовная сила направляла теоретиков-профессионалов, воспламенявших массы, их социальные порывы. Более того, даже в стихийных взрывах в конечном счете, порой на уровне подсознания вспыхивала духовная сила, олицетворявшая самоотверженную, хотя и бесперспективную, борьбу за определенные, чаще всего утопические идеалы.

Глава IV
Сущность, функции и типология национальных идей

   Правомерно ли использовать множественное число, говоря о национальной идее? Национальная идея или национальные идеи? Думается так: предметом данного рассмотрения является феномен национальной идеи – гносеолого-метафизический аспект. Однако нельзя абстрагироваться от онтологии. Историческая реальность предлагает исследователям великое многообразие национальных, антинациональных и псевдонациональных идей и систему их определенных детерминантов. Метафизическая гносеология и онтология в сущности столь близки, что данному исследованию вполне соответствует предложенная формулировка названия главы.
   Предварительно также хочется предупредить, что сущность, функции и типологию национальных идей мы будем рассматривать после анализа системы детерминации национальных идей. Логично ли это? Кратко поясню, чем вызвана такая последовательность.
   Сущностный аспект любого объекта исследования – это своеобразный относительный (частичный) итог рассмотрения проблемы. Кажется правомерным выходить на сущность национальной идеи как на своего рода синтез тех обстоятельств, которыми сопровождается «жизнь» национальной идеи, ее многоплановое бытие в истории человечества. Тем более что определенное «содружество» с данной темой убеждает в относительной отстраненности некоторых ученых и читателей от указанной проблематики. И конечно же, берясь за рассмотрение сущности национальной идеи в принципе, изберем правильный, на мой взгляд, путь к русской идее, и коснемся таких вопросов, которые до сих пор провоцируют разнообразные острейшие баталии на фронтах теоретико-национальных дискуссий.
   Итак, приступим к выяснению сущности национальной идеи. С каких сторон осуществлять движение к центру, т. е. к сущности?
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

Порывов чувство не унять,
Но, чтобы истину промерить,
В Россию мало только верить —
Россию нужно понимать.

Ф. Тютчев
   Конечно, следует стремиться понять Россию. Для этого, в частности, пишется ее история и философия истории; однако мысль Ф. И. Тютчева, как мы понимаем, в том, что есть все же предел рациональному познанию России, за которым скрывается ниспосланная свыше ее тайна.

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

   Само понятие «Европа» подвергается О. Шпенглером беспощадной критике. Вот лишь некоторые его суждения: «Слово “Европа” следовало бы вычеркнуть из истории. Не существует никакого “европейца” как исторического типа… Одно только слово “Европа”. связало в нашем историческом сознании Россию с Западом в некое ничем не оправданное единство». В результате, по Шпенглеру, голая абстракция привела к чудовищным фактическим последствиям. Олицетворенная в Петре Великом, она на целые столетия извратила историческую тенденцию примитивной народной массы, хотя русский инстинкт с враждебностью, воплощенной в Толстом, Аксакове и Достоевском, очень верно и глубоко отмежевывает «Европу» от «матушки России» (Шпенглер О. Указ. соч. С. 145).

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

   Предварительный ответ на этот вопрос дается Ясперсом в его «знаменитой» концепции «осевого времени». О ней мы упоминали выше. Здесь подчеркнну, что из системы мировых религий, заложивших человеческую историю в том ее «облике», который существует ныне, исключено христианство. Христианство в осевую линию человечества Ясперсом не включено. Оговорки К. Ясперса о связи науки и религии не меняют содержания и пафоса концепции «осевого времени», как не меняют их и неоднократные «щедрости» мыслителя в адрес христианства.

76

   С. 20–26.

77

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →