Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Плавные композиции, типа "Колыбельной" Брамса заставляют акул впадать в транс.

Еще   [X]

 0 

От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение (Даниленко Валерий)

Наука – величайшее достояние человеческой культуры. Долгие тысячелетия люди жили во тьме ложных представлений о мире. Своим движением к свету истинных представлений о нём они обязаны в первую очередь науке. Когда она возникла? Каковы источники её развития? Как выглядит современная научная картина мира? В предлагаемой книге автор пытается ответить на эти вопросы и множество других, опираясь на философию универсальной эволюции и освещая путь к созданию синтетической теории научной эволюции.

Написанная в научно-популярной форме, эта книга будет интересна для самого широкого круга читателей. Особенно полезной она будет для аспирантов, готовящихся к экзамену по философии науки.

Год издания: 2015

Цена: 449 руб.



С книгой «От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение» также читают:

Предпросмотр книги «От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение»

От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение

   Наука – величайшее достояние человеческой культуры. Долгие тысячелетия люди жили во тьме ложных представлений о мире. Своим движением к свету истинных представлений о нём они обязаны в первую очередь науке. Когда она возникла? Каковы источники её развития? Как выглядит современная научная картина мира? В предлагаемой книге автор пытается ответить на эти вопросы и множество других, опираясь на философию универсальной эволюции и освещая путь к созданию синтетической теории научной эволюции.
   Написанная в научно-популярной форме, эта книга будет интересна для самого широкого круга читателей. Особенно полезной она будет для аспирантов, готовящихся к экзамену по философии науки.


Валерий Петрович Даниленко От тьмы – к свету. Введение в эволюционное науковедение

   Наука – это неустанная многовековая работа мысли свести вместе посредством системы все познаваемые явления нашего мира.
А. Эйнштейн

Введение


   Эволюционное науковедение – наука об эволюции науки, но что такое наука? Особая область духовной культуры, представители которой направляют свои усилия на построение наиболее адекватной картины мира, а также на её эффективное использование на практике для изменения мира к лучшему.
   Наука – важнейшая сфера духовной культуры. Она входит в неё наряду с религией, искусством, нравственностью, политикой и языком. Каждая из этих сфер культуры – предмет соответственной культурологической дисциплины – религиоведения, науковедения, искусствоведения, этики, политологии и лингвистики. Науковедение, таким образом, – наука культурологическая. Она входит в науку о культуре – культурологию, поскольку его предмет – наука – один из продуктов культуры.
   Каждая сфера духовной культуры – религия, наука, искусство, нравственность, политика и язык – создают особые картины мира (см. подр.: Даниленко В. П. Эволюция в духовной культуре: свет Прометея (в соавторстве с Л. В. Даниленко). М.: 2012. – 640 с.). Но научная картина мира моделирует мир в наиболее адекватной форме. Она в большей мере, чем другие картины мира, приближается к истине.
   Над научной картиной мира возвышается философская. Последняя входит в первую как общее в отдельное. Если научная картина мира вмещает в себя в идеале все знания, накопленные в частных науках в то или иное время, то философская картина мира создаёт синтетическую и обобщённую научную картину мира.
   Древние греки, как известно, под философией имели в виду любовь к мудрости. В неё попадали по существу все науки. Между тем процесс отделения частных наук от «философии» наметился уже в античности.
   Аристотель сузил значение слова ооф[а (мудрость). Он стал понимать под ним «первую философию» (т. е. философию как таковую), которую он стал отличать, в частности, от учения о природе. Он писал: «Если нет какой-либо другой сущности, кроме созданных природой, то первым учением было бы учение о природе. Но если есть некоторая неподвижная сущность, то она первее и учение о ней составляет первую философию, притом оно общее знание в том смысле, что оно первое. Именно первой философии надлежит исследовать сущее как сущее – что оно такое и каково всё присущее ему как сущему» (Аристотель. Сочинения в четырёх томах. Т. 1. М., 1976. С. 182).
   В другом месте Аристотель так писал о «первой философии»: «Есть некоторая наука, исследующая сущее как таковое, а также то, что ему присуще само по себе. Эта наука не тождественна ни одной из так называемых частных наук, ибо ни одна из других наук не исследует общую природу сущего как такового, а все они, отделяя себе какую-то часть его, исследуют то, что присуще этой части, как, например, науки математические» (там же. С. 119).
   Аристотель, как видим, определял философию как науку «о сущем как сущем» или «о сущем как таковом», т. е. как науку о любом сущем, о сущем вообще. Сущее – это всё существующее, весь мир, но взятый со стороны всеобщего. Философия при таком понимании её назначения становится тем, чем она и должна быть, – наукой наук, поскольку сущее вообще имеется в любом конкретном сущем, изучаемом в частных науках, – в частности, в естествознании, поскольку сущее как сущее в его предмете входит в тот или иной продукт природы.
   Издательская перестановка, о которой идёт речь, в какой-то мере принизила роль философии. Между тем сам Аристотель так писал о «первой философии»: «Это безраздельно господствующая и руководящая наука, наука, которой все другие, как рабыни, не вправе сказать и слова против» (Аристотель. Метафизика. М. -Л., 1934. С. 45).
   Понимание философии как общей, синтетической науки, как науки наук идёт от Аристотеля, однако в более ясной форме это понимание было выражено Иоганном Гердером в XVIII в. и Гербертом Спенсером в XIX.
   Процесс отпочкования частных наук от «философии», которая во многом продолжала сохранять широкое, доаристотелевское понимание её назначения, в западной Европе начался в XVII в. Но этот процесс до сих пор не завершён.
   К началу ХХ в. из-под крыла «философии» с трудом вырвались физика, биология и психология. Со временем их перестали воспринимать как философские дисциплины, однако их «философский» протекторат продолжал напоминать о себе ещё очень долго: книга И. Ньютона по механике названа «Математические начала натуральной философии» (1687), книга К. Линнея по ботанике – «Философия ботаники» (1751), книга Ж.-Б. Ламарка по зоологии – «Философия зоологии» (1809) и т. д.
   Во второй половине ХХ в. от «философии» стала отделяться культурология, но и до сих пор некоторые её дисциплины продолжают находиться по преимуществу в ведении философии. Это касается главным образом религиоведения, науковедения и этики.
   Назначение подлинной философии – построение синтетической обобщённой картины мира на основе всех частных наук – физики, биологии, психологии и культурологии.
   Если философская наука во всей глубине не усвоит своей синтетической роли по отношению к частным наукам, она окажется в положении шекспировского короля Лира. На эту опасность указывал ещё В. Виндельбанд. Он писал: «Философия подобна королю Лиру, который роздал своим детям всё своё имущество и которого вслед за тем, как нищего, выбросили на улицу» (Виндельбанд В. Прелюдии. Философские статьи и речи. СПб., 1904. С. 16).
   Науковедение всё больше и больше воспринимают как более или менее самостоятельную науку. Во многом это произошло потому, что в ХХ в. она превратилась в целый комплекс дисциплин, которые уже не вмещаются в философию. Она выработала свою достаточно разветвлённую дисциплинарную структуру. Но главное не в этом, а в том, что наука – один из продуктов культуры. Следовательно, науковедение – культурологическая наука.
   К сожалению, в современном науковедении царит дисциплинарный хаос. Так, в книге «Основы философии науки», авторами которой стали В. П. Кохановский, Т. Г. Лешкевич, Т. П. Митяш и Т. Б. Фатхи (Ростов-на-Дону, 2006), науковедение противопоставляется философии науки. Если последняя расценивается как наука, которая «имеет статус исторического социокультурного знания» (указ. соч. С. 9), то науковедение, «как правило, мало проблемно и тяготеет исключительно к описательному характеру» (там же. С. 9–10). Отдельно от философии науки и науковедения в этой книге фигурируют социология науки, наукометрия и др. науки, которые гуляют сами по себе – без какой-либо объединяющей их системы.
   Дисциплинарный хаос характерен и для таких работ, как «Философия науки» Мела Томпсона (М., 2003), «Философия науки» Л. А. Микешиной (М., 2005), «Философия науки» под ред. С. А. Лебедева (М., 2007), «Философия науки» под ред. А. И. Липкина (М., 2007), «Философия и методология науки» под ред. А. И. Зеленкова (Минск, 2007), «История и философии науки» В. П. Огородникова (СПб., 2011), «Философия науки. Общие проблемы» С. А. Лебедева (М., 2012), «Философия и методология науки» О. В. Поспеловой, Е. А. Янковской (Архангельск, 2012) и др.
   Я попытаюсь здесь вкратце изложить свой взгляд на дисциплинарно-методологическую структуру современного науковедения – в широком смысле этого термина, объединяющем весь комплекс дисциплин, входящих в науку о науке.
   В самом общем виде дисциплинарно-методологическую структуру науковедения можно изобразить с помощью такой таблицы:


   Науковедение делится на онтологию и гноселогию (методологию). Первая из этих дисциплин изучает бытие науки, а вторая – способы (методы) её изучения. Как науковедческая онтология, так и науковедческая гносеология (методология) имеют свою историографию.
   Науковедческая онтология включает в себя два раздела – внутренний и внешний. Внутреннее науковедение исследует науку как таковую, а внешнее – в связи с другими объектами. В первом преобладает внутридисциплинарный подход, во втором – междисциплинарный.
   Внешнее науковедение состоит из трёх дисциплин – философии науки, психологического науковедения и культурологического науковедения. В психологическом науковедении исследуются психические механизмы научного творчества, а в культурологическом науковедении – отношения между наукой и другими продуктами культуры – религией, искусством, нравственностью, политикой, языком, техникой и т. д., а в конечном счёте – между наукой (как частью культуры) и культурой (как целым).
   Если в двух последних внешненауковедческих дисциплинах науку ставят в один ряд с объектами одного рода – психологическими или культурологическими, то в философии науки она рассматривается на фоне мира в целом.
   Все три внешненауковедческие дисциплины – науки междисциплинарные. С одной стороны, они входят в науковедение, а с другой, в психологию, культурологию или философию.
   Междисциплинарной является и философия науки. Она входит одновременно в науковедение и философию, поскольку рассматривает науку на фоне мира в целом. Она амбивалентна. Отсюда не следует, что у неё нет единства и своей специфики.
   А. П. Огурцов писал: «Философия науки по своей сути и по своим функциям амбивалентна. Она тематизирует научное знание, оставаясь философией, т. е. не сводясь просто к обобщению и пересказу фундаментальных научных достижений. Она имеет свои цели и свои методы работы с научным знанием. Вместе с тем она вляяется философией науки, т. е. рефлексивным анализом структуры и развития научного знания, его принципов и методов, его ценностей и их взаимосвязей с ценностями культуры» (Огурцов А. П. Философия науки: двадцатый век. Концепции и проблемы. В 3 частях. Ч. 1. М., 2011. С. 6).
   В качестве основных в предлагаемой книге выступают универсально-эволюционный, историографический и диахронический методы исследования. Это позволило поделить подходы, использующиеся в науковедении, на универсальноэ-волюционные (1-я глава) и частно-эволюционные (2-я глава), а также проследить в общем виде эволюцию в европейской науке (3-я глава). Однако у этой эволюции есть её оборотная сторона – инволюция в науке (4-я глава). Заключительная глава посвящена размышлениям автора об онтологических и гносеологических основаниях научной картины мира.
   Вот какое определение даёт синхроническому аспекту философии науки В. С. Стёпин: «Новое знание является результатом внутридисциплинарных и междисциплинарных взаимодействий. Философия науки изучает их общие характеристики.
   Она ставит своей целью выявить особенности научного познания, его структуру, проанализировать познавательные процедуры и методы, обеспечивающие порождение нового знания» (Стёпин В. С. История и философия науки. М., 2011. С. 6).
   В приведённом определении синхронического аспекта философии науки выведена только его структурная сторона, а его функциональная сторона осталась за бортом. Между тем эта сторона – важнейший раздел философии науки. У науки четыре основных функции – гоминизационная (очеловечивающая), когнитивная (познавательная), прагматичекая (преобразования мира) и коммуникативная (общения).
   Вот какое определение В. С. Стёпин даёт диахроническому аспекту философии науки: «Рассматривая науку как деятельность, направленную на производство нового знания, важно принять во внимание историческую изменчивость самой научной деятельности. Философия науки, анализируя закономерности развития научного знания, обязана учитывать историзм науки. В процессе её развития не только происходит накопление нового знания, но и перестраиваются ранее сложившиеся представления о мире» (там же).
   В моей книге речь идёт главным образом о диахроническом аспекте науковедения вообще и философии науки в частности. Этот аспект составляет собственно эволюционную сторону науковедения. Она и составляет эволюционное науковедение.
   Особо следует подчеркнуть, что философия науки в целом принадлежит сразу двум наукам – философии и науковедению. Вот почему она имеет междисциплинарный статус. В том, что науковедение – наука, никто не сомневается. Сложнее обстоит дело с философией. Её из науки сплошь и рядом исключают. Почему это произошло?
   Основную лепту в исключение философии из науки в ХХ в. внесли неопозитивисты, вдохновителем которых был Людвиг Витгенштейн (1889–1951). Он утверждал: «Философия не является одной из наук» (Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I. М., 1994. С. 24).
   По пути исключения философии из науки пошли члены Венского кружка. Их главой стал Мориц Шлик (1882–1936). Мысль Л. Витгенштейна, что философия «не является одной из наук» стала для главы Венского кружка путеводной.
   Вслед за Л. Витгенштейном М. Шлик лишал философию научного статуса. Он писал: «Философия не является системой утверждений; это не наука» (Аналитическая философия / Сост. А. Ф. Грязнов. М., 1993. С. 30).
   Автор этих слов умер не своею смертью: его убил его аспирант. За что? За то, что его научный руководитель дискредитировал философию как науку. Но этот аспирант не смог убить саму идею о том, что философия – не наука. Эта идея теперь расцвела пышным цветом.
   В наше время чрезвычайно актуально звучат такие слова П. В. Копнина: «Изоляция философии от науки в качестве своей оборотной стороны имеет изгнание философии из науки… Преодоление метафизического противопоставления философии и науки предполагает изменение не только характера самой философии, но и понимания самой науки, её сущности и места в системе общественного сознания, преодоление позитивистского подхода к её содержанию. Научный взгляд на мир предполагает философский, мировоззренческий подход к нему, который входит во внутреннюю ткань науки, а не является чужеродным телом для неё» (Копнин П. В. Диалектика, логика, наука. М., 1973. С. 79–80).
   В 2001 г. на второй родине Л. Витгенштейна появилась книга Мела Томпсона «Philosophy of Science». Идею о ненаучном статусе философии её автор преподносит как общепринятую. Всю историю западной философии он описывает, исходя из этой руководящей идеи.
   Ничтоже сумняшеся М. Томпсон пишет: «Философия описывает реальность и способна признавать ненаучные истины, касающие того, что такое бытие» (Томпсон М. Философия науки. М., 2003. С. 13).
   Есть оказывается истины научные и. ненаучные! Ненаучные – это те, которые способна признавать философия. Наука не способна, а философия – пожалуйста! Но это ещё не всё. Дальше у М. Томпсона идёт новый перл: «Эти истины (ненаучные. – В. Д.) хотя и не зависят от науки, но столь же верны» (там же).
   Вышло вот что: философия открывает ненаучные истины, которые, хоть они и ненаучные, тем не менее, верны.
   До какой же степени может запутаться человек, исключающий философию из науки! Иначе и быть не может, если слово наука употреблять только по отношению к частным наукам – физике (её предмет – физическая природа), биологии (её предмет – живая природа), психологии (её предмет – психика) и культурологии (её предмет – культура). В этом случае ничего не остаётся, как оставлять философию за бортом науки.
   Л. Витгенштейн умер в 1951 г., а книга М. Томпсона вышла ровно через 50 лет. Выходит, Л. Витгеншнейн и иже с ним сделали своё дело! Его дело перекочевало и к нам, хотя у нас были и свои учёные, отделяющие философию от науки, – В. И. Вернадский, например.
   Возьмём, например, книгу «Основы философии науки» В. П. Кохановского, Т. Г. Лешкевич, Т. П. Митяш и Т. Б. Фатхи (Ростов-на-Дону, 2006), где на нескольких страницах в первой главе доктором философских не-наук доказывается, что философия – не наука. Философия не принадлежит также искусству и религии.
   На 41-й странице этой книги читаем: «Философия – не наука… Философия – не искусство. Философия – не религия.». А что же она такое? Если философия – не наука, то какой с неё спрос? Если философия – не наука, то чем же тогда занимаются её представители в научных организациях? Как они туда попали?
   Е. С. Кузьмин указывал: «Философия как наука начала формироваться в глубокой древности. Однако и поныне философия, “которая есть”, всё ещё не та, “которая быть должна”. Философия всё ещё вынуждена доказывать своё право называться наукой. До сих пор идут нескончаемые споры о предмете и задачах философии, о её месте и роли в системе наук, в общественном сознании и общественной жизни людей – в отношениях человека к действительности. Философия, по определению
   Н. З. Чавчавадзе, должна выполнять организующую роль – давать направление жизни индивидуальной и целой культуры. Выполняя такую роль, философия обязана быть основой человеческой деятельности, руководящей силой в жизни личной и общественной» (Кузьмин Е. С. Система «Человек и мир». Иркутск, 2010. С. 37).
   А на следующей странице автор этих слов уточняет своё понимание назначения философии. Оно, с его точки зрения, состоит в «выработке научной картины мира – цельной и стройной системы воззрений на мир и место в нём человека, системы, адекватно отвечающей логике вещей» (там же. С. 38).
   Направлять философию на выработку научной картины мира – значит исходить из синтетического понимания её назначения. Оно позволяет ей сохранить свою дисциплинарную специфику и не оказаться за бортом науки, из которой её сейчас особенно охотно выпихивают. П. В. Копнин писал: «Философия сохранила свой предмет и метод, своё особое отношение к миру и постигающему его знанию. Философия не просто суммирует его результаты, являясь всеобъемлющей наукой наук, а вырабатывает всеобщий метод движения знания к объективной истине» (Копнин П. В. Диалектика, логика, наука. М., 1973. С. 80).
   Синтетическое понимание роли философии по отношению к частным наукам идёт от И. Гердера и Г. Спенсера. Оба они в своих великих трудах ясно показали, в чём состоит назначение философии, – в том, чтобы синтезировать и обобщать достижения частных наук. Вот почему она – наука наук, т. е. общая наука, возвышающаяся над частными науками.

1. Универсально-эволюционные подходы к решению проблемы научной эволюции в философии

   Обобщение знаний, накопленных в частных науках, призвана проводить философия. Это делает философия универсальной эволюции или универсальный эволюционизм. В античности его самыми яркими представителями стали Демокрит, Эпикур и Лукреций (см. подр.: Даниленко В. П. Универсальный эволюционизм – путь к человечности. СПб.: Алетейя, 2013). Но краегольные камни современного этапа в развитии универсального эволюционизма заложили Иоганн Гердер и Герберт Спенсер.
   И. Гердер и Г. Спенсер заложили краегольные камни не только современного этапа в развитии универсального эволюционизма, но и современного эволюционного науковедения. Многие научные факты, которыми они оперировали в своих работах, естественно, устарели, но не устарела универсально-эволюционная методология, исходя из которой они по-прежнему учат нас видеть в научной эволюции в конечном счёте продолжение универсальной эволюции. Идеи, высказанные ими много лет тому назад, до сих пор освоены современной наукой лишь в незначительной степени.
   В своих трудах И. Гердер и Г. Спенсер блестяще продемонстрировали коэволюционные отношения между всеми продуктами культуры вообще и между наукой и другими продуктами культуры в частности. Подобный взгляд на научную эволюцию был характерен также для В. И. Вернадского и Г. Фоллмера.

1. 1. Иоганн Гердер

Иоганн Гердер
   Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) родился, как он сам говорил, «в крайне скромной, но не совершенно бедной среде» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб., 2011. С. 68). Его отец был служителем лютеранской церкви в Морунгене. Служителем церкви по окончании богословского факультета Кёнигсбергского университета пришлось быть и его сыну – в Риге (1764–1769), Бюкебурге (1771–1776) и Веймаре (1776–1803).
   Наставником И. Гердера в университете стал Иммануил Кант (1724–1804). Ему в первую очередь он был обязан любовью к философии. Лекции И. Канта молодой И. Гердер слушал с поэтическим упоением. Некоторые из них он облекал в стихотворную форму. В книге «Письма для поощрения гуманности» (1793–1797) И. Гердер вспоминал: «История человечества и различных народов, естественная история, изучение природы, математика и собственный опыт – вот те источники, из которых он черпал воодушевление для своих лекций и для своей беседы; он не оставлял равнодушным ни к чему, что было достойно изучения… Этот человек, имя которого я произношу с глубочайшей признательностью и с высоким уважением, был Иммануил Кант» (там же. Т. 1. С. 99–100).
   Увы, отношение И. Гердера к И. Канту резко ухудшилось после того, как последний анонимно написал, по выражению первого, «крайне неверную, пошлую и злобную рецензию» на первую часть «Идей к философии истории человечества» (17841791) (там же. Т. 2. С. 278). Престарелый рецензент не сумел разглядеть в ней начало великого труда его бывшего ученика. С этого времени между ними устанавливаются враждебные отношения. Рудольф Гайм в подробном освещении этих отношений выступил на стороне И. Канта. Как и его подзащитный, он тоже не сумел увидеть главного отличия между И. Кантом и И. Гердером. Это отличие состоит в разном понимании сущности философии.
   Если И. Кант видел в философии науку об «априорном познании» (Кант И. Сочинения в шести томах. Т. 4. Ч. 1. М., 1965. С. 95), то И. Гердер ещё до Г. Спенсера увидел назначение философии в обобщении знаний, полученных всеми частными («опытными») науками. Философия должна состоять, по мнению И. Гердера, «из результатов всех опытных наук» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб., 2011. С. 102). Г. Спенсер назовёт такое назначение философии синтетическим.
   Философия И. Канта, вне всякого сомнения, обладает широкой синтетичностью, однако И. Гердера не устраивала её умозрительность. Вот почему в книге «Рассудок и опыт. Метакритика к критике чистого разума» (1799) он называет автора «Критики чистого разума» творцом «царства бесконечных умственных химер, слепого созерцания, фантастических вымыслов, пустых книжных слов, так называемых трансцедентальных идей и спекуляций» (Гердер И. Трактат о происхождении языка. М., 2007. С. LIV).
   В основе главного труда И. Гердера – «Идеи к философии истории человечества» – лежит подлинно синтетическое понимание сущности философии. Достижения науки XVIII века в ней обобщены в единую – универсально-эволюционную – картину мира. Этот труд – вершина, к которой универсальный эволюционизм пришёл во второй половине XVIII в. Если Ж. де Ламетри в первой половине XVIII в. возродил универсальный эволюционизм, то И. Гердер во второй его половине поднял его на небывалую высоту.
   Замысел «Идей…» возник у И. Гердера ещё в молодости. В «Дневнике моего путешествия» (1769) он оформил его в весьма хаотической форме: «Какое это будет великое сочинение, в котором будет идти речь о человеческом роде! О человеческом уме! О возделывании земли! О всех странах! Временах! Народах! Силах! Смешениях! Личностях! Об азиатской религии, хронологии, полиции, философии! Об искусствах, философии и полиции у египтян! Об арифметике, языке и роскоши финикиян! О всём, что касается греков! О всём, что касается римлян! О религии, законах, нравах, войнах, понятиях о чести у северных народов! О временах папского владычества, о монахах, об учёности! О северно-азиатских крестоносцах, пилигримах, рыцарях! О христианском и языческом возрождении учёности! О блестящем веке Франции! Об английских, голландских, немецких выдающихся личностях! О китайской и японской политике! О естествознании нового мира! Об американских нравах и т. д… Какая обширная тема: человеческий род не исчезнет, пока всё это не будет исполнено! Пока гений просвещения не облетит землю! Это будет всеобщая история развития мира!» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб., 2011. С. 443–444).
   Пятнадцать лет понадобилось автору этих слов, чтобы в своей главной книге упорядочить идеи, об освещении которых он мечтал в двадцать пять лет. «Всеобщую историю развития мира» он начал в ней с «естествознания нового мира».

Физиогенез → физиосфера

   I. Наша Земля – одна из звёзд
   II. Земля наша – одна из срединных планет
   III. Наша Земля претерпела множество катастроф, пока не приняла свой теперешний облик
   IV. Земля – шар, вращающийся вокруг своей оси и вокруг Солнца в наклонном положении
   VI. Населяемая людьми планета есть горный хребет, выступающий над поверхностью моря
   VII. Направление гор на обоих полушариях предопределило самые странные различия и перемены.
   Геогенез обрисован И. Гердером как серия катастроф: «Вода заливала землю и образовались слои почвы, образовались горы, долины; огонь бушевал, разрушал земную кору, дыбил горы, разливал кругом расплавленные недра Земли; заключённый внутри земли воздух поднял своды пещер и облегчил извержение могучих стихий; ветры бушевали на поверхности Земли, а другая причина, ещё более мощная, переменила даже все климатические зоны Земли. Многое из сказанного совершалось уже тогда, когда существовали на Земле органические, живые создания» (там же. С. 18–19).

Биогенез → биосфера

   Когда заходит речь об эволюции живой природы, так сразу же вспоминают о Чарлзе Дарвине (1809–1882). Между тем у него был предшественник – Жан-Батист Ламарк (1744–1829. См. о нём.: Даниленко В. П., Даниленко Л. В. Эволюция в духовной культуре: свет Прометея. М., 2012. С. 116–120). Но ещё до Ж.-Б. Ламарка, опираясь на исследования Карла Линнея (17071778), Жоржа Бюффона (1707–1788), Альбрехта Галлера (17081777), Иоганна Реймаруса (1729–1814) и др., эволюционный эскиз живой природы сделал в своём главном труде Иоганн Гердер.
   Жизнь, по И. Гердеру, произошла из смеси, которую породила Земля. Первоначально из неё возникли простейшие живые организмы, а затем – в результате их развития – происходило их всё большее и большее усложнение. «От несложных форм, – читаем у И. Гердера, – она (природа. – В. Д.) переходит к составным, искусным, тонким строениям, – и будь мы наделены таким органом чувств, с помощью которого мы могли бы видеть праформы и первоначальные зародыши земных существований, то, должно быть, в самой мельчайшей точечке мы восприняли бы прогрессию всего творения» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 38).
   Прогресс в развитии живой природы вкладывается у И. Гердера в три эволюционных ступени: растения – животные – люди. Он писал: «…поразмыслим только об одном: о той покрывающей Землю смеси, благодаря которой наша Земля способна была создавать органические строения – растения, а потом животных и человека» (там же).
   Благодаря эволюции, на Земле сформировалось необозримое многообразие флоры и фауны. Последняя, по мнению И. Гердера, прошла через три эволюционные стадии:
   «1) животные с одной полостью и одним желудочком сердца, как рыбы и земноводные, имеют более холодную кровь;
   2) у животных с одним желудочком без полости вместо крови белый сок; таковы насекомые и черви;
   3) животные с четырьмя отделами сердца – теплокровные; таковы птицы и млекопитающие» (там же. С. 55–56).
   Движение эволюции от менее совершенных видов к более совершенным объяснялось И. Гердером борьбой за выживание. Для одних видов эта борьба заканчивалась гибелью (как, например, для мамонтов), а для других – их дальнейшим совершенствованием. Оно происходило, с одной стороны, благодаря приспособлению к новой среде обитания, а с другой, благодаря наследованию полезных признаков. И. Гердер писал: «Когда рыба выходит на сушу, у неё – как, например, у манати, – вычленяются передние конечности, а у самок вырастают груди. У морского котика и морского льва можно без труда видеть уже все четыре конечности, хотя задними он и не может пользоваться и пять пальцев их влачит за собой, словно отростки плавников, тем не менее он, как умеет, неспеша выползает на сушу, чтобы погреться на солнце, и он уже поднялся ступенькой выше безобразного, бесформенного тюленя. Так более высокие органические существа выходят из праха червей, из известняковых домиков моллюсков, из паутины насекомых, и членение тел их постепенно усложняется» (там же. С. 51).
   Человек – венец эволюции. И. Гердер писал: «Жизнь растений управлялась инстинктом самосохранения и продолжения рода, насекомые стали создавать свои искусные сооружения, птицы и наземные животные – заботиться о своих птенцах, детёнышах, о доме, наконец появились и мысли, напоминающие человеческие, животные стали усваивать разные умения, и вот всё объединилось в человеке с его разумной способностью, свободой и духом гуманности» (там же. С. 116).
   Человек – венец не только психической и культурной эволюции, но и биофизической («органической»). И. Гердер писал: «Форма органического строения восходила от камня к кристаллу, от кристалла к металлам, от металлов к растениям, от растений к животным, от животных к человеку; по мере восхождения разнообразились силы и влечения живого существа, и наконец все эти силы и влечения объединялись в облике человека, насколько он мог вместить их в себя. Ряд дошёл до человека и здесь остановился; нет существа, которое стояло бы выше человека, органическое строение которого было бы многообразнее и искуснее, – человек представляется существом высшим, до какого может развиться органическое строение на нашей Земле» (там же. С. 116).

Психогенез → психика

   По отношению к растениям, очевидно, можно говорить не о психике как таковой, а о предпсихике. Психическая же эволюция шла по пути освоения животными всё более сложных форм психической деятельности – от ощущений к восприятиям, от восприятий к представлениям, от представлений к понятиям и т. д.
   В главе «Поступательное развитие живых существ, приучающихся связывать разные понятия и свободнее пользоваться органами чувств и членами тела» И. Гердер показывает, что прогресс в психогенезе был обусловлен развитием «нервной конституции животных» (там же. С. 76).
   Наши животные предки приобрели самую сложную «нервную конституцию», что позволило им вступить на путь очеловечения. Этот путь открылся для них благодаря развитию разума.
   В четвёртой книге «Идей…» мы находим главы, в которых И. Гердер объясняет, почему наши предки превзошли всех животных в развитии разума:
   I. Органическое строение предрасполагает человека к способности разума
   II. Взгляд с высот органического строения человеческой головы на существа низшие, приближающиеся по складу своему к человеку
   III. Органическое строение предрасполагает человека к тонким чувствам, искусству и языку
   IV. Органическое строение предрасполагает человека к тонким влечениям, а потому и к вольности
   V. Органическое строение предрасполагает человека к хрупкому здоровью, но к выносливости и долголетию, а потому и к расселению по всей Земле.
   Прародиной человечества учёный считал Азию, поскольку в ней сложились наиболее благоприятные условия для очеловечения наших животных предков (там же. С. 265–270).

Культурогенез → культура

   Если в «И ещё одна философия.» представлен лишь эскиз культурной эволюции, то в своём главном труде И. Гердер изобразил развитие культуры в виде весьма красочной картины. Он был убеждён в том, что «роду человеческому суждено пройти через несколько ступеней культуры и претерпеть различные перемены, но прочное благосостояние людей основано исключительно на разуме и справедливости» (там же. С. 439).
   В культуре И. Гердер видел средство, а не цель. В чём же, по его мнению, состоит цель, к которой стремится человечество? В том, чтобы всё дальше и дальше уходить от своих животных предков и всё больше и больше становиться человечным (гуманным). «Цель нашего земного существования, – писал учёный, – заключается в воспитании гуманности, а все низкие жизненные потребности только служат ей и должны вести к ней. Всё нужно воспитывать: разумная способность должна стать разумом, тонкие чувства – искусством, влечения – благородной свободой и красотой, побудительные силы – человеколюбием» (там же. С. 131).
   Гуманность вовсе не сводится у И. Гердера только к человеколюбию. Под гуманностью (человечностью) он понимал весь комплекс особенностей, которые отличают человека от животного. Р. Гайм пишет в связи с этим: «Он (И. Гердер. – В. Д.) выражает словом “гуманность” всё, чего может достигнуть человек… Гуманность есть сущность человеческой натуры и конечное назначение человека» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 2. СПб., 2011. С. 232).
   Человечность – антипод животности. Сравнивая животное и человека, И. Гердер писал: «Животного ведёт его инстинкт, дар матери-природы; животное – слуга в доме всевышнего отца, оно должно слушаться. А человек в этом доме – дитя, и ему нужно сначала научиться всему: и самым жизненно необходимым инстинктам, и всему, что относится к разуму и гуманности. А учит он всё, не достигая ни в чём совершенства, потому что вместе с семенами рассудительности и добродетели он наследует и дурные нравы, и так, следуя по пути истины и душевной свободы, он отягчён цепями, протягивающимися ещё к самым началам человеческого рода» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 132).
   И. Гердер был апостолом «гуманной философии». Мысль о гуманности красной нитью проходит через всё его творчество. Р. Гайм писал о нём: «Он придерживался утилитарного направления (в реформе школы. – В. Д.) только во имя той “гуманной философии”, которую не терял из виду даже в то время, как был всецело занят литературой и эстетикой. Мысль о гуманности как о конечной цели всякого здравого воспитания служит связующим звеном между первоначальным идеализмом и внезапно вспыхнувшим влечением к реализму» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб., 2011. С. 453).
   И. Гердер учил, с одной стороны, не возводить человека в перл создания, а с другой, не низводить его до животного. Он писал: «Весьма несправедливо хвалили род человеческий, утверждая будто все силы и способности других родов достигают в нём своего наивысшего развития. Это похвала бездоказательная… Другие же, напротив, хотели, не скажу, унизить человека, низведя его до уровня животного, но отрицали за ним собственно человеческий характер и превращали его в какое-то выродившееся животное, которое в погоне за неведомыми высшими совершенствами совсем утратило своеобычность своей породы. Это, очевидно, противоречит и истине, и свидетельствам естественной истории» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 77).
   Где же проходит действительная граница между животным и человеком? В чём подлинное отличие человека от животного? «Ни у одного животного, – отвечает И. Гердер, – нет того, чем отличается от него почти всякий человек, – нет культуры» (там же). Следовательно, человек становится человеком всё в большей и большей степени благодаря культуре.
   И. Гердер прекрасно сознавал, что на своём пути к очеловечению современные люди находятся лишь в самом начале своего пути. Вот почему он расценивал человечность в качестве «бутона будущего цветка», «скрывающего внутри себя истинный облик человечества» (там же. С. 131; 132).
   «Лишь у немногих, – писал И. Гердер, – богоподобный дух гуманности в самом широком и чистом значении слова есть подлинное стремление всей жизни, а большинство задумывается поздно, да и у самых лучших низкие инстинкты тянут возвышенного человека к животному. Кто из смертных может сказать: я обрел, я обрету чистый образ человечности, заложенный во мне?» (там же. С. 131).
   Но дело тут не только в отдельной личности, но и в условиях, в которых оказался тот или иной народ: «…И между людьми должны были появиться величайшие различия, потому что всё на земле многообразно, а в некоторых странах и в некоторых условиях человеческий род придавлен бременем климата и житейской нужды» (там же). Не следует обольщаться и насчёт так называемых цивилизованных народов. В предисловии к «Идеям.» И. Гердер восклицает: «Как мало культурных людей в культурном народе!» (там же. С. 6).
   Продвижение человечества к осуществлению своей миссии – дальнейшему очеловечению – требует от его представителей величайших «духовных сил» (там же. С. 126), направленных на приближение к высшим человеческим целям. «Истина, красота, любовь, – читаем у И. Гердера, – вот цели, к которым всегда стремился человек, что бы он ни делал, нередко сам не сознавая того, нередко идя по совсем ложному пути» (там же. С. 133).
   Но истина, красота, любовь и т. п. цели есть не что иное, как высшие духовно-культурные идеалы. Вот почему философия И.Гердера имеет духовно-культурную направленность. В центре этой философии – духовная культура (религия, наука, искусство, нравственность, политика и язык).

Религия

   XVIII век нанёс религии незаживающую рану. Первую скрипку в яростной борьбе с религией в этот век играли французские просветители – Жульен де Ламетри (1709–1751), Дени Дидро (1713–1784), Клод Гельвеций (1715–1771), Поль Гольбах (1723–1789) и др. Выше всех среди них И. Гердер ставил Д. Дидро, который, в частности, заявлял: «Если разум – дар неба и если то же самое можно сказать о вере, значит, небо ниспослало нам два несовместимых и противоречащих друг другу дара… Государь, если вы желаете иметь священников, вы не можете желать философов, а если желаете философов, не можете желать священников. Ведь философы по самой профессии своей – друзья разума и науки, а священники – враги разума и покровители невежества» (Да скроется тьма! Французские материалисты XVIII в. об атеизме, религии, церкви. Сост. В. Н. Кузнецов. М.: Политиздат, 1976. С. 128; 121).
   И. Гердер был священником, но после встречи с Д. Дидро он записал в своём дневнике: «Наступит ли время, когда разрушат монастыри и амвоны. О, если б я мог хоть чем-нибудь содействовать этому! По крайней мере я хотел бы поддержать голос Дидро!» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 614).
   Нет никакого сомнения в том, что И. Гердер способствовал разрушению монастырей и амвонов. Чуть ли не каждая страница его главного труда – красноречивое тому подтверждение. Он написан рукой великого учёного, а не богослова. Но почему же нередко в ней упоминается имя творца, хотя божественное творение мира он открыто отрицал? Должность обязывала. Он писал его в должности главы протестантской церкви в Веймаре. Главная трагедия его жизни состояла, как он сам говорил, в «противоречии между самим собой и своими должностями» (там же. С. 413). Но некоторый богословский налёт, имеющийся в его главной книге, не может скрыть от нас её атеистическую доминанту.
   Не следует, вместе с тем, изображать И. Гердера, как это делал И. Фихте, законспирированным атеистом. Крайней точкой его атеизма был пантеизм, который он взял у Бенедикта Спинозы (1632–1677). В пределе пантеизм смыкается с атеизмом, поскольку бог в нём сливается с природой. Но сам факт его присутствия в нём свидетельствует о сохранении в спинозизме богословской стихии. Эта стихия представлена в книге И. Гердера «Бог. Некоторые диалоги» (1787), где он пытается доказать совместимость пантеистического учения Б. Спинозы с христианством. Более того, он отстаивает здесь бессмертие души.
   Мотив бессмертия души звучит в романе Л. Н. Толстого «Война и мир», где Пьер Безухов так излагает учение И. Гердера Андрею Болконскому: «Разве я не чувствую в своей душе, что я составляю часть этого огромного, гармонического целого. Разве я не чувствую, что я в этом огромном бесчисленном количестве существ, в которых проявляется Божество, – высшая сила, как хотите, – что я составляю одно звено, одну ступень от низших существ к высшим. Ежели я вижу, ясно вижу эту лестницу, которая ведёт от растения к человеку, то отчего же я предположу, что эта лестница прерывается со мною, а не ведёт дальше и дальше. Я чувствую, что я не только не могу исчезнуть, как ничто не исчезает в мире, но что я всегда буду и всегда был. Я чувствую, что кроме меня надо мной живут духи и что в этом мире есть правда.
   – Да, это учение Гердера, – сказал князь Андрей» (Толстой Л. Н. Собрание сочинений в двенадцати томах. Т. 4. М.: Правда, 1984. С. 121).
   Эволюционную лестницу, о которой здесь говорит Пьер, И. Гердер собирался завершить «мировой душой» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 623). Его «мировая душа» – предтеча тейяровской точки Омега. Но как в «Феномене человека» П. Тейяра де Шардена научная картина мира преобладает над религиозной (см. подр.: Даниленко В. П. Универсальный эволюционизм – путь к человечности. СПб.: Алетейя, 2014. С. 187–201), так и в «Идеях к философии истории человечества» И.Гердера научная стихия преобладает над богословской.
   Вовсе неслучайно Иоганн Фихте обвинил И. Гердера в атеизме. Он даже грозился привлечь к ответственности «веймарского генерал-суперинтенданта (т. е. И. Гердера. – В. Д.), печатно изложившего философскую систему, которая так же похожа на атеизм, как одно яйцо похоже на другое» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 2. СПб.: Наука, 2011. С. 765).
   Научная стихия у И. Гердера преобладает над религиозной даже и в его работе «Бог…», которая была задумана её автором как богословский трактат. Филолай в ней, в частности, заявляет: «Ничто в природе не одиноко, ничто не лишено причин и ничто не остаётся без последствий; и поскольку всё, что возможно, существует и связано друг с другом, в природе нет ничего неорганизованного, каждая сила находится в связи с остальным, служащими ей или над ней господствующими» (Антология мировой философии в четырёх томах. Т. 3. М.: Мысль, 1971. С. 62). Богословием здесь и не пахнет. Здесь утверждается материальное единство природы как таковой.
   Вслед за французскими просветителями И. Гердер видел в религии закономерный этап в становлении человечества. Своим возникновением он обязан страхом перед природой и неспособностью объяснить её стихии, исходя из их материальной сущности. Вот почему первобытные люди одухотворяли и очеловечивали эти стихии, связывая их мифологическими сюжетами.
   Особое внимание И. Гердер уделил в своей книге христианству. В его основателе он видел живого человека, который защищал интересы угнетённого большинства. Однако церковь отошла от учения Христа. Пользуясь им, она стала конкурировать со светской властью. В своей борьбе за власть она совершила множество кровавых преступлений, связанных, в частности, с организацией крестовых походов. «Наукам и искусствам, – читаем у И. Гердера, – крестоносцы в собственном смысле слова никак не способствовали. Распутные армии, отправившиеся в Палестину, не имели о них никакого представления.» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 595).
   Религия, вместе с тем, несла не только зло, но и в какой-то мере способствовала развитию культуры в целом и науки в частности. «Нельзя отрицать, – писал И. Гердер, – что только религия принесла народам науку и культуру и что культура и наука в первое время были просто особой религиозной традицией. У всех диких народов незначительные их знания и культура до сих пор связаны с религией» (там же. С. 253).

Наука

   Науку, как и искусство, И.Гердер выводил из языка. Он писал: «Как только… появились первые начатки языка разума, так сразу же оказалось, что человек встал на путь наук и искусств. Ибо, создавая науки и искусства, человек и не делает ничего иного, как отмечает и обозначает. Как только дано было человеку самое трудное его искусство – язык, так, можно сказать, ему дан был прообраз всего» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 241).
   Почему же именно благодаря языковой способности люди пришли к науке и искусству? Потому что эта способность стала основой для развития у них их мышления: «Благодаря языку, и только благодаря языку, сделалось возможным последовательное развитие мысли – цепь мыслей, стало возможным осознавать, распознавать что-либо, вспоминать о чем-либо, обладать чем-либо; так со временем родились науки и искусства» (там же. С. 241–242).
   Язык – вместилище знаний. При этом в своей содержательной стороне он отражает национальные особенности его творца – того или иного народа. В истолковании этих особенностей И. Гердер предвосхитил понятие языковой картины мира. Он писал: «Философское сравнение языков было бы самым превосходным опытом истории и многогранной характеристики человеческого рассудка и души, в каждом языке отпечатлелся рассудок и характер народа. Не только инструменты языка видоизменяются вместе со страной, почти у каждого народа есть свои буквы и свои особенные звуки; наименования вещей, даже обозначения издающих звуки предметов, даже непосредственные изъявления аффекта, междометия – всё отличается повсюду на Земле. Когда речь заходит о предметах созерцания и холодного рассуждения, то различия ещё возрастают, и они становятся неизмеримыми, когда речь доходит до несобственного значения слов, до метафор, когда затрагивается строение языка, соотношение, распорядок, взаимосогласие его членов. Гений народа более всего открывается в физиогномическом образе его речи. Всегда весьма характерно, чего больше в языке – существительных или глаголов, как выражаются лица и времена, как упорядочиваются понятия, всё это важно в самых мелких деталях» (там же. С. 239).
   И. Гердер боролся с евроцентризмом, но это не помешало ему увидеть истоки научного прогресса в Древней Греции. Он писал: «Никто не ждёт от меня, что я буду рассматривать по отдельности науки – математику, медицину, естествознание и все изящные искусства, называя длинный ряд имён тех, кто послужил опорой для всех грядущих времён, открывая и умножая знания во всевозможных областях. Общеизвестно, что ни Азия, ни Египет не дали нам подлинной формы знания ни в одной из дисциплин и что такой формой мы всецело обязаны греческому духу, всюду вносящему свой тонкий порядок. А поскольку лишь вполне определённая форма познания позволяет умножать и совершенствовать знания во все грядущие времена, то мы обязаны грекам фундаментом почти всех наших наук» (там же. С. 376).
   И. Гердер приложил руку к выдвижению на первый план в греческой науке не Демокрита и Эпикура, а Платона и Аристотеля (там же. С. 375). Так и повелось с давних пор – воспевать двух последних и оставлять в тени двух первых. Но это означает не что иное, как оставлять в тени дух универсального эволюционизма. Не сумел И. Гердер обнаружить этот дух и в поэме Лукреция «О природе вещей». Он поёт ей дифирамбы как дидактическому произведению, а не философскому (там же. С. 419). Он не сумел увидеть в ней итог, к которому античная философия пришла в области универсального эволюционизма.
   Остался за пределами внимания И. Гердера и его ближайший предшественник в философии универсальной эволюции – Ж. де Ламетри. Его имя ни разу даже не упоминается в главном труде И. Гердера, что лишний раз свидетельствует об отсутствии единства между выдающимися представителями универсального эволюционизма. Оно не состоялось не только между И. Гердером и Ж. де Ламетри, но также между Г. Спенсером и И. Гердером, между П. Тейяром де Шарденом и Г.Спенсером и т. д. Уже давно пора восстановить связь времён в развитии универсального эволюционизма (в какой-то мере я это сделал в книге «Универсальный эволюционизм – путь к человечности»). В противном случае его история выглядит в значительной мере как сообщество, участники которого приближались к истине поодиночке.
   Процесс приближения к истине бесконечен. В этом приближении – цель науки. Как оценивал И. Гердер осуществление этой цели наукой его времени? Вот его ответ: «А теперь – как мы далеки от истины!» (там же. С. 237).
   Основным инструментом приближения к истине И. Гердер считал язык. Но его роль в познании он расценивал двойственно. С одной стороны, он указывал: «У нас разум – только благодаря языку…» (там же. С. 238–239). А с другой стороны, он критиковал язык за ограниченность его возможностей в познании, поскольку слова схватывают не сущность вещей, а лишь их некоторые признаки.
   И. Гердер писал: «Ни один язык не выражает вещи, но выражает только имена вещей; и человеческий разум не познаёт вещи, но только признаки вещей, обозначаемые словами, – замечание охлаждающее, полагающее тесные границы всей истории нашего рассудка и придающее ей полную несущественность. Вся наша метафизика – это метафизика; другими словами, это отвлечённый, упорядоченный перечень наименований, отстающий от опытных наблюдений. Перечисляя и упорядочивая вещи, такая наука приносит свою пользу и может служить введением ко всем искусственным приёмам нашего рассудка; но если рассмотреть её как таковую, по сути дела, то она не содержит ни одного полного и существенного понятия, ни одной существенной истины. Вся наша наука ведёт счёт, пользуясь отдельными внешними, отвлечёнными признаками, не затрагивающими внутреннего существования вещей» (там же. С. 236).
   Как видим, к возможностям языка И. Гердер относился чересчур критически. Он воспринимал язык как весьма несовершенное орудие разума: «Но, если вглядеться повнимательнее, мы увидим, что средство нашего воспитания и образования – язык – весьма несовершенен, рассматривать ли его как узы, соединяющие людей, или как орудие разума, так что трудно представить себе более лёгкую, летучую, невесомую паутину, чем ту, которой пожелал связать род человеческий творец наш» (там же. С. 236).
   Рассматривать язык «как орудие разума» – значит обращать внимание на его когнитивную функцию. Рассматривать его «как узы, соединяющие людей» – значит обращать внимание на его коммуникативную функцию. Двойственно И. Гердер подходил к оценке не только первой из этих функций, но и второй. С одной стороны, он видел в языке средство, соединяющее людей разных поколений, а с другой, он указывал на его разъединяющую роль в познании.
   С одной стороны, И. Гердер писал: «Всё, что думали мудрецы давних времен, что когда-либо измыслил дух человеческий, доносит до меня язык. Благодаря языку мыслящая душа моя связана с душою первого, а может быть, и последнего человека на земле; короче говоря, язык – это печать нашего разума, благодаря которой разум обретает видимый облик и передаётся из поколения в поколение» (там же).
   С другой стороны, мы находим у И. Гердера и такие слова: «Правильно ли понимает меня другой человек? То ли представление связал он со словом, что и я, или он не связал с ним никакого представления?.. А он тем временем пользуется этим словом, считает с помощью его и, пожалуй, передаст другим в виде пустой скорлупки. Так всегда было с философскими школами» (там же. С. 237).
   Из гердеровской критики роли языка в познании следует только один вывод: не следует преувеличивать эту роль и идти к истине не только по языковому пути, но и безъязыковому. Последний обходится без языка и опирается на непосредственные данные, полученные органами чувств. Эти данные могут служить пищей не только для их осмысления с помощью языка, но и для чистой мысли.
   Приветствуя безъязыковой путь познания, И. Гердер восклицал: «Если бы мы мыслили не отвлечённые признаки и выговаривали бы не произвольные знаки, а самою природу вещей, – прощайте, ошибки, прощайте, ложные мнения, мы – в стране истины!» (там же).
   Иоганн Готфрид Гердер был мудрецом. Мудрости присущ здоровый скептицизм. Со здоровым скепсисом он относился к возможностям не только языка, но также науки и искусства. «Не думайте, люди, – читаем мы у него, – что счастье – в преждевременном развитии, в чрезмерной утонченности или что жизненный опыт – в знании неподвижных и мёртвых терминов науки, в умении пользоваться головокружительными приёмами искусства, – всё это не удовлетворит живое существо, ибо рецепт вызубривания названий и заучивания приёмов не годится для обретения счастья. Если голова переполнена знаниями, будь в них само чистое золото, то она давит на тело, сжимает грудь, затуманивает взор, такая голова – тяжкое бремя для жизни. Чем более утончаем мы силы души, тем скорее отмирают праздные силы тела; в стремлении охватить весь каркас искусства члены тела, способности наши увядают, распятые на пышно блещущем кресте» (там же. С. 223).
   Уж не эти ли слова вдохновили И. Гёте – ученика И. Гердера – написать строки:
Суха теория, мой друг,
А древо жизни вечно зеленеет?

Искусство

   Если первым наставником И. Гердера был И. Кант, то вторым – Иоганн Георг Гаман (1730–1788). Этот противоречивый, но очень даровитый философ и филолог, нацепивший на себя маску «христианского Сократа» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб.: Наука, 2011. С. 133), стал близким другом И. Гердера. Ещё в Кёнигсберге он обучал молодого И. Гердера английскому и итальянскому языкам. Через первый из них его ученик открыл для себя У. Шекспира в подлиннике.
   Подобным образом обстояло дело не только с английской литературой, но также французской, римской, греческой и др.: к литературе И. Гердер шёл через язык. Подобным образом обстояло дело и с его эстетическими убеждениями: искусство он выводил из языка.
   И. Гердер был поэтом. Поэзию он считал высшим видом искусства. Она обладает наибольшими возможностями в выражении прекрасного, под которым он понимал совершенство. Высшего совершенства достиг человек. Вот почему человеческая красота – наиболее совершенная красота.
   Непревзойдённых успехов в постижении прекрасного достигла древнегреческая поэзия. Этим она обязана родному языку её творцов. «Вначале греческий язык, – читаем у И. Гердера, – был неразвит, но уже содержал в себе то, чему суждено было развиться» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 355).
   В восхвалении греческого языка, каким он стал во времена Гомера, И. Гердер иногда заходил чересчур далеко. Он возвышал его, в частности, за счёт унижения китайского: «Язык греков не был жалкой иероглифической поделкой, не был и цепочкой исторгаемых по отдельности слогов, как в языках по ту сторону монгольских гор» (там же).
   Какие черты приобрёл греческий язык в результате своего совершенствования? «Мягче связывались между собой слова, звуки упорядочивались в ритмическое движение; речь сливалась в полноводный поток, её образы – в приятную для слуха гармонию, они поднимались до благозвучности танца. И так сложился единственный в своём роде строй греческого языка, не насильственно порождённый немыми законами, а как живая форма природы возникающий из музыки и танца, из пения и истории и, наконец, из вольного общения множества племён и колоний, из разговорного тона речи» (там же).
   Греческий язык заблистал своим многоцветьем в гомеровских поэмах. Их автора И. Гердер назвал «отцом всех греческих поэтов и мудрецов» (там же. С. 356). Чтобы подчеркнуть его уникальность, учёный заявил: «У восточных людей нет своего Гомера; не являлся Гомер и европейским народам – вовремя, в пору их весеннего цветения» (там же. С. 357).
   Благодаря Гомеру, «вся Греция полнилась сказаниями, песнями о своих богах и героях, повсюду в Греции были посвященные героическим предкам места. Решительно всё связывалось в Греции с дерзкой идеей: боги – это высшие люди, родственные народу, а герои – это низшие боги» (там же. С. 362).
   Поэзией в Греции питались другие искусства – живопись, архитектура, скульптура и проч. «Только от поэта, – читаем у И. Гердера, – мог узнать художник историю богов, а следовательно, и способ их изображения» (там же. С. 360).
   Душа И. Гердера болела за судьбу немецкой поэзии. Основную беду современной поэзии в Германии учёный связывал с её неискренностью, надуманностью, искусственностью. Он писал: «Мы стали… сочинять стихи о предметах, по поводу которых ничего нельзя ни подумать, ни почувствовать, ни вообразить; выдумывать страсти, которые нам неведомы, подражать душевным свойствам, которыми мы не обладаем, – и, наконец, всё стало фальшивым, ничтожным, искусственным» (Гердер И. Трактат о происхождении языка. М.: Издательство ЛКИ, 2007. С. XXXI).
   Выход из сложившейся ситуации автор этих горьких слов видел в обращении к национальным истокам – народной поэзии. Он обращал внимание на гармоническое сочетание в ней глубокого содержания и изящной формы. Иначе в подлинном искусстве и не может быть. Он писал: «Форма без содержания – это пустой горшок, разбитый черепок» (там же. С. LV).
   На содержание художественного произведения И. Гердер смотрел с воспитательной точки зрения. Высшая цель искусства – воспитание человечности. Преимущество искусства здесь состоит в соединении прекрасного с пользой. Он писал: «Без потребностей и цели, а следовательно, без пользы, не бывает никакого дела, тем более немыслимо никакое истинно прекрасное искусство. Человек никогда не достиг бы прекрасного, если бы оно не было ему полезно, более того – необходимо; вполне бесполезное прекрасное вообще немыслимо в кругу природы и человечества» (там же).
   Своё эстетическое кредо И. Гердер выразил такими прекрасными словами: «Искусство и музы существуют для того, чтобы воспитывать в человеке человека – иначе они только пустой хлам» (там же. С. LVI).

Нравственность

   И. Гердер писал: «Проясняется странное противоречие в человеке. Как животное, человек служит Земле и привязан к ней, как к своему родному жилищу, но человек заключает в себе семена бессмертия, а потому должен расти в другом саду. Человек может удовлетворить свои животные потребности, и те, кто довольствуется этим, чувствуют себя на Земле очень хорошо. Но как только человек развивает более благородные задатки, он повсюду начинает находить несовершенство и неполноту: ничто самое благородное так и не было осуществлено на Земле, и самое чистое редко укреплялось и утверждалось, и для сил нашего духа и нашего сердца эта арена действия – лишь место для упражнения сил, место, чтобы поверить их делами» (там же. С. 135).
   «Итак, – делает вывод И. Гердер, – человек одновременно представляет два мира, и отсюда явная двойственность его существа» (там же. С. 135). В какую же сторону разрешается эта двойственность? «Сразу же ясно, – отвечает И. Гердер, – какая часть должна господствовать у большинства людей на Земле. Большинство людей – животные, они принесли с собой только способность человечности, и её только нужно воспитывать, воспитывать с усердием и трудами. А как мало людей, в ком подобающим образом воспитана человечность! И у самых лучших – как нежен, как хрупок этот взращённый в них божественный цветок! Животное в человеке всю жизнь жаждет управлять человеком, и большинство людей с готовностью уступают ему. Животное не перестает тянуть человека к земле, когда дух возносит его, когда сердце его хочет выйти на вольные просторы, а поскольку для чувственного существа близкое сильнее дальнего и зримое мощнее незримого, то нетрудно заключить, какая чаша весов перевесит. Человек не умеет радоваться чистой радостью и плохо приспособлен к чистому познанию и чистой добродетели!» (там же. С. 135–136).
   В такой ситуации впору опустить руки и объявить жизнь бессмысленной. Тем более, что всё кончается смертью: «Жизнь – это борьба, а цветок чистого, бессмертного духа гуманности – венец, который нелегко завоевать. Бегуна ждёт в конце цель, но борца за добродетель – венок в минуту его смерти» (там же. С. 136).
   Что же остаётся? Бороться. Не только за торжество грядущей человечности над животностью у будущего человечества, но и за свою собственную человечность. В ней – высшая цель. В одном из писем к Каролине, будущей жене и ангелу-хранителю, он написал: «Прошло время моего тщеславия и моего жалкого существования; теперь я только желаю жить в природе и в правде… Почести и чванная пышность уже давно утратили в моих глазах всякую привлекательность. Бессмертная слава – пустая, покрытая колючками скорлупа, для которой могут служить зерном только добродетель и гуманность. И днём, и ночью я теперь помышляю только о том, как отделаться от всяких пошлостей и не иметь в виду никакой другой цели, кроме той, чтобы быть человеком» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб.: Наука, 2011. С. 451).

Политика

   Высшим политическим идеалом И. Гердера была справедливость. Её происхождение он истолковывал, исходя из практического разума. «Всё началось, – писал учёный, – с самых непосредственных жизненных потребностей: человек начал познавать и поверять законы природы. И единственная цель, какую преследовал он при этом, было его благополучие, то есть спокойное и размеренное пользование всеми своими силами. Человек вступил в отношения с другими существами, и мерою этих отношений стало само существование человека. И справедливость человек усвоил, потому что это правило – не что иное, как практический разум, мера действия и противодействия, определяющая совместное существование всех подобных друг другу существ» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977. С. 452).
   Без справедливости нет человечности. Даже если перед нами дикарь, но ему доступно чувство справедливости, перед нами уже человек, а не животное. И. Гердер писал: «Даже если человек относится к самому низшему звену в цепочке рода человеческого, а притом следует заложенному в нём закону разума и справедливости, то и его существование – внутренне прочно… А если человек отойдет от законов справедливости, то само заблуждение его будет ему карой, само оно заставит вернуться его к разуму и праву – к законам человеческого существования и человеческого счастья» (там же).
   Увы, в реальной истории отступления от законов справедливости встречаются сплошь и рядом. Чаще всего их совершают люди, наделённые властью. Вот одна из зарисовок И. Гердера на этот счёт: «Перечтём, в какие времена народы были счастливы и в какие несчастливы, когда правили у них правители добрые и когда дурные, и даже у лучших времён и у лучших правителей подведём итог глупости и мудрости, итог разума и страстей, – какая получается страшная отрицательная величина! Взгляни на деспотов Азии, Африки, да почти всего земного шара, взгляни, какие чудовища восседают на римском троне, – под их ярмом долгие века стонал мир, – перечти смутные времена, войны, гонения, яростные бунты и посмотри – каков конец. Брут падает, и торжествует Антоний; гибнет Германик; и царят Тиберий, Калигула, Нерон; Аристид отправляется в изгнание, скитается по свету Конфуций, гибнут Сократ, Фокион, Сенека» (там же. С. 427).
   Ненависть к несправедливости, творимой власть имущими, была у И. Гердера так велика, что он был готов отменить сам её источник – государство. Он писал: «Если мы люди, давайте возблагодарим Провидение за то, что оно отнюдь не в государстве положило конечную цель человечества! Миллионы людей на Земле не знают никакого государства, и разве каждый из нас, желая найти счастье в самом что ни на есть искусно построенном государстве, не должен начинать с того же, с чего начинает любой дикарь, – со здоровья и благополучия всех душевных и телесных сил, с дома и семьи, одним словом, со всего того, что нужно завоевать и сохранить самому человеку, а не получить в дар от государства?» (там же. С. 226).
   Иоганн Гердер, вместе с тем, был сыном своего века – века Просвещения. Он был уверен, что силы эволюции, прогресса, созидания в истории человечества преобладают над силами инволюции, регресса, разрушения. Он подводил под человеческую историю всеобщий закон – закон превращения хаоса в порядок.
   И. Гердер писал: «Неужели же в человеческой жизни не царит тот самый сообразный с внутренними силами творения закон, который превращает хаос в порядок и вносит правильность в человеческую путаницу? Несомненно, мы в душе своей носим это начало, и проявит оно себя так, как то отвечает его сущности» (там же. С. 433).
   В обществе, как и в природе, созидание в конечном счёте торжествует над разрушением: «На морях дуют одни и те же ветры, а бури случаются реже, так и у людей, благой порядок природы – в том, что созидателей рождается куда больше, чем разрушителей. В царстве животных божественный закон – в том, что львов и тигров не может быть столько же, сколько овец и голубей; и в истории столь же благое установление: число Навуходоносоров и Камбизов, Александров и Сулл, Аттил и Чингизханов куда меньше числа более кротких полководцев и монархов мирных и тихих… Течение истории показывает, что по мере роста подлинной гуманности демонов разрушения на самом деле стало меньше среди людей и что совершилось это по внутренним законам разума и государственного искусства, приобщающихся к просвещению» (там же. С. 433; 434).
   Самым справедливым общественным строем И. Гердер считал такой, в котором созданы условия для осуществления гуманности (человечности). Он был её неутомимым певцом. Вот лишь некоторые его дифирамбы гуманности (там же. С. 131–132;428-429;134):
   1. «Человек – пока только человекоподобный – станет человеком, и расцветёт бутон гуманности, застывающий от холода и засыхающий от зноя, он расцветёт и явит подлинный облик человека, его настоящую, его полную красоту».
   2. «Если рассмотреть человечество таким, каким мы знаем его, по заложенным в нём законам, то у человека нет ничего более высокого, чем гуманный дух; ведь даже представляя себе ангелов или богов, мы мыслим их себе идеальными, высшими людьми».
   3. «Натура наша получила свой органический строй, чтобы достигать именно этой очевидной цели – гуманности; для этого даны нам и все более тонкие ощущения и влечения, разум и свобода, хрупкость и выносливость тела, язык, искусство и религия».
   4. «В каких бы условиях ни существовал человек, в каком бы обществе ни жил, в уме его всегда могла быть, одна только гуманность, и возделывать мог он лишь дух гуманности, как бы ни представлял её себе. Ради этой цели распорядилась природа, создав мужчин и женщин, ради этого установила природа возрасты, так, чтобы детство длилось дольше и чтобы только путём воспитания человек обучался гуманности. Ради этой цели на широких просторах земли учреждены все возможные образы жизни, все виды человеческого общества».
   5. «Во всех установлениях народов от Китая до Рима, в многообразных государственных устройствах, во всём созданном людьми для мирной и военной жизни, при всех присущих народам отвратительных чертах и недостатках, всегда можно было распознать главный закон природы: “Человек пусть будет человеком!”».
   6. «Отбрось всё нечеловеческое, стремись к истине, благу и богоподобной красоте, и ты достигнешь своей цели».
   В главном труде И. Гердера множество идей, но над всеми ними возвышается самая великая – идея человечности. Человечность – идеал, к которому стремится эволюция. И. Гердер служил этому идеалу всю жизнь. Дальше его в исследовании этого идеала до сих пор никто не ушёл.

Язык

   Нетрудно обнаружить атеистическую подоплёку в самих формулировках приведённых вопросов. Двадцатипятилетний И. Гердер с жаром принялся за сочинение конкурсной статьи. В декабре 1769 г. она была готова. В 1770 г. он получил за неё премию, а в 1772 г. она была напечатана под названием «Трактат о происхождении языка».
   «Трактат о происхождении языка» сделал его автора знаменитым. Вот каким он предстал перед Терезой Гейне в 1771 г.: «А когда передо мной явился мой Гердер, тогда как будто открылись передо мной небеса и всем моим существом овладел какой-то высший дух, облечённый в изящное гибкое тело. Как моё сердце стремилось навстречу Вашему сердцу! Я нашла в Вас заслуги, добродетели, нежное человеколюбие, изящность понятия о нравственности, привлекательное, соединявшееся с возвышенными чувствами мужество и наконец нашла человека, достойного любви! Вы понимали мои слёзы, когда Ваш мелодичный голос, такой приятный и такой трогательный голос, вкладывал в мою душу гармонические стихи Клопштока» (там же. С. 637).
   Почти два с половиной столетия прошло с тех пор, как появился «Трактат о происхождении языка» Иоганна Гердера. Но только теперь мы начинаем понимать его эволюционную суть. Его автор не использовал термина предъязык, но именно у него эволюционная цепочка «предъязык → язык» лежит в основе его размышлений о происхождении языка. Первый – язык наших животных предков, а второй – язык наших человеческих предков. К первому он применил междометную гипотезу о происхождении языка, а ко второму – звукоподражательную.
Предъязык
   В предъязыке И. Гердер видел лишь сырой материал для языка. Имея в виду первый, в начале своего трактата он писал: «Я не могу пока ещё ничего сказать о работе человека над формированием языка и рассматриваю всего лишь сырой материал» (Гердер И. Трактат о происхождении языка. М.: Издательство ЛКИ, 2007. С.136).
   Что же он собой представлял, этот «сырой материал» для будущего человеческого языка? «Для меня пока ещё существуют (в нём. – В. Д.) не слова, а звуки для выражающих чувства (будущих. – В. Д.) слов» (там же).
   Слова – принадлежность языка, который нашему животному предку ещё предстояло создать, а какие же звуки вырывались из его уст, когда он испытывал те или иные чувства? Об этом мы можем лишь догадываться. Во-первых, мы можем о них судить по тем возгласам, которые вырываются из уст животных, а во-вторых, по тем следам, которые были унаследованы языками из их предъязыка. Условно их можно назвать животными междометиями. В большей мере они сохранились в древнейших языках.
   «Как много следов этих звуков, – читаем у И. Гердера, – можно увидеть в названных языках, в их междометиях, в корнях их имён и глаголов! Древнейшие восточные языки изобилуют восклицаниями, которые у нас, более поздних народов, либо совсем отсутствуют, либо встречают лишь глухое, бесчувственное непонимание. В их элегиях слышатся звуки, напоминающие надгробные рыдания и вопли диких народов, как бы продолжающие междометия природного языка, а в их хвалебных псалмах – крики радости и повторяющиеся возгласы… Корни их простейших, самых исконных и действующих глаголов уходят в конце концов в те первые, природные возгласы, которые лишь позднее (в языке. – В. Д.) подверглись обработке» (там же. С. 136).
   Предъязык не свалился нашим животным предкам с неба. Он – их собственное достояние. На его основе стал формироваться язык у первых людей. Вот почему «мы приходим не к божественному, а как раз наоборот – к животному происхождению языка» (там же. С. 137).
   По поводу божественного происхождения языка священнослужитель Иоганн Гердер выразился вызывающе еретически: «Божественное происхождение языка не объясняет ничего и не оставляет никаких возможностей для объяснения; это, как Бэкон сказал в другом случае, – священная весталка: она посвящена богу, но бесплодна, набожна, но бесполезна!» (там же. С. 146).
   И. Гаман, несмотря на дружеские отношения с автором «Трактата о происхождении языка», отозвался на него рецензией, которую И. Гердер назвал «злобным пасквилем» (Гайм Р. Гердер, его жизнь и сочинения. Т. 1. СПб.: Наука, 2011. С. 644). Объяснение простое: И. Гаман был сторонником божественной гипотезы о происхождении языка. Именно против этой гипотезы И. Гердер и выступил в своём трактате.
   О естественном происхождении предъязыка у наших животных предков у И. Гердера читаем: «Итак, если мы назовём эти непосредственные звуки чувств языком (в метафорическом смысле. – В. Д.), то я считаю его происхождение совершенно естественным. Оно носит не только не сверхчеловеческий, но, напротив, явно животный характер» (Гердер И. Трактат о происхождении языка. М.: Издательство ЛКИ, 2007. С. 139).
   Предъязык – ещё не язык. Это доязык. Он – предшественник языка. Предъязык можно назвать языком лишь в метафорическом смысле. В подобном, метафорическом, смысле пред-психику у растений можно назвать психикой, предкультуру у животных – культурой. Этот список можно продолжить и новыми метафорами: назвать преднравственность у животных, например, нравственностью, а предъязык наших животных предков – языком.
   Термин предъязык применим лишь к животным предкам человека. «Языки» же других животных нельзя называть предъязыками по той простой причине, что они не перешли в языки, подобные человеческому языку. «Язык», появившийся у наших непосредственных животных предков – наш ближайший предъязык.
Язык
   Отграничение предъязыка от языка имеет принципиальный характер. Мы только что видели, что междометную гипотезу И. Гердер принимал в отношении к предъязыку, в котором он видел материал для будущего языка. Но он был решительным противником применения этой гипотезы по отношению к языку. Это и понятно: предъязык – зародыш языка, но до языка как такового ему как до солнца. Ему так же далеко до языка, как предкультуре в целом – до культуры. Предкультура (в неё входит и предъязык) – некоторое достояние животных, а культура (в неё входит и язык) – грандиозное творение людей.
   Критикуя применение междометной гипотезы по отношению к языку (а не к предъязыку!), И. Гердер даже сгущает краски: «Не скрою, однако, своего удивления по поводу того, что философам, то есть людям, ищущим отчётливых понятий, могла вообще прийти в голову мысль выводить происхождение языка из этих вызванных ощущениями криков. Разве не ясно, что язык является чем-то совсем иным? Ведь все животные, за исключением немой рыбы, выражают свои ощущения в звуках, но никакое животное, будь то даже самое совершенное, не имеет ни малейшего (? – В. Д.) начала человеческого языка в собственном смысле» (там же. С. 139).
   В чём состоит разница между животными языками и человеческими? В том, что первые держатся на инстинктах, а вторые – на разуме. Первые вырываются из уст животных непроизвольно, а вторые – произвольно, сознательно, целенаправленно. Эта разница возводит между ними дистанцию огромного размера. И. Гердер указывает: «Можно придавать этим крикам любую форму, организовывать и облагораживать их как угодно, но если к ним не присоединится разум, который пожелает использовать эти звуки в определённых целях, то я не вижу, каким образом на основе описанного выше закона природы может возникнуть наш произвольный, человеческий язык» (там же. С. 139).
   Своим происхождением язык обязан человеческому разуму. Сам же этот разум – плод долгой эволюции наших животных предков. Благодаря высокой степени его развития, они становятся на путь очеловечения. С самого начала этот путь стала сопровождать рождающаяся речь. Почему они стали на неё способны? Потому что они стали способны на осознание знаковой природы звуков, которые производят окружающие предметы.
   С того самого момента, как первые люди начинают воспринимать звучание окружающих предметов как знаки этих предметов (блеяние овцы – как знак овцы, лай собаки – как знак собаки и т. д.), они начинают воспроизводить эти звучания с помощью своих органов произношения и тем самым создавать первые слова. Поскольку они копировали с их помощью звучание окружающих предметов, эти первые слова были звукоподражаниями.
   И. Гердер писал: «Звук блеяния, воспринятый душой человека как характерный признак овцы, стал благодаря осознанию, именем овцы, даже если язык ещё никогда ранее не пытался пролепетать это имя. Человек узнал овцу по блеянию: оно стало схваченным признаком, заставлявшим душу отчётливо вспоминать об определённом понятии. Так что же это, как не слово?.. Так был изобретён язык! Это произошло столь же естественным и необходимым для человека образом, сколь естественно то, что человек является человеком» (там же. С. 142–143).
   Мы видим, что И. Гердер придал звукоподражательной гипотезе происхождения языка вполне реалистический характер. К сожалению, в развитии этой гипотезы он зашёл чересчур далеко. Он стремился быть в ней чересчур последовательным. О чём идёт речь? О том, что он заставил звучать даже и незвучащие предметы. Последние воспринимаются не органами слуха, а другими органами чувств – органами зрения и осязания. Чтобы не отступать от звукоподражательной гипотезы о происхождении языка, он стал сводить зрительные и осязательные восприятия к слуховым. В этом случае звучать начинают и незвучащие предметы, а следовательно, и их обозначения трактуются как звукоподражания.
   И. Гердер полагал, что первые люди были способны превращать зримое и осязаемое в слышимое. Так, он писал: «Большинство зримых предметов движется; многие из них звучат при движении, а если этого не происходит, то они в своём первоначальном состоянии находятся как будто ближе к глазу и, следовательно, будучи расположены в непосредственной близости от него, могут быть осязаемы. Осязание же очень близко к слуху, и его обозначения, например, «твёрдый», «грубый», «мягкий», «пушистый», «бархатистый», «волосатый», «жёсткий», «гладкий», «ровный», «щетинстый» и т. п., которые, как мы видим, не проникают в глубину и относятся лишь к поверхности предметов, издают как бы осязаемые звуки» (там же. С. 152).
   И. Гердер был умнейшим человеком, но согласиться с «озвучиванием» всего мира, чтобы не изменить звукоподражательной гипотезе о происхождении языка, не представляется возможным. Отсюда не следует, что от преувеличения роли слуховых ощущений его теория глоттогенеза в целом утрачивает свою ценность. Эта теория не утратила своего значения до сих пор. Её главное достоинство – эволюционный подход к решению вопроса о происхождении языка, который стал возможен, с одной стороны, благодаря универсально-эволюционному мировоззрению её автора, а с другой, благодаря эволюционному истолкованию перехода предъязыка в язык.
* * *
   Три грандиозных личности выдвинула история универсального эволюционизма в античности – Демокрита, Эпикура и Лукреция и три – в новое время – Иоганна Гердера в XVIII веке, Герберта Спенсера в XIX и Пьера Тейяра де Шардена – в ХХ (см. подр.: Даниленко В. П. Универсальный эволюционизм – путь к человечности. СПб.: Алетейя, 2014).

1. 2. Герберт Спенсер

Знание низшего порядка есть знание необъединённое.
Наука есть знание отчасти объединённое.
Философия есть знание вполне объединённое.

Г. Спенсер.
   Герберт Спенсер (1820–1903) обладал поистине «ми-рообъемлющим умом» (выражение В. Г. Белинского о В. Шекспире). Ему удалось построить эволюционную модель почти всего мироздания. Только культуру он не успел охватить целиком.
   Над построением своей синтетической философии Г. Спенсер стал работать в весьма зрелом возрасте – в 38 лет. С 1862 г. стали выходить в свет его основные труды: «Основные начала» (1862), «Основания биологии» (1864–1867), «Основания психологии» (1870–1872), «Основания социологии» (1876–1896) и «Основания этики» (1892–1893). Сам порядок их написания отражает ход эволюции: первая посвящена главным образом физиогенезу, вторая – биогенезу, третья – психогенезу, четвёртая и пятая генезису двух сфер культуры – политики и нравственности, но в них речь идёт также о генезисе религии, науки, искусства и языка. Во всех своих книгах их автор исходил из положения о всеобщности, универсальности эволюции. В утверждении универсального эволюционизма он видел смысл своей жизни.
   В университете Г. Спенсер не учился. Он родился в педагогической семье. Его лучшим учителем был его замечательный отец. Природа одарила будущего энциклопедиста необыкновенной разносторонностью. Чем он только не увлекался! Френологией, стенографией, созданием двенадцатеричной системы счисления и искусственного языка, живописью, архитектурой, хоровым пением, изобретательством, часовым делом…
   К смыслу своей жизни Г. Спенсер пришёл далеко не сразу – в 37 лет. А до этого возраста он работал то учителем, то инженером на железной дороге, то журналистом и главным редактором журнала «Экономист». В начале 1858 г., наконец, он делает набросок плана «Системы философии». Но этот набросок не свалился к нему с неба. К идее мировой эволюции он пришёл ещё раньше. В своей «Автобиографии» он писал даже так: «Несомненно, в моей душе всегда таилась общая вера в закон мировой эволюции. Отвергнувший сверхъестественные объяснения теологии необходимо должен принять научный натурализм во всём его объёме и, хотя бы скрыто, признать путь эволюции единственным путём происхождения всего существующего. Раз признано всемирное значение естественных причин, другое заключение вырастает само собой: мир, происхождение мира, весь путь его развития и всё бесконечное разнообразие его форм, – всё обусловлено материально во всех своих мельчайших подробностях» (Спенсер Г. Автобиография. Часть 1. СПб., 1914. С. 340).
   Г. Спенсеру понадобилось ещё 17 лет, чтобы свои эволюционистские убеждения привести в систему – в «Систему философии». В «Автобиографии» он воспроизводит набросок её плана.
   План «Системы философии» у Г. Спенсера был мирообъемлющ: в 1-м томе – шесть общих законов эволюции и физиогенез, во 2-м – биогенез, в 3-м и 4-м – психогенез, в 5-м, 6-м и 7-м – культурогенез. Но представления о культурогенезе у Г. Спенсера к этому времени ещё не были достаточно ясными. Вот почему три оставшиеся тома своего плана он объединил неопределённым словом «очерки».
   План «Системы философии» Г. Спенсер сумел выполнить! Он был счастлив, если верить его собственным словам, которые он сказал ещё в 1857 г. Томасу Хаксли (Гексли) – будущему «бульдогу Дарвина». Эти слова были такими: «Всё, о чём можно мечтать, – это достигнуть своей цели и умереть» (там же. С. 338). На возражение Т. Хаксли Г. Спенсер ответил: «Самое важное – дать толчок в желаемом направлении» (там же).
   Чтобы подчеркнуть судьбоносное значение своего плана «Системы философии», Г. Спенсер поставил над ним дату: 6 января 1858 г. А чуть позднее, в брошюре «О воспитании», он написал: «Я взял теорию развития своей путеводной нитью» (там же. С. 352). Эта нить связывает все тома его «Синтетической философии». «Господствующая точка зрения (в ней. – В. Д.), конечно, эволюционная» (там же. С. 309).
   Вот какими словами Г. Спенсер выразил своё эволюционное кредо в «Автобиографии»: «Явления астрономические, геологические, биологические, психологические и социологические (читай: культурологические. – В. Д.) представляют собой одно сложное неразрывное целое, тесно спаянное взаимной зависимостью. Они связаны незаметной постепенностью переходов одних в другие, они связаны общим законом перемен и общностью причин, вызывающих эти перемены» (там же. С. 349).

Физиогенез → физиосфера

   Этот вывод имеет и более развёрнутую форму выражения: «Развитие (эволюция) есть интеграция материи, сопровождаемая рассеянием движения, во время которой материя переходит от состояния несвязной и неопределённой однородности к состоянию определённой и связной разнородности, а неизрасходованное движение претерпевает аналогичное же преображение» (Спенсер Г. Основные начала. СПб., 1886. С. 238).

Биогенез → биосфера

   Г. Спенсер писал свои «Основания биологии» уже после выхода в свет основного труда Ч. Дарвина в 1859 г. Но этот труд не был воспринят Г. Спенсером как открытие. Всё дело в том, что к идее эволюции, которая распространяется на весь мир, а не только на биосферу, он пришёл независимо от Ч. Дарвина. Он пришёл к ней ещё в молодости, когда ему было лишь двадцать лет. Это произошло в результате его несогласия с геологом Чарлзом Лайелем и под влиянием биолога Ж.-Б. Ламарка.
   В своей «Автобиографии» Г. Спенсер вспоминал: «Одним из следствий моего нового увлечения (геологией. – В. Д.) была покупка только что появившихся «Основ геологии» Лайеля (этот трёхтомный труд появился впервые в 1830–1833 гг. – В. Д.). Я отмечу этот факт, так как он имел большое значение для меня. За последние годы я познакомился с гипотезой, утверждающей, что человек развился из какой-либо низшей породы животного. Не помню, насколько я был согласен вообще с этой гипотезой, но читая книгу Лайеля, в которой целая глава посвящена критике взглядов Ламарка на происхождение видов, я решительно стал на сторону последнего… Моя симпатия к этой гипотезе, несмотря на критику Лайеля, вытекала, несомненно, из её согласия с теми общими (эволюционными. – В. Д.) взглядами на естественный порядок, в верности которых я чуть ли не каждый день всё более убеждался в течение всей своей жизни» (Спенсер Г. Автобиография. Часть 1. СПб., 1914. С. 185–186).
   В «Основаниях биологии» Г. Спенсер изложил свою концепцию органической эволюции, сложившуюся под влиянием Ж. Б. Ламарка, а не под влиянием Ч. Дарвина.
   Г. Спенсер, вместе с тем, ушёл дальше Ж. Б. Ламарка. В отличие от последнего, он интерпретировал эволюцию биосферы с универсально-эволюционной точки зрения. С данной точки зрения эволюция рассматривается «как переход от бессвязной однородности к связной разнородности» (Спенсер Г. Синтетическая философия. Киев, 1997. С. 43).
   Если в начале органической эволюции между первыми примитивными организмами преобладала бессвязная разнородность, то её переход к связной разнородности привёл биосферу к тесной взаимозависимости необозримого множества растений и животных.
   Г. Спенсер в связи с этим писал: «Насколько организмы вообще зависят друг от друга и в этом смысле интегрированы, очевидно из следующего: во-первых, в то время как все животные живут опосредованно или непосредственно за счёт растений, сами растения живут за счёт углекислоты, выделяемой животными; во-вторых, среди самих животных плотоядные не могут существовать без травоядных; в-третьих, значительное число растений не могут поддерживать своего вида без помощи насекомых… Флора и фауна каждой местности образуют настолько интегрированный агрегат, что многие виды вымирают, будучи перенесены в среду растений и животных другой местности. Нужно ещё заметить, что эта интеграция возрастает с прогрессом органической эволюции» (там же. С. 40).
   Новаторская сторона учения Г. Спенсера о живой природе состоит в том, что в её эволюции его автор видел лишь одно из проявлений мировой эволюции. Подобным образом он подходил к рассмотрению всех других частей мира – физиосферы, психики и культуры. В каждой из них эволюция течёт от бессвязной однородности ко всё более и более связной разнородности.

Психогенез → психика

   В психогенезе Г. Спенсер видел продолжение биогенеза. Психика, с его точки зрения, как и всё в этом мире, развивалась от форм менее сложных к формам всё более и более сложным не сама по себе, а в связи с потребностью организма к приспособлению к окружающей среде. А поскольку без приспособления к ней ему нельзя сохраниться в борьбе за существование, то, следовательно, психическая эволюция – вовсе не дар божий, а закономерная эволюционная необходимость. Её прогресс определяется возрастанием у организма его способности ко всё более и более адекватному отражению объективной действительности.
   В способности адекватно отражать мир человек превзошёл всех животных. Его психическая эволюция оказалась намного более прогрессивной, чем в царстве животных, разные представители которого в свою очередь тоже совершили неодинаковый эволюционный путь.
   В своих «Основаниях психологии» Г. Спенсер наметил основные этапы психической эволюции. Вот они: рефлекс – инстинкт – навык – ощущения – память – воля – разум.
   Первые три этапа реализуются, по Г. Спенсеру, в развитии подсознания, а четыре других – в сознании. В качестве отправного пункта в нём выступает ощущение – самая простая форма психического отражения. В этой форме господствует бессвязная однородность. Разум – самая сложная форма психического отражения. Она позволяет его носителю – человеку – всё больше и больше приближаться к адекватному познанию мира благодаря его способности интегрировать в связную разнородность возникающие в нём ассоциации, порождаемые в процессе осмысления этого мира.

Культурогенез → культура

   Термин культура Г. Спенсер употреблял в более узком смысле, чем это принято сейчас. Он не включал в него все продукты труда, созданные людьми для удовлетворения их телесных и духовных потребностей (см. § Культура в кн.: Спенсер Г. Научные основания нравственности. Индукции этики. Этика индивидуальной жизни. М., 2011. С. 196–205). На месте современного термина культура в его работах мы находим термин общество. В таком случае его социология напоминает современную культурологию.
   Культура делает цивилизованных людей из первобытных людей. Какие же черты Г. Спенсер приписывал первобытному человеку? В самом начале «Оснований социологии» он указал на три стороны первобытного человека – физическую, эмоциональную и интеллектуальную. В первую попали такие особенности его тела, как его меньший рост по сравнению с современным человеком, несовершенство нижних конечностей, обширная пищеварительная система, большая физическая сила, чем у современных людей и т. п. (Спенсер Г. Синтетическая философия. Киев, 1997. С. 255).
   В эмоциональную сторону первобытного человека Г. Спенсер включил такие его отличительные черты, как отсутствие сложной эмоциональной жизни, повышенную импульсивность, несдержанность в осуществлении желаний, консервативность в привычках, неразвитость альтруистического чувства и др. (там же. С. 256–257).
   В интеллектуальную сторону первобытного человека в сравнении с цивилизованным человеком, наконец, Г. Спенсер включил отсутствие способности к предвидению отдалённых результатов своей деятельности, чрезмерную устойчивость убеждений, неспособность к абстрактному мышлению, отсутствие стремления к истине, сомнению, критике, систематическим и классификационным знаниям и др. (там же. С. 258).
   Если закрыть глаза на тех представителей рода человеческого, которые до сих пор не особенно далеко оторвались от своих диких предков, первобытный человек совершил долгий эволюционный путь к цивилизованному человеку. Этот путь он совершил, в частности, в науке.
   Науке Г. Спенсер отводил решающую роль в культурогенезе. Как эволюционист, он выводил её из «обыкновенного знания». «Наука, – писал философ в очерке «Генезис науки», – есть усовершенствование обыкновенного знания, приобретённого с помощью невооружённых чувств и необразованного разума» (Спенсер Г. Опыты научные, политические и философские. Минск, 1998. С. 508).
   Отличительный признак научного сознания – способность к классифицирующей деятельности его носителя. Но и на саму эту способность следует смотреть с эволюционной точки зрения. Эту способность люди унаследовали от своих животных и диких предков. Г. Спенсер писал: «…большая часть животных доводит свои классификации не далее ограниченного числа растений или существ, служащих им пищей, не далее ограниченного числа зверей, служащих им добычей, и ограниченного числа мест и материалов, – наименее развитая личность из человеческой расы обладает знанием отличительных свойств большого разнообразия веществ, растений, животных, орудий, лиц и пр. не только как классов, но и как особей. Каков процесс, посредством которого совершается классификация? Очевидно, это – познание сходства или несходства вещей, относительно их размеров, цвета, форм, веса, строения, вкуса и пр. или относительно их способов действия. Посредством какой-либо особенной приметы, звука или движения, дикарь признаёт известное четвероногое животное за годное для пищи и способное ловиться известным образом или за опасное, – и дикарь действует сообразно с этим. Он соединил в один класс все существа, сходные в этой особенности. Очевидно, что при выборе дерева, из которого он делает свой лук, растения, которым он отравляет свои стрелы, кости, из которой он делает свою удочку, он узнаёт, что по главным своим ощутительным свойствам они принадлежат к общим классам деревьев, растений и костей, но он отличает их, как принадлежащие к подклассам, в силу известных свойств, в которых они не сходны с остальными предметами их классов; таким образом образуются роды и виды» (там же. С. 509).
   В самом общем виде в очерке «Генезис науки» (1854) Г. Спенсер наметил три этапа в эволюции познания (когногенезе): 1) у животных; 2) у диких людей; 3) у цивилизованных народов. В процессе последнего сложилась наука как таковая. Со временем она приобрела разветвлённую структуру. Очерк
   Г. Спенсера «Классификация наук» (1871) посвящён выявлению этой структуры.
   Г. Спенсер поделил все науки на три класса – абстрактные (логика и математика), абстрактно-конкретные (механика, физика, химия и т. д.) и конкретные (астрономия, геология, биология, психология, социология и т. д.). Эта классификация имеет лишь исторический интерес, поскольку критерии, положенные в её основу, весьма туманны. Но главное состоит в том, что она не объясняет научно-отраслевой структуры синтетической философии самого её автора.
   Синтетическая философия Г. Спенсера опирается на четыре частных базовых науки – физику, биологию, психологию и культурологию («социологию»). Вместе с философией они и составляют пятичленную классификацию базовых наук у Г. Спенсера, если обратиться не к его путаным медитациям по поводу классификации наук, а к его собственному научному наследию.
   Г. Спенсер совершенно справедливо считал, что эволюционный подход позволяет построить единую систему мироздания. Между прочим, в этом он и видел задачу философии. «Философия, – указывал он, – вполне интегрированное знание» (Антология мировой философии. Т. 3. М. 1971. С. 609). Чуть ниже он уточнял: «…объединённое знание возможно и… цель философии – достижение его». Очевидно, подобная философия перерастает в науку вообще – в научную картину мира. Иначе говоря, философская картина мира при таком подходе совпадает с научной.
   В книге Н. В. Демьяненко «Позитивизм Герберта Спенсера в современном социологическом знании» (Иваново, 2012) весьма обстоятельно проанализированы теоретические источники философии Г. Спенсера (И. Кант, О. Конт и др.). В список этих источников не попал Г. Гегель. Это неслучайно. Г. Спенсер не принимал дедуктивный (категориальный) путь моделирования универсума, разработанный Г. Гегелем. Английский учёный избрал индуктивный (некатегориальный) путь к построению картины мира – от частных наук к философии.
   Несмотря на теоретическое отождествление философской и научной картин мира, в работах Г. Спенсера мы имеем дело в конечном счёте не с последней, а с первой. В своих трудах их автор не только объединяет знания, полученные в частных науках, но и обобщает эти знания, индуктивным путём добираясь в конечном счёте в том числе и до гегелевских категорий. Вот почему в конечном счёте его научное наследие вполне резонно расценивать как философское. Он оставил для потомков не научную картину мира (её создание было невозможно для одного человека уже в его время), а философскую.
   Разница между философской картиной мира и научной состоит в степени абстрактности от отображаемого в них мира: последняя стремится к его конкретному отображению, а первая – к абстрактному. Первая присутствует в последней как общее в отдельном (абстрактное – в конкретном).
   Научная картина мира изображает мир в максимальном приближении к его конкретному состоянию. Это означает, что она стремится изобразить физиогенез и физиосферу, биогенез и биосферу, психогенез и психику, культурогенез и культуру, обращая внимание на мельчайшие детали, связанные с предметами соответственных частных наук – физики, биологии, психологии и культурологии.
   Научная картина мира может уложиться только в «коллективном сознании», а не индивидуальном. Вот почему необходима наука наук – философия. Она призвана обобщать данные, получаемые в рамках частных наук, до такой степени абстрактности, чтобы создаваемая ею общенаучная (философская) картина мира могла быть доступна одному человеку. Подобное понимание цели философии вытекает из синтетической философии Г. Спенсера.

1. 3. Владимир Иванович Вернадский

В. И. Вернадский
   Вопрос о смысле человеческой жизни – вот главный нравственный вопрос. К решению этого вопроса Владимир Иванович Вернадский (1863–1945) подступился ещё в молодости. Когда ему было девятнадцать лет, он написал в своём дневнике: «Моя цель – познание всего, что возможно человеку в настоящее время» (Страницы автобиографии В. И. Вернадского. М., 1981. С. 33). Но тут же уточнял: «…сообразно его силам (и специально моим) и времени» (там же). Однако уже в это время он ориентировал своё познание на практику. Он видел практическое применение знаний – в улучшении человека: «Я хочу, однако, увеличить хоть отчасти запас сведений, улучшить хоть немного состояние человека» (там же).
   Между тем надо хорошо сознавать, что ориентир знания на практику не следует абсолютизировать, поскольку знание самоценно. Оно открывает человеку глаза на этот мир. Вот почему процесс его постижения приносит наслаждение.
   В том же 1882 г. В. И. Вернадский писал в своём дневнике (он начал его писать в 13 лет): «Прежде я не понимал того наслаждения, какое чувствует человек в настоящее время, искать объяснения того, что из сущего, из природы воспроизводится его чувствами, не из книг, а из неё самой. Какое наслаждение “вопрошать природу”, “пытать её”! Какой рой вопросов, мыслей, соображений! Сколько причин для удивления, сколько ощущений приятного при попытке обнять своим умом, воспроизвести в себе ту работу, какая длилась века в бесконечных областях! И тут он [человек] подымается из праха, из грязненьких животных отношений, он яснее сознаёт те стремления, какие создались у него самого под влиянием этой самой природы в течение тысячелетий» (там же. С. 34).
   Через два года молодой В. И. Вернадский приходит к пониманию общей цели своей жизни. Он видит её в развитии человечества. Но развитие человечества есть его эволюция, т. е. гоминизация (очеловечение). Он писал в своём дневнике: «Ставя целью развитие человечества, мы видим, что оно достигается разными средствами и одно из них – наука» (там же. С. 40).
   Наука только тогда может служить развитию человечества, когда в ней видят не только удовольствие и пользу, но и путь к приобретению такого обширного взгляда, которым охватывается весь мир. Если она не замыкается в рамках узкой специальности, она открывает путь к целостной картине мира, к мировоззрению. «Наука, – писал в своём дневнике В. И. Вернадский, – доставляет такое обширное удовольствие, она приносит такую пользу, что можно было, казалось, остаться деятелем одной чистой науки. Это было бы приятнее. Но так оно было бы, если бы можно было заставить себя не вдумываться за пределы узкого круга специальности; тогда теряется мировоззрение…» (там же).
   Иными словами, чтобы иметь подлинное мировоззрение нужно быть энциклопедистом. Только энциклопедист и эволюционист в состоянии видеть мир в целом.
История науки
   Волею судьбы основным направлением научных занятий
   B. И. Вернадского оказались естественные науки. Недаром он часто подчёркивал, что он – натуралист. Действительно, в кругу его основных интересов оказались науки о природе. Этот круг прекрасный знаток научного наследия В. И. Вернадского
   C. Р. Микулинский очертил так: «Труды В. И. Вернадского заложили фундамент для многих новых научных направлений и новых наук – генетической минералогии, радиогеологии, гидрогеохимии, геохимии и биогеохимии, для учений о биосфере и планетарной роли живого вещества. Его идеи имели огромное значение и для биологии. Это выразилось прежде всего во влиянии его учения о биосфере и живом веществе, созданном им в биогеохимии» (Вернадский В. И. Труды по всеобщей истории наук. 2-е изд. М., 1988. С. 19).
   Но той междисциплинарной широты, которую мы видим в естественнонаучных трудах В. И. Вернадского, самому их автору казалось мало. Его жажда к энциклопедизму побуждала его выходить за рамки естествознания. Ещё в молодости он мечтал о написании всеобъемлющего труда по истории науки.
   1 июля 1893 г. (ему 30 лет) он писал своей жене: «У меня выясняется всё больше и больше план истории развития человеческого знания. Написать его надо много лет – можно бы, казалось, потратить на это всю жизнь» (там же. С. 22).
   Только в очень незначительной мере В. И. Вернадскому удалось осуществить свой замысел: зимою 1902–1903 гг. в Московском университете он прочитал курс лекций, получивший название «Очерки по истории научного мировоззрения». В этот курс вошло только 12 лекций, охватывающих в основном эпоху Возрождения. Мы можем смело рассматривать этот курс лекций в качестве начала русской науки о науке.
   Очень часто можно встретить суждение о том, что основателем истории науки как особой отрасли науковедения является американец бельгийского происхождения Джордж Сартон, но первый том его «Введения в историю науки» появился в 1927 г. – спустя четверть века после лекций В. И. Вернадского по истории научного мировоззрения.
   В 1936 г. В. И. Вернадский вступил в переписку с Д. Сартоном. У последнего к этому времени уже вышли три тома его «Введения в историю науки». В последнем письме к своему американскому коллеге В. И. Вернадский написал 11 августа 1937 г.: «Я занимаюсь историей науки с молодости и слежу внимательно за развитием, которого достигла эта область знаний в нашем веке» (там же. С. 276). По свидетельству А. А. Полканова, В. И. Вернадский «любил говорить, что он, в сущности, историк науки» (там же. С. 22).
   В. И. Вернадскому не удалось осуществить свой план всеобъемлющего труда по истории науки, хотя, кроме лекций по истории научного мировоззрения, у него имеются и другие на-уковедческие работы: «Очерки по истории естествознания в России XVIII столетия», «Академия наук в первое столетие своей истории», «Кант и естествознание», «Мысли и замечания о Гёте как натуралисте» и др. Однако наиболее важное значение для понимания историко-научной концепции В. И. Вернадского имеют две работы её автора – лекции «Очерки по истории современного научного мировоззрения» и статья «Мысли о современном значении истории знаний» (1926).
   С первого взгляда на лекции В. И. Вернадского по истории научного мировоззрения бросается в глаза разница между его походом к изложению истории естествознания и подходом Д. Сартона. У последнего на первый план выдвинут внутридис-циплинарный (интерналистский) подход к описанию истории науки, а у первого – междисциплинарный (экстерналистский).
   Если Д. Сартон стремился показать историю науки, далеко не выходя за пределы науки как таковой, то В. И. Вернадский, напротив, свою жажду к энциклопедизму восполнял в своих лекциях по истории естествознания, далеко выходя за её пределы.
   В 4-12 лекциях естествознание иногда даже теряется у В. И. Вернадского в том историческом контексте, в окружении которого оно развивалось. При этом он обращает внимание не столько на естествознание как таковое, сколько на внешние события, влиявшие на распространение научных знаний.
   В 4-й, 5-й и 6-й лекциях на первый план выдвинуто освоение книгопечатания, поскольку оно существенным образом повлияло на распространение научных знаний; в 7-й – установление формы и размеров Земли, в 8-й и 9-й – развитие мореплавания, в 10-й – астрономия и математика, в 11-й – влияние торговли и турецких нашествий на развитие научных знаний, в 12-й – завоевание Мексики и Перу испанцами, открытие Северной Америки, первое кругосветное плавание Ф. Магеллана.
   Особого внимания заслуживают три первых лекции В. И. Вернадского, о которых идёт речь. Их объединяет общий заголовок – «О научном мировоззрении».
   Мировоззрение формирует не только наука, но и другие сферы культуры – религия, искусство и т. д. В. И. Вернадский писал: «Научное мировоззрение есть создание и выражение человеческого духа; наравне с ним проявлением той же работы служат религиозное мировоззрение, искусство, общественная и личная этика, социальная жизнь, философская мысль или созерцание. Подобно этим крупным отражениям человеческой личности, и научное мировоззрение меняется в разные эпохи у разных народов, имеет свои законы изменения и определённые ясные формы проявления. В прошлые эпохи исторической жизни научное мировоззрение занимало разное место в сознании человека, временно отходит на далёкий план, иногда вновь занимает господствующее положение. В последние 5–6 столетий наблюдается неуклонно идущее, всё усиливающееся его значение в сознании и в жизни культурной и образованной части человечества, быстрый и живой прогресс в его построениях и обобщениях. В отдельных крупных явлениях уже достигнута научная истина, в других мы ясно к ней приближаемся, видим зарю её зарождения» (Вернадский В. И. Труды по всеобщей истории наук. 2-е изд. М., 1988. С. 48).
   Как видим, философию В. И. Вернадский не включал в науку. Под наукой он понимал лишь частные науки, но отсюда не следует, что между философией и частными науками («наукой») он возводил непреодолимую пропасть. Напротив, отношения между ними он расценивал как коэволюционные.
   В. И. Вернадский писал: «Аналогичные конструктивные идеи философской мысли (как идея Г. Спенсера о мировой эволюции. – В. П.), как понятие об эволюции и её частном проявлении – прогрессе, могли даже проникнуть из философии в научное мировоззрение и, выдержавши критику научного отношения к вопросу, оказать, сами изменившись в своём содержании и понимании, могущественное влияние на современное научное миросозерцание» (там же. С. 61).
   Что отличает научное мировоззрение от других типов мировоззрения? «Именем научного мировоззрения, – отвечает В. И. Вернадский, – мы называем представление о явлениях, доступных научному изучению, которое даётся наукой; под этим именем мы подразумеваем определённое отношение к окружающему нас миру явлений, при котором каждое явление входит в рамки научного изучения и находит объяснение, не противоречащее основным принципам научного искания. Отдельные частные явления соединяются вместе как части одного целого, и в конце концов получается одна картина Вселенной» (там же. С. 51–52).
   Под научным мировоззрением, таким образом, В. И. Вернадский имел в виду научную картину мира, которая создаётся всеми частными науками – физикой, биологией, психологией и культурологией. Эта картина в разные периоды в развитии науки существенно меняется. Главная задача истории науки – показать эволюцию картин мира, принадлежащих разным исторических эпохам в истории человечества.
   Возникновение науки В. И. Вернадский связывал с отделением научного знания от религиозного, художественного и т. п. Он писал: «Наука создавалась и отделялась от своих исторических корней – художественного вдохновения, религиозного мышления (магия, теология и т. п.), философии – в разное время, в разных местах, различно для основных черт её структуры» (там же. С. 32).
   Европейская наука возникла в VI в. до н. э. в Древней Греции. В статье «Мысли о современном значении истории знаний» В. И. Вернадский писал: «Расцвет, внезапный и яркий, эллинского гения представлялся в XIX и в более ранних веках великим чудом, пока не было выявлено движение мысли предшествовавшего времени» (там же. С. 213).
   В «Очерках по истории современного научного мировоззрениния» В. И. Вернадский указывает два рода факторов, влияющих на развитие науки – внешние и внутренние. В первом случае речь идёт о влиянии на её творцов той среды, в которой волею судьбы они оказались, – «характера и строя общественного устройства, организации научного преподавания, состояния техники данной местности и данного времени и т. д.» (там же. С. 33).
   Существенную роль в эволюции науки играет её взаимодействие с другими сферами духовной культуры: «Научное мировоззрение развивается в тесном общении и широком взаимодействии с другими сторонами духовной жизни человечества. Отделение научного мировоззрения и науки от одновременно или ранее происходившей деятельности человека в области религии, философии, общественной жизни или искусства невозможно. Все эти проявления человеческой жизни тесно сплетены между собою, и могут быть разделены только в воображении» (там же. С. 58).
   Внутренняя эволюция науки зависит в первую очередь от роста новых знаний, получаемых её творцами, и от их способности к борьбе с устаревшими ложными знаниями. Эта борьба очень часто бывает жестокой. В. И. Вернадский писал: «В истории науки мы постоянно видим, с каким трудом и усилием взгляды и мнения отдельных личностей завоёвывает себе место в общем научном мировоззрении. Очень многие исследователи гибнут в этой борьбе» (там же. С. 32).
   Задолго до Т. Куна В. И. Вернадский оперировал понятием научной революции, хотя он называл его по-другому. Так, говоря о революции, произошедшей в науке XVII в., он употребляет в 1912 г. для её обозначения словосочетание великий перелом: «Странным образом этот великий перелом в истории человечества не получил себе ясного выражения в обычных представлениях образованного общества о своём прошлом» (там же. С. 35).
   В статье «Мысли о современном значении истории знаний» В. И. Вернадский расценивает начало ХХ в. как новую научную революцию, обозначая её новыми словами: «Это время интенсивной перестройки нашего научного мировоззрения, глубокого изменения картины мира» (там же. С. 213). В этой же статье он называет научную революцию с помощью таких выражений, как: резкий подъём научного сознания, поворот научного мышления, великий поворот мышления, коренные изменения в миропонимании и др.
   В отличие от Т. Куна, под научными революциями В. И. Вернадский имел в виду не только и даже не столько коренные изменения в истории отдельных наук, сколько эпохальные изменения во всей научной картине мира. Такие изменения охватывают весь комплекс дисциплин, создающих такую картину.
   Коренные изменения в научной картине мира Г. Башляр воспринимал в ультрареволюционном духе: как полное разрушение прежних представлений и помещение на их место абсолютно новых. Такое восприятие научной революции было совершенно чуждо для В. И. Вернадского. Новое, с его точки зрения, всегда зарождается в старом и далеко не полностью отменяет старое.
   В. И. Вернадский писал: «Обычно выясняется (в процессе научной революции. – В. Д.) неожиданно для современников, что в старом давно уже таились и подготавливались элементы нового. Часто сразу и внезапно это старое появляется в новом облике, старое освещается… Это есть образ созидания, но не разрушения» (там же. С. 36).
   Говоря словами А. Т. Твардовского:
Тут ни убавить,
Ни прибавить, —
Так это было на земле.

Биосферология
   В. И. Вернадский шёл в науке по пути от минералогии к универсально-эволюционной картине мира. Главным пунктом этого пути стала наука, которую А. Л. Яншин назвал биосферологией (Вернадский В. И. Живое вещество и биосфера. М., 1994. С. 15).
   Термин биосфера был введён в науку ещё в 1803 г. французским биологом Жаном Батистом Ламарком (1744–1829). Великий эволюционист стал его употреблять по отношению ко всей совокупности живых организмов, а стало быть, как синоним к термину живая природа. Однако во второй половине XIX в. австрийский геолог Эдуард Зюсс (1831–1914) придал термину биосфера расширенное значение: он стал понимать под биосферой не только живую природу, но и окружающую её среду. В результате этот термин приобрёл весьма расплывчатое значение, поскольку в качестве окружающей среды у живой природы выступает весь остальной мир – физическая природа, психика и культура. Термин биосфера при таком подходе гипертрофируется настолько, что начинает конкурировать с термином универсум.
   В употреблении термина биосфера В. И. Вернадский последовал за Э. Зюссом, а не Ж. Б. Ламарком. Но вплоть до середины 30-х годов под биосферой русский учёный имел в виду главным образом живую природу и окружающую её физическую (косную, земную) среду. Такая биосфера и стала предметом его исследовательского внимания во время его пребывания летом 1916 г. в Шишаках – даче в Полтавской губернии. При этом следует иметь в виду, что на такую биосферу он стал смотреть не столько как биолог, сколько как геолог и химик. В конечном счёте из такого подхода к изучению биосферы возникла его биогеохимия. Свою главную цель В. И. Вернадский видел в изучении роли живой природы («живого вещества») в геогенезе как части космогенеза.
   В 1926 г. в Ленинграде вышла небольшая книга В. И. Вернадского под названием «Биосфера». Вот как автор сформулировал цель своего подхода к изучению биосферы (в биофизическом смысле) в предисловии к этой книге: «В общем в геологии, в явлениях, связанных с жизнью, изучаются частности. Изучение отвечающего им механизма не ставится как задача научного исследования. И когда она не ставится и её существование не сознаётся, исследователь неизбежно проходит мимо её проявлений, окружающих нас на каждом шагу. В этих очерках автор попытался иначе посмотреть на геологическое значение явлений жизни. Он не делает никаких гипотез. Он пытается стоять на прочной и незыблемой почве – на эмпирических обобщениях. Он, основываясь на точных и бесспорных фактах, пытается описать геологическое проявление жизни, дать картину совершающегося вокруг нас планетного процесса» (там же. С. 10).
   Изучение «геологического проявления жизни» – вот главная цель, которую В. И. Вернадский ставил перед собою, однако до середины 30-х годов он писал о биосфере безотносительно к ноосфере. Об этом, между прочим, в какой-то мере свидетельствуют названия, которые он давал своим биосферным работам.
   Ещё в 1918–1919 гг. на Украине В. И. Вернадский работал над монографией под названием «Живое вещество в земной коре и его геохимическое значение». В возглавляемом им Таврическом университете он открыл в 1918 г. лабораторию под названием «Роль живых организмов в минералогенезе». До отъезда из Петрограда в Прагу в июне 1922 г. он опубликовал статью под названием «Химический состав живого вещества в связи с химией живой коры». В 1922 г. в Петрограде вышла его брошюра под названием «Химический состав живого вещества в связи с химией земной коры».
   До середины 30-х годов в работах В. И. Вернадского преобладало узкое, биофизическое, понимание биосферы, но, начиная с 1935 г., понятие биосферы у их автора начинает расширяться: он начинает включать в него человечество – с его разумом и культурой. Более того, он начинает его рассматривать как главный геологический фактор – фактор, меняющий всю нашу планету в целом. С этого времени он начинает думать о переходе биосферы в ноосферу.
   Между тем до самого конца жизни В. И. Вернадский продолжал работать над своим основным научным трудом, который он в своих дневниках называл «книгой жизни». Её название представляет собою модификацию тех названий, которые он использовал ещё в своих ранних работах о биосфере: «Химическое строение биосферы Земли и её окружения».
   Чрезвычайно мучительным для В. И. Вернадского был вопрос о происхождении жизни. В его решении он выступил в качестве противника теории абиогенеза.
   Теория абиогенеза зародилась ещё в древности. Её сторонники исходят из положения о том, что жизнь зародилась в неживой (мёртвой, косной, физической, неорганической) среде. Представители этой теории (Аристотель, Ж. Б. Ламарк и др.) полагали, что при определённых условиях – влажности, теплоте, гниении, свете, электричестве и т. п. – в неживой среде могут самозародиться живые организмы (напр., в земле – черви, насекомые, мыши и т. д.). Подобный, примитивный, вариант теории абиогенеза потерпел фиаско в 60 гг. XIX в. Мощный удар по нему был нанесён знаменитым французским учёным Луи Пастером (1822–1895) – тем самым, который изобрёл вакцину от бешенства.
   Л. Пастер провёл эксперимент, показавший, что самозарождение бактерий в прокипяченном бульоне невозможно, что бактерии могут плодиться только от бактерий же, что живое происходит только от живого.
   Второй удар по теории абиогенеза нанёс В. И. Вернадский. В своих работах, опираясь на данные конкретных наук, он стал настойчиво критиковать теорию абиогенеза с позиций «всё живое от живого». Это значит, что он стал допускать постулат извечности жизни.
   В. И. Вернадский вовсе не отрицал дарвиновской эволюции, но считал, что она стала возможной потому, что ей предшествовали простейшие формы жизни – элементарное «живое вещество». Первичное живое вещество, предполагал он, могло быть привнесено на нашу планету из других миров (например, с других планет). «Извечность жизни во Вселенной, – писал он, – не предрешает её извечности на нашей планете. На Земле она может быть новым явлением. Признавая извечность жизни в Космосе, возможен вопрос: когда жизнь появилась на нашей планете?» (Вернадский В. И. Живое вещество и биосфера. М., 1994. С. 121).
   Постулаты об извечности жизни и о её появлении на Земле В. И. Вернадский расценивал как две равноценные гипотезы, хотя и отдавал предпочтение первой из них. Он писал: «Предполагается как будто, что на Земле, несомненно, существовали условия, когда жизни не было, и появились новые условия, когда жизнь началась. В действительности это есть только одна из возможных научных гипотез, не противоречащая в известной форме её изложения научным фактам, но из них не вытекающая. Совершенно также не противоречит научным фактам – данным опыта и наблюдений – предположение, которое хотя и менее обычно, однако не раз делалось, например, Кернером фон Марилауном, что жизнь на Земле извечна и что не было времени, когда на Земле не было бы организмов» (там же).
   Если верно второе предположение, рассуждал учёный, то верным является и другое утверждение: «Земля не могла из мёртвого родить жизнь» (там же. С. 124). А если же жизнь вывести за пределы Земли, то будет верен и другой вывод: «Проблема начала жизни на Земле выйдет из пределов начала земной материи и земной энергии. Ибо если не удастся всецело свести жизнь на материю (атомы) и энергию, то жизнь станет рядом с материей и энергией в строении всего научно охватываемого Космоса» (там же. С. 446). Иными словами, жизнь в этом случае так же вечна, как материя.
   В статье «О происхождении жизни на Земле в трудах В. И. Вернадского», помещённой в цитируемой книге, уже в наше время Ф. Т. Яншина писала: «Основываясь на… новых данных, учёные, занимающиеся во второй половине ХХ в. проблемой происхождения жизни на Земле (А. И. Опарин, Дж. Бернал, М. Руттен, Дж. Халдейн, Р. С. Юнг и др.), не допускали заноса каких-либо элементов жизни на Землю с других планет или из Космоса. Все признавали абиогенез на самой Земле, к чему в конце жизни склонялся и В. И. Вернадский. По общему мнению, абиогенез происходил в условиях, отличных от ныне существующих на Земле, а именно при первичной бескислородной среде» (там же. С. 654).
   В. И. Вернадский ценил книги А. И. Опарина, но идея о «всюдности» жизни его не оставляла до конца. 20 августа 1943 г., перед самым отъездом из Борового, где он похоронил свою жену, он написал: «Я считаю представление об атеизме – философским, не научным представлением и как таковым, не отвечающим реальности – области научного знания. В основу научного изучения религиозных построений надо положить следующие эмпирические обобщения и такие утверждения: 1. Жизнь есть планетное, а не только земное явление…» (Вернадский В. И. Дневники. Июль 1941 – август 1943. М., 2010. С. 442).
Ноосферология
   Термин ноосфера В. И. Вернадский заимствовал у Эдуарда Леруа (1870–1954) – французского философа, с которым он общался в своей длительной командировке в Париже (с июля 1922 г. до января 1926) и который обозначил им будущее состояние биосферы. Этот термин В. И. Вернадский стал употреблять вслед за Э. Леруа и П. Тейяром де Шарденом, с которым В. И. Вернадский тоже общался в Париже. Он придал этому термину особый смысл.
   Под ноосферой русский учёный стал понимать сферу разума, благодаря которой биосфера станет переходить в своё новое состояние, подконтрольное человеческому разуму. На место бездумного использования природных ресурсов, с точки зрения В. И. Вернадского, люди должны поставить разумное отношение к природе. В размышлениях о ноосфере у него рождалась та наука, которая в дальнейшем стала называться экологией. Более того, всю науку – науку «как планетное явление» – он стал рассматривать как ведущую геологическую силу. Этому посвящена его книга «Научная мысль как планетное явление» (1938).
   В. И. Вернадский не дал сколько-нибудь развёрнутой характеристики понятия ноосферы. Но и из тех беглых заметок о ноосфере, которые имеются в его работах, мы можем составить некоторое представление о её ценности для науки. Под переходом биосферы в ноосферу, русский учёный, имел в виду переход человечества в новую стадию гоминизации, когда определяющую роль в его жизни станет играть наука, научная мысль.
   В заметке «Несколько слов о ноосфере» (1944) В. И. Вернадский оставил для своих потомков такие скупые, но глубокие суждения о ноосфере:
   «Исторический процесс на наших глазах коренным образом меняется. Впервые в истории человечества интересы народных масс – всех и каждого – и свободной мысли личности определяют жизнь человечества, являются мерилом его представлений о справедливости. Человечество, взятое в целом, становится мощной геологической силой. И перед ним, перед его мыслью и трудом, становится вопрос о перестройке биосферы в интересах свободно мыслящего человечества как единого целого. Это новое состояние биосферы, к которому мы, не замечая этого, приближаемся, и есть ноосфера» (там же. С. 509).
   «Ноосфера есть новое геологическое явление на нашей планете. В ней впервые человек становится крупнейшей геологической силой. Он может и должен перестраивать своим трудом и мыслью область своей жизни, перестраивать коренным образом по сравнению с тем, что было раньше. Перед ним открываются всё более и более широкие творческие возможности. И может быть, поколение моей внучки уже приблизится к их расцвету» (там же. С. 509).
   «Ноосфера – последнее из многих состояний эволюции биосферы в геологической истории – состояние наших дней… Вероятно, в этих лесах эволюционным путём появился человек около 15–20 млн. лет тому назад. Сейчас мы переживаем новое геологическое эволюционное изменение биосферы. Мы входим в ноосферу. Мы вступаем в неё в новый стихийный геологический процесс – в грозное время, в эпоху разрушительной мировой войны. Но важен для нас факт, что идеалы нашей демократии идут в унисон со стихийным геологическим процессом, с законами природы, отвечают ноосфере. Можно смотреть поэтому на наше будущее уверенно. Оно в наших руках. Мы его не выпустим» (там же. С. 510).
   Своим детям В. И. Вернадский писал: «Если я доживу, я бы хотел более подробно обработать главу моей большой книги: “О ноосфере”… Для меня ясно, что ноосфера есть планетарное явление, и исторический процесс, взятый в планетном масштабе, есть тоже геологическое явление» (http://work. smun. spb. ru/?q=node/379).
   Поясняя сущность понятия ноосферы, намеченного В. И. Вернадским, С. Р. Микулинский писал: «Сфера разума, или ноосфера, – это такое состояние, такой этап в развитии нашей планеты, на котором научное познание, а не стихийные силы и тёмные страсти будут направлять развитие, на котором человечество научится строить свою жизнь, опираясь на истинное знание. При этом В. И. Вернадский никогда не отрывал понятие разума, науки от понятий “труд”, “производство”. Наука, по В. И. Вернадскому, – это продукт и компонент общества, она существует и развивается с ним в процессе практической преобразующей деятельности людей» (Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. М., 1988. С. 484).
   Оптимизм В. И. Вернадского в отношении к будущему держался на его вере в преобразующую силу науки. Он был сциентистом, хотя и понимал, что без государственной поддержки наука не в состоянии спасти мир. Специальную главу в работе «Научная мысль как планетное явление» он отвёл «Положению науки в современном государственном строе». Вот что мы читаем в её начале: «Наука не отвечает в своём современном социальном и государственном месте в жизни человечества тому значению, которое она имеет в ней уже сейчас, реально. Это сказывается и на положении людей науки в обществе, в котором они живут, и в их влиянии на государственные мероприятия человечества, в их участии в государственной власти, а, главным образом, в оценке господствующими группами и сознательными гражданами – “общественным мнением” страны – реальной силы науки и особого значения в жизни её утверждений и достижений» (Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. М., 1988. С. 90).
   Чтобы пробить брешь в человеческом невежестве, В. И. Вернадский подчёркивал «непреложность и обязательность правильно выведенных научных истин для всякой человеческой личности, для всякой философии и для всякой религии», считая, что подобные особенности в первую очередь отличают науку от других областей культуры. Он писал: «Не только такой общеобязательности и бесспорности утверждений нет во всех других духовных построениях человечества – в философии, в религии, в художественном творчестве, в социально бытовой среде здравого смысла и в вековой традиции. Но больше того, мы не имеем никакой возможности решить, насколько верны и правильны утверждения самых основных религиозных и философских представлений о человеке и об его реальном мире. Не говоря уже о поэтических и социальных пониманиях, в которых произвольность и индивидуальность утверждений не возбуждает никакого сомнения во всем их многовековом выявлении» (там же. С. 100).
   Отправляясь от приведённых высказываний о роли науки в культурогенезе, В. И. Вернадский приходил к сциентизму: «Такое положение науки в социальной структуре человечества ставит науку, научную мысль и работу совершенно в особое положение и определяет её особое значение в среде проявления разума – ноосфере… ибо она является главным, основным источником народного богатства, основой силы государства. Борьба с ней – болезненное явление в государственном строе» (там же. С. 102–103). В наше время эти слова звучат ещё более актуально, чем тогда, когда они писались.
   Сциентизм В. И. Вернадский понимал как власть науки в жизни. В письме И. И. Петрункевичу он объяснял её следующим образом: «Прикладной характер научной работы меня привлекает. Я вижу в нём великое будущее. Я уверен, что этим путём наука получит ту власть в жизни, которая сейчас необходима» («Я верю в силу свободной мысли.». Письма В. И. Вернадского И. И. Петрункевичу // Новый мир, 1989, № 12. С. 206).
   Нам досталось время, когда инволюционные процессы в культуре всё больше и больше набирают силу. Всё больше и больше у нас распространяется, в частности, лженаука. Но всё проходит. Пройдёт и тот лженаучный шабаш, который разыгрывается на просторах нашего отечества. Мы обязаны вернуть нашу страну на путь созидания. На этот путь в своё время её направили большевики.
   Вот как оценивал В. И. Вернадский усилия большевистской власти, направленные на развитие науки в России после революции: «Научная работа в России не погибла, а наоборот, развивается… Научная работа в России спасена и живёт большой жизнью благодаря сознательному волевому акту» (Письма B. И. Вернадского И. И. Петрункевичу // Новый мир, 1989, № 12. C. 206).
   Ещё в 1922 г. В. И. Вернадский организовал Радиевый институт, руководителем которого он был по 1938 г. Его надежды на развитие научной работы в России, высказанные им в процитированном письме И. И. Петрункевичу из Парижа в 1923 г., оправдались вполне: при его участии были организованы в дальнейшем Институт минералогии и геохимии, Институт географии, Керамический и Оптический институты, Институт истории науки и техники, Совет по изучению производительных сил России, Метеоритный комитет, Комиссии по изучению вечной мерзлоты, по минеральным водам, по изотопам, по проблемам урана, по использованию и охране подземных вод, по определению геологического возраста пород, по тяжёлой воде, по истории знаний и др.

1. 4. Герхард Фоллмер

Г. Фоллмер
   Несмотря на то, что первое издание книги Г. Фоллмера «Evolutionäre Erkenntnistheorie. Angeborene Erkenntnisstrukturen im Kontext von Biologie, Psychologie, Linguistik, Philosophie und Wissenschaftstheorie» (Эволюционная теория познания. Врождённые познавательные структуры в контексте биологии, психологии, лингвистики, философии и теории науки) появилось ещё в 1975 г., её актуальность не только не снижается, но, напротив, повышается. Об этом свидетельствуют её многократные переиздания. Я буду пользоваться в этой статье переводом на русский язык её доработанного пятого издания (1990).
   Развитие эволюционной теории познания (гносеологии, эпистемологии, когнитологии) обычно связывают с применением эволюционных идей Герберта Спенсера и Чарлза Дарвина к изучению когногенеза – эволюции познания у животных и людей. Её разработку связывают с именами Конрада Лоренца (1903–1989), Карла Поппера (1902–1994), Дональда Кэмпбелла (1916–1996), Стивена Тулмина (1922–1994), Эдварда Уилсона (род. в 1929), Умберто Матураны (род. в 1928), Майкла Рьюза (род в 1940), Герхарда Шурца (род. в 1956) и др.
   В Институте философии РАН в 1992 г. был создан сектор эволюционной эпистемологии. До 2008 г. им заведовал И. П. Меркулов. Ему на смену пришла Е. Н. Князева. Благодаря этому сектору, история эволюционной эпистемологии в настоящее время довольно основательно проанализирована (см.: http://iph. ras. ru/evol_epist. htm).
   В сборнике «Познание в социальном контексте», изданном под редакцией И. П. Меркулова (М., 1994), помещена статья Р. Штайндла «От науки к философии: эволюционная эпистемология». Автор этой статьи называет Г. Фоллмера «самым крупным систематическим теоретиком эволюционной теории познания» (см. указ. соч. С. 244).
   Герхард Фоллмер (род. в 1943 г.), на мой взгляд, и до сих пор остаётся самой крупной фигурой в современной эволюционной гносеологии. Главное достоинство его теории – её универсально-эволюционный контекст.

Физиогенез → физиосфера

   Г. Фоллмер начал свою жизнь как физик. Физике он учился в Мюнхене, Берлине и Фрайбурге. До 1975 г. он работал ассистентом теоретической физики во Фрайбурге. Но со временем его интересы стали смещаться в сторону философии. В 1974 г. он защитил диссертацию по теме Evolutionäre Erkenntnistheorie. В следующем году она была издана как книга. Она сделала его знаменитым. Ему было в это время лишь 32 года. Позднее у него появились и другие работы – «Что мы можем знать?» (1983) с предисловием самого Конрада Лоренца, «Теория науки в действии» (1993) и др., однако главным трудом его жизни осталась «Эволюционная теория познания». Он даёт в ней не только своё понимание когнитивной эволюции, но и свою картину мира. Как выглядит у него картина физической природы?
   Возникновение эволюционного подхода в физике Г. Фоллмер связывает с именами Ж.-Л. Де Бюффона (1707–1788), Иммануила Канта (1724–1804), П.-С. Лапласа (1749–1827) и Ч. Лайеля (1797–1875). «Они, – пишет Г. Фоллмер, – создали первые значимые гипотезы о развитии планетной системы» (Фоллмер Г. Эволюционная теория познания: врождённые структуры познания в контексте биологии, психологии, лингвистики, философии и теории науки. М., 1998. С. 80). Но только в ХХ в. эволюционный подход в физике получил глубокую разработку. С удовольствием Г. Фоллмер цитирует в связи с этим А. Гамова: «Основные черты универсума, который нам известен, есть результат эволюционного развития, который должен был начаться несколько миллиардов лет назад» (там же. С. 82).
   В своей работе Г. Фоллмер не ставил задачи, связанной с воссозданием картины физиосферы и физиогенеза в целом, но некоторые штрихи к ней мы всё-таки можем у него обнаружить. Так, он писал: «Неподвижные звёзды вовсе не так неизменны, как можно заключить из их названия. Имеются молодые звёзды (белые гиганты) и старые звёзды (красные гиганты); мы сопереживаем даже рождение звёзд и находим «мёртвые» звёзды (белые карлики, нейтронные звёзды, планеты)» (там же. С. 83). В свою очередь об эволюции Земли мы у него читаем: «Континенты образовывали первоначально всаимосвязанный блок, который распался вследствие расширения Земли, извержения масс лавы или вследствие каких-либо других сил. Можно охарактеризовать так же происхождение, развитие и взаимодействие горных пород, морей и атмосферы» (там же. С. 84).

Биогенез → биосфера

   Предметом исследования в анализируемой работе была эволюция познавательной способности у животных и людей. Чтобы подтвердить необходимость использования эволюционного подхода в эпистемологии, её автор стремился показать, что в этом мире нет ничего, что бы осталось за пределами его возможностей. Принцип эволюции он считал универсальным: «Принцип эволюции является универсальным. Он применим к космосу как целому, к спиралевидным туманностям, звёздам с их планетами, к земной мантии, растениям, животным и людям, к поведению и высшим способностям животных; он применим также к языку и историческим формам человеческой жизни и деятельности, к обществам и культурам, к системам веры и науки» (там же. С. 110).
   Из признания универсальности эволюции ещё не следует, что «принцип эволюции» легко применить к изучению любого материала. Этому ещё надо учиться и учиться! В том числе у Г. Фоллмера.
   Немецкий эволюционист обращает наше внимание на то, что органическое вовсе не кардинальным образом отличается от неорганического, поскольку первое вышло из недр второго, сохранив в нём многие его физические свойства. Вот почему в эволюции живой природы действуют два вида законов – физические и биотические, хотя первые и приобретают особую форму.
   «Это отнюдь не означает, – разъясняет Г. Фоллмер, – что физические законы утрачивают здесь свою значимость; они сформулированы так, что значимы для всех систем, в том числе биологических. Так, также и организмы не могут противоречить закону сохранения энергии; мышца, которая осуществляет работу, должна откуда-либо получать энергию (напр., из питания), точно так же, как и нейрон в мозге, который посылает нервный импульс. Но физические законы должны дополняться биологическими и биохимическими законами» (там же. С. 85). Однако в любом случае мы имеем дело с эволюционными законами.
   «Все эти эволюционные законы, – читаем у Г. Фоллмера, – относятся не только к возникновению новых вариантов, рас и видов (инфраспецифическая эволюция), но также к родоисторическому развитию (трансспецифическая эволюция)» (там же. С. 89). Говоря о действенности этих законов в последней, Г. Фоллмер указывает: «Насколько действенны эти законы можно увидеть из того, что в течение трёх миллиардов лет родовой истории вымерло больше видов животных, нежели живёт сегодня на Земле» (там же. С. 90).

Психогенез → психика

   В психике животных преобладают врождённые когнитивные структуры. Для их изучения много сделала этология – наука о поведении животных в естественных условиях, одним из основателей которой считают Конрада Лоренца. Он обнаружил, в частности, импринтинг: врождённые знания побуждают только что родившихся птенцов принимать человека за своего родителя, если они увидели его раньше своего настоящего родителя.
   Но не следует недооценивать и приобретённые психические способности у животных. В своей книге Г. Фоллмер убедительно показывает, что их обычно преуменьшают. Между тем психика животных (в особенности – высших) способна не только к ощущениям и представлениям, но также и к вниманию, памяти, обучению, пониманию, невербальному мышлению и общению.
   Давно известно, что в психике людей преобладают приобретённые знания. Г. Фоллмер, вместе с тем, уделяет в своей работе много внимания врождённым когнитивным структурам в сознании людей. Сознание новорождённого – вовсе не локковская tabula rasa. В нём имеются врождённые знания.
   Г. Фоллмер подробнейшим образом исследует вопрос о врождённых знаниях у людей. Чтобы подтвердить их реальность, он апеллирует к идеям Платона, Аристотеля, Ф. Бэкона, Р. Декарта, Г. Лейбница и в особенности к a priori И. Канта. Вслед за ними, а также и за современными психологами (Ж. Пиаже, К. Юнгом и др.) на материале огромного количества современных экспериментальных данных Г. Фоллмер убедительно доказал в своей диссертации (к этому его обязывала её тема), что «определённые способности, например, восприятие движения, цвета, глубины, образа, в строгом смысле, являются врождёнными» (там же. С. 121). Это не означает, что мы должны преувеличивать подобные способности. Мы становимся людьми в неизмеримо более высокой степени не благодаря врождённым знаниям, а благодаря знаниям приобретённым.

Культурогенез → культура

   Австралопитеков, между прочим, вопреки общепринтому мнению, Г. Фоллмер считал не обезьянами, а первыми людьми, поскольку они уже изготовляли костяные орудия. Он расценивал их как первые продукты культуры. Очевидно, это преувеличение. Их орудия труда были ещё продуктами не культуры, а предкультуры. На путь очеловечения вступили не австралопитеки, а хабилисы.
   Народившиеся люди эволюционировали в довольно быстром темпе. Г. Фоллмер объясняет это несколькими факторами. Вот некоторые из них:
   «d) Человек в состоянии активно и по плану изменять свой окружающий мир…
   e) Благодаря способности изобретать и употреблять символы (язык), человек получает возможность собирать и передавать знания.
   f) Культурные новшества приобретаются путём научения и опосредуются обучением и традицией.» (там же. С. 111).
   Особенно важно подчеркнуть первый из этих факторов. Он свидетельствует о собственно человеческой способности изменять мир. Эта способность коэволюционировала с познавательной способностью.
   Эволюцию познания немецкий гносеолог рассматривал как движение ко всё большему и большему приближению субъективных структур к объективным. Он писал: «Центральным пунктом эволюционной теории познания является тезис, согласно которому человеческие познавательные способности сформировались в ходе взаимодействия с окружающим миром и в процессе приспособления к нему. Этот тезис в настоящем исследовании служит прежде всего основанием для ответа на главный вопрос, почему субъективные структуры познания соответствуют объективным структурам» (там же. С. 214).
   У приближения субъективных структур к объективным есть враг – антропоморфизм (субъективизм).
   Развитие науки Г. Фоллмер представил в своей работе как деантроморфизацию. В древней науке преобладал антропоморфизм. Только с коперниковской революции в физике начинает происходить перелом в сторону деантропоморфизации. Но отсюда не следует, что современная наука достигла полной объективности. На неё по-прежнему действует антропоморфизм. Вот почему по-прежнему с ним необходимо бороться. Какими средствами?
   Прогресс в науке Г. Фоллмер связывал со следующими факторами: 1) избавлением от антропоцентрических классификаций; 2) разработкой точного научного языка; 3) использованием формальной и математической логики; 4) применением абстрактного моделирования и др. (там же. С. 202). «Наука, устремлённая к объективности в познании, – заключал философ, – ведёт одновременно к деантропоморфизации» (там же. С. 224).

2. Частно-эволюционные подходы к решению проблемы научной эволюции в науковедении

   Науковедение отпочковалось от философии лишь в ХХ в. На протяжении этого века, как и XXI, оно активно формировало свою методологическую и дисциплинарную структуру. С одной стороны, в нём появились внутридисциплинарные концепции научной эволюции, а с другой, междисциплинарные. Этих концепций накопилось очень много. Я выделю здесь только некоторые из них.

2. 1. Внутридисциплинарные подходы

   Представители внутридисциплинарного направления в науковедении сосредоточивают внимание на внутренней эволюции науки, а представители междисциплинарного направления для её объяснения выходят за её рамки – в биологию (поздний К. Поппер, С. Тулмин), в психологию (М. Полани, А. Н. Лук) или в культурологию (А. П. Огурцов, В. С. Стёпин).

2.1.1. Кумулятивизм

   В рамках внутридисциплинарного направления в науковедении в свою очередь обозначились две тенденции – кумулятивизм и антикумулятивизм. В первой из них ведущую роль сыграли Д. Сартон и ранний К. Поппер, а во второй – Г. Башляр, А. Койре, Т. Кун и П. Фейерабенд.
   Кумулятивисты делают упор на накопительную природу научного познания, а их оппоненты – на её скачкообразную, революционную природу. Первые подчёркивают постепенный, расширительный характер научного познания, а их противники – его дискретный, революционный характер.
   Вот как охарактеризовывал кумулятивизм В. С. Черняк: «Что означает термин “кумулятивность” применительно к науке? Согласно этому взгляду, развитие науки представляется постепенным, последовательным ростом однажды познанного, подобно тому как кирпичик к кирпичику наращивается стена. Труд учёного в этом случае состоит в добывании кирпичиков-фактов, из которых рано или поздно возводится здание науки, её теория. Согласно П. Дюгему, истоки любого открытия, факта или новой теории можно найти в прошлом, стоит только как следует покопаться в нём. По существу, такой подход признаёт лишь рост науки, но отвергает её подлинное развитие: научная картина мира не изменяется, а только расширяется» (В поисках теории развития науки / Под ред. С. Р. Микулинского. М., 1982. С. 13).

2.1.1.1. Джордж Сартон

   Джордж Сартон (1884–1956) – основатель американского науковедения. Его родина – Бельгия. Однако в 1915 г. он эмигрировал в США, где задумал написать многотомное сочинение по истории науки. Его основной труд – трёхтомное «Введение в историю науки». Оно стало выходить в свет, начиная с 1927 г. В 30-е годы он переписывался с В. И. Вернадским. Они испытывали глубочайшее уважением друг к другу. Глубочайшим уважением он пользовался и со стороны своих соотечественников. Он основал первые журналы по истории науки Isis и Osiris. С 1950 г. до самой смерти в 1956 г. он был президентом Международного союза по истории науки.
   Для историко-научной концепции Д. Сартона характерны три черты – дисциплинарный синтетизм, крайний кумулятивизм и внутридисциплинарный подход к описанию истории науки (умеренный интернализм).
Дисциплинарный синтетизм
   Синтетическое отношение к истории науки Д. Сартон воспринял от Огюста Конта. Вот на какие заветы основателя позитивизма он ориентировался:
   «1. Синтетическая работа, подобная его работе, не может быть выполнена без постоянного обращения к истории науки.
   2. Необходимо изучать эволюцию различных наук, чтобы понять развитие человеческого ума и историю человечества.
   3. Недостаточно изучать историю одной или нескольких отдельных наук. Изучать надо историю всех наук взятых вместе» (В поисках теории развития науки / Под ред. С. Р. Микулинского. М., 1982. С. 54).
Крайний кумулятивизм
   Исходя из кумулятивистского отношения к истории науки, Д. Сартон, как и Г. Спенсер, настаивал на включении в неё истории преднаучных знаний, имевшихся уже у первобытных людей. Историк науки должен ответить на вопросы, которые свидетельствуют об их знаниях. Таких, например: «Как первобытные люди изобретали и изготовляли свои орудия? Как они одомашнивали животных и приобретали навыки в ведении сельского хозяйства? Как у них появились зачаточные знания по арифметике, геометрии, астрономии? Как они находили наиболее полезную для здоровья пищу и наилучшие лекарства для лечения болезней?. » (там же. С. 70).
   Д. Сартон был крайним кумулятивистом. Это значит, что революций в истории науки он не признавал. Он писал: «Прогресс предполагает стабильность и уважение традиций. Научное мышление является или кажется революционным, потому что оно приводит к великим и часто неожиданным последствиям. Однако получение научных результатов есть процесс постепенный и поступательный. История науки представляет собою эволюцию громадных масштабов, которая свидетельствует о могуществе человеческого интеллекта, но эта эволюция является такой же равномерной, как и эволюция, вызванная естественными силами» (там же. С. 62).
   В другом месте ту же мысль он сформулировал лаконичнее и категоричнее: «Научная деятельность является единственной очевидно и несомненно кумулятивной и прогрессивной» (там же. С. 63).
   Таким образом, Д. Сартон исключал из эволюции периоды скачков, что, конечно, сужает понимание подлинной эволюции, в рамках которой периоды постепенного развития прерываются теми или иными скачками (например, связанными с появлением новых видов в живой природе за счёт мутаций или с социальными революциями в политике).
   Несмотря на то, что новое поколение науковедов весьма почтительно относилось к отцу американского науковедения, представителей появившегося антикумулятивизма не устраивал кумулятивный образ науки, выступающий из его книг. Так, Томас Кун писал: «Историки науки бесконечно обязаны Дж. Сартону за ту роль, которую он сыграл в утверждении их профессии. Но образ их специальности, который он пропагандировал, продолжает приносить много вреда, даже несмотря на то, что он был давно отвергнут» (там же. С. 52–53).
Умеренный интернализм
   Д. Сартон видел в истории любой науки два аспекта – внутренний («абстрактный»), который он называл историей чистых идей, и внешний («политический»). В первом случае излагается история науки как таковая, а во втором история идей вписывается в контекст жизни её творцов. При этом его интернализм был умеренным. Он не абсолютизировал внутридис-циплинарный подход в науковедении за счёт игнорирования междисциплинарного.
   Учёный писал: «Наука очень во многом развивается так, как если бы она обладала собственной жизнью. Великие социальные события бросают свои тени на науку, так же как и на другие виды человеческой деятельности; и как бы ни была жива и независима наука, она никогда не развивается в политическом вакууме» (там же. С. 67).
   Историк науки не может представлять научную историографию совершенно безликой, оставляя за её пределами её живых творцов. «Основной долг историка, – указывал он, – оживить персоналии, а не перечислять их научные достижения. Открытия могут важными, но персоналии бесконечно важнее» (там же).
   Мы здесь слышим отгоски заявлений, которые противоречат внутридисциплинарной установке автора этих слов. Дело в том, что он был хоть и умеренным, но убеждённым интерналистом в науковедении. Что это значит? Это значит, что он, не гипертрофируя внутридисциплинарный подход к описанию истории науки, в конечном счёте ставил на первый план не внешнюю, а внутреннюю историю науки – историю, как он говорил «чистых идей».
   Выдвижение внутридисциплинарного подхода к изучению истории науки Д. Сартон выводил из относительной независимости науки от окружения. Он писал: «Кажется, что наука в целом растёт наподобие дерева. В обоих случаях зависимость от окружения достаточно очевидна, тем не менее главная причина роста – давление, побуждающее к росту, стремление к росту – находятся внутри дерева, а не снаружи…» (там же. С. 67).
   Подчёркивая приритет внутренней истории науки над внешней, Д. Сартон указывал: «Цель истории науки – объяснить развитие научного духа, историю человеческой реакции на истину, историю постепенного обнаружения истины, историю медленного освобождения наших умов от темноты и предрассудков» (там же. С. 64).
   Мысль о выдвижении в науковедении на первый план внутренней («абстрактной») истории науки и передвижении на второй план внешней («политической») истории науки была для Д. Сартона принципиальной. Вот почему он повторял её на все лады. Чтобы покончить с нею, я приведу последнюю его цитату, в которой он учит историка науки, как он должен описывать эволюцию науки: «Он должен держать в уме и использовать как руководство цепочку чистых идей, таких, какими они могут быть реконструированы, когда все ошибки уже в прошлом и исправлены, но он никогда не должен забывать скромного происхождения наших наиболее смелых теорий и многочисленных превратностей их существования» (там же. С. 59).
   Итак, для историко-научной концепции Джорджа Сартона характерны три черты:
   • дисциплинарный синтетизм – рассмотрение истории науки не как совокупности её отдельных, разрозненных, не связанных между собой её дисциплин, а как единого комплекса всей её дисциплинарной структуры;
   • крайний кумулятивизм – рассмотрение истории науки как эволюционного процесса, в рамках которого революционных скачков не происходит;
   • умеренный интернализм – выдвижение на передний план внутренней истории науки и передвижение на задний план её внешней истории.
   В справедливости первой и последней из выделенных особенностей историко-научной теории Д. Сартона сомневаться не приходится. Я написал много книг по истории науки. Я писал их с той же установкой, что и Д. Сартон. Нелепо излагать историю лингвистики, например, сводя её к описанию внешних условий, в которых она развивалась.
   Что касается крайнего кумулятивизма, то в этом пункте американский науковед глубоко заблуждался: эволюции науки без революционных скачков не бывает. Вся проблема лишь в том, чтобы не ошибиться в определении авторов этих скачков.

2.1.1.2. Карл Поппер (ранний)

   Творческую деятельность К. Поппера можно поделить на три периода – ранний, средний и поздний. Основной работой первого из них стала книга «Логика научного открытия», первое издание которой вышло в 1935 г., главными книгами второго периода стали «Нищета историзма» (1943) и «Открытое общество и его враги» (1945), а третий период отмечен работой «Объективное знание. Эволюционный подход» (1972).
   В этом параграфе нас будет интересовать только первый период в творчестве К. Поппера, однако прежде я не могу не сказать несколько слов о втором.
   К. Поппер был ярым антимарксистом. Его критика марксизма держится на очень простом постулате: никаких законов общественного развития, о которых писали К. Маркс и Ф. Энгельс, не существует. Эти законы – их досужие вымыслы.
   В человеческой истории, по К. Попперу, нет никаких закономерностей, связанной со сменой одной формы собственности на другую или с борьбой классов. В ней действуют лишь отдельные индивиды. От них и зависит, по какому пути они направят общество, в котором они живут, – рациональному или иррациональному, демократическому или тоталитарному. От воли отдельных людей также зависит, с точки зрения К. Поппера, в каком обществе они хотят жить, – открытом или закрытом. Характеристике этих типов обществ и посвящена книга К. Поппера «Открытое общество и его враги». Она вышла в Лондоне ещё в 1945 г., но оказалась пророческой. В те далёкие годы её автор стал пророком современной глобализации.
   Что имел в виду К. Поппер под «открытым обществом»? Общество, открытое для западной модернизации. Но это и есть современная глобализация.
   Возвращаясь в первый период творчества К. Поппера, мы должны вспомнить о его книге «Логика научного открытия», которую он написал в 31 год. Он изложил в ней свою теорию научной фальсификации. С тех пор с нею и носятся как с писаной торбой.
   Суть попперовской теории фальсификации состоит в утверждении, что любая теория только в том случае может претендовать на статус подлинно научной, если она может быть опровергнута. Вот так! Выходит, чем больше та или иная теория приближается к объективной истине, тем меньше у неё шансов претендовать на статус подлинно научной теории, поскольку её слишком трудно опровергнуть. Явный абсурд!
   На рубеже 50/60 гг. на арене американского науковедения всплыл Томас Кун. Он запустил в подзабытую книгу К. Поппера, о которой идёт речь, несколько критических стрел, главной мишенью которых стала теория фальсификации. О теории фальсификации К. Поппера он, в частности, писал: «Если бы каждая неудача установить соответствие теории природе была бы основанием для её опровержения, то все теории в любой момент можно было бы опровергнуть» (Кун Т. Структура научных революций. М., 1975: http://leftinmsu. narod. ru/library_files/ books/Kun. html).
   Но наибольшую критику в адрес К. Поппера позволил себе его ученик Имре Лакатос (1922–1974). Большую часть жизни он провёл на своей родине – Венгрии. Из-за преследования евреев во время войны из Аврума Липшица он превратился в Имре Лакатоса (лакатош по-венгерски слесарь). Во время войны стал коммунистом. Окончил университет в Дебрецене (1944), аспирантуру в Будапеште (1945–1946) и Москве (1949). В МГУ его руководителем была та самая С. А. Яновская, которая в 1935 г. отговорила Л. Витгенштейна остаться жить в СССР. Во времена культа личности М. Ракоши И. Лакатос был репрессирован и провёл три года в заключении (1951–1953). В 1958 г. эмигрировал в Англию.
   В работе «Фальсификация и методология научных исследовательских программ» (1970) И. Лакатос сталкивает лбами кумулятивиста К. Поппера с антикумулятивистом Т. Куном. Сам он принял сторону кумулятивизма, однако от принципа фальсификации, как он истолковывался К. Поппером, он по существу камня на камне не оставил.
   И. Лакатос, в частности, иронизировал: «Если мы вслед за «фальсификацией» ещё и «элиминируем» теорию, то вполне можем элиминировать истинную теорию или сохранить ложную» (http://www. bibliofond. ru/view. aspx?id=114156).
   Что же произошло с теорией фальсификации К. Поппера в дальнейшем? Она живёт и процветает до сих пор. Вряд ли сейчас можно найти учебник по философии науки, где бы теория фальсификации К. Поппера не красовалась. Её основательно причесали и облагородили. Она стала выглядеть очень привлекательной. Я изложу её сейчас так, как это обычно и делается.
   На первое место в своих науковедческих работах Карл Поппер выдвинул проблему демаркации (отделения) научных знаний от ненаучных. Он предложил решать её с помощью метода (или принципа) фальсификации (опровержения). С помощью этого метода он предлагал подвергать то или иное утверждение индуктивной проверке, что позволяет судить об его истинности или ложности.
   Суть принципа фальсифицикации сводится к тому, чтобы опровергнуть общие высказывания, имеющиеся в той или иной гипотезе или теории. Продемонстрируем это на примере высказывания Все деревья теряют листву зимой. Для проверки истинности этого предложения, казалось бы, надо обследовать все деревья с данной точки зрения. На самом же деле истинность этого высказывания опровергается (фальсифицируется) примером лишь с одним деревом, листья которого зимой не опадают.
   Вот как красиво теперь преподносится теория фальсификации Карла Поппера. Между тем у самого её автора дело обстояло не столь красиво. Один из членов знаменитого Венского кружка Отто Нейрат (1882–1945) вовсе неслучайно окрестил её иррациональной.
   На чём держится попперовская теория фальсификации? На отождествлении опровергаемости и научности. По К. Попперу выходит вот что: чем больше в той или иной теории фактов для опровержения, тем больше в ней научности. Как здесь не согласиться с О. Нейратом? Иррационализм здесь налицо.
   Что касается Имре Лакатоса, то его взгляды на развитие науки могут быть охарактеризованы как последовательный кумулятивизм. Научный рост он понимал как смену непрерывно связанных между собою исследовательских программ. Как и его учитель, он предлагал подвергать каждую новую исследовательскую программу тщательной проверке. Но предлагал он для этой цели не грубую попперовскую фальсификацию, а утончённую лакатовскую.
   С точки зрения И. Лакатоса, предлагаемая исследовательская программа должна соответствовать трём требованиям. Во-первых, она должна исходить из некоторого объёма утверждений, которые являются общепринятыми в науке в данное время. Во-вторых, она должна иметь «защитный пояс» для доказательств новых утверждений. В-третьих, в программе, претендующей на государственную поддержку, должны быть чётко прописаны пути для практического решения проблем, которые она и призвана, выражаясь языком К. Поппера, элиминировать.
   При этом Имре Лакатос призывал: «Главное отличие этой реконструкции от первоначального замысла Поппера состоит, я полагаю, в том, что в моей концепции критика не убивает – и не должна убивать – так быстро, как это представлялось Попперу. Чисто негативная, разрушительная критика, наподобие "опровержения" или доказательства противоречивости не устраняет программу. Критика программы является длительным, часто удручающе длительным процессом, а к зарождающимся программам следует относиться снисходительно. Конечно, можно ограничиться надеждой на вырождение исследовательской программы, но только конструктивная критика с помощью соперничающих программ приводит к реальному успеху» (там же).

2.1. 2. Антикумулятивизм

   Так, в истории физики на смену геоцентризму пришёл гелиоцентризм. Между ними тянулся многовековой период накопления знаний, период их постепенного роста (т. е. кумулятивный период), но замена геоцентризма гелиоцентризмом в конечном счёте произошла благодаря коперниковской революции.
   Кумулятивисты делают упор на переходные периоды, имеющиеся в науке между разными, сменяющимися теориями, а их противники обращают в первую очередь внимание на процесс революционной ломки, в результате которой происходит замена одной господствующей теории на другую. Но между ними не может быть абсолютной границы, поскольку и антикумулятивисты не могут не признавать, что революционные ломки в науке предполагают их кумулятивную подготовку. Между тем основателем антикумулятивизма стал радикал – Гастон Башляр.

2.1.2.1. Гастон Башляр

   Гастон Башляр (1884–1962) – французский философ и искусствовед. Его путь в науку был очень извилистым. Он родился в бедной семье ремесленника. В молодости он работал на почте. Однако в 1912 г., когда ему было уже 28 лет, после Первой мировой войны, на которую он был призван, он сумел стать преподавателем химии. В 20-х гг. Г. Башляр с головой уходит в философию. В 1927 он получил степень доктора в Сорбонне. С 1930 по 1940 занимал должность профессора философии в университете Дижона. С 1941 по 1954 – профессор Сорбоны.
   Г. Башляр – весьма заметная фигура в науке ХХ в. Настолько заметная, что попал в число очень редких счастливцев, о которых пишут монографии. У нас такую монографию написал В. П. Визгин (см.: Визгин В. П. Эпистемология Гастона Башляра и история науки. М., 1996). Очень внушительно выглядит аннотация к этой книге: «В монографии прослеживается эволюция эпистемологических взглядов Гастона Башляра, крупнейшего французского эпистемолога и философа науки XX в. Показан генезис его эпистемологической концепции, её связь с традицией французского позитивизма…».
   Главный науковедческий труд Гастона Башляра – Le nouvel esprit scientifique (Новый научный дух), который вышел во Франции в 1934 г. Он помещён в русском переводе в книгу: Башляр Г. Новый рационализм. М., 1987.
   Для науковедческой концепции Г. Башляра характерны три методологических черты: субъективный идеализм, рискующий неорационализм и кричащий антикумулятивизм.
Субъективный идеализм
   Как только человеческий разум породил науку, отношения между реальным миром и наукой, по Г. Башляру, перевернулись с ног на голову. Не реальный мир стал порождать науку, а совсем наоборот: наука стала порождать этот мир. Он стал рождаться из науки, как Афина-Паллада из головы Зевса.
   Ничтоже сумняшеся Г. Башляр утверждал: «Наука порождает мир не посредством магических импульсов, имманентных реальности, но посредством импульсов рациональных, имманентных духу. После того как в результате первичных усилий духа сформирован разум по образцу мира, духовная активность современной науки начинает конструировать мир по образу разума» (В поисках теории развития науки / Под ред. С. Р. Микулинского. М., 1982. С. 101).
   Если бы здесь речь шла о том мощном влиянии, которое наука оказывает на практическое преобразование окружающего её мира, то всё было бы на месте. С этим влиянием связано понятие ноосферы у В. И. Вернадского. Но Г. Башляр ушёл в интерпретации роли науки в этом мире чересчур далеко. Он довёл отношения между ними, как мы только что видели, до перевёрнутого, субъективно-идеалистического, состояния.
   «Сегодняшняя наука, – писал Г. Башляр, не страшась критики со стороны натуралистов, – решительно искусственна в декартовском смысле этого термина. Она порывает с природой (вот так! – В. Д.), чтобы конструировать технику. Она конструирует реальность, сортирует материю, придаёт финальность разрозненным силам. Конструирование, очищение, динамическая концентрация – вот человеческая деятельность, вот научная деятельность» (там же. С. 106).
   В своём субъективном идеализме Г. Башляр был неудержим. Он заявлял: «Мир есть “верификация”. Он сделан из верифицированных идей» (там же. С. 106).
Рискующий неорационализм
   Г. Башляр мыслил себя творцом нового рационализма. С его точки зрения, время старого, декартовского, рационализма пришло к концу. Время декартовского универсального сомнения (т. е. сомнения во всём) уже устарело.
   Г. Башляр писал: «Универсальное сомнение бесповоротно распыляло в порошок данные разрозненных фактов. Оно не отвечает никакой реальной стадии научного исследования» (там же. С. 114–115).
   Пришло время нового рационализма – рискующего. «Таким путём, – поясняет Г. Башляр новую форму рационализма, – станет понятным этот рискующий разум, без конца реформируемый, всегда состояший в полемике сам с собою. И когда мышление начнёт осциллировать в рамках прикладного рационализма, оживёт тот комплекс терпеливости и нетерпения, который хорошо выражен мечтателем эксперимента Пристли: “Человек, судьба которого состоит в том, чтобы действительно заложить основания науки, должен рисковать всей своей репутацией”» (там же).
   Риск учёного – вот условие, позволяющее ему делать открытия. Сами же открытия в науке Г. Башляр уподоблял мутациям в живой природе. В результате получались «мутации рациональности». Он писал: «Нам следует принять на себя гораздо больший риск, если мы хотим получить мутации рациональности» (там же. С. 114).
Кричащий антикумулятивизм
   Г. Башляр был крайним антикумулятивистом. Своим прогрессом, считал он, наука обязана происходящим в ней время от времени революциям. При этом новые научные революции напрочь перечёркивают достижения старых.
   Никакой кумулятивности, по Г. Башляру, в науке нет. Новые науки, вовсе не происходят из старых. Они происходят из новых революционных теорий.
   Так, современная физика своим прогрессом обязана революционной теории А. Эйнштейна. Что же касается доэйнштей-новской физики, то её без всяких сожалений следует отправить на свалку истории. Её время бесповоротно прошло. О ней нужно забыть.
   Подобно модернистам в искусстве, Г. Башляр сбрасывал с корабля современности старые науки и тем самым лишал новые их предков: «Современные механики – релятивистская, квантовая, волновая – есть науки без предков. Наши правнуки, несомненно, не будут интересоваться наукой наших предков. Они будут видеть в ней только музей мыслей, ставших неактивными, или по меньшей мере мыслей, которые более не могут иметь ценности… Такая наука (атомная физика. – В. Д.) представляет собой изумительно чистый образец исторического разрыва в эволюции современных наук» (там же. С. 113).
   Итак, Гастон Башляр – теоретик такой крайней формы антикумулятивизма, которую можно назвать кричащей или вопиющей. В истории науковедения больше таких радикалов не попадалось.

2.1.2.2. Александр Койре

   Александр Койре (Койранский) (1892–1964) – французский науковед. Он родился в Таганроге в еврейской семье. Среднее образование получил в гимназиях Тифлиса и Ростова-на-Дону. В 1908 переехал в Германию, где в течение трёх лет учился в Гёттингенском университете. Для завершения образования он переехал в Париж, где его застала Первая мировая война. Он воевал на стороне русских вплоть до осени 1917 г. Вернувшись в Париж, он вступил на научное поприще.
   В России вышло три книги А. Койре: «От замкнутого мира к бесконечной вселенной» (М., 2001), «Очерки истории философской мысли. О влиянии философских концепций на развитие научных теорий» (М., 2003) и «Философия и национальная проблема в России начала XIX века» (М., 2003).
   Для историко-научной концепции А. Койре характерны три черты – дисциплинарный синтетизм, умеренный интернализм и умеренный антикумулятивизм.
Дисциплинарный синтетизм
   Подобно Д. Сартону, А. Койре совершенно справедливо выступал против изложения эволюции науки в виде истории разрозненных отдельных дисциплин. История науки должна быть синтетической. Она должна быть единой. Это становится возможным, когда историк науки исходит из системного взгляда на дисциплинарную структуру науки.
   Протестуя против исключительно аналитического подхода в научной историографии, А. Койре писал: «История математики плюс история астрономии, плюс история физики, химии и биологии не составляют истории науки… Мы все знаем, что целое больше, чем сумма его частей» (В поисках теории развития науки / Под ред. С. Р. Микулинского. М., 1982. С. 140).
   Создать синтетическую историю науки – дело многотрудное. На пути к её созданию стоит неслыханная дифференциации науки, произошедшая в XIX–XX веках.
   Задолго до М. Г. Чепикова (см. его монографию «Интеграция науки. М., 1981) А. Койре стал сокрушаться по поводу чрезмерной дифференциации современной науки, утраты ею прежнего единства, которое в прошлом ещё поддаётся восстановлению, а в настоящее время грозит быть непреодолимым бедствием.
   Более того, даже в каждой отдельной науке накопилось столько знаний, что они не вмещаются в голову её историка.
   Вот как А. Койре пояснял эту мысль: «Специализация является платой за прогресс. Обилие материала, обогащение наших знаний всё более и более превышают способности человеческих существ. Таким образом, никто не может писать историю науки, ни даже историю одной науки… Как никто сегодня не может знать всей математики или физики, химии или литературы» (там же. С. 140–141).
   Чрезмерная дифференциация современной науки, действительно, представляет собой в наше время глобальную проблему, но её, тем не менее, надо решать. В противном случае мы так и будем жить, как говорил Г. Гегель, с разорванным сознанием, не имея целостного научного представления о мире. Без её решения возврат к энциклопедизму невозможен. Имеется только один путь к её решению – универсально-эволюционный. Идея эволюции объединяет все науки и весь мир, который они отражают.
   А. Койре был близок в какой-то мере к пониманию ведущей роли философии в синтезе частных наук. Во всяком случае, он не отрывал частные науки от философии. Об этом свидетельствуют такие его слова:
   «История научной мысли учит нас, что:
   а) научная мысль никогда не была полностью отделена от философской мысли;
   б) великие научные революции всегда определялись катастрофой или изменением философских концепций;
   в) научная мысль – речь идёт о физических науках – развивалась не в вакууме; это развитие всегда происходило в рамках определённых идей, фундаментальных принципов, наделённых аксиоматической очевидностью, которые, как правило, считались принадлежащими собственно философии» (Философия науки: общие проблемы познания. Методология естественных и гуманитарных наук: хрестоматия / отв. ред. – сост. Л. А. Микешина. М., 2005. С. 235).
Умеренный интернализм
   Очень часто А. Койре изображают как радикального интерналиста (имманентиста) в науковедении. Так, В. С. Черняк писал о нём: «В конце 30-х годов нашего (ХХ-го. – В. Д.) столетия он становится признанным главой так называемого интерналистского направления в историографии, которое пытается объяснить историю науки имманентными законами развития человеческого духа» (там же. С. 120).
   Между тем А. Койре был умеренным интерналистом. Это значит, что, несмотря на то, что он подчёркивал независимость науки от её окружения, он не абсолютизировал эту независимость.
   Так, нельзя, с точки зрения А. Койре, отделить историю науки от истории других сфер духовной культуры – в частности, от религии. Он писал: «Мне кажется невозможным отделить историю философской мысли от истории мысли религиозной» (В поисках теории развития науки / Под ред. С. Р. Микулинского. М., 1982. С. 120).
   Интернализм А. Койре, как видим, был умеренным, хотя впечатление о том, что его интернализм был радикальным, возникло неслучайно, поскольку выдвижение внутренней («чистой», «имманентной») истории науки за счёт перемещения на задний план её внешней («прикладной») истории он проводил более решительно, чем Д. Сартон.
   Под приоритет внутридисциплинарного подхода в истории науки перед междисциплинарным А. Койре подводил множество аргументов. Приведу лишь такие:
   1. «Я считаю…, что наука, наука нашей эпохи, как и наука греков, является существенно теорией, поиском истины, и поэтому она имеет и всегда имела собственную жизнь, имманентную историю, и что лишь в зависимости от своих собственных проблем, своей собственной истории она может быть понята своими историками» (там же. С. 138).
   2. «Мне кажется тщетным желание вывести греческую науку из социальной структуры городов. Афины не объясняют ни Евдокса, ни Платона. Тем более Сиракузы не объясняют Архимеда или Флоренция – Галилея. Я считаю, с моей стороны, что то же самое верно и для Нового времени, и даже для нашего времени, несмотря на сближение чистой и прикладной науки… Вовсе не социальная структура Англии XVII века может объяснить Ньютона и тем более не социальная струкутра России времён Николая I может пролить свет на творения Лобачевского» (там же. С. 138–139).
   3. «Несомненно, что роль науки в современном обществе возрастала в течение последних веков. Несомненно, что наука стала фактором огромной, может быть решающей, важности в истории. Не менее очевидно также то, что её связь с прикладной наукой является также тесной» (там же. С. 137).
   Все эти аргументы совершенно справедливы, если их не преувеличивать, в отношении к внутренней истории науки, но наряду с нею никто не запретит изложение и внешней истории науки.
   В таком случае мы получим два типа историографических исследований в науковедении – внутридисциплинарные и междисциплинарные. В первом случае речь идёт о внутренней истории науки, а во втором – о её внешней истории, где рассматриваются связи науки с тем окружением, в котором она развивалась, – с религией, искусством, политикой и т. д.
Умеренный антикумулятивизм
   Если Д. Сартон был крайним кумулятивистом, а Г. Башляр – крайним антикумулятивистом, то А. Койре – умеренным антикумулятивистом.
   А. Койре попал в нашем науковедении не только в крайние интерналисты, но и в крайние антикумулятивисты. Так, В. С. Черняк писал о нём: «Отбросив идею кумулятивного характера развития науки, Койре пришёл к выводу, что история физики представляет собой скачкообразную смену метафизических парадигм, или типов мышления, возникновение которых он образно называет мутациями человеческого интеллекта» (там же. С. 125).
   Это преувеличение. На самом деле, признание научных революций отнюдь не означало для А. Койре полное отрицание кумулятивных (накопительных) периодов в истории науки. Однако на первый план в его историографии выдвинуты революции в науке. Так, много внимания он уделял в своих работах научной революции в Европе XVI–XVII вв., которую он начинал не с Н. Коперника, а с Г. Галилея, поскольку гелиоцентризм первого дошёл до сознания научного сообщества приблизительно через 100 лет после смерти его автора.
   В 1939 г. вышла в свет книга А. Койре «Этюды о Галилее». По этой книге видно, что её автор не был таким крайним антикумулятивистом, как Г. Башляр. В трудах Аристотеля, с которым боролся Галилей, А. Койре вовсе не видел нагромождение одних устаревших нелепостей, которые Галилей отбросил полностью и целиком. Более того, революция в физике XVI–XVII вв. была бы невозможна, если бы она не опиралась на знания, добытые в ней за предшествующие столетия. Даже если новая теория рождается в противоборстве со старой, само это противоборство стимулирует прогресс в науке.
   Это свидетельствует о том, что А. Койре, в отличие от Г. Башляра, не перечёркивал кумулятивистский подход в науковедении. Между тем, с его точки зрения, прогресс в истории науки в первую очередь связан с революционными скачками, произошедшими в ней, а не с длительными периодами подготовки к ним. Вот почему его образ истории науки приобрёл в конечном счёте антикумулятивный вид.
   Антикумулятивный образ науки, нарисованный А. Койре, пришёлся по душе самому крупному антикумулятивисту второй половины ХХ в. – Томасу Куну.

2.1.2.3. томас Кун

   Томас пошёл по стопам своего отца. В 1943 г. он окончил Гарвардский университет и получил степень по физике. Дальнейшая его карьера была связана с работой в Гарварде, Принстоне, Калифорнийском университе в Беркли и Массачусетском институте технологии. Как видим, жизнь у него удалась.
   Томас Кун стал самой известной фигурой в науковедении второй половины ХХ в. Его книга The Structure of Scientific Revolutions (Структура научных революций) вышла в Америке в 1962 г. В 1975 в Москве вышел её русский перевод. С тех пор трудно найти работу по науковедению, где бы не упоминалось имя её автора. Это имя стало чуть ли не синонимом антикумулятивизма в науковедении.
   Т. Кун подчёркивал преемственность собственной науковедческой концепции от А. Койре, тогда как к Д. Сартону и К. Попперу относился весьма критически. Тем самым он в какой-то мере сам вписывал себя в число учёных, рисующих антикумулятивный образ науки, хотя свою принадлежность к антикумулятивистам он не подчёркивал. Его антикумулятивизм связан не с игнорированием эволюции науки в целом, а с выдвижением на первый план её революционных периодов.
   В истории любой науки Т. Кун выделял длительные периоды «нормальной науки» и краткие периоды «научных революций». Последние он считал весьма редким событием в истории науки. Так, в истории физики он связывал научные революции с деятельностью лишь следующих учёных – Коперника, Ньютона, Лавуазье и Эйнштейна. Периоды научных революций и стали основным предметом его исследовательского внимания. Как он охарактеризовывал периоды?
   Т. Кун не был таким крайним антикумулятивистом, как Г. Башляр. В любой научной революции, которую он охарактеризовывал как «антикумулятивный» скачок, он видел коренную ломку предшествующих представлений о предмете исследования у представителей данной науки, возникшую не на голом месте, а подготовленную длительным периодом её кумулятивного, накопительного, развития.
   Период научной революции предстаёт в теории Т. Куна как время выбора новой теории, которая станет во главу формирующейся научной парадигмы, т. е. системы взглядов, объединённых этой теорией.
   Выбор теории, которая возглавит новую научную парадигму, зависит в первую очередь от высокой оценки со стороны коллег её автора. Они должны быть убеждены в том, что эта теория обеспечит в будущем «нормальное» функционирование их науки на долгое время. Сама же смена одной научной парадигмы другою выглядит для её представителей как грандиозное, эпохальное событие. Оно воспринимается представителями данной науки как принятие нового вероисповедания для религиозных людей.
   Период междуцарствия, охватывающий время от одной научной революции до другой, расценивалось Т. Куном как подчинение теории, ставшей во главе победившей научной парадигмы. На долгое время исследователи обречены на углубление, конкретизацию, развитие этой ведущей теории.
   Вот как Т. Кун объяснял успех победивших парадигм в истории науки: «Парадигмы приобретают свой статус потому, что их использование приводит к успеху скорее, чем применение конкурирующих с ними способов решения некоторых проблем, которые исследовательская группа признаёт в качестве наиболее остро стоящих. Однако успех измеряется не полной удачей в решении одной проблемы и не значительной продуктивностью в решении большого числа проблем. Успех парадигмы, будь то аристотелевский анализ движения, расчёты положения планет у Птолемея, применение весов Лавуазье или математическое описание электромагнитного поля Максвеллом, вначале представляет собой в основном открывающуюся перспективу успеха в решении ряда проблем особого рода. Заранее неизвестно исчерпывающе, каковы будут эти проблемы. Нормальная наука состоит в реализации этой перспективы по мере расширения частично намеченного в рамках парадигмы знания о фактах. Реализация указанной перспективы достигается также благодаря всё более широкому сопоставлению этих фактов с предсказаниями на основе парадигмы и благодаря дальнейшей разработке самой парадигмы» (Кун Т. Структура научных революций. М., 1975: http://leftinmsu. narod. ru/ library_files/books/Kun. html).
   Тем не менее накопление знаний в периоды «нормальной науки» в конечном счёте приводит к появлению данных, которые уже не поддаются объяснению со стороны господствующей научной парадигмы. С позиций старых («парадигмаль-ных») теорий они воспринимаются как аномалии. Со временем таких «аномалий» накапливается так много, что рождаются новые теории, способные их объяснить.
   Появление новых теорий, не вкладывающихся в прежнюю научную парадигму, свидетельствует о нарастающем кризисе в науке. В ней назревает прелюдия будущей революции. Т. Кун писал: «Если осознание аномалии имеет значение в возникновении нового вида явлений, то вовсе не удивительно, что подобное, но более глубокое осознание является предпосылкой для всех приемлемых изменений теории. Имеющиеся исторические данные на этот счет, как я думаю, совершенно определенны. Положение астрономии Птолемея было скандальным ещё до открытий Коперника. Вклад Галилея в изучение движения в значительной степени основывался на трудностях, вскрытых в теории Аристотеля критикой схоластов. Новая теория света и цвета Ньютона возникла с открытием, что ни одна из существующих парадигмальных теорий не способна учесть длину волны в спектре. А волновая теория, заменившая теорию Ньютона, появилась в самый разгар возрастающего интереса к аномалиям, затрагивающим дифракционные и поляризационные эффекты теории Ньютона. Термодинамика родилась из столкновения двух существовавших в XIX веке физических теорий, а квантовая механика – из множества трудностей вокруг истолкования излучения чёрного тела, удельной теплоёмкости и фотоэлектрического эффекта. Кроме того, во всех этих случаях, исключая пример с Ньютоном, осознание аномалий продолжалось так долго и проникало так глубоко, что можно с полным основанием охарактеризовать затронутые ими области как области, находящиеся в состоянии нарастающего кризиса. Поскольку это требует пересмотра парадигмы в большом масштабе и значительного прогресса в проблемах и технических средствах нормальной науки, то возникновению новых теорий, как правило, предшествует период резко выраженной профессиональной неуверенности. Вероятно, такая неуверенность порождается постоянной неспособностью нормальной науки решать её головоломки в той мере, в какой она должна это делать. Банкротство существующих правил означает прелюдию к поиску новых» (там же).
   Среди новых теорий со временем обнаруживается могильщица предшествующей научной парадигмы, во главе которой стоит устаревшая исходная теория. Эта теория уступает место новой, более прогрессивной. Сам процесс замены одной парадигмы в науке другою Т. Кун и назвал научной революцией.
   Т. Кун следующим образом объяснял аналогию между политическими революциями и научными: «Политические революции начинаются с роста сознания (часто ограничиваемого некоторой частью политического сообщества), что существующие институты перестали адекватно реагировать на проблемы, поставленные средой, которую они же отчасти создали. Научные революции во многом точно так же начинаются с возрастания сознания, опять-таки часто ограниченного узким подразделением научного сообщества, что существующая парадигма перестала адекватно функционировать при исследовании того аспекта природы, к которому сама эта парадигма раньше проложила путь. И в политическом, и в научном развитии осознание нарушения функции, которое может привести к кризису, составляет предпосылку революции. Кроме того, хотя это, видимо, уже будет злоупотреблением метафорой, аналогия существует не только для крупных изменений парадигмы, подобных изменениям, осуществленным Лавуазье и Коперником, но также для намного менее значительных изменений, связанных с усвоением нового вида явления, будь то кислород или рентгеновские лучи. Научные революции, как мы отмечали в конце V раздела, должны рассматриваться как действительно революционные преобразования только по отношению к той отрасли, чью парадигму они затрагивают» (там же).
   Смена парадигмы в науке – грандиозное событие в истории науки. Она заставляет учёных менять прежний взгляд на новую картину мира («гештальт»). «Во время революции, когда начинает изменяться нормальная научная традиция, – читаем у Т. Куна, – учёный должен научиться заново воспринимать окружающий мир – в некоторых хорошо известных ситуациях он должен научиться видеть новый гештальт. Только после этого мир его исследования будет казаться в отдельных случаях несовместимым с миром, в котором он “жил” до сих пор» (там же).
   Аналогия между политическими и научными революциями имеет свои границы: первые происходят быстрее, чем вторые. Теория, возглавившая новую парадигму в науке, прокладывает себе дорогу с великим трудом. Её победа в научном сообществе требует достаточно много времени. Т. Кун в связи с этим приводит такие примеры: «Коперниканское учение приобрело лишь немногих сторонников в течение почти целого столетия после смерти Коперника. Работа Ньютона не получила всеобщего признания, в особенности в странах континентальной Европы, в продолжение более чем 50 лет после появления “Начал”… Дарвин особенно прочувствованно писал в конце книги “Происхождение видов”: “Хотя я вполне убежден в истине тех воззрений, которые изложены в этой книге в форме краткого обзора, я никоим образом не надеюсь убедить опытных натуралистов, умы которых переполнены массой фактов, рассматриваемых имя в течение долгих лет с точки зрения, прямо противоположной моей… Но я смотрю с доверием на будущее, на молодое возникающее поколение натуралистов, которое будет в состоянии беспристрастно взвесить обе стороны вопроса”. А Макс Планк, описывая свою собственную карьеру в “Научной автобиографии”, с грустью замечал, что “новая научная истина прокладывает дорогу к триумфу не посредством убеждения оппонентов и принуждения их видеть мир в новом свете, но скорее потому, что её оппоненты рано или поздно умирают и вырастает новое поколение, которое привыкло к ней”» (там же).
   С великим трудом, но новая парадигма в науке приходит к победе над старой: «Если парадигме суждено добиться победы в сражении, число и сила убеждающих аргументов в её пользу будет возрастать. Многие учёные тогда будут приобщаться к новой вере, а дальнейшее исследование новой парадигмы будет продолжаться. Всё большее число ученых, убедившись в плодотворности новой точки зрения, будут усваивать новый стиль исследования в нормальной науке, до тех пор пока наконец останется лишь незначительное число приверженцев старого стиля» (там же).
   В последней, 13-й, главе своей громогласной книги, которую её автор назвал «Прогресс, который несут революции», читаем: «Революции оканчиваются полной победой одного из двух противоборствующих лагерей. Будет ли эта группа утверждать, что результат её победы не есть прогресс? Это было бы равносильно признанию, что она ошибается и что её оппоненты правы» (там же).
   Революции в науке – необходимое звено в её эволюции. Они делают эту эволюцию скачкообразной, но вместе с «нормальной наукой» они ведут её ко всё более и более детальному представлению о мире.
   Завершая свою книгу, Т. Кун писал: «Процесс развития, описанный в данном очерке, представляет собой процесс эволюции от примитивных начал, процесс, последовательные стадии которого характеризуются всевозрастающей детализацией и более совершенным пониманием природы» (там же).
   Последний абзац замечательной книги, о которой здесь шла речь, указывает на необходимость и перспективность эволюционной точки зрения на историю науки: «Любая концепция природы, которая не противоречит при тех или иных доводах росту науки, совместима в то же время и с развитой здесь эволюционной точкой зрения на науку. Так как эта точка зрения также совместима с тщательными наблюдениями за научной жизнью, имеются сильные аргументы, убеждающие в том, что эта точка зрения вполне применима и для решения множества ещё остающихся проблем» (там же).

2.1.2.4. Пол Фейерабенд

   Между тем у Т. Куна нашёлся противник – Пол (Пауль) Фейерабенд (1924–1994). Он был гражданином мира. Родился в Австрии (Вене), жил в Англии, Новой Зеландии, Италии, Швейцарии, а с 1958 г. обосновался в США, работая до 1989 г. профессором философии в Калифорнийском университете в Беркли.
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →