Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

«Гэтуик» – название второго по величине аэропорта в Великобритании – означает «ферма, где держат коз».

Еще   [X]

 0 

Чеслав. Ловец тени (Тарасов Валентин)

Славно погостили у родичей Чеслав и Кудряш, но пришла пора возвращаться домой. А там – беда! Все дома, где побывали загадочные странники, сожжены, а люди умерли… Неужели это гнев древних богов, что запрещают давать приют чужеземцам? Чеслав должен узнать правду! Но она может стоить ему жизни…

Год издания: 2013

Цена: 130 руб.



С книгой «Чеслав. Ловец тени» также читают:

Предпросмотр книги «Чеслав. Ловец тени»

Чеслав. Ловец тени

   Славно погостили у родичей Чеслав и Кудряш, но пришла пора возвращаться домой. А там – беда! Все дома, где побывали загадочные странники, сожжены, а люди умерли… Неужели это гнев древних богов, что запрещают давать приют чужеземцам? Чеслав должен узнать правду! Но она может стоить ему жизни…


Валентин Тарасов Чеслав Ловец тени

Предисловие

   Времена то заповедные: не осталось о них ни письменных свидетельств, ни сказок и преданий, способных в памяти людской пережить века. Да и прошли-то не века, тысячелетия. Лишь находки археологов способны слегка развеять тьму забвения над этими удивительными временами.
   А времена были по-настоящему необыкновенными. Каждый день приносил поразительные открытия: очищающая сила огня, человеческая мысль, что способна мгновенно перенестись на неведомо большое расстояние, врачующая сила воды и трав, защищающее недреманное внимание богов, удивительная прочность металлического ножа… Да всего и не назвать, конечно.
   Вот в этом неведомом мире и живут Чеслав и его друзья. Однако сам юноша мало чем отличается от нас с вами – за прошедшие столетия характер человека, его дух, устремления, цели изменились куда меньше, чем знания об окружающем мире, чем понимание происходящих перемен. Молодой следопыт, так же, как любой из нас, готов оберегать слабых, стремится добиваться справедливости, пересечь полмира, чтобы найти любовь. А найдя любовь, он, подобно нашим современникам, стремится ее защитить и удержать. Как же иначе?
   Вот именно в этом соединении необыкновенного, удивительного мира далекого прошлого и человеческого характера, столь похожего на нынешний, и кроется очарование романов о Чеславе.
   Мы прекрасно понимаем порывы, которые движут молодым охотником, мы отправляемся в путешествие следом за ним, странствуем не только по чащобам и лугам, но и уходим в глубины времен, о которых знаем до обидного мало. К счастью, на страницах романа оживает не картонная история из учебников, а живой и буйный мир. Чадит погребальный костер, свежестью пахнет от утренней воды, предупреждает о беде далекий волчий вой, молоко в глиняной чашке дарит спокойствие и уют дома, зовет за собой ветер, свежий и свободный, скрипит трухлявый ясень, в полутьме сумерек крадутся за путниками мороки…
   Так давайте же отправимся вслед за Чеславом, пройдем вместе с ним весь путь, чтобы узнать, достало ли у Следопыта сил перехитрить судьбу, обмануть врагов и найти ту, что для него важнее собственной жизни…

Часть первая
Пошесть

   Хищная лесная птица ястреб, то перелетая с ветки на ветку, то проносясь над головами, тенью следовала за ними. Время от времени она пролетала вперед и, взгромоздясь на сук, терпеливо дожидалась момента, когда путники проходили мимо, а после тревожно вскрикивала, снова взлетала и проносилась над их головами – так она преследовала их уже довольно долго. Было бы наивным и нелепым полагать, что птица рассматривала людей как цель своей охоты. Может быть, ее просто одолевало любопытство: что за диковинные твари проникли в ее владения? А возможно, крылатый хищник всего лишь охотился на мелких лесных пташек, которых могли спугнуть и заставить вспорхнуть из укромного места идущие по лесу люди. А потому летела за ними и летела…
   Но было в навязчивом преследовании пернатого хищника что-то тревожное, что вызывало беспокойство у путников, особенно у младшего, хотя поводов к этому, казалось, не было. Птица, словно подавая им предостерегающие знаки или же будучи предвестником чего-то зловещего, не оставляла их в покое.
   Луций, в очередной раз задрав голову, засмотрелся на крылатого преследователя и, сосредоточенно размышляя, к чему бы это птице кружить над ними – к добру или к несчастью? – едва не налетел на сучковатый ствол сосны.
   Пробурчав в сердцах недоброе пожелание в сторону назойливой птицы, из которого можно было расслышать лишь: «Будь неладна… Химера летучая… Без ока остаться…» – он поспешил нагнать ушедшего вперед Квинта.
   Его товарищ, опираясь на посох, который, впрочем, ему не очень-то был и нужен, уверенно продвигался вперед, не обращая внимания на задержки своего молодого спутника. Это был крепко сложенный седовласый мужчина, с лицом, преисполненным строгости и даже суровости. В его облике угадывался опыт и долгая практика кочевой жизни. Мускулистые руки, неутомимые ноги и множество зарубцевавшихся ран на теле выдавали в нем воина, прошедшего не одну битву и, в отличие от своего спутника, сполна повидавшего и вкусившего жизни.
   Сопровождавший Квинта юноша по годам годился ему в сыновья, но таковым вовсе не являлся. Родителями Луция были почтенные патриции, пусть и не такие богатые и могущественные, как другие, но весьма уважаемые и древнего рода. Сам он, как и подобает юноше его положения, был обучен в школе чтению, письму и счету и уже начал постигать риторику…
   Был он не мал ростом, строен и даже, можно сказать, худощав, что, впрочем, вовсе его не портило. Странствия сделали его ноги сильными, а руки и тело – достаточно мускулистыми. Зарождающаяся на щеках и подбородке растительность обещала со временем превратиться в красивую бородку. Черные кудри падали на большие карие глаза, обрамленные длинными ресницами.
   – Бродим по краям этим лесным, бродим… От одного селения к другому… А я все в толк взять не могу: что за нужда жить в такой дремучести?
   Луций пошел в ногу с Квинтом.
   – Живут да и живут… – не сразу ответил старший путник. – Для своей же безопасности. От всякого злого набега да грабежа подале. Оттого, возможно, и уцелели. Поди доберись сюда. Мы вот с тобой тоже в этой глуши уберечься смогли.
   – Угу… – согласился младший.
   Сделав еще несколько широких шагов, словно на марше в боевом походе, Квинт продолжил:
   – А потом, у нас их хоть и называют варварами, да то не от большого ума, а по незнанию и непониманию. Они вовсе и не дикие, сам видишь. А то, что живут не как мы, так у каждого свой уклад и понятие, как существовать сподручнее.
   Сами они, пришедшие издалека, внешне теперь мало чем отличались от местного люда. Одежда и сандалии, в которых они покинули родные края, давно износились, и пришлось облачиться в то, что благосклонно подарили им жители лесных племен: рубахи подпоясанные да штаны. Пришлых в них теперь выдавали разве что более темные волосы, карие глаза да говор. Они хоть и смогли выучить язык местных племен, но чистоты в чужой речи достичь было трудно.
   – А ты ведь немало варваров на своем веку поничтожил, да, Квинт?
   Юноша искоса взглянул на спутника.
   Возможно, вопрос этот и был неожиданным, но лицо Квинта осталось непроницаемым. Они прошли еще какое-то расстояние, прежде чем он ответил:
   – Немало…
   Сказал, словно вынырнул из глубоких вод воспоминаний и опять ушел в них.
   И как ни тяжелы были многие из тех воспоминаний, Квинт все чаще и чаще ловил себя на мысли, что память зачем-то возвращает его к ним. Вот и сейчас молодой спутник невольно затронул часть его прошлого, словно взбаламутил воду в давно устоявшейся луже.
   Сколько себя помнит, Квинт хотел быть воином, потому как и отец его был воином, а по его рассказам, и дед, полегший где-то в чужих краях еще совсем молодым. Мальцу Квинту нравились блестящие на солнце доспехи, внушающее страх и восхищение оружие, завораживающие, поражающие воображение рассказы отца о походах да жарких битвах. Его родитель был наемником. Эту же стезю избрал для себя и выросший в крепкого юношу Квинт.
   Его юный спутник был совершенно прав. В битвах и походах воин Квинт провел бóльшую часть своей жизни, немало краев повидал, немало побед и поражений испытал, немало жизней людских загубил. И в дальнейшем, скорее всего, или сложил бы голову на кровавом поле брани, или же, в числе немногих уцелевших, доживал бы век с воспоминаниями о боевом прошлом. Если бы…
   Если бы однажды Квинт не встретил мудрого человека, после доверительных бесед с которым решил распрощаться с воинской жизнью и начать новую. Вспоминать же о прошлой, залитой кровью и усеянной смертями, бывший наемник не любил. А тем более рассказывать о ней.
   Путники шли еще какое-то время молча, думая каждый о своем, как вдруг Квинт, неожиданно остановившись, жадно втянул носом воздух и, шумно выдохнув, сообщил:
   – Очагом пахнет.
   После чего махнул рукой, показывая, куда нужно следовать далее.
   Выйдя в путь с раннего утра, к вечеру, почти затемно, они добрались до цели своего похода. Впереди среди деревьев замаячил огороженный жердями и наполовину врытый в землю сруб. Заслышав их приближение, из избы навстречу путникам вышел хозяин хутора, Молчан, а за ним, один за другим, и все его семейство: жена, сыновья да дочери. Было очевидно, что гостей здесь ждали и рады им.

   Среди лесной разноголосицы, не такой шумной в дневную пору, как это бывает поутру, раздавался размеренный глухой шум, заглушаемый лесной подстилкой. Это конь пепельно-серой масти устало перебирал ногами, послушно следуя за хозяином. На нем, покачиваясь в такт движению и, казалось, каким-то непонятным образом удерживаясь верхом, ехал всадник. Кудрявая голова его была опущена и безвольно колыхалась из стороны в сторону, а на кочках даже слабо подпрыгивала. Глаза всадника были закрыты, а рот, напротив, разинут.
   Впереди неторопливо шел юноша. Высокий и стройный, с тонким станом и крепкими плечами, он был лучшим образчиком мужской породы их племени. Парень был как раз в том возрасте, когда в юноше начинает проявляться мужчина. Несмотря на молодость, он был полноправным мужем своего племени и рода, потому как уже прошел церемонию посвящения во взрослую жизнь.
   Судя по тому, как неспешно продвигались пеший и всадник, путь они проделали немалый и идти им предстояло еще не близко, а потому берегли силы. И это было истинно так. Чеслав и Кудряш возвращались в свое городище после поездки в одно из дальних селений их племени.
   В том селении жил род его матери Росавы, которую Чеслав никогда не знал, так как его появление на свет забрало ее жизнь. Еще будучи мальцом, а затем и отроком, он с отцом несколько раз бывал у родичей матери, и там ему всегда были рады. Ведь он был и их крови. В этот же раз он ездил туда с печальным известием о недавней гибели отца, главы их рода и городища Велимира, и своего старшего брата Ратибора.
   Отправился он туда по совету и просьбе дядьки Сбыслава, который теперь стал главой их рода вместо Велимира. Дядька мудро рассудил, что Чеславу полезно будет на какое-то время покинуть городище, где все напоминало ему о погибших. Кроме того, он поручил юноше заверить родичей матери в искренней дружбе, залогом чего являлся сам Чеслав, в котором смешалась кровь двух родов.
   Вместе с Чеславом вызвался поехать Кудряш, с которым они были не разлей вода. Непоседливый и заводной, он был старшим сыном в многодетной семье, а потому на нем лежало немало обременительных хозяйских обязанностей и забот, от которых Кудряш с превеликой радостью готов был увильнуть. И поездка с Чеславом была именно такой замечательной возможностью, тем более что с другом он готов был отправиться куда угодно.
   Они славно погостили у родичей Чеслава и теперь возвращались домой в свое городище.
   После гибели отца и брата Чеслав как-то быстро повзрослел. Нет, внешне он почти не изменился, разве что в глазах появилось выражение, какое бывает у людей, переживших тяжелую потерю и знающих, что это такое. И в характере парня появилось больше сдержанности и рассудительной твердости. В селении поговаривали, что нравом он становился похож на отца. Но сам Чеслав об этом не думал. Просто теперь он был главным мужчиной в доме, защитником и добытчиком.
   Неожиданно размеренно шагавший Чеслав насторожился и замер на месте. Шедший за ним конь Ветер едва не ткнулся мордой в спину хозяина и тоже резко остановился, отчего сидящий на его спине Кудряш покачнулся и мешком свалился на землю.
   – Ай! Ай! Что?! Что стряслось? Ой! А? – Он вскочил на ноги и принялся недоуменно оглядываться по сторонам.
   – Цыть! – махнул на него рукой Чеслав.
   Кудряш послушно замер на месте, но глазами все продолжал лихорадочно шарить по округе, а когда ничего подозрительного и опасного не обнаружил, выжидательно уставился на неподвижно стоящего товарища.
   Чеслав медленно повел головой из стороны в сторону и вдруг напрягся еще больше, уловив то, что до этого счел обманом слуха. Он услышал далекий протяжный вой. Такой далекий, что удивительным было, как он смог различить его.
   – Давно не откликалась… подруга серая, – негромко сказал он.
   – Кто? Где? – все так же не мог понять его Кудряш.
   – Волчица воет, – пояснил Чеслав.
   – Да где? Уж не послышалось ли тебе? Я вот ничегошеньки не улавливаю. Не чую… – вертел во все стороны кучерявой головой Кудряш. – А?
   – Вроде как знак подает, – продолжая прислушиваться, не совсем уверенно сказал Чеслав.
   – Какой знак?
   – Беды, кажись.
   По его лицу скользнула тень тревоги и озабоченности.
   – Тьху-тьху-тьху! – поплевал во все стороны Кудряш. – Чур, сохрани нас!
   Но звериного воя Чеслав больше не слышал, и, подождав еще немного, друзья тронулись в путь.
   Волчица вошла в жизнь Чеслава в день его посвящения в полноправные мужи племени. Тогда он убил ее волка и принес его в жертву Великим, вкусив на церемонии крови звериной и плоти. Да, как он потом почувствовал, и не только их. Он был уверен, что дух жертвенного волка стал частью его самого, просыпаясь время от времени и отводя от него опасности. А одинокая волчица, чуя перешедший в него дух своего возлюбленного, стала живым оберегом Чеслава.

   Мудрый волхв указал на него перстом, выбрав среди бесчисленного множества других. Он был еще молод, но уже крепок, статен, высок и без единого изъяна. Такой и нужен был для их задумки. Девки и парни заботливо украсили его венками и лентами цветастыми. А после всем людом племени принялись водить хоровод, славя его красу, силу и совершенство. А вдоволь напевшись и наславив, торжественно притихли.
   Воздев руки к верхушкам рати лесной, верховный волхв испросил дозволения у самого вечного Леса, призывая могучего дать указующую силу мудрости дитяти своему, выбранному для великого дела. Самому же духу лесному принесли подношение достойное – молодого быка с белым пятном на лбу, обильно окропив его кровью землю вокруг избранного.
   После того старшие мужчины принялись кланяться ему и искренне просить прощения за то, что сделать должны были. Просил о том и волхв. Самые сильные из мужчин взяли топоры, остро наточенные, и, широко размахнувшись, со всей силушки вогнали в тело его молодое. Вздрогнул он и откликнулся стоном глухим. А через время короткое таки пал на землю срубленный… дуб молодой.
   И снова под дружное песнопение народное, только теперь уже молящее быть мудрым в выборе предстоящем, мужчины взяли на плечи его, уже лишенного ветвей, и понесли к реке быстроводной. Зайдя в воду по колено, а то и по грудь, опустили они ношу свою и, оттолкнув что было моченьки от берега, отдали на волю течению речному. И поплыл дуб-молодец где быстро, а где и медленно.
   Люд же бежал по берегу, следя за его продвижением, и взывал:
   – Прояви мудрость рода своего древесного, молодец дуб-дубушка, сын батюшки Леса вечного, укажи место нам сподручное… Укажи! Укажи!
   То скрываясь под водой почти полностью, то снова выныривая, плыл дуб, влекомый рекой, все дальше и дальше. И все дальше и дальше шли за ним люди. Долго шли. Пока наконец-то не открылся им за поворотом реки берег пологий и с лесом, отступившим от воды. А чуть поодаль того берега виднелся пригорок широкий. И дуб-молодец на том повороте сперва чуть замедлил движение, словно раздумывая, плыть мимо или все же к суше пристать, но таки устремился к этому бережку и ткнулся указующе в его земную твердь. Мол, молили меня указать вам место благодатное, так вот оно.
   А место и впрямь было сподручное – не найти в округе лучше. Ведь знали мудрые старики племени: если уж прибило к этому берегу бревно-дуб избранный, то, видать, полноводным будет это место всегда, даже в самую жару жаркую, лето засушливое. У того берега и обосновались.
   Так много поколений тому – уж сколько воды утекло в той реке! – возникло их селение.

   К родному городищу молодые мужи прибыли ближе к вечеру следующего дня. Даждьбог-солнышко ласково окутывал стоящее на пригорке селение уже не такими жаркими лучами, словно любящий, заботливый отец пестовал малое дитя. От его заботы даже окружающий городище бревенчатый, потемневший от времени частокол казался светлым и праздничным.
   При виде открывшейся из-за деревьев родимой обители у обоих потеплело в груди, а от предвкушения встречи с родичами после долгой разлуки на потемневших от пыли лицах заиграли сдержанные улыбки. И даже Ветер, чуя скорое прибытие домой, радостно заржал и ускорил шаг.
   Но только они вошли в ворота городища, как Чеслав сразу понял, что в их отсутствие в селении что-то произошло. И вовсе не доброе. Видать, неспроста волчица в лесу выла. Он не ошибся в своих подозрениях – это таки был знак ему. Знак тревожный…
   Мужи, стоявшие сторожей у ворот, завидев их, как-то уж очень сдержанно приветствовали прибывших, а попавшиеся на пути соплеменники на пожелания здравия только кивали головами да почему-то глаза прятали.
   – Что это с ними? – не удержался Кудряш.
   Встреча и впрямь была необычной. Ведь когда кто-то из селения возвращался, пусть даже после недолгой охоты, его приветствовали тепло и радушно. А они вернулись после долгого отсутствия…
   – Стряслось чего? – спросил Чеслав у вышедшего им навстречу кузнеца Тихомира.
   Тот вздохнул, посмотрел на Чеслава, перевел взгляд на Кудряша и, так ничего и не сказав, кивнул в сторону дома последнего. Кудряш из такого ответа мало что понял и с недоумением посмотрел на друга: может, тому понятно происходящее?
   Но Чеслав уже направился в сторону, куда указал Тихомир. Кудряш, белкой соскочив с коня, поспешил за ним. Они больше не обращали внимания на соплеменников, которые, завидев их, останавливались и провожали прибывших долгими печальными взглядами. Бабы при этом прикладывали рукава сорочек к глазам, утирая набежавшие слезы.
   Многочисленную толпу, собравшуюся у дома Кудряша, Чеслав заметил издалека, обернулся и с тревогой посмотрел на бегущего следом товарища. Тот же, завидев людей у своего жилища, замер на месте и, постояв какое-то время, медленно пошел к дому.
   Чеслав с ходу ворвался в безмолвную толпу. Оттолкнув кого-то, пытавшегося удержать его, он слегка замешкался у порога, а после решительно шагнул внутрь.
   – Не пускайте его сюда! – донесся через мгновение его отчаянный вопль.
   Но было поздно. Кудряш уже переступил порог своего дома…
   Обычно шумное от говорливого и бойкого на крики и смех семейства жилище сейчас поглотила непривычная тишина, которую нарушало только густое жужжание мух да мошкары. Через крохотную оконницу в стене внутрь помещения проникал узенький ручей дневного света, растворяя сумрак и выхватывая из темени лишь малую часть людского обиталища. Но даже этого скупого освещения хватало, чтобы понять: в доме затаилась смерть.
   Мать, отец и шестеро младших братьев Кудряша – вся его семья! – в нелепых позах лежали замертво.
   Кудряш, застыв у порога, смотрел на все это широко открытыми немигающими глазами, из которых, переполнившись горем, наконец потекли слезы. Чеслав подошел к другу, обнял его за плечи и резко развернул к себе. Ему, совсем недавно потерявшему близких, как никому другому, было понятно горе товарища.
   Они долго стояли неподвижно. И только когда Чеслав почувствовал, что тело Кудряша перестало содрогаться от рыданий, он рукавом рубахи вытер ему глаза и тихо сказал:
   – Пойдем, Кудряша! Их уже не воротишь. А слез своих мужу показывать люду негоже.
   Под сочувственными взглядами соплеменников они вышли из жилища, отмеченного смертью, и не оборачиваясь, дабы не выказать свою слабость перед внезапно свалившимся горем, пошли прочь.
   Чеслав отвел ставшего непривычно тихим и безропотным Кудряша в свой дом, где их приняла сердобольная Болеслава.
   – А я уж не знала, что и думать: Ветер домой прибежал, а вас нет и нет! – просветлела она лицом, увидев юношей.
   Обхватив руками голову Чеслава, она горячо поцеловала его в лоб и глаза, а после обняла Кудряша и прошептала:
   – Да ты поплачь, дитятко, поплачь!
   Болеслава, зная уже о постигшем парня несчастье, постаралась утешить его, говоря ласково, как с дитем малым, и, чуть ли не силой напоив теплым молоком с медом, уложила спать. Но смог ли заснуть Кудряш после внезапно свалившегося на него горя, понять было трудно, так как он отвернулся к стене и замер, что неживой. Но в любом случае покой для него сейчас был лучшим снадобьем.
   – Это тебе дарунок родичи передали, – тихо, чтобы не потревожить друга, сказал Чеслав и протянул женщине расшитый плат. – Да еще гостинцы, там, в сумах… Кланяться велели… А еще передали, что помнят о тебе и здравия крепкого желают.
   Болеслава поцеловала подарок и со вздохом прижала к груди. На ее глазах заблестели слезы.
   – Значит, не забыли кровь свою…
   Болеслава была родной сестрой матери Чеслава. И когда сестра умерла, рожая своего первенца, то она, сама потеряв на тот момент ребенка, заменила мальцу мать, вырастила и выпестовала его как родного. Теперь же, после смерти отца и брата, она осталась всей семьей Чеслава.
   – А что с родней Кудряша сталось? Отчего они? – спросил он, когда радость от встречи немного улеглась.
   – Я толком ничегошеньки не знаю, – тяжко вздохнув, тихонько заговорила Болеслава, опасаясь, что Кудряш услышит. – Нашли их уже неживыми. А люд разное болтает… Да такие страхи, что и повторять боязно.
   Чеслав, оставив друга на попечение Болеславы, отправился к дядьке Сбыславу, доводившемуся его отцу двоюродным братом, разузнать, что в селении говорят и думают о смерти семьи Кудряша. Ему, теперь старшему в роду и главе городища, как никому другому, должно было быть известно о причинах беды.
   По дороге Чеслав наведался к большому белому камню, лежащему в центре их селения. Когда-то возле него стоял еще и врытый в землю ствол дуба, что привел их предков сюда по реке и указал удобное и благодатное место для поселения. Но ствол тот давно уже истлел, а камень, свидетель тех времен, так и лежал на лобном месте. Тут, под каменной глыбой, обитал дух покровителя и защитника их селения, и каждый прибывший после долгой отлучки должен был поклониться ему, умилостивить и просить о благосклонности. А иначе божество могло обидеться, и тогда на голову непочтительного беды посыпались бы как из дырявой сумы.
   Поклониться камню следовало бы сразу по прибытии в селение, но весть о смерти семьи Кудряша помешала путешественникам сделать это вовремя. И теперь Чеслав решил исправить оплошность и выказать почтение духу-защитнику от имени своего и Кудряша. У камня он оставил божеству гостинец – медовые коржи, привезенные от родственников матери. После такой дани, надеялся юноша, дух будет покровительствовать им, как и раньше.
   Дядьку Чеслав нашел за частоколом городища. Сбыслав, размеренно помахивая топором, очищал от коры и сучков ствол дерева, который должен был заменить прогнившее в частоколе бревно. Это еще отец Чеслава собирался сделать, да не успел…
   Сбыслав работал один, без помощников, но это не удивило Чеслава, так как пришедшая в селение смерть заставила соплеменников забыть о делах повседневных, и теперь они словно пришибленные бродили от дома к дому, обсуждая происшедшее. Дядька же Сбыслав был из тех, кому дело помогает отвлечься от дум тягостных и не впасть в уныние. В этом он был схож с отцом Чеслава. Да и не только в этом. Двоюродные братья и внешне были похожи коренастыми фигурами да цветом волос. А потому Чеславу издалека на миг даже показалось, что это отец каким-то образом решил довершить незаконченное дело. Но это был не отец…
   Сбыслав, завидев младшего родича, встретил его приветливо и принялся расспрашивать о поездке в дальнее селение, однако Чеслав, озабоченный сейчас другим, поспешил прервать его:
   – Я, Сбыслав, о семье Кудряша пришел спросить…
   На лицо дядьки легла глубокая тень. Он с пониманием кивнул и, отложив топор, как-то устало и тяжело, словно только что ухарем не расправлялся с сучьями, уселся на бревно и предложил юноше присесть рядом.
   – Их нашли ближе к полудню… – с той же усталостью в голосе начал рассказ Сбыслав. – Сразу-то, с утра, никто и не заметил, что никого из семьи не видать. А днем Кривая Леда зачем-то забрела к ним, да и… Она с такими воплями неслась по селению, едва остановили… Переполошила всех… Да и не сразу разобрали, что сталось, такую околесицу старая несла. А уж когда поняли, про что она волает, то и нашли их… закляклых уж. – И он печально покачал головой.
   – И отчего ж с ними… погибель случилась? – спросил Чеслав, слегка запнувшись: перед его глазами все еще стояло видение мертвых тел.
   Сбыслав стукнул по колену мозолистой рукой и с досадой в голосе поведал:
   – Мы и сами сперва уразуметь не могли. Ран на них да крови не видать было, а отчего-то же померли. Да и тихо как-то все произошло, незаметно, а ведь рядом столько народу соседствует… После уж пригляделись и заметили на телах их следы кровавые… Люд, со страху большого, про упырей говорить стал. Мол, добрались до семейства да и извели всех подчистую… Домовой-хозяин защитить не смог. Позвали волхва Колобора, чтоб растолковал, что да отчего. А он оглядел умерших да и вышел весь бел лицом, как снег. Строго-настрого наказал никому в избу не входить, потому как там якобы большое Зло затаилось. А ему самому надобно о том, что делать с тем Злом, у богов Великих спросить.
   Чеслав подумал о том, что они-то с Кудряшом зашли в дом по незнанию… Но Зла там, кроме мертвых родичей товарища, не приметили. О чем же говорил волхв?
   – А отчего же то… Зло взялось? – под впечатлением от услышанного не сразу поинтересовался Чеслав.
   – Я бы и сам знать хотел, парень. Да Колобор все к утру растолковать обещал. Вот и ждем теперь, о чем боги ему поведают, – поднялся с бревна и взялся снова за работу Сбыслав.
   Было понятно, что он рассказал все, что знал. Но Чеславу этого было мало.
   Он помог дядьке подтащить бревно к горящему тут же костру и сунуть заостренным концом в пламя. Частоколину следовало немного опалить, чтобы прочнее была и устойчивее к непогоде.
   Не найдя ответов на свои вопросы, Чеслав хотел было уже вернуться в городище, но решил сходить еще к священному капищу, повидаться с волхвом Колобором. Может, он таки растолкует свои слова про Зло, что убило семью его друга?
   Их капище было самым давним в округе. И для лесного племени не было места святее и более почитаемого. Здесь из поколения в поколение поклонялись богам Великим, прося у них защиты, покровительства и совета мудрого.
   Святилище находилось на большой круглой поляне, границу которой очерчивала ограда из камней и ям для очистительных костров. В центре капища величественно возвышался идол Великому Даждьбогу – светилу небесному солнцу. Чуть поодаль отцу его Сварогу – богу неба и всего сущего, а еще брату Перуну – богу грозовых туч, грома и молнии. Когда-то давние поколения лесного люда почитали их за главных покровителей племени. Теперь же Даждьбог Сварожич был таковым.
   Когда Чеслав уже подходил к святилищу, солнце, до того прятавшееся за набежавшими тучами, выглянуло и протянуло лучи к обиталищу их идолов. Юноше это показалось хорошим знаком. Может, Великие уже открыли Колобору мудрость свою?
   У хаты волхва, которая располагалась неподалеку от капища, он заметил Горазда – одного из помощников Колобора. Младший жрец сосредоточенно брил голову сверкающим на солнце ножом. Он медленно проводил по ней ладонью и, нащупав места, где еще оставались вихры, тут же, что серпом колосья, срезал их уверенной рукой. Увидев подошедшего Чеслава, Горазд оторвался от своего занятия и, прочитав на его лице немой вопрос, шутя пояснил:
   – Это чтоб к батюшке-солнышку быть ближе…
   Чеслав, улыбнувшись в ответ на шутку, кивком поддержал его и взглянул в сторону хижины верховного жреца.
   – Мне бы с Колобором поговорить…
   – Неможно, он сейчас с Великими, – благоговейным шепотом сообщил Горазд и многозначительно кивнул в сторону капища.
   Посмотрев туда, куда указал жрец, Чеслав заметил склоненного перед идолами волхва и понял, что застал кудесника за великим таинством – общением с богами. Только ему, Колобору, главному волхву их племени, было доступно слышать и толковать голоса и волю Великих. Никому больше!
   Чеслав видел, как время от времени Колобор, подняв руки к солнцу, светящему из-за головы идола Даждьбога, о чем-то горячо вопрошал шепотом. Протянув руку в сторону, волхв дал знак приблизиться стоящему чуть поодаль другому своему помощнику – Миролюбу. Тот незамедлительно подошел и протянул кудеснику чашу.
   «Чашу мудрости!» – догадался Чеслав.
   Колобор взял сосуд и, отпив немного, снова передал чашу помощнику. Приняв ее, Миролюб тут же вернулся на место, а волхв опять склонился перед священными идолами. Усердно моля, слушая, внимая…
   Чеславу стало понятно, что здесь и сейчас он ответа на свои вопросы не получит. Оставалось терпеливо ждать. С тем и покинул он капище.
   Домой молодой муж вернулся затемно. Осторожно вошел в избу, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить уже уснувшую Болеславу и Кудряша. Взяв плошку с жиром, что служила светильником и заботливо была оставлена зажженной, Чеслав подошел к лежаку, где спал его друг.
   Неспокойным и тревожным был тот сон. Время от времени юноша вздрагивал, метался, стонал и бормотал что-то неразборчиво, а на лицо его набегала мучившая заноза-боль. И во сне горе не отпускало его. Слишком тяжелая была утрата. И кому, как не Чеславу, знакома.
   Спать он ушел на сеновал. Раскинувшись на душистой мягкой копне и закинув руки за голову, Чеслав задумчиво уставился на погруженный в темноту чертог Великого Сварога – необъятный и далекий. С ночного неба на него смотрели рассыпавшиеся по черному пологу светила. Старики говорили, что это огни очагов в селении ушедших в вечность предков. Зажигая их, они напоминали потомкам о себе, зачинателях рода, а также помогали им здесь, на земле-матушке, не заплутать в темени, не утратить памяти о том, кто они есть. Время от времени какой-нибудь из далеких огоньков подмигивал холодным светом, и Чеславу казалось, что это кто-то из предков дает ему знак. Кто же? Матушка, отец, брат Ратибор? Были ли уже там и родичи Кудряша?
   Мысли о семье Кудряша еще долго не отпускали его, не давая погрузиться в сон. Слишком непонятной и неожиданной для всех была их смерть.
   «И что это за сила, о которой упомянул волхв Колобор? Неужто она так могущественна, что за раз умертвила столько люда?»
   Но он, Чеслав, вошел туда и ничего необычного и страшного, кроме тел усопших, не увидел! Или просто не заметил, не придал чему-то значения? Ведь он пробыл в жилище совсем мало и далее порога не ходил. А что, если поутру взять да и… Нет… Нет… Волхв неспроста наложил запрет. Но если Колобор смог увидеть, распознать Зло, отчего же он, Чеслав, не по годам опытный охотник, ничего не увидел? Ведь смог же он разгадать убийцу своего отца и брата, а было то ой каким непростым делом! Видать, пустое тягаться с Колобором. Не зря он волхв, служитель Великих, и воля их ему открывается…
   Чеслав повернулся на бок, устроился удобнее, пытаясь забыться сном, но упрямые мысли продолжали терзать его голову:
   «Но сам же Колобор люду сказал, что Зло, убившее семью Кудряша, в их жилище притаилось. И велел никому не входить туда… А что, если только заглянуть? Только с порога? Может, и удастся разгадать? А как же запрет кудесника? Нет, не стоит ходить туда. Не стоит гневить волхва мудрого. Не стоит запрет нарушать. Не стоит…»

   Несмотря на то что лег поздно и долго не мог уснуть, проснулся Чеслав неожиданно рано. Мысли, одолевавшие его накануне, не дали долгого сна. Потянувшись и размяв затекшие суставы, молодой муж решительно выбрался с сеновала.
   Из-под навеса донеслось радостное и одновременно требовательное ржание Ветра, что почуял хозяина и призывал его к себе. Но сейчас Чеславу было не до коня. Он спешил…
   Молодой охотник пока сам смутно представлял, зачем идет в дом с усопшими, но что-то подсказывало ему, что сделать это надо. Скорее всего, то было чутье, дарованное Чеславу неведомой силой при посвящении его в мужчины, которому, теперь он знал точно, стоит доверять. И чутье шептало ему: «Иди! Ради Кудряша…» Кроме того, любопытство грызло его и не давало покоя: «Что за Зло увидел там Колобор?»
   Была такая рань, что даже привыкший вставать с зарей люд еще только начинал ворочаться на лежаках и продирать сонные очи, а потому до запретного жилища Чеслав добрался незамеченным.
   Постояв немного у порога, настороженно прислушиваясь и присматриваясь, не видит ли его кто из поселенцев и не грозит ли из жилища какая опасность, Чеслав наконец вошел. Его встретил все тот же ровный гул. Густой тошнотворный запах мертвых тел ударил ему в нос, заставив резко отпрянуть и податься к выходу. Но, переборов себя, он не выбежал, остался в избе. Пылинки, поднявшиеся в воздух при его появлении, дружно затанцевали в луче первого утреннего света, проникшего в жилище через оконницу. Кроме отверстия в стене, свет пытался проникнуть еще и сквозь несколько малых щелей в крыше, но эти попытки были слишком слабыми. Когда глаза привыкли к сумраку, Чеслав смог рассмотреть тех, кто был когда-то семьей Кудряша.
   Мать его друга, Иста, женщина крепкая, рослая и полнотелая, лежала, распростершись, посреди избы. Одна рука ее, казалось, судорожно перехватила горло.
   «Как будто что-то мешало ей сказать или крикнуть. А может, и вздохнуть», – почему-то подумалось Чеславу.
   Вторая рука несчастной была вытянута к порогу. Солнечный луч как раз коснулся ее неподвижных пальцев, словно пытаясь согреть их. Наверное, Иста тянулась к выходу, желая пересечь порог, да так и застыла, не достигнув его. Лицо ее было искажено то ли болью, то ли гневом.
   Чеславу непривычно было видеть эту женщину неподвижной. Будучи живой, она так решительно и рьяно управлялась со своим многочисленным семейством, в котором все остальные принадлежали к мужскому роду, что в селении даже шутили: «Ей бы с рогатиной да на медведя – в самый раз! А то и рогатина не понадобится! Руками косолапого затискает».
   Она была громогласна, горяча и быстра на расправу. Даже муж ее, отец Кудряша, и тот прислушивался к ее словам и часто не находил нужным перечить. «Все одно по-своему сделает!» – безнадежно отмахивался он и предпочитал отойти в сторону.
   Но знал ее Чеслав и другой. Не раз еще сызмальства они с Кудряшом, набегавшись за целый день в своих мальчишечьих забавах, были отловлены ею и не отпущены до тех пор, пока не наедятся до состояния, что еще чуток – и лопнут. И ласки ей хватало не только на своих сорванцов, но и на маленького Чеслава, с рождения оставшегося без матери. Правда, и биты за проказы они с Кудряшом бывали ею тоже не раз. Но так это же для пользы!
   Чеслав подумал, что, скорее всего, женщина, почувствовав себя нехорошо, проснулась, сползла с постели и попыталась позвать на помощь. Но не смогла. Смерть настигла ее.
   Что же до отца Кудряша, Горши… Он остался лежать на деревянном лежаке, покрытом старой, протершейся во многих местах шкурой, очевидно, так и не проснувшись и не поняв, что уходит в селение умерших. Но сказать, что кончина его была безмятежной, было бы ложью. Лицо отца семейства было багрового цвета, а рот открыт и перекошен.
   Все шесть младших братьев Кудряша, а он в семье был самым старшим, вероятно, тоже умерли во сне, застыв на своем вместительном ложе. Только самый младший, трехлеток, лежал на полу. Чеслав знал, что малыш часто во сне падал с постели, и сколько бы его ни укладывали между братьями, умудрялся оказаться с краю. Упал он, видно, и в этот раз… последний.
   Но отчего же они умерли? Что за страшная сила укоротила их век? Где же то Зло, о котором говорил Колобор? И что оно есть?
   По словам дядьки Сбыслава, народ заподозрил, что это могли быть упыри. Но где тогда они? Чеслав никогда не видел упырей, но страшных россказней о них, о том, как они люд изводят, ходило в народе немало. Эх, жаль, он не взял с собой никакого оружия! Хотя бы нож.
   Но где же затаилось это непонятное Зло? В совсем небольшой хатке все было как прежде: стол, лавки, очаг, утварь хозяйская да лежаки… А может, тела умерших подскажут ему след?
   Преодолевая суеверный страх и отвращение, готовый в любую минуту к нападению таинственной силы, Чеслав подошел ближе к телу мертвой женщины. Нет, он не боялся мертвых и, как истинный сын своего племени, относился к смерти с почтением и пониманием того, что каждый когда-то пройдет этот путь. Но летняя жара делала свое тлетворное дело…
   Склонившись над Истой, Чеслав заметил на ее шее небольшое багрово-синее пятнышко. А вот у рта еще одно, и у глаза… Да это не совсем пятнышко… Такое впечатление, что из тех ранок сочилась сукровица.
   «Ох, как же в голове шуметь зачало!»
   Он быстро осмотрел тела остальных членов семейства и опрометью выскочил за порог, не в силах больше выносить головокружительного запаха смерти и разложения.
   Свежий утренний воздух, которым юноша все не мог надышаться, наконец-таки вернул его в нормальное состояние.

   Чеслав знал, что Колобор просыпался еще прежде, чем солнце ясное окрашивало восход своими лучами, чтобы приветствовать Даждьбога Великого и воздать ему почести, а также напомнить светиле о детищах его лесных. А потому когда парень пришел к капищу, то застал волхва уже на ногах, за кормлением остатками каши птиц диких, что слетелись к его хижине. Птахи суетились вокруг кудесника, стараясь побыстрее добраться до угощения, а получив его, упорхнуть на ближайшую ветку. Но некоторые из пичуг, похоже, уже так привыкли к кормильцу, что брали лакомства прямо с его ладоней.
   Чеслав, приложив руку к груди, поклонился в сторону идолов, а после с неменьшим почтением поприветствовал волхва:
   – Здравия и долголетия тебе, мудрый Колобор!
   Потревоженные его появлением птицы упорхнули на безопасное расстояние и расселись там шумной гурьбой.
   Колобор в совсем простом одеянии, сорочка да порты, ничем не выдававшем в нем служителя Великих, был скорее схож на одного из старцев городища, от которых поутру, что прыткий заяц, споро убегал сон. И лишь убеленная сединой и длиннее, чем у других мужей, борода, глаза, которым, казалось, открыты все тайны, да прямая спина указывали на его почетное положение жреца.
   Волхв посмотрел на парня внимательным взглядом, словно заранее зная, зачем он пришел. Во всяком случае, так показалось молодому охотнику.
   – И тебе, юный муж Чеслав – сын Велимира, здравия! – Жрец стряхнул с ладоней на землю остатки каши. – Не спится молодцу? Сказывали, ты вчера еще приходил. Что за надобность?
   – Мы с Кудряшом в селение вчера воротились… и прознали о его семье… – Чеслав попытался было говорить, как и подобает сдержанному мужу, но при упоминании о погибших голос его предательски дрогнул.
   – Да, пришла печаль в городище… – взглянув куда-то поверх стены деревьев, в тяжелой задумчивости произнес волхв. – Отошла семья Кудряша к предкам. Нежданно-негаданно покинули нас… Совсем нежданно… Но на то воля Великих…
   – Сбыслав сказывал, ты заходил в дом, а выйдя, сказал, что Зло там поганое затаилось, – вывел его из задумчивости парень. – Мне бы знать хотелось, что это за Зло и отчего померли они.
   Волхв пристально посмотрел на него, но отвечать отчего-то не спешил.
   – Может, те язвицы на их телах… – не утерпел Чеслав.
   Колобор впился глазами в юношу и даже сделал шаг в его сторону.
   – Ты был в их избе?! – не просто спросил, а скорее потребовал ответа жрец.
   – Был… – нехотя сознался Чеслав.
   «Да и как не сознаться?»
   Чеславу показалось, что у волхва от его ответа даже лицо передернулось.
   – Непуть! Ослушник неразумный! – тихо, но так грозно, как ни при каком крике, напустился на него волхв. – Я ведь запрет наложил ступать за тот порог! – И уже не жалея голоса, крикнул: – Горазд! Благ! Миролюб!
   Первым на зов волхва явился самый младший его помощник, отрок Благ, а уже за ним – Горазд и Миролюб.
   – Разожгите костры поскорее! А ты, Чеслав, скидывай с себя рубище сейчас же! – И видя, что юноша продолжает стоять неподвижно, добавил: – Кому говорю?! Очиститься тебе надо!
   Чеслав мало что понимал в происходящем, но волхв был так раздосадован, что парень послушно разделся донага. Помощники споро разводили костры.
   – Благ, прожарь его облачение над огнем, – давал указания Колобор.
   Он был настолько взволнован, что сам принялся ломать сухие прутья и, едва не опалив седую бороду, подбрасывать их в разгоравшееся пламя.
   Юный Благ схватил одежду Чеслава и, нацепив на длинную палку, стал вертеть ее над набиравшим силу костром. Огонь пытался достать, урвать себе новую поживу, но отрок ловко не давал ему такой возможности.
   Колобор между тем вошел в свою хижину и вернулся к кострам, что были разведены в двух ямах, расположенных близко одна от другой, с пучком сухой травы. Разделив пучок на две части, жрец бросил траву в пламя. Из костров повалил густой сизый дым.
   – Вдохни поглубже, войди да стой там что мочи будет, – указал Колобор Чеславу на место между двух огнищ.
   Юноша, ощущая свою вину в том, что нарушил запреты жреца, безропотно вдохнул свежего воздуха, не колеблясь шагнул на указанное Колобором место и на его незащищенное тело со всех сторон пахнуло жаром. Через мгновение он уже ничего вокруг себя не видел: дым, окутав его серой пеленой, застил глаза, и Чеслав благоразумно их закрыл.
   Ему становилось все жарче и жарче. По то приближающимся, то отступающим горячим воздушным волнам юноша чувствовал, как языки пламени пляшут вокруг него, пытаясь лизнуть. Пот ручьями сбегал по телу, нагреваясь по пути к земле, и оттого становилось еще горячей. Горький аромат дыма тонкой струйкой проник в нос, и Чеслав почувствовал, как начало туманиться в голове.
   «Только бы не обеспамятовать совсем, не свалиться в костер да не сгореть заживо!»
   Вместе с дымом в черноту его зажмуренных глаз маленькой юркой змейкой вползло виденное утром в доме Кудряша. Робкий солнечный луч сквозь оконницу… Мертвая женщина среди хижины… Братья Кудряша рядком на лежаке… Упавший малец… Заклякший хозяин с широко открытым ртом… Кровавые раны на их телах… Отчего-то вспыхнувший огонь в их очаге… Котел с варевом… И что-то темное и недоброе, притаившееся в углу… Зло! Ох, как же жаром отдает от очага!
   Все стало мешаться в его голове…
   Откуда-то издалека, из-за дымной пелены, казалось, заполнившей теперь все вокруг, раздалось распевное бубнение. Чеслав узнал голос волхва:
   – Огонь Сварожич, очисти тело мужа сего неразумного, защити его от напасти лихой. Побори ее! Побори ее! Побори ее! Уйди! Уйди! Сгинь!
   Прогонит ли? Могучей силой обладал божественный Огонь – сын Сварога. Жаром своим мог сотворить, а мог и уничтожить. Мог осквернить, а мог и очистить. Чеслав чувствовал, что и сам уже растворяется в этом огне. Сгорает или очищается, словно рождаясь заново? Только вот от чего его очищает теперь огненный Сварожич?
   – Побори, Огонь Сварожич! Побори! Уйди, напасть! Сгинь!
   Сколько продолжалось очищение, Чеслав не знал. Но вдруг почувствовал, как что-то толкнуло его в спину, и он, невольно сделав несколько шагов, перестал ощущать жар. Открыв глаза, юноша увидел костры за своей спиной. Шагнул еще раз и, чувствуя слабость, опустился на землю.
   – Терпеть умеешь, другой бы давно оттуда выскочил, – подошел к нему Колобор и протянул чашу с янтарно-зеленым питьем.
   Чеслав взял сосуд и с жадностью принялся пить. На вкус напиток был довольно кислым, но парень почти сразу почувствовал, как из головы начали выветриваться остатки дымного тумана.
   А волхв, нахмурив брови, заговорил строго и назидательно:
   – Не следовало тебе заходить в ту избу. Черная смерть там уже хозяйка. Язвы те, что на телах ты видел, на пошесть страшную схожи. То и есть Зло нещадное! И слышал я, что от такой гнилой напасти целые селения погибали. Правда, в наших краях давно такого не было, но старики тоже подтвердили, что слышали от своих дедов о такой погибели. И Великие об опасности большой предупреждают…
   – Отчего же она семью Кудряша сразила? – перебил его Чеслав. – Аль прогневили они чем Великих?
   Жрец Колобор взглянул в сторону идолов и лишь после многозначительно произнес:
   – Про то ведомо лишь самим Великим.
   Чеславу показалось, что волхв сказал меньше, чем знал на самом деле.
   – Откуда же гниль-то к нам пришла? – не унимался Чеслав.
   Но ответить мудрый старец не успел, потому как в этот момент к ним неслышно подошел Миролюб. Скользнув взглядом по Чеславу, младший жрец, склонившись к уху Колобора, сообщил:
   – Из селения мужи пришли. Хотят с тобой говорить, верховный. Волю богов знать желают.
   Колобор на те слова помощника кивнул, выражая согласие, а Чеславу велел:
   – Поди омойся в реке, молодец. Потом договорим.
   После чего направился встречать пришедших из городища мужей.
   А молодой охотник, повернувшись, чтобы идти к реке, неожиданно покачнулся и ступил неровно, очевидно, еще не избавившись полностью от обильного обкуривания.
   – Что, Чеслав, наглотался дыма сизого?
   Только теперь Чеслав заметил Горазда, который сидел на корточках у одного из костров, перекидывая из руки в руку кусочек тлеющей головешки и играя ею, словно камешком. На тонких устах младшего жреца блуждала сочувственная улыбка.
   – И поделом. Верховного нашего слушаться надо, меньше дурмана в голове будет, – убежденно заявил помощник волхва. – А ему мудрость та от Великих ведается, для которых нет ничего тайного.
   Из-за столбов дыма от костров с ведром в руках появился Миролюб.
   – Великие об опасности, грозящей племени, зря предупреждать не будут. Мы для них что чада малые, неразумные часом, да любимые, – словно услышав, о чем до того говорил товарищ, добавил он, глядя озабоченно на Чеслава. – Пойдем, Горазд, подсобишь мне, – позвал он и, плеснув в костер воды, чтобы погасить его, пошел прочь.
   Горазд подбросил уголек повыше, а после, подбив его на лету, отправил снова в костер.
   Оставшись один, нагой Чеслав огляделся по сторонам, пытаясь понять, куда подевалось его одеяние. Долго искать не пришлось. Незаметно возникший рядом отрок Благ молча протянул ему еще теплые от огня и пахнущие дымом сорочку и штаны. Взяв их, Чеслав, слегка пошатываясь, пошел к реке.
   Искупавшись и очистившись теперь еще и водой, Чеслав вернулся в городище, давно уже проснувшееся и до краев наполнившееся кипучей деятельностью, словно котел с густой кашей, висящий над сильным огнем.
   Что бы ни происходило в их селении, какие бы беды и невзгоды ни обрушивались на головы его сородичей, какие бы потери они ни несли, повседневные заботы брали верх над всем остальным и заставляли их, несмотря ни на что, жить дальше.
   Подойдя к своему дому, Чеслав услышал голос Болеславы, которая ласково уговаривала их норовистую корову стоять смирно. Эти уговоры повторялись каждое утро и вечер, когда женщина пыталась подоить упрямую скотину. А та внимательно слушала, помахивая хвостом, косила преданным глазом, вроде бы соглашалась, но все равно время от времени взбрыкивала, норовя попасть по горшку и пролить уже надоенное молоко. Зачем она это делала и чего этим добивалась, ответить было трудно. А уж получить ответ от самой строптивицы – и подавно!
   Войдя в дом, Чеслав заметил, что Кудряш по-прежнему неподвижно лежит в углу. Стараясь не разбудить друга, он подошел к лавке у очага и, достав из-под рушника хлеб, хотел уже надломить краюху.
   – Что стряслось-то с ними? – донесся до него осипший от переживаний, с трудом узнаваемый голос друга.
   Чеслав замер и положил хлеб на место.
   – Отчего их не стало? – вновь послышалось из угла. – Ты ведь затем до зари со двора подался?
   Чеслав подошел ближе и увидел, что Кудряш лежит с открытыми глазами и не мигая смотрит в потолок.
   «Да он, получается, и не спал вовсе. Вон лицом бел весь… А глаза-то, глаза! Словно и не его вовсе!»
   – Ты был там? – шевельнулись губы друга.
   – Был…
   Чеслав больше всего опасался, что Кудряш начнет расспрашивать об увиденном в доме.
   – Колобор запрет наложил входить туда… Огнем Сварожичем очиститься меня заставил… – Молодой охотник говорил осторожно, боясь словом своим неловким еще больше растревожить кровоточащую рану друга. Но правду не утаишь. – Говорит… говорит, пошесть сразила их…
   – Отчего же их-то?
   Голос Кудряша едва можно было различить, а потому непонятно было, кого он спрашивает – себя или Чеслава.
   – Оченята попродирали уже, соколики? – прервал разговор певучий женский голос.
   Парни и не заметили, как в дом вошла Болеслава.
   – Вот, молочком парным вас сейчас напою.
   И она принялась разливать молоко из горшка по глиняным крынкам.
   Чеслав про себя поблагодарил Болеславу, что появилась так кстати, прервав их тяжкий разговор с Кудряшом. Он бы и рад был утешить друга, да чем?
   Поставив две крынки, полные еще теплого молока, на стол, Болеслава отломила несколько ломтей хлеба и положила их рядом. А ко всему этому достала горшок с весенним медом и, сунув в него ложку, поставила между ними.
   – Вот, побалуйтесь! – с любовью позвала она парней к столу.
   Чеслав, проснувшийся давно и успевший уже порядком набегаться и проголодаться, без уговоров присел к угощению, на место, где когда-то сидел его отец. Но теперь он, Чеслав, был главой дома, а потому и место во главе стола было его. Взяв один из кусков хлеба, он щедро обмакнул его в мед и бросил в очаг – пусть предки разделят с ними эту трапезу.
   Кудряш же не двинулся с места.
   – Дитятко, ты чего? – участливо спросила Болеслава.
   – Нет охоты, тетенька… Ком у меня в горле… – отвернулся к стене Кудряш, пряча глаза.
   Болеслава с пониманием покачала головой и, смахнув набежавшую слезу, слабо возразила:
   – Охлянешь ведь!
   Возле дома раздался шум быстрых шагов, и почти сразу порог переступил дядька Сбыслав.
   – Здравия дому вашему, духу Домовому и вам, хозяевам-родичам! – приложил он руку к груди, приветствуя присутствующих.
   – И тебе, Сбыславушка, здравия! – ответила за всех хозяйка, так как Чеслав с набитым ртом смог только кивнуть.
   Болеслава поспешила вытереть рушником и без того чистую лавку для уважаемого гостя.
   – Присаживайся к столу. Чем богаты… Попотчуйся молочком да медком, – придвинула ближе к гостю угощение хозяйка.
   – Благодарствую сердечно, не голоден я. – Сбыслав за стол садиться не стал и смущенно переступил с ноги на ногу. Видно, что-то тревожило его, а оттого лишало обычной уверенности. – Да вот зашел Кудряша повидать. Знал, что здесь застану… Да и где ж еще?
   Кудряш даже не пошевелился, хотя речь шла именно о нем. Болеслава выразительными жестами да лицом показала гостю, что «тяжко, мол, парню».
   – Да и я не с радостными вестями, – пробормотал хмуро Сбыслав и, передумав, все же примостился с краю лавки.
   Болеслава и Чеслав, который тут же забыл о еде, прикипели к гостю взглядами, ожидая, что он скажет.
   – Да и какие уж тут… радости, когда смерть в селении кровь нашу губит? – с большой озабоченностью и оттого, наверное, с неменьшей тяжестью развел руками глава селения. – Волхв Колобор у богов о погибели внезапной спрашивал. Скверная болячка сразила их – таков ответ Великих. – Помолчав, почтенный муж обратился к неподвижному Кудряшу и говорил, что камни неподъемные ворочал, вздыхая и с трудом подбирая слова: – Твоих-то, Кудряш, обрядить следовало бы… Думали о том, как сопроводить их к предкам. Да тут случай особый… Волхв говорит, что пошесть та заразной может быть. А потому, поразмыслив да с Колобором посоветовавшись, мы решили, что кострищем им погребальным ваша хата станет.
   Это известие заставило Кудряша привскочить на лежаке. Он резко поднялся, но вынужден был сесть, потому как почувствовал, что стены перед глазами заходили ходуном.

   Отроки споро носили солому, сухие прутья да поленья, обкладывая дом со всех сторон, – так, как обычно сооружают погребальное кострище.
   Бабы да девки руками прикрывали рты, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, рукавами сорочек да краями платков утирали глаза, из которых то и дело росились слезы. Понурые мужики да парни лишь тяжело вздыхали и качали головами. Обычно неугомонная детвора, жмущаяся к матерям, и та притихла. Все жители городища, от мала до велика, собрались у хаты семьи Кудряша.
   На лицах людей блуждали растерянность и любопытство, смешанное с немалым испугом. Внезапная и непонятная смерть целого семейства соплеменников взбудоражила их, лишила покоя. Конечно, и раньше случалось, что смерть забирала сразу нескольких соплеменников, и даже семьями. Но никогда еще не бывало такого, чтобы умерших не возлагали на погребальный костер, а им становился их родной дом.
   Да и не жгли никогда в их селении жилища. Бывало, конечно, что по недосмотру или от неосторожности загоралась хата от очага и не успевали вовремя погасить пожарище, а так, чтобы сами жгли, – не было такого. Сжигали ведь не просто стены-бревна да утварь. Для лесного племени дом был что живой. И деревья для его постройки выбирались тщательно: не скрипучие, ибо в них плачет душа замученного человека, и не засохшие на корню, так как сил жизненных нет в них, а значит, и живущие в таком доме болеть станут. Дом для люда лесного был их связью с предыдущими поколениями. Здесь они рождались, росли, здесь многие и испускали последний вздох.
   Кудряш, стоявший в толпе возле Чеслава и Болеславы, был сам не свой. Он то отрешенно глядел в одну сторону – вход в свою избу, будто ожидая, что вот-вот оттуда должен появиться кто-то из домочадцев, то начинал нервно вертеть головой, без умолку говорить и даже шутить. Только шутки эти были невеселые, и смеялся над ними он один.
   Болеслава, переживая, чтобы парень часом умом не тронулся, успокаивала его, но Кудряш, замолкая на какое-то время, начинал снова:
   – Не будет теперь матушка моя ни свет ни заря селение наше будить, что дуда, своим голоском зычным. Уснула родительница… тяжким сном. Ой, крепко спит, да и не похрапывает, родимая.
   – Кудряша, ты б не говорил так, – уговаривал его Чеслав, словно больного ребятенка.
   Кудряш на те уговоры обессиленно опускал голову, а после, помолчав какое-то время, снова вскидывал и продолжал свое:
   – Да не выть же мне здесь, что бабе! А так говорю, говорю – и все ж легче мне.
   И его губы растягивала горькая улыбка.
   К избе в сопровождении помощников Миролюба и Горазда подошел волхв Колобор. Теперь на нем было уже убранство для торжественных церемоний – белые длинные одежды, расшитые знаками Даждьбога Солнца.
   С появлением верховного жреца и так немногословная толпа люда вовсе смолкла. Колобор же, неспешно оглядев живых, перевел взор на последнее пристанище мертвых.
   – Как дерево из семечка зарождается, а после усыхает, так и мы приходим на землю-матушку Макошь Великую и уходим в селение к праотцам нашим. Каждому свой срок отмерян… – зазвучал его размеренный голос над собравшимися, даря им крупицы врачующего успокоения и придавая торжественности и значимости таинству перехода их родичей в мир иной. – Так и семья Горши и Исты с сынами младшими уйдет сегодня. Неурочно уйдут для нас, соплеменников их и родичей, но не для тех, кому ведомо о жизнях наших больше… – Колобор поднял глаза к дневному светилу и с тяжким вздохом опустил их на толпу. – Страшная пошесть сразила и забрала кровников наших. И ведомо, что пошесть та и другим живущим опасна. Великие отвели беду ту большую от остальных, а гниль скверная довольствовалась малой данью. И потому, чтоб дань та и осталась малой, дом их пусть станет кострищем священным. А Огонь Сварожич пусть переправит усопших к предкам, а заодно очистит пламенем своим это место среди городища нашего.
   Подняв обе руки вверх, верховный жрец медленно опустил их в сторону хаты, которая должна была воспылать.
   Вперед, прихрамывая, вышел старейший житель городища и племени дед Божко. В руках у него была плошка с молоком да окраец хлеба. Встав неподалеку от входа в избу, он попытался нагнуться, чтобы опустить снедь на землю, однако так и закляк на половине пути, а уже не такая верная рука едва не расплескала молоко из плошки. К нему подбежал малолетний правнук и, спасая положение, помог деду положить еду на землю, а после выпрямиться.
   Откашлявшись после таких усилий, старик заговорил, глядя в зияющий черной дырой вход в жилище:
   – Батюшка-хозяин Домовой, мля-мля-мля… – Дед был уже почти беззуб, а потому время от времени пришамкивал. – Просим выйти из жилища этого и найти себе другое.
   Народ трижды вразнобой сказал:
   – Просим… Просим… Просим…
   И дружно при этом поклонился.
   Так в их племени просили духа – защитника дома покинуть свое пристанище, поскольку жилищу суждено было сгореть в огне. А чтобы дух поскорее согласился выйти, ему подносили угощение.
   – Выходи, батюшка, мля-мля-мля… Не томи! – снова заговорил дед Божко. – Нет у нас обиды на тебя за недогляд, кх-кх-кх… Потому как не твоя вина в той погибели…
   Все замерли, напряженно глядя в сторону дома.
   Вдруг откуда-то сверху, с крыши, сорвалась подхваченная порывом ветра соломинка и, кружась, полетела от дома. Сей знак был встречен людом всеобщим одобрением и воспринят как исход духа из обреченной избы.
   – Ну вот, давно бы так! – одобрительно крякнул дед и, проковыляв к толпе, присоединился к соплеменникам.
   Младшие жрецы Миролюб и Горазд, зайдя с двух сторон хаты с небольшими глиняными горшками, в которых тлели угли, окунули в них пучки соломы и, вынув уже пылающими, поднесли к обложенному снопами жилищу.
   Получив свободу, огонь побежал, понесся по стеблям соломенным, по прутам сухим так споро, словно боялся, что кто-то отнимет у него добычу. И через несколько мгновений яркий Огнич мертвой хваткой уже вцепился в высушенные временем бревна избы. Затрещало, задымило старое жилище…
   Люд стоял, словно парализованный этим огненным зрелищем. Никто и слова не сказал, не охнул, не вскрикнул. Хотя, по обычаю прадавнему, самое время было оплакать уходящих соплеменников прощальной песней. Но все, даже самые жалостливые из плакальщиц, стояли словно зачарованные, затаив дыхание.
   Чеслав, увлеченный пожарищем, не сразу почувствовал, как чья-то рука схватила его за плечо и сжимает все сильнее и сильнее, впивается в плоть. И только когда уж совсем невмоготу стало, он заметил, что это Кудряш с каменным лицом стоит рядом и смотрит на то, как горит хата его родимая, а вместе с ней и вся его семья…
   Дом горел быстро, и пламя бушевало яростно, неистово, с завыванием, словно Огонь Сварожич спешил как можно быстрее уничтожить то, что притаилось в оскверненном жилище.
   Из оцепенения народ вышел, лишь когда внезапно, взметнув в небо вихрь искр, рухнули подточенные огнем стены, погребая под собой умерших. Только тогда лесной люд смог наконец-то вздохнуть полной грудью: заплакали навзрыд, заголосили женщины, зашептали прощальные напутствия уходящим в селение предков мужчины, закричали испуганно дети. И только Кудряш, лишь вздрогнув в момент обрушения дома, остался безмолвен.
   А огонь пожирал и пожирал все, до чего мог добраться: деревянные бревна, убранство, утварь, тела усопших и, как надеялся племенной люд, вместе со всем этим – Зло, которое коварно прокралось в их селение. Пожирал ненасытно и алчно, оставляя на месте дома лишь черное пепелище.
   От сгоревшей избы, ставшей погребальным кострищем, расходились молча. Впечатленные увиденным и услышанным, шли готовиться к поминальной тризне.
   И только Кривая Леда, известная в городище сплетница и говорунья, воспользовавшись сходом людей, в который раз звучно живописала то, как она нашла усопших в доме.
   – Ой, а я-то, я-то… зашла да как погляжу… Ой-ей-ей! Чур, меня храни! Чур! А они все как есть неживые лежат… Ой, что тут со мной сделалось! Ой! – долетали до Чеслава отрывки ее рассказа.
   Болеслава, опасаясь за рассудок Кудряша, постаралась поскорее увести его от сгоревшей избы. Чеслава же задержали мужи, расспрашивая о подробностях похода и о новостях из дальнего городища его родичей по материнской линии. Рассказывая, Чеслав вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно кто жег его глазами. Посмотрев в ту сторону, откуда взгляд учуял, юноша успел заметить, как отвела свои очи Зоряна.
   Зоряна… Хотя в их городище было немало видных девок, Зоряна среди всех была самой заметной. Она была дочерью главы другого рода, живущего в городище, – Зимобора. Многие парни в округе пытались добиться ее внимания и расположения, а она сохла по нему, и Чеслав знал это. Юноша чувствовал некоторую вину перед девушкой, потому как было время, когда он дарил Зоряну своим вниманием и, наверное, подал надежду на то, что однажды она станет его суженой. Хотя обещаний таких на словах и не давал. Возможно, так бы и случилось, не обнаружь он случайно в лесу городище Буревоя и не заприметь там дочь его Неждану. И не было теперь в его сердце места для другой.
   – А-а, вернулся, злодеюшка! – неожиданно визгливо прозвучало совсем рядом с Чеславом.
   Юноша еще не успел повернуть голову в сторону, откуда раздался окрик, а уже знал, кто почтил его своим вниманием. Так и было: одной рукой опираясь на клюку, а второй подбоченясь, около него стояла Кривая Леда. Ее зрячий глаз так и впился в парня, словно репей. Второе око еще в молодости ей в жестокой драке повредила соперница, с которой неугомонная Леда, известная своим скверным характером и любовью к чужим тайнам, что-то не поделила. Вот с тех самых пор и прозвали ее Кривой Ледой.
   – Вернулся, – ответил старухе Чеслав, зная наперед, что теперь от нее быстро отделаться будет трудно.
   У старой Леды на него был зуб, и, судя по всему, орудие это всегда было готово настигнуть молодого охотника.
   Дело в том, что в силу своего неимоверного любопытства Кривая Леда стала невольной свидетельницей гибели отца Чеслава. И хотя самого убийцу она не видела, он, злодей, считая иначе, хотел укоротить бабке век, дабы не выдала его. Чеслав же, когда стал искать убийцу отца и брата, придумал использовать старуху для поимки злодея. Придумка сработала как нельзя лучше, и убийца был найден. Старуха при этом осталась цела и невредима, вот только страху натерпелась немало.
   После того как Чеслав в такой способ спас старухе жизнь, защитив ее от убийцы, в Кривой Леде стали бороться два чувства: не слишком большая, но все же благодарность за спасение и незаживающая обида на то, как жестоко ее использовали. И чувства эти не просто боролись в ней, но и активно выплескивались наружу.
   Теперь Леда считала своим долгом ставить Чеслава в известность обо всех происшествиях в округе, о которых ей невесть откуда становилось известно. Делала она это из каких-то личных соображений – возможно, опасаясь новых неприятностей и видя в юноше заступника, ведь из-за своего любопытства уже не раз попадала в неприятные ситуации. Но такова уж была ее склочная натура.
   Но прежде чем рассказать Чеславу новости, старая лиса каждый раз считала нужным напомнить о нанесенных ей обидах, мстя за то, как непочтительно и грубо он повел себя с ней. Как видно, пережитые испытания были незабываемыми, а потому и шипела старуха на парня до сих пор. Но делала это Леда скорее по привычке, чем от настоящей злости. Ведь те события сделали ее известной даже за их округой. К ее болтовне, россказням и байкам стали относиться гораздо внимательнее, охотнее их слушать. А ей только того и надо было.
   – Глаза б мои тебя не видели, уши не слышали! Чтоб тобой Леший подавился! Измыватель бессердечный! Извести хотел меня, сиротинушку! – искусно заламывая руки, притворно заголосила Леда.
   – И тебе долгой жизни, бабка! – благодушно пожелал Чеслав и даже улыбнулся скандалистке.
   Видя, что укоры не производят на парня никакого впечатления, бабка резко оборвала стенания и, прищурив зрячий глаз, деловито заявила:
   – А у нас вишь какие дела деются…
   – Вижу, Леда, да лучше бы такое и не зреть, – глухо ответил Чеслав.
   – О-о-о! Горе, страшное горюшко! – закачала головой Леда. – Не помню я, чтоб у нас такое раньше бывало… А ведь это я нашла усопших-то…
   – Да уж слышал, – кивнул Чеслав.
   – Вот люди! – возмущенно всплеснула руками Леда, едва не упустив свою клюку. – Так и норовят, так и норовят вперед тебя рассказать про то, чего сами и не видели вовсе! – В ее голосе прозвучала искренняя обида.
   Молодой муж невольно усмехнулся на старухино возмущение. Бабка явно хотела быть единственным источником новостей в селении, и если случалось упущение, то очень страдала от этого.
   – Ну так они ж, брехуны поганые, все одно не ведают, как оно было-то! – интригующе дернула она Чеслава за рукав.
   И от предвкушения удовольствия от повествования на ее хитром лице появилось даже некое подобие улыбки.
   Свой рассказ Кривая Леда начала издалека, с того момента, как поутру ее разбудила, испугав едва не до смерти, забравшаяся в лачугу соседская зверюга коза. И что был это плохой знак, старуха сразу поняла. Чеславу пришлось выслушать подробности изгнания козы из жилища и перечисление урона, который при этом был нанесен ее хозяйству, а также пожелание мучительной смерти мерзкой рогатой скотине. За этим последовал еще более подробный рассказ о переживаниях после такого утреннего потрясения, и это было лишь начало. Чеслав понял, что бабка еще только входит во вкус повествования, а потому слушал ее трескотню вполуха, так как Кривую Леду было сложно переслушать, для этого требовалось большое терпение. А уж она старалась…
   – А она, погибель эта рогатая, ни в какую!
   «Как там Кудряш? – крутилось в голове у Чеслава. – Вон как мается парень! Хоть бы не захворал…»
   – Ну, тут уж я этой толстомордой лентяйке соседской высказала все сполна – и про урон, и про то, что за скотиной своей следить надобно, тем более если она такая поганка. Так она мне… – продолжала жаловаться старуха.
   «И отчего именно с его кровью такая напасть приключилась?» – мелькнуло в голове юноши.
   – А я ведь совсем случайно к ним забежала: думала застать еще тех чужаков! Так вот, подхожу я к их избе…
   Чеслав, до того слушавший многословный рассказ бабки не слишком внимательно, насторожился:
   – Каких чужаков?
   – Как каких? – И тут глаз Кривой Леды прямо загорелся азартом, а голос понизился до шепота. – Так ты же ничего не знаешь!
   Вот уж бабке удовольствие привалило: первой просветить несведущего! Да любая соперница ей в этом деле едва ли зуб не отдала бы за это.
   Чеслав и в самом деле не знал о том, что ему с большой охотой поведала Леда. Та же, видя неподдельный интерес со стороны парня, живописала от всей своей души великой былинницы.
   Оказывается, почти сразу после того, как они с Кудряшом покинули родимое городище, туда прибыли гости – двое чужаков из далеких краев. Один старший муж, «повидавший уже и переживший немало, да будто знает гораздо больше, чем сказывает», а другой совсем еще юный – «зелен, да горяч». Привел их проводник-охотник Тур из соседствующего с ними племени, с которым соплеменники Чеслава имели дружественный союз. Привел и оставил на попечение городищу.
   Затерянные среди диких, труднопроходимых лесов, разбросанные порой на большие расстояния друг от друга, жители глухих поселений нечасто сталкивались с пришлыми из далеких краев. Бывало, конечно, что чужаки непрошеные, в основном кочевые ватаги, прорывались в их округу со злым умыслом разграбить, разорить да поработить лесной люд, но мало кто из них воротился обратно в вольные степи. Умели постоять за себя лесные племена и дать отпор разбойничьим набегам.
   Но когда странники приходили с миром – то ли с честным обменом припасами съестными, утварью диковинной, оружием да другой всячиной разной, то ли, направляясь в края дальние или еще по какой надобности и заплутав, прибивались к поселениям, – то становились для лесных племен почитаемыми гостями. Их с добром принимали, а после препровождали и передавали от племени к племени, от городища к городищу, от хутора к хутору. Потому как заведено это было со времен незапамятных еще давними предками.
   «Кто с дружбой и любовью к нам пожаловал, тот сродни брату стал», – считали их праотцы и им так поступать наказывали.
   Для каждого лесного жителя было большой честью принять в своем жилище гостя. Ведь от странствующих пришлых можно было узнать много нового да диковинного о краях неведанных, дальних, о том, как люд там живет, как жилища свои устраивает да какую утварь имеет, о зверье чудном, да мало ли о чем…
   Двое странников пришли в их городище с миром.
   – Все еще и подивились, отчего это они у Горши в хижине стать пожелали, – живо размахивая руками, рассуждала бабка. – Уж их-то кто только не зазывал к себе на постой. И гораздо более почитаемые в селении мужи кликали. Ан нет, они со всеми приветливы были да ласковы, всех благодарили, а почивать к Горше с Истой отправились.
   Такое желание и впрямь дивным казалось. Жилище, где обитала семья Кудряша, было одним из самых неказистых и тесных в городище. Хижина их, наполовину врытая в землю, местами с подпорченными временем бревнами и даже с прорехами в крыше, мало чем могла приглянуться гостям. А если еще учесть многочисленность ее обитателей, а потому и частую скудность припасов, то выбор пришлых был совсем неудачным. Но чужаки отчего-то поселились именно там.
   – Совсем не понятно отчего! – вовсю удивлялась Кривая Леда.
   – И куда же чужаки те делись?
   Пытаясь поскорее узнать более важную информацию, Чеслав даже схватил старуху за руки.
   – Так… Ой! Так ушли они накануне… – Леда от неожиданности чуть не поперхнулась. – Ай-яй, это я уж потом прознала. От сторожи. Сказывали, что пошли на глухой хутор, к Молчану. И как я это упустила? – искренне сокрушалась старуха.
   – А отчего к Молчану-то ушли? За какой надобностью? – допытывался Чеслав.
   Старуха на мгновение задумалась, почесала за ухом и тут же нашлась с ответом:
   – Так он накануне был в селении, мед да смолу на наконечники для стрел сменять принес, кажись. Вот и разознался с пришлыми. Да все потом не отставал от них, ходил следом, зазывал к себе на хутор, на постой. Уж очень ему хотелось, чтоб гости его кровь да лачугу уважили. Те, видать, ему и пообещали…
   – Чеслав!
   Молодой муж заметил, что в их сторону направился помощник волхва Горазд. Кривая Леда, вынужденная прервать из-за этого свой рассказ, едва жрец подошел к ним, обожгла его таким взглядом, что будь в руках у того солома – немедленно бы вспыхнула. Но в руках Горазд, на свое счастье, держал лишь небольшой кувшин.
   – Волхв Колобор сильно обеспокоен самочувствием Кудряша, – обратился к Чеславу жрец с сочувствием в голосе. – Как бы чего не стало с парнем… Умом бы, часом, не повредился с горя. Вот, передает ему питье со снадобьем, покой да сон приносящим, – протянул он кувшин Чеславу. – А еще передай, что я для праха его родичей справную погребальницу смастерю. Пусть не беспокоится.
   Горазд и впрямь слыл в их округе мастаком в работе с деревом. И погребальницы у него выходили ладные да знатные – такие, что даже из ближайших городищ приходили за ними. Умение это он от отца своего, ныне покойного, перебрал. Эту мастеровитость рассмотрел в нем жрец Колобор и еще отроком взял к себе в помощники, обучив искусству резать по дереву необходимую для капища утварь, а также делать обереги. Горазд давно уже превзошел в этом отца своего, а по части оберегов – и самого Колобора. Тем умением своим служил он теперь Великим, наделившим его талантом, и общине.
   Молодой охотник взял у младшего жреца кувшин, поблагодарив его за заботу молчаливым кивком.
   – Уж ты постарайся, Гораздушка, смастери, чтоб не хуже, чем у других, была, – не удержалась, чтобы не вмешаться, Кривая Леда. А как же без нее?
   Не удостоив докучливую бабку ни единым взглядом за то, что вроде как усомнилась в его мастеровитости, Горазд удалился.
   – Ну так вот… – тут же забыла о жреце старуха и с наслаждением продолжила терзать уши Чеслава.

   Тихо журчат-рассказывают камням большим и малым да травам-цветам по берегам о своих странствиях воды лесного ручья. О темных глубинах земных, из которых они, пробиваясь упорно сквозь твердь, вырвались проворным родником на свободу, о немалых препятствиях, которые преодолели на своем долгом пути среди чащи, о том, что за твари ползучие, звери мохнатые, птицы легкокрылые, а то и духи бестелесые гляделись в их незамутненную прозрачность. Текут себе неспешно да повествуют каждому, кто слышать может, обо всем, отразившемся на их поверхности.
   Заслушавшись убаюкивающего пения ручья, словно зачарованный смотрит в бегущие мимо воды сидящий у самого бережка черноглазый молодец. И очи его, обычно полные живого задора, подернуты сейчас печальной задумчивостью. Воды, что нежно расчесывают своим течением густые подводные травы, будят в нем воспоминания – словно давно забытый, но внезапно всплывший в памяти сон. Вот так, пропуская сквозь пальцы шелковистые длинные пряди, расчесывал он когда-то волосы любимой Лелии. Когда-то…
   Увидев ее на шумной, полной народу городской площади, он не смог пройти мимо – так поразила она юного патриция красой и кротким взглядом. Скорый на решения, скрытно проследовав за ней до самого дома, Луций разузнал, где живет запавшая ему в душу дева. Уже на следующий день, дождавшись ее у выхода, он, пылкий, смог завладеть вниманием красавицы, а после и благосклонностью.
   Лелия была дочерью знатного в округе строителя домов и различных общественных сооружений, очень уважаемого горожанина. Рано познавший уроки любви у опытных гетер и привыкший получать все без труда, молодой муж очень скоро почувствовал, что неискушенная в сердечных делах Лелия полностью завладела его помыслами. Луция прельщали ее чистота и какая-то детская наивность, с которой она доверилась ему. Но при этом она обладала не по годам живым умом, редкими для девы познаниями и была хорошей собеседницей.
   А еще была у Лелии тайна, в которую после долгих раздумий, сомнений и колебаний она посвятила и Луция. И он, ко многому в жизни относясь легкомысленно и беззаботно, смог понять, а после и всецело принять то, о чем поведала подруга. Так их объединили не только чувства нежные, но и разделенная тайна. А юная дева, доверившись ему полностью, ввела его в круг новых друзей, где юный патриций познакомился, среди прочих, и с бывшим воином Квинтом.
   А потом…
   Все закрутилось, словно колесо бешено мчащейся боевой колесницы. На Лелию и ее семью донесли, обвинив в измене едва ли не самой империи. Стража схватила всех домочадцев, не пожалев даже стариков, а вскоре и многих из ее друзей. Должны были схватить и Луция, но его вовремя предупредили родственники семьи, и им с Квинтом удалось бежать поначалу из города, а потом и вовсе из империи – на чужбину…
   Вот так свела его судьба с бывшим воином-наемником.
   Как же это было давно!
   Немало прекрасных дев повидал он после этого в чужих краях, многим дарил улыбку и вел с ними беседы, а порой и нежные слова говорил, но Лелию так и не смог забыть. Во всяком случае, все еще ее вспоминал…
   Проплывшая мимо травинка, нарушив чистоту вод ручья, вывела Луция из задумчивости. С легким вздохом он откинулся на мягкую траву, закинул руки за голову и уставился на густые верхушки деревьев. Как же не похожа эта схоронившаяся в лесах, дремучая сторона на его солнечный край. Как далек он теперь от родного очага!
   – Тебе бы, Луций, посдержаннее быть… – прервал его размышления голос вышедшего из-за куста Квинта.
   Опустившись рядом с юношей, старший муж принялся развязывать суму со съестными припасами и выкладывать их на тряпицу. Заметив краем глаза, что в карих очах юноши отразилось недоумение, бывший воин пояснил:
   – Я же видел, как ты со старшей девкой Молчана переглядывался.
   По тому, как краска стала заливать лицо юноши, Квинт понял, что попал в точку.
   – А что, уж и на девку взглянуть нельзя? – недовольно пробурчал Луций в ответ.
   Ох, как же неприятно было это замечание юному мужу! Ведь он так старался скрыть свой интерес к приметной хуторянке! Да и как не взглянешь оком ласковым на деву, красой отмеченную?
   – А то я сам молодым не был… – покачал головой Квинт и в сердцах добавил: – Доведет нас твоя дурь младая до беды! Ведь и сам в том уже убедиться мог!
   По лицу Луция пробежала легкая тень, а между схожими на два крыла черной птицы бровями залегла небольшая складка.
   – В чем же моя вина, когда я говорю о любви, а они думают совсем о другом? – с искренней печалью в голосе посетовал он.
   – Значит, слова не те молвишь, раз думают о другом! – уже не так сурово, но все же укорил парня Квинт. А немного помолчав, продолжил разговор, терпеливо пояснив: – Гости мы здесь, сам понимаешь… Да и не с праздным визитом у них были. А люди нас послушать хотели и внять с доверием нами сказанному.
   Осторожные шаги заставили мужей замолчать и направить свои взоры в сторону приближающегося из-за деревьев человека.

   Чеслав покинул городище еще затемно, и утро застало его уже в пути. Не стал ему помехой начавшийся ночью и все еще накрапывающий дождь. Преданный Ветер, направляемый умелой рукой, неспешно пробирался среди лесных зарослей. И даже когда рука всадника переставала понукать четвероногого друга, тот сам выбирал верный путь, обходя опасные места буреломов да скрытые от глаз, заросшие травой и кустарником ямы. Конь был как никогда послушен и тих, будто чуял, что хозяин погружен в свои мысли и не время показывать ему норов.
   В памяти Чеслава всплывали обрывки событий позавчерашнего черного дня. Объятая огнем изба Кудряша, превращенная в погребальное кострище… Запах горелого дерева и плоти – такой навязчивый, что даже здесь, среди леса, преследовал парня, терзая его нос… Толпа понурых поселян, пришедших проводить семью в последний путь… Стенания и слезы женщин… Юродивая веселость Кудряша, столь несовместимая с дикой болью в его глазах… Потрясенные известием о пошести соплеменники… Вспоминалась и прощальная тризна по усопшим, справляя которую родичи то и дело поглядывали в сторону сгоревшей избы, будто опасаясь, что названное волхвом Зло может выбраться из-под остывшего пепла и приползти за ними… Внезапная весть о чужаках…
   Решение разыскать чужаков возникло сразу, как только Чеслав услышал о них от Кривой Леды. Уж если кто и мог занести пошесть в селение, так это они. Хотя был еще приведший их в селение охотник из соседнего племени. Но в хате семьи Кудряша обитать остались-то чужинцы. А потому их и следует найти в первую очередь.
   Но начать поиски уже на следующий день, как того хотелось, Чеслав не смог. Не смог оставить на руках Болеславы ошалелого от горя Кудряша, который бросался из крайности в крайность, то порываясь идти сооружать погребальницу для родных, то впадая в полусонное оцепенение, и лишь к вечеру, опоенный успокоительным снадобьем, крепко заснул глубоким сном.
   Чеслав долго думал, говорить ли о чужаках другу, и решил, что не стоит, так как тот обязательно захочет отправиться с ним, а помощник из Кудряша сейчас никудышный. Только помехой будет. И он постарался убраться из городища затемно, пока Болеслава и Кудряш еще спали.
   Постепенно дождь стих, и над лесом засветило солнце, весело заиграв на листьях и траве – в каплях небесной воды. Такая перемена прибавила резвости Ветру, да и всадник постарался отогнать от себя тяжкие думы:
   «А может, то и не чужаки вовсе? Ведь сами-то они смогли уйти из городища. И пошесть их не уморила! Но отчего тогда сгинуло семейство Кудряша? Эхма, вот доберусь к Молчану – и все станет ясно, как вот сейчас, здесь, в лесной чаще, благодаря батюшке Даждьбогу Великому».
   На подходе к хутору он был, когда уже Даждьбог Солнце ясное стал клониться к закату. Вот-вот, еще немного, и из-за деревьев должно показаться затерянное среди леса жилище. А кто-то из отпрысков Молчана обязательно выбежит обозреть: что за лесной бродяга наведался к отселенцам?
   Еще когда были живы отец и старший брат, они все вместе часто, охотясь поблизости, наведывались на хутор к Молчану. Оттого и знал Чеслав эти места хорошо. И семью Молчана, конечно же, знал. Никакая другая женщина в округе не могла так приготовить зайца, как хозяйка этого хутора.
   Однако что-то в этот раз никто не спешит навстречу прибывшему. Неужто замешкались? Обычно привыкшие жить настороже среди лесной дикости хуторяне еще издали различали, что к ним кто-то жалует, и выдвигались посмотреть на путника. А сейчас, хоть и ехал Чеслав не таясь, и Ветер топал и фыркал так, что вся округа слышала, никто не выбежал приветствовать их, даже младшие непоседы из семейства Молчана. С чего бы это? Аль прозевали его приближение? И что за знакомый терпкий дух доносит время от времени легкий ветерок? Или это только кажется?
   Чеслав поднялся на пригорок, с которого хутор был уже как на ладони, и не поверил глазам своим: на том месте, где, как он помнил, стояла хатка крови Молчана, зияла черная пустота. Он не сразу сообразил, почему вокруг так черно. И только приблизившись, сперва осторожно, а затем припустив на Ветре сильнее, понял: это оттого, что на месте жилища теперь было пожарище.
   Чеслав спрыгнул с коня, потому как тот заартачился, отказываясь двигаться далее, и неспешно подошел к границе, за которой черным пологом лежала обожженная земля, выгоревшая трава и головешки от бревенчатых стен. Ступить за черту, за которой попировал огонь, он не решился.
   Его поразила повторяемость происходящего: еще позавчера он вот так же стоял перед другим пожарищем, в их селении, и то была не просто погоревшая изба, то было погребальное кострище. А здесь? Неужели и здесь кто-то решил сделать из людского пристанища кострище? Но кто? И для кого? И отчего? Или дом сгорел от людской неосторожности: за очагом не усмотрели? А может, Перун Великий, прогневавшись аль для забавы, разойдясь в дождь ночной, молнией своей погубил лесную хижину, ведь бывало и такое? Но где тогда обитатели сгоревшего дома? Неужто сонные не успели выбраться? Или спаслись и ушли с пожарища?
   Резкий порыв ветра подхватил с обгоревших бревен подсохший после дождя пепел и кинул в лицо юноше, а остатки унес в сторону леса. Протерев глаза и тихо попеняв божеству ветра за злобную выходку, Чеслав обошел сгоревший дом, внимательно всматриваясь в черный остов. Пожарище не было давним. Возможно, еще вчера на этом месте кипела жизнь. Но отчего же огонь не пошел дальше к лесу, не стал пожирать округу? Остановил его кто-то разумный или дождь начавшийся залил?
   Ступив ближе к тому месту, где была расположена сгоревшая изба, Чеслав увидел остатки хозяйской утвари, что не поддалась губительному огню: черепки и целые горшки, топорища, лезвия ножей… Нет, тут что-то не так. Не мог хозяин Молчан, уходя, бросить изделия кузнечных дел мастеров. Слишком ценны они для лесных жителей. Обязательно забрал бы их с собой.
   Неосторожно шагнув и споткнувшись об обгоревшее бревно, Чеслав едва не растянулся на покрытом пепельно-черными головешками земляном полу. Но что там, в углу, среди обрушившихся с крыши обгоревших бревен… такое странное? И отчего на него вдруг напала оторопь, отчего похолодело в груди? Неужели это… Чеслав невольно подался назад. Понятным ему стало увиденное, да и смрадный дух знаком. Да, это были… обгоревшие человеческие останки. Скрюченные смертью и обезображенные огнем.
   Чеслав не разбирая дороги выскочил с пожарища и, преследуемый запахом горелой плоти, бросился туда, где мирно пасся безучастный ко всему происходящему Ветер. Верный конь, оторвавшись от своего трапезного дела, приветливо потянулся к хозяину, но Чеслав, даже не взглянув, отвел рукой морду скакуна – мол, не до тебя. В ответ Ветер недовольно фыркнул и отошел в сторону: нет так нет. Юноша же, чувствуя, что увиденное тяжким камнем давит на него, не стал сопротивляться и присел на траву. Упершись локтями в колени, он обхватил голову руками, потому как слишком много мыслей вскипело в ней разом.
   Вот и разгадка, куда подевалось семейство Молчана. Ярый огонь пожрал их… И сомнений в том теперь у Чеслава не было. Но в чем причина? Пожрал живых или мертвых? А если мертвых, то чья рука отдала их избу на поживу Огню Сварожичу?
   Долго он сидел недвижимо…
   Погрузившись в тяжкие размышления, Чеслав не заметил, как начало темнеть. Надо было позаботиться о ночлеге. Благо он взял с собой большую медвежью шкуру, которая не раз становилась надежным укрытием во время лесных ночевок. Отыскав под развесистым дубом место посуше, Чеслав достал из тряпицы припасенный кусок хлеба, утолил голод, сходил к ручью и запил снедь прохладной водой, а после завернулся в мохнатое покрывало, глубоко вдохнул сырой, смешанный с запахом гари и шерсти воздух и попытался заснуть. Но сон не шел к нему. Соседство со страшным пожарищем и мысли о нем не давали уснуть.
   Вдруг его чуткое ухо уловило чье-то приближение. Шуршание сухой листвы и хвои под ногами… Тишина… Шаг… Снова тишина… Снова шаг, еще один… А вот под чьей-то тяжестью сломалась сухая веточка – в темноте ведь не разглядишь, куда ступаешь… Шорох то возникал, то через какое-то время исчезал, словно идущий замирал и выжидал, а после снова продолжал движение. Другой бы, может, и не распознал столь осторожное приближение или подумал, что показалось, – не так еще близок был незваный гость. Но Чеслав был хорошим охотником, а потому ошибки быть не могло: в его сторону кто-то крался. Вот только из-за расстояния пока не совсем понятно, зверь или человек.
   Зверь? Неужто хищник вышел на ночную охоту? Но отчего тогда Ветер не выказывает беспокойства тревожным ржанием, а лишь фыркает? Неужели не учуял еще опасности гривастый? Или все же это сын рода человеческого пожаловал?
   Юный охотник бесшумно выскользнул из-под шкуры, на мгновение замер, поточнее определяя направление, откуда доносились странные звуки, и двинулся в ту сторону. В руке наизготове он сжимал нож. Теперь нужно было подкрасться к незваному гостю как можно тише, чтобы захватить его врасплох.
   Ночь в лесу – совсем не подходящее для охоты время, разве что для зверя плотоядного раздолье. В темень у того глаз зорче. А для человеческого ока, если бы не ночное светило, то никакой видимости. На счастье Чеслава, ночь была лунная. Пройдя почти бесшумно некоторое расстояние, он, полагаясь в основном на свой слух, определил, что идущее лесом существо почти рядом. Там, впереди – и четверти пролета стрелы не будет. А вот уже и глаза его смогли заметить что-то темное, маячившее среди деревьев и время от времени попадавшее в лунное сияние. И это что-то, пока непонятное, двигалось в его сторону. Внезапно раздался сильный треск, глухой удар о землю, будто бы кто тяжелый резко прыгнул, и вслед – долгое неразборчивое ворчание. От пугающей неизвестности и напряжения Чеслав почувствовал, как взмокла спина, а в голове зародилась предательская, но, возможно, самая разумная в этой ситуации мысль: «Бежать!» И как же трудно было не поддаться этому искушению! Но Чеслав все же устоял. Негоже охотнику его рода и племени опасности спину показывать. Да и ноги все равно не несут…
   Но вот у кустов, откуда доносилось ворчание, различилось шевеление, и от самой земли стало что-то неспешно возрастать…
   «Уж не Леший ли бродит по своим владениям?»
   У Чеслава даже дыхание перехватило от такой мысли. Сам он хоть и не встречался лицом к лицу с лесным духом, но как тот показывался то зверем, то птицей, вроде как самыми обычными, а в тот же час чудными, от стрелы или силков непонятным образом уходящими, не раз наблюдал. Мог Леший и деревом, пнем или простым грибом обернуться – на то и дух. Чаще юноша ощущал его невидимое присутствие, но другие, сказывают, и в обличье лесное божество наблюдали.
   Однако следующая мысль заставила Чеслава отбросить это предположение:
   «Зачем же хозяину лесному скрытно красться? Он у себя в округе всему голова. Волен над всем и всеми. И таиться ему во владениях своих незачем… Но что тогда это за невидаль надвигается?»
   А она таки надвигалась…
   Но вот движущееся чудовище наконец-то выбралось на освещенное место, и Чеслав смог различить, что среди деревьев мелькнула фигура о двух ногах – людская.
   «Значит, человек! – отлегло от сердца, и он почувствовал, насколько вольнее стало дышать. Но вслед за этим возник другой вопрос: – Вот только чего ему здесь понадобилось?»
   – У-а-а-а-а-а!!!
   Внезапно пронзительный, полный ужаса крик огласил округу. Чеслав даже присел от испуга, настолько он был душераздирающим. От этого громогласного вопля птицы, устроившиеся на ночлег на ветвях ближайших деревьев, всполошились и в панике поднялись в воздух. Хлопанье их крыльев в темноте ночи еще больше напугало молодого охотника, снова заставив подумать о нелюдской сущности:
   «Неужто смертный, рожденный матерью смертной, способен так вопить? – Кровь стучала в его сердце, молотом отдаваясь в висках. – А может, это дух усопшего Молчана покинул селение мертвых предков и пришел поглядеть на свое бывшее жилище?»
   Но Чеслав тут же отмел эту мысль, потому как ее заслонило другое, не оцененное сразу головой, но замеченное наметанным глазом: неизвестное существо не нападало, а шарахнулось от него прочь. А значит, оно тоже опасается! И никого другого, как его, Чеслава…
   Юноша внимательно вглядывался в темноту, куда метнулась пугающая сущность. Но оттуда теперь не доносилось ни звука, не различалось даже малейшего движения. Словно и не было там ничего, а лишь привиделось парню.
   Наступившая тишина успокоила Чеслава, вернув ему прежнюю уверенность в себе.
   «И сколько же мне сидеть так, терзаясь неизвестностью?» – взыграла в нем злость на происходящее, на неведомое существо и на себя самого.
   Чеслав заставил себя распрямиться, хоть и с большой опаской, и сделал в сторону затаившегося осторожный шаг. Второй, третий…
   – Изыди! Поди! Прочь от меня! – зашевелился неизвестный на земле и, пятясь, принялся отползать от Чеслава, пока не забился под куст. – Пощади-и-и!
   «А голос-то людской… И речь, кажись, наша…»
   И тут что-то в голосе кричавшего показалось Чеславу знакомым.
   «Неужто? Да быть того не может!»
   Он сделал еще несколько шагов к лежащему.
   – А-а-а! Н-е подходь, не-людь! – раздался дрожащий от ужаса выкрик из-под куста.
   – Ку-у-удряш? – неуверенно спросил Чеслав.
   В ответ тишина. Ни движения.
   – Кудряш?! – еще раз, но уже громче и увереннее, позвал Чеслав.
   – А то…
   – Ты?
   – Я-а-а-а…
   – Ух! – вырвался у Чеслава вздох облегчения.
   – А ты… кто… есть?
   – Леший! По твою голову дубовую охочусь! – в сердцах выпалил Чеслав от досады, что друг заставил его пережить такой страх.
   В ответ немая тишина, только сопение стало громче и чаще.
   – Да это же я, Чеслав! – не стал больше испытывать друга юноша, опасаясь, что тот совсем утратит способность соображать. Тем более что и сам еще несколько мгновений тому был в таком же состоянии.
   Но Кудряш, по-видимому, не готов был так сразу поверить ему и затаился под кустом.
   – Да ты чего, Кудряша? Это же я. Поглянь сблизи.
   Чеслав опустился на колени и заглянул под куст.
   И увидел испуганное лицо с разинутым ртом, настороженное, белее снега, и скорее всего – не от лунного света. Но постепенно испуг на лице Кудряша исчез, а вместо него расплылась глупейшая улыбка облегчения и радости: таки признал товарища!
   – Ты-ы-ы…
   – Нет, бабка твоя покойница! Говорю же, что я. Вот и познались.
   Чеслав поднялся на ноги и, протянув руку, вытащил Кудряша из-под его убежища – куста.
   От радости Кудряш порывисто обнял друга за плечи и замер, а затем несколько раз стукнул его по спине кулаками, но не больно, а так – чтобы только отвести душу и окончательно прийти в себя. Чеслав с пониманием похлопал его по плечу.
   – Ну-ну, хорош бодаться. Теперь полегчало?
   – Полегчало, – со вздохом согласился Кудряш. – Тебе бы такой каши с дрижаками наесться по самые уши, до сих пор колотило бы от страха! Зубы небось клацали погромче да почаще дятловой трели?
   По тому, что к Кудряшу вернулась обычная склонность к шуткам и острому словцу, Чеслав решил, что друг вполне успокоился и теперь он может получить ответы на вопросы, которые так и крутились на языке.
   – Да ты зачем к земле припадал-то, а после вскакивал, дурило? – ткнул он пальцем в лоб Кудряша.
   – Да кто из нас дурило?! – отмахнувшись, возмутился тот и передразнил друга: – Припа-а-адал! Это я за корягу зацепился и со всего маху оземь шмякнулся, – потер ушибленное место парень.
   – А чего орал как резаный? – допытывался Чеслав.
   – Так кто ж не заорет, когда узреет такое… Такое… У-у-у! – На лице Кудряша появилось недавнее выражение ужаса. И хотя сейчас он всего лишь рассказывал о пережитом, его от этих воспоминаний даже передернуло. – Б-р-р… Темень! Гляжу – страшко из-за деревьев на меня сунет! Не разобрал, думал, оборотень какой, вурдалака… Ну все, думаю, принимайте, Великие, мою душеньку. Выпьют сейчас нелюди всю кровушку да утянут в болото топкое. Вот и заорал напоследок…
   – И меня в смерть перепугал! – тряхнул головой Чеслав.
   – Да ну? И тебя?!
   От такого открытия Кудряшу, кажется, стало еще легче. Он даже хохотнул, и не без удовольствия.
   Но у Чеслава был к нему вопрос – наверное, самый главный:
   – А ты зачем здесь вообще сподобился?
   – Так тебя искал… – удивился словам друга Кудряш.
   – Искал? Зачем?
   В Кудряше взыграло справедливое, на его взгляд, возмущение:
   – А что ж ты без меня из городища подался? – И он, уперев руки в бока, подступил к Чеславу.
   – Да уж больно слаб ты был. Потому и не кликнул с собой.
   – Я слаб? – ткнул себе в грудь парень. – Да не слабее некоторых!
   Сейчас он напоминал задиристого петуха, который, проиграв бой с соседом, все еще хочет казаться грозным, и это вызвало у Чеслава улыбку, которую, впрочем, благодаря темноте его товарищ увидеть не смог. И слава скрытнице-ночи, что не узрел, а не то разошелся бы в своем возмущении не на шутку!
   – А как узнал, куда я стопы направил? – перевел Чеслав разговор на другое.
   – Как-как? – В голосе Кудряша таки чувствовалась обида. – Проснулся поутру, гляжу, а тебя-то и нет. На двор – и Ветра след простыл. Спросил Болеславу – она только руками развела. Я к стороже… Говорят: еще затемно куда-то подался, а куда – не сказал. Ну, думаю, и ладно, хотя мог бы мне и сказать. Иду к избе, а тут навстречу кузнец. Дай, думаю, спрошу Тихомира, авось что слышал. Но он тоже ничегошеньки не знал про твою отлучку. А после вспомнил, как видел, что ты накануне с Кривой Ледой разговаривал. Ну, после сожжения… Я ведь про то не знал, сразу после… снопом свалился… – Кудряш тяжко вздохнул, очевидно, вспомнив об усопших родичах. – Разыскал старуху, спрашиваю: о чем говорили? А она ведь после того, как мы ее с тобой тогда умыкнули, на меня что на вражину смотрит. Все никак простить не может. А не умыкни мы ее тогда, небось давно бы уже в селение предков перебралась, хрычовка кривая. Но я ее медово так спрашиваю: «А не знаешь ли чего, бабуленька?» А она насупилась, губы надула, молчит и делает вид, что меня вообще рядом нет. Ну, ни дать ни взять опороченная невинность! – Кудряш даже хлопнул себя по коленам, вспомнив надменность Леды. – Но я по глазу зрячему ее вижу: знает чего-то. И рассказать-то ей хочется, аж чешется. А не говорит, короста! Я тогда махнул рукой: ничего, мол, ты, бабка, не знаешь, только значимости себе придаешь. И сделал вид, что уйти хочу. Тут у нее и вырвалось: «А вот и знаю!» – Кудряш вполне похоже передал голос Кривой Леды. – «Да тебе, злыдень, ничегошеньки не скажу».
   Чеслав, не удержавшись, хмыкнул и покачал головой, потому как и сам был хорошо знаком с таким поведением старой плутовки. Только пока что ему от нее ничего нужно не было, и старуха сама делилась с ним подсмотренным и подслушанным. Но каково же пришлось с ней Кудряшу!
   – Уж я и просил ее, и молил, а она все ломалась и ломалась, как только что выпеченный хлеб. Эх, пришлось пообещать ей воду в хижину до холодов таскать. – Кудряш обреченно вздохнул и почесал затылок. – Рассказала, пиявка… И про чужаков, и про то, куда они подались из городища. И понял я, что ты вслед за ними отправился. Ну, чтоб… про смерть… моей крови, наверное, разузнать… – В голосе Кудряша чувствовалась огромная признательность, но внешне он постарался ничем ее не проявлять. – Да только обо мне забыл. Вот я и побег сразу на хутор к Молчану. Весь путь почти бег. Даже когда ночь пришла.
   Чеслав живо представил, насколько трудное испытание выдержал Кудряш. Он сам почти день добирался сюда верхом на Ветре, хотя и неспешно, а его товарищ, пусть и шел более коротким путем, однако и более опасным, там, где коню можно и ноги повредить, уже к ночи смог настигнуть его. А после этого еще и такой испуг пережить! Таки не слабее многих оказался его друг Кудряш.
   – Да ты небось с ног валишься?
   – Валюсь, – честно сознался Кудряш, но было видно, что он доволен собой, поскольку смог отыскать в ночном лесу друга.
   – Чего ж мы стоим? Идем. Я тут неподалеку на ночлег обустроился.
   Тот послушно ступил за товарищем, но тут же, покачнувшись, едва не упал. Сказывалась усталость. Чеслав, поднырнув под руку Кудряша, повел его к стоянке.
   – Погодь, Чеславушка, а что значит «на ночлег обустроился»? В лесу? – Видно, Кудряш не сразу сообразил, о каком ночлеге идет речь. – А как же хутор Молчана? Он ведь где-то неподалеку. В избе-то сподручнее почивать.
   – Нет избы… И хутора нет… – угрюмо сообщил Чеслав.
   – А куда ж они подевались? – Кудряш от неожиданности встал как вкопанный.
   Чеслав ответил не сразу, потому как хотел бы не отвечать вовсе:
   – Сгорели.
   – Как… сгорели?
   – Дотла.
   – А Молчан и вся его семья?
   – Не знаю. – О найденных обгорелых останках Чеслав пока не стал рассказывать, опасаясь, что, несмотря на огромную усталость, от такого жуткого соседства Кудряш утратит сон, сказал лишь: – Поутру сам все увидишь.
   К месту, где Чеслав обосновался на ночлег, добирались молча, погруженные в свои думы.
   Вот уж кто совсем не удивился внезапному появлению среди ночи Кудряша, так это Ветер. Он лишь на мгновение оторвался от сочной травы, фыркнул, что на лошадином языке могло означать что угодно, понятное ему одному, и снова вернулся к своему занятию.
   Несмотря на опасения Чеслава, что соседство с пожарищем отпугнет их сон, забравшись под шкуру, юноши почти сразу уснули. Усталость оказалась даже сильнее сонного снадобья.

   Чеслав проснулся от каких-то тревожных звуков гудения и потрескивания, схожих на завывание ветра и щелчки батога, усмиряющего непослушное стадо.
   «Что за дерзкий пастух так лихо управляется с кнутом прямо у моего уха?» – подумалось ему.
   Но открывать глаза и окончательно прощаться со сладостным сном так не хотелось!
   Однако звуки все назойливее и тревожнее проникали в уши, а в нос неожиданно ворвался резкий запах гари. Чеслав таки открыл глаза и почти ничего не смог различить, поскольку их застил сизый дым. Дым был везде и только у самой земли, где спал Чеслав, ему еще не удалось воцариться. И тогда юный охотник понял, что за лихой пастух потревожил его сон. То был огонь, и это он гудел на ветру, пожирая бревна и заставляя их трещать в своей огненной пасти. Изба, в которой он спал, горела! И судя по тому, что бревна в некоторых местах уже начали рушиться, горела почти вся. Чеслав вскочил и, пригибаясь к земле, где дым был не так плотен, ринулся к выходу. Он почему-то знал, точно знал, где находится выход. Отчего?
   Уже оказавшись на вольном ветру, откашлявшись и протерев слезящиеся глаза, Чеслав понял, откуда он знал о выходе. Ведь это горела его изба! Изба его крови!
   Но это неожиданное потрясение затмила еще более страшная мысль:
   «Там, в избе, в горящей избе, остался кто-то еще!»
   Кудряш! Там остался Кудряш!
   И от этой жуткой мысли Чеслав действительно проснулся…
   Проснулся и тут же ощутил довольно чувствительный толчок в бок. Повернув голову, он узрел рядом с собой спящего Кудряша и с облегчением вздохнул. Принесенный ветром запах недалекого пожарища окончательно вернул его в реальность.
   Они лежали под деревом, там, где с вечера Чеслав устроился на ночлег. Неподалеку пасся Ветер. А чуть поодаль за деревьями был сгоревший хутор Молчана.
   Кудряш спал беспокойно, время от времени что-то невнятно бормотал и метался под покрывающей их шкурой. Видать, не одного Чеслава мучили во сне кошмары.
   Юноша решил прервать сонные терзания друга и настойчиво потрепал его по плечу:
   – Кудряша!
   – А?! – вскинулся Кудряш, дико оглядываясь по сторонам.
   И только через несколько мгновений его глаза приобрели обычную осмысленность.
   – Утро уж. Заспались мы… – сообщил Чеслав.
   Они перекусили остатками хлеба, сходили к ручью напиться, а заодно и умыться для бодрости, а после пошли к месту пожарища.
   Здесь, как и накануне вечером, было тихо и безжизненно, лишь ветер хозяйничал, разнося пепел по округе.
   – Славно попировал Огонь Сварожич, – серьезно заметил Кудряш.
   Чеслав взглянул на друга, решая, говорить ему или нет, но, видать, понял, что сказать нужно.
   – Я вчера тебе не все сказал, Кудряша… – начал он не совсем уверенно.
   – О чем не сказал? – Во взгляде Кудряша было удивление.
   – Я, кажись, знаю, куда семья Молчана поделась…
   – Ну и?
   Чеслав кивнул, предлагая Кудряшу следовать за собой, и шагнул к сгоревшей избе. Под ногами неприятно трещали угли, зола и пепел. Подойдя к углу, где вчера обнаружил останки, Чеслав негромко сказал:
   – Здесь они.
   – Где? – с недоумением переспросил Кудряш, сразу не распознав среди горелых бревен человеческие тела.
   А когда все же рассмотрел и понял, о чем говорит друг, лицо его дернулось от вновь напомнившей о себе боли, а глаза застыли на обгоревших останках.
   – Значит, они вместе с избой… как и мои… сгорели… – шептали его губы.
   – Сгорели… – тяжко вздохнул Чеслав.
   Помолчав какое-то время, Кудряш, все так же глядя на тела, безвольно вымолвил:
   – Мои-то в пепел сгорели, а Молчаново семейство нет.
   – Так твои на погребальном кострище. А эти… неведомо как… – Чеслав неловко переступил с ноги на ногу, отчего снова раздался сухой хруст золы.
   – А где чужаки? – внезапно спросил Кудряш и, оторвавшись от пожарища, посмотрел на друга.
   Вопрос не застал Чеслава врасплох. Еще вчера вечером, уже перед самым наступлением темноты, сидя неподалеку от того, что когда-то было хутором, он задал себе этот вопрос. И собирался утром на него ответить. Для того и пришел вновь к сгоревшему хутору.
   «Чужаки могли либо сгореть вместе с обитателями хутора, либо поджечь его и уйти, – решил он после раздумий. – Вот только зачем?»
   Свою догадку он мог проверить здесь и сейчас.
   Чеслав решительно шагнул к останкам семьи Молчана и принялся их осматривать, стараясь не обращать внимания на время от времени накатывающие спазмы тошноты. Запах горелого человеческого мяса, а теперь уже и с примесью разложения, гнал его прочь. Но, сцепив зубы и стараясь дышать как можно реже, он продолжал свои изыскания.
   – Принеси палку! – крикнул Чеслав внимательно наблюдавшему Кудряшу, который так и не решился подойти ближе.
   Кудряш с готовностью исполнил просьбу друга, и тот наконец смог, переворачивая тела, рассмотреть их лица. Лица, обезображенные смертью и огнем… Видеть такое Чеслав не пожелал бы даже злейшему врагу. Или нет, только врагу и пожелал бы!
   Выбрался он с пожарища бледный, едва заметно покачиваясь.
   – Нет их тут… Нет чужаков.
   – Ушли?
   – Если они здесь были, может, то и их рук дело, – задумчиво произнес Чеслав. – Вот ведь как затейливо получается: где пришлые появятся – там и смерть…
   – Сыскать вражин! – Кудряш от злости стукнул кулаком по горелому бревну, и оно обрушилось, обдав парней тучей пепла.
   Чеслав безнадежно махнул рукой:
   – Если следы где и были, то ищи их после дождя… В лесу в любую сторону податься можно.
   Нужно было возвращаться в городище – возможно, там удастся разузнать больше о чужаках, об их планах и помыслах, о том, куда они могли направить свои стопы после хутора Молчана.
   Обратная дорога в городище показалась молодым охотникам гораздо длиннее, чем прежде. Возможно, потому что парни не нашли тех, кого искали, и даже пока не представляли, в какой стороне продолжить поиски. А оттого и не было в их продвижении молодецкой поспешности.
   Чеслав шел, ступая непривычно неспоро, так, словно мысли, что одолевали голову, тяжким грузом повисли на его ногах. Кудряш, сидевший верхом на Ветре, был занят созерцанием верхушек деревьев и синих озер чистого летнего неба, проглядывающего между ними. Его запрокинутая кудрявая голова то вертелась во все стороны, то вдруг замирала и медленно поворачивалась в определенном направлении. Наблюдения Кудряша не были праздными: его беспокоил хищный ястреб, который, кружа в верховьях леса, уже некоторое время настойчиво летел за ними.
   – Летит за нами крючкоклювый и летит чего-то… Что смола прилип… – с недовольством процедил он сквозь зубы.
   – Не боись, Кудряша, тебя не слопает, – отвлекся от своих раздумий Чеслав. – Уж больно ты вертляв. Да и ядюч, небось.
   Но Кудряш пропустил шутку мимо ушей и негромко проворчал:
   – Не накликал бы чего…
   Он спрыгнул с коня и пошел рядом с Чеславом – ему совсем не хотелось уступать другу в выносливости. Какое-то время шли молча.
   – Водицы б? Жажда совсем замучила, – скорее спросил, чем предложил Кудряш.
   А спросил он неспроста. Где-то неподалеку в стороне явно бежал ручей. Ветер частыми порывами приносил оттуда живительную прохладу.
   Чеслав и сам не прочь был утолить жажду, а потому они свернули с дороги и взяли немного в сторону. Пройдя расстояние в два полета стрелы, путники таки вышли к ручью, несшему свои прозрачные воды среди буйной травы, разросшейся по берегам. Но первым к воде, бесцеремонно растолкав хозяев, устремился Ветер. Окунув морду в ручей, он принялся жадно пить, карим глазом косясь на своих двуногих товарищей.
   Парни, переглянувшись и подивившись Ветровой наглости, нагнулись к воде и принялись ловить непокорную ловкими губами.
   Напившись, они присели на бережок передохнуть. Чеслав, сняв кожаные ходы, сунул натруженные ноги в прохладную стремнину и с блаженным чувством откинулся наземь. Кудряш же, заметив спрятавшиеся в траве темные ягоды черники, принялся проворно собирать их и отправлять в рот. Кисло-сладкие ягоды всегда были ему по вкусу.
   Чеслав и сам не понял, то ли заснул он, то ли задумался и мыслями унесся далеко, но очнулся он от шума бегущих ног и чужого учащенного дыхания.
   Мгновение – и состояния полудремы как не бывало. Чеслав резко сел и посмотрел в сторону, откуда приближался шум. К нему со всех ног бежал Кудряш. На лице парня была тревога. Чеслав схватился за лук, который предусмотрительно положил рядом с собой.
   – Говори!
   – Там… Мертвец там…
   Кудряш указал в сторону, откуда только что примчался.
   Весть оказалась настолько неожиданной, что Чеслав сперва даже заподозрил, уж не очередная ли это шутка друга. Но взволнованный вид Кудряша говорил о серьезности его находки.
   – Веди!
   Чеслав быстрым шагом пошел вслед за Кудряшом.
   – Я ягоды собирал… а он там… лежит себе… мертвехонький… – на ходу рассказывал Кудряш.
   Идти пришлось недолго. Шагов через сорок, обогнув куст терна, они увидели тело усопшего. Звери еще не успели вдосталь попировать плотью, зато птицы оказались гораздо проворнее и полностью лишили его глаз. И сейчас на груди мертвеца сидел иссиня-черный ворон и с гневом следил за их приближением. Когда парни подошли ближе, крылатый разбойник угрожающе открыл клюв и заорал во все горло: мол, чего на мою добычу заритесь, двуногие? И только когда расстояние между ним и людьми сократилось до опасной близости, ворон нехотя отлетел в сторону. Но совсем удалиться и не подумал.
   Разглядывать лицо, на котором вместо глаз зияли две кровавые рытвины, – занятие не для впечатлительных, но Чеслав и не был таковым, а после увиденного на пожарище на хуторе Молчана это зрелище не показалось ему более отвратным.
   Перед ними лежал муж в летах, со слегка посеребренными временем волосами и бородой, облаченный в одежду их племени. Но даже без выклеванных глаз Чеслав мог точно сказать, что лицо мертвого ему незнакомо. А судя по тому, что рассказывала о пришлых чужаках Кривая Леда, то это вполне мог быть один из них – старший.
   Но не это больше всего поразило Чеслава при виде мертвеца. На уже окрашенной смертью, бледно-желтой коже рассыпанным горохом явно проступали язвочки с запекшейся бурой кровью. Такие же, как на теле у родичей Кудряша!
   Чеслав отшатнулся и, дернув друга за плечо, отошел с ним на несколько шагов.
   – Что?
   На лице Кудряша было написано откровенное недоумение.
   – Язвы у него…
   – Чего?!
   – Язвы! Как у твоих… Пошесть!
   Чеслав говорил негромко, но в его словах было столько напряжения, что Кудряш мгновенно почувствовал подступившую угрозу.
   – А-а… – открыл он в изумлении измазанный черникой рот.
   – Это, скорее всего, один из чужаков, – продолжал, неотрывно глядя на труп, Чеслав. – Вот и отыскали…
   – Так их же, кажись, двое было? А где тогда второй? – почему-то шепотом спросил Кудряш и невольно оглянулся.
   Чеслав тоже принялся искать глазами тело второго чужака.
   – Не видать…
   Они обшарили всю округу, но никого больше так и не нашли. Обнаружили лишь на поляне за кустом место, где, очевидно, расположились на привал путники: примятую траву, две котомки с нехитрыми пожитками, палку-посох да остатки былой трапезы, от которой мало что осталось благодаря птицам, зверью да муравьям. Следов второго чужака они так и не высмотрели, как ни старались. Скорее всего, хищные звери сожрали тело. И если бы не вторая сума, то можно было бы предположить, что его здесь и не было.
   Что же до найденного мертвеца… Его бы, конечно, по обычаю следовало предать огню, да и пошесть поджечь не мешало бы, однако где им сейчас сухостой искать?
   Посоветовавшись, юноши решили самым разумным забросать тело усопшего камнями, чтобы не досталось зверью на растерзание, потому как «негоже то – все же человечье существо почило».

   Ох, как же поутру их городище напоминало пробуждение притомившегося со вчерашнего, не имеющего большой ранней заботы о хозяйстве или по охотному делу лесного обитателя. Оно оживало постепенно, словно не желающий сразу схватываться со своего ложа муж: ворочаясь, почесываясь, сладко позевывая, даже покрякивая и поохивая, и все оттягивая и оттягивая момент, когда надо будет опустить ноги на землю и ступить в новый день.
   Первой давала о себе знать скотина, зычным ревом, меканием и блеянием требуя от хозяев питья и прокорма. А уж за скотиной начинали пробуждаться и неспешно ввязываться в домашние хлопоты хозяйки: сперва, протирая глаза, одна, самая неугомонная и хлопотливая в работе, за ней другая, третья…
   Чеслав постарался опередить пробуждение остальной части соплеменников, дабы избежать ранней встречи с ними и долгих расспросов о поездке на хутор Молчана. Еще вчера, прибыв в городище почти к ночи, молодой охотник поспешил к главе рода дядьке Сбыславу и рассказал ему о сожженном хуторе Молчана, а также о найденных останках чужака. И слух о том, надо полагать, уже накрыл все городище. Нынче же Чеслав не хотел попусту молотить языком, пересказывая увиденное в своем походе на дальний хутор. Пусть лучше Кудряш живописует о том. У самого же Чеслава были дела поважнее.
   Выбравшись за ворота селения, парень украдкой огляделся по сторонам, не видят ли его чьи-то любопытные очи, а убедившись, что нет, заторопился в сторону леса. Он шел, все дальше и дальше удаляясь от людского пристанища. Еле приметная тропа ловко таилась, скрывалась среди травы. Если кто об этой тропке не ведал, то никогда бы и не подумал, что ей привычна людская нога, разве что лапа или копыто звериное. Но люди все же ходили по ней. Редко, но ходили.
   А вела та тропа к старухе Маре.
   Ходить же к ней строго-настрого запрещено было люду всего племени. И запрет тот суровый был наложен верховным волхвом Колобором. Однако люд, кто посмелее и у кого большая надобность была, ходил. Опасались гнева сурового жреца и Великих, но ходили.
   Мара была когда-то давно изгнана из их городища, да так давно, что кроме ее самой никто, наверное, и не помнит – за что.
   О причинах слухи ходили разные. А она хоть и помнила, но никогда о том никому не говорила. И жила теперь эта древняя старуха в лесу за болотом в каменной пещере одна. И был у Мары дар знахарства. Знала она про болячки людские и звериные многое, да про снадобья, коренья и травы лесные, пользующие их, еще больше. Судачили в селении, что позналась она с духом леса, и именно он поведал ей свои премудрости и тайны. Однако что только люд не болтает!
   Тропа обогнула болото, на котором вовсю расходились лягушки, будто стараясь перекричать одна другую, и юркнула в сторону колючих кустарников. Чеславу не надо было выискивать и высматривать, куда ступить по малоприметной дорожке. Своевольный парень еще с малолетства не раз хаживал по ней повидать старую отшельницу. Было у него дело к ней и сейчас.
   Преодолев заросли и попетляв тропой еще какое-то время среди деревьев, Чеслав вышел к небольшой поляне, покрытой буйной травой и цветами, – сразу видать, тоже малохоженой. С противоположной стороны той поляны высились небольшие скалы, поросшие кустарником, тщедушными деревьями и мхом, а в них таилась едва приметная расщелина. Там в пещере и обитала изгнанная старуха.
   Он пересек поляну и вошел в каменное обиталище – небольшую, но просторную пещеру, в стенах которой было еще несколько ниш. Чеславу не надо было напрягать глаза, чтобы осмотреться. Вверху, в каменном своде, освещая жилище дневным светом, зияла неровными краями сквозная дыра. Мара говорила, что это Великий Перун Сварожич в гневе из-за того, что споткнулся как-то о скалистую твердь, метнул молнию и пробил в камне брешь.
   С последнего прихода Чеслава сюда ничего не изменилось. Под стенами пещеры все так же лежали колоды, на которых располагались многочисленные ступки, плошки и горшки всякой величины со снадобьями и зельями. И как прежде неисчислимое множество разнотравья да кореньев наполняло каменную избу ароматами леса: сладкими, горькими, пряными, а порой и зловонными – у каждого свой нрав. И даже костер в очаге посреди жилища все так же весело отплясывал огненную пляску. Не было в пещере только хозяйки.
   – Что, Чеславушка, о старухе вспомнил? – послышалось за его спиной.
   Да так неожиданно, что гость вздрогнул.
   Да, умела старая появляться внезапно, как бы и ниоткуда, словно дух лесной.
   Чеслав повернулся на голос.
   Перед ним стояла седовласая старуха с еще густыми волосами, с лицом, испещренным глубокими и мелкими морщинами, говорящими о ее немалых годах более ясно, чем слова, но с такими живыми и проницательными глазами, что Чеслав редко у кого видел.
   Стояла и, хоть и была ниже его ростом, смотрела все же свысока. Ни суровая, одинокая жизнь в лесу, ни житейские невзгоды, ни преклонные годы не смогли ее согнуть.
   – Да вот… гостинец тебе принес… – протянул он завернутый в тряпицу сыр, умело приготовленный Болеславой из коровьего молока. – Попотчуйся, Мара.
   Старуха развернула тряпицу, понюхала белую головку долгим вдохом и лукаво зыркнула на Чеслава:
   – Ой, чую я, что гостинец этот неспроста мне достанется. Уж очень жертвенной данью от него пахнет. – Ее бледные сморщенные губы тронула едва заметная улыбка. – А дань ведь богам положено приносить, а не мне, смертной. Гляди, прогневишь Великих, парень!
   Совсем не понравились Чеславу слова-подозрения Мары, а потому и темнить не стал:
   – Гостинец от души, а дело у меня к тебе и впрямь имеется.
   – А ведь без дела бы и не пришел… – махнула рукой Мара и отложила сыр. – Вон из дальнего городища от родичей материнских приехал, так и глаз не показал, не порадовал старуху новостями.
   – Прости, Мара, но не до того было. Городище нас такой вестью встретило, что… – Не договорив, молодой муж тяжело вздохнул и опустился на пень у очага. – Про семейство Кудряша знаешь, небось?
   – Слыхала…
   – А про пошесть?
   Глаза Мары прищурились. Она взяла сухую ветку и без всякой надобности бросила ее в огонь, а после села напротив Чеслава, так что их разделяло только пламя, и ответила не сразу, будто и хотела что-то сказать, да не знала, стоит ли.
   – Знаю, что Колобор сказал о ней…
   – А ему Великие поведали… – подхватил Чеслав. – Думаю, пошесть ту занесли в селение чужаки, что гостили у нас. Кажись, некому больше. Вот на розыск их и подался я сразу по приезде, но мало преуспел в том… – И он рассказал знахарке о своей поездке к хутору Молчана, о страшной находке на пожарище и о мертвом чужаке в лесу. – И язвицы те были подобны ранкам, что видел я у родичей Кудряша. Только отчего они за раз все сгинули, а чужаки вон еще сколько по лесу шатались? Да и были ли они на хуторе Молчана, уразуметь не могу, – закончил юноша свой рассказ и впился глазами в старую знахарку.
   А та задумчиво смотрела на языки пламени и молчала. Наконец уголки ее сморщенного временем рта дрогнули.
   – Слыхала я про язвицы и пошести смертные. И даже повидать эти болячки как-то довелось.
   Чеслав, сидевший до того слегка подавшись в сторону старухи, даже распрямился.
   – Неужели усопших родичей Кудряша видала? Как же ты в селение сама пробралась? – На лице его было крайнее изумление.
   Мара отрицательно покачала головой.
   – По молодости это еще было… Я тогда про хвори разные да про то, как и чем их пользовать, разума набиралась. По разным лесным племенам ходила, знающих людей выпытывала, знахарей да ведунов. И до одного совсем уж затерянного от нас городища добралась. Там и случилось мне повидать навалу той пошести. – Мара снова бросила ветку в огонь, будто спасаясь от озноба. Словно и не лето нынче было, а стужа лютая, что обдавала ее холодом. – Люд что снег на солнце гинул. И стар и млад… Гасли вмиг. Только поутру человек здоров бегал, а к вечеру уж дух испустил. Оторопь от того пиршества смерти брала… – Лицо ее исказилось. – И если та напасть к нам в городище пробралась, то многих выкосить может. Если не всех…
   Чеслав почувствовал, как от тех слов холод пробежал по спине, хоть и сидел он у жаркого очага. И то был испуг не за себя. Разве что где-то в глубине самая малость его сознания пискнула о том, что и его может не быть, и тут же эта ничтожная малость-слабина была удушена недрогнувшей рукой. Ведь каждый муж его племени взращивался с мыслью, что за родичей своих жизнь положить – долг каждого. Иначе бы и не было их рода-племени в этих лесах. Не выжили бы. Но гораздо страшнее для него и невыносимее была мысль, что кровь его, род и племя, вот так скоропостижно и бесславно прерваться может. Съеденные пошестью… И не останется на этой земле потомков их, продолжателей жизни славных предков лесного племени, и даже следа, что были они когда-то.
   – Мне бы самой поглядеть на те язвицы… – прорвался сквозь его мысли требовательный голос Мары.
   – Зачем? – спросил он, не совсем понимая, о чем конкретно говорит старуха.
   – Когда погляжу, тогда и ответ дам. Сведешь меня завтра поутру к тому месту, где чужинца камнями укрыли, – сказала женщина, что отрезала.
   А у Чеслава и мысли не было противоречить.
   У Кудряша этим утром тоже было весьма важное дело.
   Лишь только народ в городище отошел ото сна и стал управляться по хозяйству, отправился кудрявый балагур к жилищу Кривой Леды, потому как был за ним должок – приносить старухе свежей водицы в хижину до самых холодов. А куда денешься? Обещание сам давал, за язык никто не тянул!
   Однако отправился Кудряш к Леде не только за тем, чтобы выполнить уговор. Между делом должен был он обмолвиться, что ездили они с Чеславом на хутор к Молчану, и поведать о том, как там было, но совсем скупо и с недомолвками, так, чтобы как можно жарче распалить интерес старухи к этой новости. А задумка та коварная пришла в светлую голову друга его Чеслава.
   Молодой охотник рассудил так: коль самому начать расспрашивать бабку о чужаках, так она – и гадать не надо! – что девка невинная, кочевряжиться начнет. Еще и прибыли какой себе затребует! А вот если старую лису собственное любопытство изгложет, тогда ради лакомых вестей и сама все, что знает, выболтает.
   И чутье не подвело юного затейника, да и говорун Кудряш, видать, тоже расстарался.
   Не успел Чеслав воротиться в селение от Мары, а наилюбопытнейшее из созданий в их лесном племени, Леда, уже кружила вокруг его дома – ждала. Но Чеслав решил подлить масла в огонь ожидания и прошел мимо, не взглянув на нее.
   Кривая Леда сперва мало что не заклякла от такого явного невнимания, а потом очень даже проворно, как для своих лет, забежав вперед, преградила дорогу парню клюкой.
   – Что ж ты, Чеславушка, в мою сторону и не взглянешь? – заговорила старуха удивленно, но так ласково, так медово.
   Чеслав же уставился на нее, словно впервые увидел.
   – Да ты чего это, бабка?! Не смеши Светлую Ладу да духов лесных! Ты уж давно не девка красная, чтоб на тебя парни засматривались.
   В глазах Чеслава заплясали лукавые огоньки. Рот бабки на его слова растянулся в удивленном возгласе.
   – Га-а?! Да я не про то, охальник! – вспыхнула старуха что маков цвет. – А уважение моим летам вниманием мог бы и выказать.
   – Ну так живи долго и здраво! – пожелал парень и, перешагнув через клюку, преграждавшую путь, собрался идти дальше.
   Но Леда и не думала отставать от него.
   – По городищу слух топчется, что вы с Кудряшом на хутор к Молчану наведывались… – заторопилась она, забегая вперед и заглядывая Чеславу в глаза.
   – Так то ж слух… – махнул тот рукой. – Перетопчется…
   – Да и Кудряш мне сказывал… – что репей, вцепилась в него Леда и заговорила тихо, секретно, будто их кто услышать мог, – сказывал, что были вы там…
   – А коль он сказывал, так с него и спрос, – ответил так же тихо Чеслав, таки намереваясь оторваться от нее, но вдруг резко хлопнул ладонями по коленям, так что бабка в испуге даже отскочила, и не на шутку возмутился: – Вот уж болтун и пустобрех этот Кудряш! Ничего в себе не удержит. Рот – что сито дырявое, а язык – что помело!
   Старуха начала было кивать да поддакивать, соглашаясь с гневными посылами Чеслава в адрес товарища, но тут же, сообразив, что это никак не способствует удовлетворению ее любопытства, нахраписто и возмущенно прервала его:
   – Так он же не сказывает все, как оно до конца было!
   В голосе Кривой Леды прозвучало столько отчаяния, что Чеслав едва сдержался, чтобы не прыснуть со смеху.
   А старуха между тем продолжала свою жалобную речь:
   – Только глазища свои таращит, словно чудище там какое-то повидал, да загадочно так языком цокает. Я уж пытала, пытала его, злыдня кудрявого, а он только скалится! – в сердцах повествовала Леда, а ее единственный зрячий глаз так и въедался, что червь древесный, в Чеслава.
   – Да ну? – не поверил в стойкость друга Чеслав, а после задал бабке резонный вопрос: – А с чего я тогда сказывать буду?
   Он мог бы поклясться, что в глазу Леды от такой жгучей обиды даже слеза сверкнула, но поскольку старушечье око тут же злобно прищурилось, то народившаяся было слезная капля куда-то мгновенно канула. Голос же ее вкрадчиво да въедливо вопросил:
   – А кто тебе, Чеславушка, про чужинцев да про то, что они к Молчану на хутор подались, сказывал, а? Ай не Леда ли?
   От досады она даже стукнула клюкой о землю.
   Чеслав посмотрел на бабку так, как посмотрел бы на самое непонятливое существо в городище, и, почесав грудь, словно ему лень было с ней о чем бы то ни было разговаривать, нехотя пояснил:
   – Да ты же только про то и сказала, что были, да про то, что к Молчану подались, а про то, что чужаки в городище делали, ничегошеньки не поведала.
   Старуха от столь явного коварства жадно хватанула слишком большой глоток воздуха, отчего даже поперхнулась, и, прокашлявшись, оглушительно взвизгнула:
   – Опять над старухой измываться вздумал, Чеславушка? Мало ты моей кровушки попил, как на привязи у дерева меня, что наживу для зверя, держал? Так теперь в другой способ извести меня порешил, лиходей безжалостный?! – кипела Кривая Леда. – Ну ничего: аукнется тебе еще такое пренебрежение! Отольются мои слезоньки кипяточком да за ворот тебе!
   Но Чеслав, уже привыкший к подобным стенаниям, лишь безучастно смотрел на негодующую женщину, а когда она на мгновение замолчала, чтобы перевести дух, спокойно и рассудительно сказал:
   – Не хочешь – не сказывай, бабка. Только и я про увиденное на дальнем хуторе не поведаю.
   Сказанное подействовало, что ушат холодной воды на тлеющие головешки. Леда, открыв было рот, тут же его захлопнула, только губы сердито надула.
   Чеслав же, не в силах скрыть улыбку мучителя, выжидательно уставился на нее.
   – Да чего там сказывать? – сдалась старуха. – Уж больно они странные какие-то были, эти пришлые. И не оттого только, что чужаки и пожаловали издалече.
   Рассказанное далее Кривой Ледой и в самом деле могло показаться необычным. Бабка еще раз высказала недоумение по поводу выбора чужаками избы для постоя – одной из самых неказистых в городище.
   – Уж как и Сбыслав, и Зимобор, и другие тоже, хозяева из хозяев, ни зазывали их к себе в хаты, как ни сулили попотчевать яствами лесными, чужаки головами кивали, в хаты заходили, благодарствовали, а ночлежничать шли к Горше. Уж чем он их пленил – и не знаю, – пожала плечами Леда и тут же стукнула себя кулаком по лбу, очевидно, вспомнив важную подробность. – Ой-ля! Зимобор даже с Горшей повздорил из-за того. «Это чем же ты лучше меня, что тебе почетность такая?» А тот ему: «А чем же я хуже, что гостей принять не могу?» Так и надрывали глотки друг на друга. Сказывают, едва до драки не дошло… Но сама не видела.
   – А что же в избе у Горши? – не дал передохнуть бабке Чеслав.
   – Ой, народ-то потянулся к его хижине, что пчелы по весне на первый цвет! – всплеснула руками Леда. – Даже из ближайших хуторов прибывали. А то! Шли на чужаков посмотреть, а еще больше послушать их россказни. Потому как много диковинного сказывали пришлые. Горша с Истой ходили, носы задрав, мало что тучи небесные не задевали. Ва-а-а-ажные!
   – А ты сама те россказни слышала?
   Но об этом Кривую Леду можно было и не спрашивать.
   – Ну а как же! – Она посмотрела на парня, как на полного дурня. – И про то, что в их краях большущие городища с тьмой люда да с избами, что гора. И про то, каким укладом живут помеж собой. И про дали водные да бескрайние, каких мы сроду не видывали. И про народы, что по пути к нам обитают. Ой, да про что только не сказывали! Порой и понять-то трудно, не видавши… – Леда осеклась и, воровато оглядевшись по сторонам, нет ли чьих ушей посторонних, и для пущей надежности понизив голос, сообщила: – Однако есть у меня подозрения, что они Горше и Молчану… А Горша с Молчаном всегда приятельствовали… Так вот, чует мое сердце, что чужаки им еще про что-то ведали. – Тут старуха даже наклонилась ближе к юноше. – Интересное! А может, и тайное! Уж не знаю про что, а не всем они про то сказывали.
   Вот по поводу этой новости у Чеслава почему-то возникли сомнения, так как он знал, что Леде могло показаться тайным все, куда ей не удалось сунуть свой любопытный нос.
   – И неужто ты, Леда, да и не прознала, про что сказывали? – с недоверием и скрытым подвохом спросил Чеслав.
   – Ой горько от того! Так уж горько! А не прознала… Да и как прознать, коль они в избе таились? – сокрушенно вздохнула бабка. А видя явное недоверие на лице парня, немного поколебавшись, таки созналась: – Я даже как-то прокралась к хижине ихней и прислонилась к стенушке. Дай, думаю, постою… послушаю! Авось донесется чего интересного… Авось нового чего познаю… Так эта хворь внезапная – Иста… – Тут бабка запнулась и, поубавив возмущение, поправилась: – Пусть ей покойно будет в селении предков, чего уж там… – И опять вернулась к пересказу минувших событий: – Ага! Так вот, выползла из избы Иста и прозрела мое присутствие. И так напустилась на меня сердечную, такими словами называла… – закатила глаз Леда.
   Чеслав живо представил взбучку, заданную Истой любопытной соплеменнице. Уж чего-чего, а постоять за себя мать Кудряша могла не хуже самой Кривой Леды и в перепалках толк знала.
   – И отчего бы это им так таиться?
   Заметно терзаясь тем, что не знает ответа на этот вопрос, Леда даже ударила рукой об руку.
   От избы, от которой они стояли неподалеку, донесся шум, заставивший Кривую Леду отвлечься. На пороге, вытирая руки рушником, появилась Болеслава и позвала:
   – Чеслав, иди в хату. Варево стынет. С зори ведь не евши.
   – Ну, Леда, бывай! – бросил парень женщине, словно только шел мимо, а не стоял с ней и не вел долгую беседу.
   Глядя, как он удаляется, старуха едва не выронила свою палку. И было отчего! Выспросив про чужаков, он так и не поведал ей о том, что было на хуторе. А ведь обещал!
   В Леде взыграло неудовлетворенное любопытство.
   – А как же про хутор-то Молчана?! – во все горло крикнула она ему вслед. – Ты же обещался!
   Чеслав на ходу развернулся и, махнув рукой, ответил:
   – Завтра Кудряш воду поутру тебе снесет, все и обскажет, как было. Я скажу ему… – И бросился бежать к избе.
   – Ай, злыдень! – неслось ему вдогонку. – Да чтоб вас, пустобрехов, упыри пожрали! Обижать сиротинушку…
   Но Чеславу было уже не до нее.

   Камень за камнем перетаскивая тяжелые и отбрасывая более мелкие в сторону, трудился Чеслав. Старая Мара, сидя рядом на трухлявом пне, терпеливо ждала, поглядывая, как молодой муж разбирает каменное погребение. До этого она уже успела обойти округу в поисках трав, которые могли бы пригодиться в ее знахарском деле. Найдя зелье, что могло стать снадобьем, она где цвет рвала, где листья, а где и коренья выкапывала. После она прилежно и бережно сложила все собранное в суму и теперь дожидалась, когда же ее спутник закончит работу.
   Нынешним ранним утром они – Чеслав надеялся, что никем не замеченные, – встретились в условленном месте и отправились в путь. Он взял с собой Ветра, а потому основную часть дороги Мара проследовала верхом, и это ускорило их продвижение к месту, где Чеслав с Кудряшом схоронили под камнями мертвого чужака.
   Камень за камнем… Камень за камнем… Усиливающийся запах, исходящий от мертвого тела, говорил о том, что юноша приближается к конечной цели. Чеслав откинул еще один камень, и еще, и перед ним открылось лицо мертвеца, а смрадный дух ударил с двойной силой. Зажав нос рукой, он отошел в сторону.
   Поднявшись с пня, знахарка подошла к разобранному погребению и присела на камни, без малейшего отвращения, внимательно всматриваясь в лицо почившего. Долго смотрела она на то, что когда-то было человеком. После нашла небольшую палочку и продолжила осмотр с ее помощью.
   Чеслав стоял в стороне, повернувшись в сторону солнца, мысленно прося Великих отвести от его племени смертельную напасть и обещая им за то большие дары и жертвы. Ведь его соплеменники были не самыми нерадивыми среди лесных жителей, всегда чтили и боялись богов, покорялись их воле, чтобы вот так, в одночасье, сгинуть всем родам и люду, от мала до велика. Он так искренне и долго просил защиты у их покровителей, что и не заметил, как старая Мара оказалась возле него.
   – Сдается мне, что язвы те… – тихо сказала она.
   Чеслав вздрогнул и замер, ожидая, что же услышит далее. Знахарка не совсем уверенно, словно все еще продолжая раздумывать, продолжила:
   – И не пошесть вовсе…
   – Не пошесть?
   Чеслав ощутил, как тяжесть, навалившаяся на него кучей камней, которую только что пришлось перекидать, открывая схороненного, сошла, и он почувствовал такую легкость в груди, плечах, во всем теле, в ногах, что готов был бежать, приплясывая, по лесу долго-долго… Пока сами Великие не сказали бы: «Довольно!»
   Но вместо этого юноша, приложив руки к сердцу, поклонился в сторону солнца, Даждьбога-батюшки, закрыл глаза и возблагодарил за избавление Великих.
   – А что же тогда это за напасть, что смерть сеет? – спросил он Мару, как только закончил возблагодарение.
   Старуха ответила не сразу. Какое-то время она стояла, глядя вдаль, беззвучно шевеля губами, скорее всего, разговаривая сама с собой. А может, и не с собой вовсе?
   Наконец ведунья подала голос:
   – Думаю, потрава то… Яд гадюшный или травы какой смертельной соки… А скорее, того и того намешано. Нет, на пошесть не схоже, – покачала она головой.
   «Но тогда кто-то же должен…»
   Еще не успела народиться мысль в его голове, а Мара уже произнесла:
   – И кто-то должен был ту потраву свершить!
   – Кто? – выдохнул Чеслав и воззрился на знахарку, ожидая от нее немедленного ответа.
   Мара же, бросив на него снисходительный взгляд, вызванный, скорее всего, такой молодецкой горячностью, покачала головой:
   – Сейчас про то лишь Великие ведают, да тот, кто свершил лиходейство.
   Она сказала свое слово, и больше им нечего было делать у этого места, отмеченного каменным погребением. Незачем более тревожить покой усопшего. Прах его теперь принадлежит земле-матушке Макоше, а дух, Чеслав надеялся, успокоится в селении его чужинских предков и будет утешен их богами.
   Юноша снова заложил останки пришлого камнями, после чего они с Марой тронулись в обратный путь к городищу. Он – пеши, а женщина – верхом на Ветре.
   Двигались молча.
   Чеслав не знал, о чем думает старая знахарка, покачиваясь в такт движению коня и не замечая раскидистые ветки, что задевали ее лицо и голову. Но мог предположить, что мудрую старуху одолевают те же беспокойные мысли, что и его. А он думал…
   Он думал…
   С одной стороны, слова Мары, что убила люд не пошесть, а потому и нет угрозы всему городищу, были хорошей вестью, а с другой – выходило, что и семью Кудряша, и чужака кто-то подло отравил. Кто? Зачем? Но сгинула и вся семья Молчана… И это случилось после того, как к ним отправились чужинцы. Сгинула по неосторожности или по чьему-то злому умыслу? И если кто зло такое в округе творит, то чужак это или свой?
   «Мои-то в пепел сгорели, а Молчаново семейство нет…» – отчего-то всплыли в памяти слова Кудряша, сказанные на пожарище хутора. А он тогда, кажется, еще ответил, что это оттого, что его родичей сожгли с домом, как на погребальном кострище…
   Чеслав внезапно остановился, и это вывело из задумчивого оцепенения едущую следом за ним Мару.
   – Чего закляк, парень? Примерещилось чего? Аль из темного омута раздумий своих со здравой мыслью вынырнул? – подала голос ведунья.
   – Вынырнул… – ответил, не глядя на нее, Чеслав, додумывая пришедшее в голову.
   – И то дело. А то идешь и не разбираешь, куда ступить. Грезишь все…
   – Думаю, Мара, далее к городищу тебе придется одной добираться, – поднял он глаза на знахарку.
   – Умно, – усмехнулась старуха.
   – Да тут уж не так и далече, – не обращая внимания на насмешку, серьезно сказал молодой охотник. – А мне поспеть кой-куда надо. Проверить догадку одну.
   – Ну, если надо, так и ссаживай меня, – протянула руки Мара. А когда он снял ее с коня, без обиды добавила: – Да будто мне внове ногами лес мерить!
   Мара, как никто другой, почти всегда понимала Чеслава с полуслова, а если и не понимала, то чувствовала его. Возможно, чувствовала оттого, что именно старая знахарка способствовала появлению его на свет и знала, что его рождение стоило матери жизни. Мара собственноручно вырезала его из материнского чрева, когда та, измученная тяжелыми родами, уже готова была отойти в селение предков, забрав с собой и неродившееся дитя. А Мара помогла ему увидеть этот свет.
   Вскочив на коня и кивнув Маре на прощание, Чеслав повернул в сторону, откуда они пришли.
   – Да хранят тебя духи лесные! – прошептала ему вслед ведунья.
   Где верхом, а где и пеши, давая продых коню, заночевав по дороге в тихой низине, добрался он поутру к сожженному хутору Молчана. Именно сюда вернули Чеслава размышления и пришедшая на ум догадка, которую он и хотел теперь проверить.
   Сойдя с коня, хлопнув его по крупу и отпуская пастись, Чеслав направился в сторону пожарища. Однако, подойдя к месту, где когда-то стояла изба, а теперь чернели обгоревшие бревна да головешки, он обошел черный остов стороной и проследовал к ручью, что протекал чуть поодаль от сгоревшего жилища.
   Свою избу Молчан построил так, что она располагалась к водному бегунку глухой стеной. И неспроста. Почти у самого ручья шел небольшой обрыв, поросший от постоянного соседства с близкой водой густой травой. И там, скрытый зеленым пологом, должен был быть лаз, ведущий из избы. Именно о нем и вспомнил Чеслав.
   Хуторяне, живущие обособленно от соплеменников, должны были охранять волю и мир свой гораздо глазастее других. В любой момент на их незащищенное жилище и семью могли напасть лихие люди, особенно пришлые. И ожидать спасения им в таком случае не приходилось. Поэтому многие из хуторских, строя свои жилища, рыли потайные лазы, выходом расположенные чуть поодаль от срубов, чтобы в случае опасности домочадцы могли выбраться через них из хаты и скрытно уйти в лесную чащу.
   Был такой лаз и у жилища Молчана. Чеслав прознал про него давно, еще когда в раннем отрочестве во время охоты заглядывал как-то с отцом к гостеприимному хозяину и его семейству в гости. Еще тогда, играя с хозяйской детворой в схованки, они с чуть младшим от него по годам первенцем Молчана проникли в тот лаз, где и схоронились от остальных мальцов. Но было то давно, а потому и не сразу вспомнил о нем Чеслав.
   Сделав еще несколько шагов, юноша подошел к месту, где земля обрывом уходила в низину ручья и где, он знал, заложенный поленьями, укрытый травой и мхом, должен был быть выход из тайного лаза. Ступив вниз, Чеслав оказался у него.
   Ступил – и замер, уставившись на несколько больших камней, грудой лежащих среди зеленой травы. Ему не надо было гадать, что именно там и располагался выход из лаза. И он был заложен каменным запором!
   Вот и подтвердилась мучившая Чеслава страшная догадка, которую он приехал сюда проверить. О потайных лазах в избах не могли знать люди пришлые. А потому заложить скрытый выход мог только человек, знающий о секретных ходах лесовиков, а значит, свой. Соплеменник!
   И теперь понятно стало ему, что семейство Молчана сгорело, скорее всего, заживо, потому как выход из лаза, по которому они могли уйти, был заложен камнями, а вход в избу, теперь Чеслав был уверен, подперт бревном, что валялось неподалеку полуобгоревшим. Сгорели заживо… А иначе зачем было закладывать выходы? И если бы тот, кто поджег избу, хотел, чтобы она стала погребальным кострищем для усопших, то он позаботился бы о том, чтобы обложить ее сухостоем, чтобы жар был сильнее и тела стали прахом. А тела Молчановой семьи не стали прахом. Видать, торопился людоед!
   Обо всем этом Чеслав думал, возвращаясь домой, в городище.
   «Потравленное семейство Кудряша, в котором гостили чужаки… Найденный в лесу один из чужаков, тоже потравленный… Сожженная семья Молчана, к которому чужинцы собирались в гости…»
   Все дорожки от тех несчастий складывались в одну пожженную огнем тропу, по которой лихими шагами прошлась смерть. И все было как-то спутано-связано между собой, в этом у Чеслава сомнений не было. Но как именно переплетено и почему, Чеслав не знал. Не знал молодой охотник и где конец нити от того клубка, за которую следовало потянуть, чтобы распутать его. А распутать придется: ради Кудряша, ради спокойствия племени. Потому как если гибель соплеменников – не воля богов, а чей-то кровавый умысел, то смерть их требует отмщения. Да и погибель чужаков позором ляжет на их селение, ведь большим злом считалось обидеть гостя, а тем более лишить его жизни незаслуженно. И род, и городище, куда препроводили дружественных пришлых, несли за них ответ перед передавшим их племенем. А за погибель их подлую – тем более.
   «И кому ж такому лютому понадобилось столько смертей сотворить, не жалея ни старого, ни малого? Зачем? И куда исчез второй чужак? Может, просто не нашли его мертвого, лесное зверье сглодало плоть да кости растащило?»
   Да, мудрый и могучий лес надежно умел хранить тайны. И выведать их у вечного – ой какой непростой труд! Чеслав знал это хорошо.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →