Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Крокодилы - ближайшие родственники живущих ныне птиц

Еще   [X]

 0 

Третья мировая сетевая война (Коровин Валерий)

Построенная на анализе актуальных событий и новейших исследованиях книга о технологии сетевых войн. С включением последних технологических изысков в этой области: «меметического оружия» и «sock puppet revolution». Книга представляет собой популярное описание тех процессов, которые происходят сегодня на наших глазах, и технологии войн шестого поколения, специально разработанной Пентагоном и ведущейся на базе сетей.

Год издания: 2014

Цена: 247 руб.



С книгой «Третья мировая сетевая война» также читают:

Предпросмотр книги «Третья мировая сетевая война»

Третья мировая сетевая война

   Построенная на анализе актуальных событий и новейших исследованиях книга о технологии сетевых войн. С включением последних технологических изысков в этой области: «меметического оружия» и «sock puppet revolution». Книга представляет собой популярное описание тех процессов, которые происходят сегодня на наших глазах, и технологии войн шестого поколения, специально разработанной Пентагоном и ведущейся на базе сетей.
   Анализ сирийских событий, «цветные революции», оценка перспектив сетевых угроз для России, а также геополитическое обоснование возможных последствий их использования со стороны США против России. Сегодня Америка строит мировую Империю, уже даже не скрывая своей цели. И главное, самое крупное препятствие, стоящее на пути американской империи, – это Россия.
   Книга-предупреждение Валерия Коровина написана ярко и аргументированно. Автор утверждает, что Третья мировая сетевая война уже идет, и она грозит России полной потерей суверенитета и распадением на отдельные части и не исключает прямых военных ударов по территории нашей страны.


В. Коровин Третья мировая сетевая война

Книга для тех, кто не хочет влипнуть в «чужую геополитику»
(Предисловие Михаила Леонтьева)

   Книга Валерия Коровина «Третья мировая сетевая война» помимо довольно полного описания технологии сетевых войн включает в себя ещё и множественные отсылки к теме геополитики. И это повышенное внимание к геополитическим вопросам вполне обоснованно. Геополитика – одна из приоритетных тем данного автора. Это действительно внятная и предельно простая книга по очень сложному и многослойному предмету, коим является геополитика. Ведь, как мы видим из истории, если вы не хотите интересоваться геополитикой, она придёт к вам сама, и не дай Бог испытать последствия этого «прихода» на себе. Именно для этого, как бы предостерегая, и пишутся такие книги – для тех, кто не хочет влипнуть в «чужую геополитику». Книга Валерия Коровина – это в значительной степени ещё и политический ликбез, своего рода учебник, адаптирующий современные сетевые технологии под практическое применение, способный привести в порядок, интерпретировать и геополитически выстроить нескончаемый поток событий сложного современного мира.

   Михаил Леонтьев

Россия в войне
(Предисловие Александра Проханова)

   Не успели мы привыкнуть к термину геополитика, как в экспертное сообщество, да и в бытовой речевой оборот интересующихся политическими событиями людей ворвалось новое понятие – сетевые войны. Первое, что рисует воображение, – уже ставший карикатурным образ склонившегося над компьютером хакера, «ломающего» банковский счёт или рассылающего вирусы и спам. Однако всё кажется куда серьёзнее после того, как узнаёшь о том, что это – новая концепция ведения войн, принятая на вооружение Пентагоном, который, как известно из новейшей истории Афганистана, Ирака и Ливии, – не шутит.
   Сегодня Америка строит мировую империю, уже даже не скрывая своей цели. И главное, самое крупное препятствие, стоящее на пути американской империи, – это Россия. Страна, всё ещё защищённая ядерным щитом, созданным усилиями тысяч наших великих предков. Сделанным на совесть – ведь даже после полутора десятилетий разрухи он продолжает пугать заокеанского «партнёра» настолько, что тот и думать боится о ядерном противостоянии с огромной континентальной державой. Здесь нужно нечто похитрее, требуются подходы потоньше, методы воздействия изворотливее, ибо в прямом столкновении с русским оружием пока ещё никто не устоял.
   Данная книга состоит из небольших глав, которые на примерах описывают, как ведётся сетевая война против России, зачем Америка строит свою мировую империю и как мы должны на это реагировать, а на сетевые вызовы – отвечать. Автор не скрывает своих взглядов, прямо давая понять, что книга написана с позиции евразийской геополитики. В текстах открыто декларируется данный подход. Также в некоторых местах автор оппонирует таким американским геостратегам и политикам, как Збигнев Бжезинский, Пол Волфовец, некоторым другим американским экспертам и политологам, стоящим за строительством американской глобальной империи.
   Книга повествует о том, что Россия всегда представляла и будет представлять угрозу для Запада. А друзьями для него мы оказываемся только тогда, когда стоим на грани развала, разложения, вымирания. Идеальным другом Запада Россия станет, только если попросту перестанет существовать. И для достижения этой цели все средства хороши. Общественные неправительственные структуры, НПО, НКО, СМИ, коррумпированные чиновники, ангажированные судьи, правозащитные организации и редакции либеральных изданий; даже недовольные своим материальным состоянием пенсионеры и нагрянувший мировой финансовый кризис – всё это становится оружием, используемым против России. Оружием, действующим при определённых условиях и подходах, технологичным и эффективным средством войны против России. Сетевой войны. И пока мы не поймём суть этого явления, мы не выработаем противоядия, не создадим эффективных технологий противостояния в ситуации, когда даже ядерное оружие бессильно.
   В условиях сетевой войны ракеты и танки – зачастую лишь груда дорогого металлолома. Сетевая угроза – это реальная угроза, невидимо пронизывающая окружающую действительность. Сетевая война – это уже данность. Но Россия должна выстоять, победить и в этот раз.
   Помимо констатации происходящих процессов данная книга раскрывает нам саму суть пока ещё нового для нас явления – сетевых войн. Автор на примерах показывает, как и в каких случаях проявляются сетевые стратегии, неразрывно связанные с геополитикой и информационным обществом, нами же самими и созданным. Как сетевые войны проявляются в мировых процессах, в жизни соседних стран, наших собственных «национальных республик», в окружающей нас действительности. Сети пронизали всё, что нас окружает, – как глобально, так и повседневно, и очень часто эти «сети» представляют опасность. В своей книге автор как бы обращается к нам: враг уже рядом, пора заглянуть в «сумрак», за грань видимой реальности, в пространство сетевого общества. Там идёт война…

   Александр Проханов

Вступление
Удар по Америке

   «Конфедерация южных штатов признала выборы президента Республики Техас состоявшимися, победу как и предсказывали аналитики, одержал бывший губернатор Штата Техас».
   Президент на несколько секунд оторвался от газеты. В памяти всплыло, с каким трудом далось ему решение подписать соглашение о расторжении договора между США и Республикой Техас. Собственно, это решение изначально имело две цели: остановить массовые беспорядки в центре Вашингтона, длившиеся более двух месяцев и спровоцированные сторонниками «Движения за отделение Техаса», и предотвратить вооружённое столкновение между федеральными силами и отрядами самообороны «Республики Техас» на границах самого Штата.
   Само обсуждение этого вопроса, поднятого несколькими конгрессменами чуть менее года назад, и спровоцировало многолюдные акции за отделение Техаса, власти которого довольно оперативно подготовили и провели референдум среди жителей Штата, ссылаясь на договор от 1845 года, согласно которому независимое государство Техас имело полное право в любой момент выйти из состава США. Будучи независимым государством с 1836 по 1845 год, Республика Техас добровольно вошла в состав США, а следовательно, требования жителей и властей Техаса были вполне обоснованными – это и стало главным оправдательным аргументом для президента на закрытом заседании его администрации, где и было принято окончательное решение о согласии с признанием независимости Техаса.
   «Ради мира и стабильности» – так завершил тогда свою речь Президент, заглушая голоса некоторых, особо горячих «ястребов», требовавших жёстко расправиться с сепаратистами как на улицах Вашингтона, так и в самом Техасе, введя туда смешанный контингент, состоящий из подразделений армейского спецназа, полиции и специальных мобильных групп ФБР. Понять их было можно. Техас вот уже год, как перестал перечислять средства в федеральный бюджет, что серьёзно пошатнуло экономику США. Социальные протесты и спонтанные бунты обнищавшего населения вспыхивали тут и там и давно стали обыденностью. «Хорошо хоть с индейцами больше нет проблем, – невольно подумал президент, мысленно одёрнув самого себя. – Что значит – хорошо? Нет, потому что я не смог удержать ситуацию под контролем». Глава всё ещё соединённых, хотя уже далеко не всех Штатов Америки подошёл к шкафу и достал подшивку газет.
   При одной мысли о событиях последних месяцев вновь защемило сердце. Небраска, Северная и Южная Дакота, Монтана и Вайоминг действительно вышли из состава США ещё в прошлом году, как раз под Рождество. Просто разорвали договоры, заключённые с американским правительством более 150 лет назад. «Индейцы – свободный и независимый народ» – под таким лозунгом в этих штатах практически одновременно начались акции протеста, переросшие сначала в локальные беспорядки, а затем в марш на Нью-Йорк и Вашингтон. Здесь индейцы устроили что-то невероятное, особенно в Нью-Йорке. Невообразимое ещё до недавних пор действо, похожее, с одной стороны, на праздничный карнавал, с другой – на вакханалию с тысячами сожжённых покрышек, непрерывными стычками с полицией и закидыванием ее бутылками с зажигательной смесью. И что самое страшное – под полное одобрение жителей двух главных городов США.
   Тогда же пролилась и первая кровь. Точнее, первая кровь пролилась, когда полицейский застрелил индейца-подростка. Но это была не та кровь, что пролилась на улицах Нью-Йорка, когда колонны индейцев, объединившись со сторонниками движения Occupy Wall Street, двинулись в сторону американского финансового центра. Тогда-то и была допущена первая фатальная ошибка. «Зря я их послушал», – пронеслось в голове у президента. Это именно они, те же самые «ястребы», которые только что советовали ему жёстко подавить сепаратизм в Техасе, тогда настояли на необходимости разрешить полиции открыть огонь на поражение в момент, когда процессия вплотную приблизилась к биржевому кварталу. «Нельзя стрелять в свой народ…» – невольно вслух произнёс президент, но тут же осёкся, хотя в кабинете пока никого не было. «…даже если это индейцы», – продолжил он начатую мысль уже про себя.
   Тогда погибло более сорока полицейских и не менее ста индейцев – невиданные жертвы для Америки за последние два столетия. И это в мирное-то время! Оказалось, что практически каждый из прибывших в обе американские столицы индейцев вооружён, причём довольно серьёзно. Хотя надо отдать должное, индейцы открыли огонь далеко не после первого выстрела со стороны полиции, а лишь когда полицейские цепи при поддержке водомётов и светошумовых гранат двинулись в наступление, начав зачищать занятую улицу. Вот тогда-то и прозвучали ответные выстрелы, – индейцы теперь действовали уверенно и жёстко, стреляли профессионально, прицельно, а дальше и с их стороны в ход пошли гранаты. «А что было бы, если бы начали разгонять техасцев? – почему-то эта мысль со всей ясностью возникла в голове у президента только сейчас. – Эти ребята тоже не промах, а уж на своей земле они дрались бы как дикие звери. Что-то есть в них такое, животное».
   Президент взглянул на часы. Как ни старался он оттянуть этот момент, но стрелки приближались ко времени начала совещания, на котором необходимо обсудить дальнейшие действия по стабилизации ситуации на Тихоокеанском побережье, где китайское население перевалило за 60 %. Особую головную боль доставлял Сан-Франциско – китайцы подняли там настоящий бунт, требуя признать своего соплеменника президентом государства Калифорния. Избрание калифорнийского президента состоялось на несколько импровизированных выборах, хотя и прошедших с соблюдением всех формальных демократических процедур. Но сам факт провозглашения Калифорнии в качестве суверенного государства вызывал много вопросов у юристов президентской администрации, да и в Конституционном суде тоже. Однако китайское большинство, похоже, решило взять главу Белого дома измором. Действовали они, конечно, не так агрессивно, как сепаратисты в других штатах, но это и понятно. Основная масса полицейских, стоящих в оцеплениях вокруг административных зданий Сан-Франциско, представляла собой выходцев из того самого китайского сообщества. Собственно, захватов административных зданий как таковых и не было. Полицейские шеренги просто расступились, когда к главному зданию города подошли протестующие – и они просто вошли внутрь, довольно вежливо попросив прежнего губернатора на тот момент ещё Штата Калифорния покинуть своё рабочее место, предварительно собственноручно написав заявление о добровольном сложении полномочий.
   Куда больше проблем доставили, не сами китайцы, а уличные банды нацистов из окрестностей Сан-Франциско, поднявших на щит казалось бы навсегда канувший в Лету, но вновь возродившийся лозунг калифорнийских сепаратистов прежних эпох – Сalifornia ьber alles! Эта строчка из старой песни панк-группы Dead Kennedys стала своего рода точкой смысловой сборки для всего белого населения Штата. И что самое парадоксальное – в своём стремлении к независимости Калифорнии от США белые нацисты и китайцы, одним своим видом приводящие в ужас представителей всех остальных расовых групп, – проявили единодушие. Почувствовав свою силу и негласную поддержку китайского большинства, белые расисты буквально в считанные месяцы очистили и город, и близлежащие Редвурд, Беркли и другие города от всех, кто не вписывался в «арийско-китайский» формат, объявив Калифорнию «зоной, свободной от чёрных и латинос». Пострадали даже такие, казалось бы, исконно латинизированные точки на карте Калифорнии, как Сан-Хосе, Сан-Пабло и Сан-Рафаел, а Сакраменто пережил настоящие уличные войны с баррикадами, позиционными боями, откровенной резнёй и охотой на чёрных со стороны расистов. Именно в Сакраменто полиция действительно, сколько могла, стояла на стороне закона.
   Происходящее в Калифорнии всколыхнуло соседние южные штаты. Аризона и Нью-Мексико, столкнувшись с потоком беженцев из «освобождённой» Калифорнии, преимущественно мексиканского происхождения, объявили настоящую мобилизацию, начав создавать отряды самообороны. Зазвучали даже призывы об объявлении войны Калифорнии, а также требования к Вашингтону вмешаться. Здесь нельзя было горячиться. Президент серьёзно размышлял над этой темой. Принять позицию одной из сторон, означает официально признать раскол страны, а это удар по репутации США на международной арене. Ведь невольно возникнет вопрос: как государство, испытывающее внутренние территориальные проблемы, которые к тому же признаёт на официальном уровне, может поучать другие страны, как им поступать с собственными очагами сепаратизма? Речь в первую очередь, конечно же, шла об Украине, где госдепартамент увяз по самые уши, пытаясь спасти проамериканский марионеточный режим, закрепившийся в Киеве и контролирующий, по сути, лишь несколько западных областей бывшей Украины. Там администрация президента США вот уже который год тщетно пыталась уврачевать сепаратизм Юго-Востока и некоторых областей центральной «Украины», существовавший к этому моменту лишь номинально.
   Часы на стене пробили ровно полдень. Дверь Овального кабинета открылась, и на пороге показался помощник президента по вопросам национальной безопасности в сопровождении ещё нескольких чиновников Белого дома. «Господин президент…» – начал помощник, однако был остановлен молчаливым кивком и жестом руки, указывающим на стулья, расставленные вокруг небольшого стола справа от двери. Вошедшие расположились. «Сэр…» – «Да, слушаю вас», – произнёс президент. Голос его был слегка хриплым, а вид подавленным. «Нью-Мексико объявили о референдуме о признании испанского языка официальным для государственного документооборота…» – «Да, ясно, несущественно, – вновь прервал президент, – есть что-то серьёзное?» – «Сэр, отряды ополченцев… – помощник на несколько секунд опустил взгляд, вздохнув, вновь поднял глаза, – они продолжают формироваться. С учётом того, что население как Калифорнии, так и Аризоны и Нью-Мексико повально вооружено, речь может идти о начале гражданской войны…» – «Гражданской? – вдруг как бы обратил внимание на докладчика Президент, – а как быть с объявлением независимости Калифорнии? Ведь если мы её признаем, конфликт перерастёт в межгосударственный. А если признаем независимость Нью-Мексико и Аризоны – призывы об этом звучат там всё громче… Тогда это будет вообще не наше дело. И вообще…»
   Президент не успел закончить фразу – на его столе зазвонил телефон. Секретарь, стоявший рядом, снял трубку. «Звонят из оперативного штаба Белого дома, господин президент», – отчеканил секретарь. «Что там ещё?» – президент недовольно обернулся. «Служба безопасности передаёт сообщение CRITIC. Они говорят, что митингующие двинулись по Танло Роуд в сторону Капитолийского холма. Только что представители движения „Республиканская альтернатива“ провели встречу с послом России, после чего толпа двинулась к Белому дому, скандируя: „Америка – для американцев“, „Вы нас даже не представляете!“. В комнате повисла пауза. „В сторону Белого дома, – задумчиво повторил Президент. – Это не больше четырёх миль…“»
   Дверь кабинета открылась. «Старший дежурный офицер оперативного штаба», – сухо отчеканил помощник, представивший посетителя, ожидавшего в приёмной. «Да, пусть заходит». В дверях показался невысокий, крепкий офицер. Перешагнув порог кабинета, он, вытянувшись, сходу начал докладывать: «Протестующие движутся колонной численностью более ста тысяч человек. Слышны выстрелы в воздух. Толпа заведена. Мы перекрыли Танло Роуд на пересечении с 37-й улицей. Там дальше изгиб на выходе к Висконсин-авеню, ещё несколько кордонов, дорога перегорожена полицейскими грузовиками, но сил явно недостаточно. Толпа снесёт первый кордон полицейских, которые, как вы и распорядились, даже не вооружены. А дальше полиция будет применять слезоточивый газ и водомёты, но силы явно неравны. К тому же есть другие подходы…» «Чего они хотят?» – остановил офицера президент. «Требуют немедленно прекратить все военные операции за пределами США, вывести американский воинский контингент отовсюду, где он на данный момент присутствует, закрыть все военные базы, находящиеся за пределами США, начать реформы образования, здравоохранения, повысить социальные выплаты, снизить налоги…»
   «На проводе директор управления оборонной связью, – прервал доклад офицера секретарь у телефона, – извините, сэр, это срочно». Президент медленно встал с кресла и подошёл к столу. «Слушаю», – произнёс он, взяв трубку у секретаря. «Я только что совещался с министром обороны, и тот посоветовал позвонить вам, – раздался знакомый голос на другом конце провода. – У нас проблемы». «Да, это я уже понял, – произнёс президент с нескрываемым раздражением, – мы здесь по уши в проблемах, чёрт побери. Что у вас случилось?» «Господин президент, – после некоторой паузы продолжил директор, – министр обороны сообщает, что командование военных баз США, расположенных в Афганистане, Ираке, Греции, а также отдельные военные соединения вышли из-под его подчинения». «Заговор?» – вырвалось у президента. «Похоже, что да, – сухо ответил голос в телефоне. – Русские пообещали содействие в эвакуации всем, кто сложит оружие, через свою территорию. Вы же знаете, какие у них там сейчас проблемы. Их можно понять, мы бросили парней в такой ситуации…» «Да-да, я всё понимаю. Но это солдаты. И они давали присягу». «Командующие базами устроили видеобрифинг, на котором заявили, что они теперь подчиняются своим президентам, речь о Республике Техас, Калифорнии, Нью-Мексико…» «Да, я понял», – президент положил трубку.
   Доклады сменяли один другой нескончаемым потоком. У президента начало стучать в висках, голова раскалывалась – телефон, устный доклад, мобильный. Снова телефон. Пока он говорил по телефону, в кабинете появились ещё докладчики. Обдумывая очередную порцию услышанного, президент всё же заметил, что кто-то пытается привлечь его внимание. «С вами срочно хочет переговорить заместитель министра национальной безопасности», – раздалось откуда-то сбоку. Перед ним появился мобильный телефон. «Слушаю». – «Крупные пожары на нефтеперегонных заводах в Филадельфии и Хьюстоне, а также выброс смертельно опасного хлора на нескольких химических заводах в штатах Нью-Джерси и Делавэр. Радикальные анархисты из организации „В наших Сердцах“ выполнили свою угрозу. Они обещали устроить серию крупных терактов, если полиция начнёт разгон марша на Капитолий в Вашингтоне». – «Чёрт побери, грёбаные ублюдки, – вырвалось у президента. – Им-то что нужно, грязные недоноски. Обещали они… Какого хрена вы смотрели?» – вдруг практически заорал он в трубку. – «Мы знали о готовящихся терактах, но не знали, где точно это произойдёт…»
   Президент с силой швырнул телефон на пол. «Уже начались столкновения?» – обратился он к двум новым офицерам, появившимся в дверях. «Да, сэр, есть жертвы с обеих сторон. Протестующие прорвали первые два кордона и подожгли грузовики коктейлями Молотова. Горящие машины временно заблокировали улицу, но и полицейским пришлось отойти. Большинство техники выведено из строя. Другая часть полицейской техники заблокировала выходы на Дюпон-Сёркл. Особенно горячо на Массачусетс-авеню, там протестующие жгут покрышки и не дают оттеснить их за пересечение с 20-й улицей. Нельзя допустить их к выходу на Коннектикут-авеню, это прямая дорога на…» «Достаточно», – закрыл ладонью глаза президент.
   В кабинете повисла гробовая тишина. Прошло не больше минуты, но для находящихся здесь, рядом с президентом, в тяжёлые для Америки минуты, возможно, последние в истории государственности США, это время показалось вечностью. Тишину прервал голос секретаря у телефона: «Только что звонили из Пентагона, сэр. Они считают, что против США ведётся сетевая война. Они просят уточнить, кто нас атакует? Россия, Китай или коалиция стран? Сэр?»

Часть I
Мировая геополитика и сетевые войны

Джон Перкинс

Сражения эпохи постсовременности

   Россия в войне. Но сегодня, в отличие от войн предыдущих эпох, враг неочевиден. И вместе с тем боевые действия ведутся против нас, идут вокруг нас, и мы зачастую становимся их участниками, а иногда невольно действуем на стороне противника. В XXI веке наши враги создали новое оружие: теперь, после стольких безуспешных попыток завоевать Россию, Запад ведёт против нас сетевую войну. И это не только и даже не столько война в сети Интернет, с его хакерами, вирусами и взломами, хотя и Интернет порой становится инструментом сетевой войны. Сетевые войны – это новейшая военная разработка Пентагона, позволяющая осуществлять захват территории и одерживать победу над противником без использования обычных вооружений. Средой для ведения сетевых войн является современное информационное общество, сформированное постмодерном информационное пространство, а результатом – полная военная победа над врагом ещё до начала «сражения». Хотя, собственно, сражения как такового, в привычном для нас понимании, не происходит. Оно осуществляется «в сумраке», незаметно для обычных людей, для непосвящённых, для нас с вами.
   Таким образом, главная цель сетевой войны – это захват территории, установление контроля над ней без использования обычных, классических вооружений, а по возможности вообще без прямой военной агрессии. Прямое военное участие в сетевой войне возможно лишь на завершающей стадии, для того чтобы поставить точку, и здесь уже следует говорить о сетецентричной войне – способах ведения современных боевых действий вооружёнными силами США, возникших в контексте доминирования информационных технологий. Но главный смысл сетевой войны – это использование социальных сетей, не интернет-сетей, а сетей реального общества – социальных комьюнити реальных людей, реальных коллективов, групп, движений, организаций – для создания предпосылок, для формирования необходимого контекста. То есть для того, чтобы поставить перед фактом ту или иную территорию, государство или народ, что теперь они будут подчиняться иным стратегическим моделям, нужно подготовить общество – создать такой контекст, чтобы общество нормально или даже позитивно восприняло происходящие радикальные социальные и политические трансформации. В таком состоянии общество готово подчиняться новым смыслам, принимать чужую логику, а значит, может считаться завоёванным.
   Одна из стадий сетевой войны – это формирование общественного мнения, общественных процессов таким образом, чтобы они либо не сопротивлялись происходящим трансформациям, либо даже соучаствовали в этих трансформациях, в изменениях основных параметров общества так, чтобы общество становились активным участником происходящих процессов.
   Заказчиком подобных социальных трансформаций в большинстве случаев являются Соединённые Штаты Америки. С помощью подключения этих сетей – реальных социальных комьюнити на местности, в реальной среде – к своим технологическим моделям американские стратеги формируют нужный им контекст и достигают заранее определённых результатов. Таким образом устанавливается прямой стратегический контроль над территорией, государством, народом, целым геополитическим ландшафтом или регионом в интересах США с использованием населения этих пространств, которое включено в процессы социальной и идеологической трансформации и которое зачастую даже активно содействует им. Как минимум – не противодействует происходящим изменениям. В этом основной смысл и главный механизм сетевой войны – использование внутренней энергии общества для разрушения государства и захвата территории.
   Сетевая война, называемая также «войной шестого поколения», – это технология победы в ситуации, когда противник даже не в состоянии воспользоваться своим вооружением для отражения агрессии, в том числе ядерным арсеналом. Война ведётся настолько незаметно, а победа настолько стремительна и очевидна, что никакое, даже самое современное, оружие и военная техника не находят себе применения в этой войне. Смена правящих режимов, «цветные революции», контроль над пространством, размещение военных баз и изменение общественного сознания масс – вот лишь некоторые результаты сетевых операций, ведущихся и «до», и «во время», и после того, как факт самого «события» можно признать свершившимся. Сетевые войны ведутся как против врагов, так против друзей и нейтральных сил, формируя поведение и тех, и других, и третьих. Это выигрыш битвы ещё до начала сражения.
   Сегодня центром воспроизводства сетевых стратегий является именно Пентагон, основным заказчиком – правительство Соединённых Штатов Америки, а объектом воздействия – все страны мира, но в первую очередь – их главный геополитический противник… Россия. Ибо битва идёт за мировое господство, и ставки максимально высоки. Известный американский геополитик Збигнев Бжезинский прямо обозначает цель США как «необходимость закрепить собственное господствующее положение» через «дополнительное историческое преимущество использования в своих интересах вновь созданной сети международных связей, которая развивается вне рамок традиционной системы национальных государств. Эта сеть, сотканная интернациональными корпорациями, неправительственными организациями (транснациональными по сути) и научными сообществами и получившая ещё большее развитие благодаря сети Интернет, уже создаёт неофициальную мировую систему, в своей основе благоприятную для более упорядоченного и всеохватывающего сотрудничества в глобальных масштабах». Всё это в конечном итоге «надлежащим образом узаконит роль Америки как первой, единственной и последней истинно мировой сверхдержавы»[1].
   Сетевая война идёт в данную секунду. Её участником становится каждый «включённый» в Сеть, а конечная её цель – ослабление, расчленение и десуверенизация России, то есть в том числе война ведётся против нас. Осталось только понять суть этой технологии, чтобы не оказаться в руках врага инструментом, уничтожающим нас же самих.

Геополитика или идеология?

   В советский период геополитика считалась лженаукой, а во главе всего стояла марксистская идеология, рассматривающая мир не в геополитической, а в классовой оптике. Нет государств и их политических интересов, нет территориальных притязаний, нет континентов, населённых народами. Есть только класс труда, в независимости от страны и принадлежности к тому или иному народу, и класс капитала – также абсолютно интернациональный и космополитичный. Ленин ничего и слышать не хотел о российской государственности, рассматривая СССР как стартовую площадку для каскадного захвата власти марксистами по всей Европе и далее везде. Для геополитики в классовом сознании первых большевиков места не было.
   Сталин не был марксистом, хотя номинально и не утверждал этого, сохраняя ленинскую преемственность и развивая скорее ленинизм. Сталинизм, выросший из ленинских теорий, перетолкованных Сталиным довольно смело, вплоть до полного переиначивания, в частности в отношении роли государства в деле победы социализма, всё же оперировал геополитикой, хотя и несколько интуитивно. Ибо Сталин, в отличие от большевиков-ленинистов, государство как таковое не отрицал. Чувствуя геополитические закономерности как-то невербально, пользуясь геополитическим методом не напрямую, но косвенно, сталинская политическая машина всё же в первую очередь исходила из того, что в основе «международных отношений» лежит противостояние социалистических и капиталистических государств. Остальные государства в такой системе координат считались недоразвитыми, не доросшими ещё ни до капитализма, ни тем более до социализма.
   Совсем мрачные времена настали при Хрущёве. От скудоумия и малой образованности Никита Сергеевич в упор не понимал, ни что такое марксизм, ни что такое ленинизм и тем более никогда не слыхал о геополитике. Единственное, о чём Хрущёв рассуждал довольно смело, так это о коммунизме, понимая его не как эсхатологическое учение о построении царства божьего на земле, а как достижение уровня ВВП на душу населения, превышающего те же показатели в США. Феномен Хрущёва существовал исключительно на отрицании Сталина, посему и недолго мучился.
   Брежневский застой заморозил то, что осталось от страны после хрущёвских экспериментов. Не желая никакой активности, не помышляя об экспансии, Брежнев не готов был и к сдаче сфер влияния. Его задачей было сохранить как можно дольше сложившийся статус-кво, «заморозить» историю и жить спокойной жизнью, наслаждаясь рыбалкой, охотой и многочисленными подарками. Для него любое движение истории, хоть на микрон, было ножом в сердце. Именно при Брежневе геополитика официально была признана лженаукой в буквальном понимании – и на её изучение было наложено табу. В сфере идеологии осталось лишь ограниченное признание противостояния империализма и социализма, а в целом, вопреки конфликтности изначального марксизма, постулат незыблемости мира во всём мире принял всеохватные формы.
   Горбачёвско-ельцинский период охарактеризовался сдачей и предательством всего, что было завоёвано поколениями советских людей от момента русской революции 1917 года и что было полито кровью русского народа. Идеологию советизма – усреднённой версии, впитавшей в себя ранний марксизм, ленинизм, сталинизм и брежневский спящий «за мир во всём мире» – заменила идеология либерализма, представлявшая собой некритично принятую кальку с его западных версий. Существование геополитики в этих условиях сознательно замалчивалось, так как вскрывало антигосударственный курс режима. Угроза национальным интересам парадоксальным образом не ожидалась извне, так как находилась внутри самого государства. С точки зрения геополитики государство встало на путь добровольного и сознательного суицида, осуществив его первую попытку в августе 1991-го, выжив, но продолжив настойчивые эксперименты по лишению себя жизни.
   Разгромив весь необходимый для какой-либо геополитической стратегии потенциал, Ельцин со спокойной совестью передал бездыханное тело России Путину, после чего и умер. Сражавшийся более десяти лет за жизнь государства Путин в итоге провозгласил геополитический метод в качестве основы достижения национальной безопасности, предотвратив распад России, осуществив геополитический бросок в Закавказье в августе 2008-го и перейдя в геополитическое контрнаступление в марте 2014-го, присоединив Крым к России. Будучи реалистом, Владимир Путин, впервые за сто лет, поставил геополитику выше идеологии – и, что демонстрируют происходящие на наших глазах события, не просчитался.
   Для выработки глобальных целей развития необходимо осознать, какую роль играет геополитика для национальной безопасности, в частности – каким образом применим геополитический метод при формировании стратегии действия российского государства на мировой арене.
   Геополитика – это мировоззрение, основным критерием которого является противостояние морского и сухопутного типов цивилизаций и сводящиеся к нему все остальные бесчисленные аспекты развития человеческой истории, выраженной во взаимоотношениях стран и народов. География и пространство выступают в геополитике в той же функции, в какой выступают деньги и производственные отношения в марксизме и либерализме. Таким образом, суть геополитики, влияющей на судьбы человечества и приводящей к значительным историческим трансформациям, можно свести к формуле «география – как судьба».
   Непременным условием успешной реализации внешнеполитических усилий России должно стать создание модели обеспечения глобальной, региональной и субрегиональной безопасности, основанной на принципе включения близких России в культурно-цивилизационном смысле государств и народов в орбиту евразийского геополитического полюса, прикрытого российским «ядерным зонтиком». Либо же, в случае исторической принадлежности к пространству русского мира, прямое включение непосредственно в состав России по крымской модели. Это предполагает создание принципиально новой системы евразийской безопасности, в которой возникают альтернативные евро-атлантической оси военно-стратегического сотрудничества.
   Важным направлением деятельности Российской Федерации по обеспечению национальной безопасности во внешнеполитической сфере является содействие урегулированию региональных и локальных конфликтов путём миротворческой деятельности.
   Приоритет в решении задач по предотвращению и парированию внутренних угроз национальной безопасности России принадлежит Министерству обороны, МВД и ФСБ, в связи с чем геополитический метод в этих ведомствах должен быть взят за основу выработки соответствующих стратегий и принятия решений.
   Для сбалансирования сместившейся было в сторону евро-атлантического альянса системы международной безопасности необходимо ясно и недвусмысленно декларировать: Россия оставляет за собой право на применение всех имеющихся в её распоряжении сил и средств, включая ядерное оружие, если в результате развязывания вооруженной агрессии, в том числе сетевой агрессии, возникает угроза самому существованию России как независимого суверенного государства.

Конец идеологий – возвращение геополитики

   Крах советской системы продемонстрировал несостоятельность идеологического подхода. Три важнейшие идеологии XX столетия: либерализм, коммунизм и фашизм – прекратили своё существование с окончанием эпохи модерна. Наступил всеобщий постмодерн. И если первая политическая теория – либерализм – в постмодерне ещё как-то мутировала, превратившись в постлиберализм, то коммунизм просто умер своей смертью от общего одряхления ещё в конце прошлого века. Фашизм так вообще был подбит на взлёте, не дожив до подросткового возраста. Идеологические объяснения мировых процессов больше не действуют. Возникший идеологический вакуум заполнила геополитика с её неумолимым, неснимаемым, неизбежным противостоянием морской и сухопутной цивилизаций.
   Советский блок рухнул не просто так. В конце концов он проиграл в великой войне континентов[2]. Суша проиграла морю, сухопутная цивилизация, прикрытая мишурой марксизма, проиграла в битве цивилизации морской, укрывавшейся под личиной капитализма. Настало время торжества постлиберальной западной модели, а по сути – морской американской империи, претендующей на мировое господство. Всё, нет больше коммунизма, а либерализм без классового врага сам по себе стал никому не интересен. Осталась чистая геополитика, море против суши, и противостояние не прекратится, пока мы, Россия, не перестанем существовать. Вот тогда-то и восторжествует единая мировая Американская Империя. Или пока не исчезнут они. Но что тогда восторжествует?
   Само понятие «империя» было подробно описано ещё в классической теории больших пространств крупнейшим немецким философом и юристом Карлом Шмиттом. Шмитт описал два типа империй, основанных на геополитической модели, – империи морского, колониального типа, состоящие из метрополии и колоний, и империи сухопутные, состоящие из центра и периферии. Разница в том, что метрополия воспринимает свои колонии потребительски, как средство для обогащения, наживы, в то время как центр сухопутной империи видит периферию в качестве своего продолжения, как то, что необходимо благоустроить, облагородить, вложив туда силы, средства и создав по возможности равные с центром условия существования.
   Но прошли столетия, империи, как морские, так и сухопутные, то создавались, то распадались, мир пережил эпоху государств-наций, возникавших на обломках распадающихся империй, и вот наступило XXI столетие, модерн сменился постмодерном – и империи снова в топе. Ибо понятие это геополитическое, а не идеологическое, и в ситуации грядущего торжества геополитики как ключевой системы координат империя становится понятием, которое обращает нас не к прошлому, а к настоящему и особенно – к будущему. В геополитике империя является синонимом большого пространства. И от того, сколько будет империй – одна или несколько, – зависит, будет мир однополярным, то есть волюнтаристическим, или же он станет многополярным – более справедливым.
   Но и однополярность, и многополярность уже несут в себе отсылку к империи.
   Однополярный мир – это одна империя – американская. Сегодня западные политологи уже не стесняются констатировать, что Америка строит именно глобальную империю. Об этом говорят как противники американской Империи, такие как Тони Негри и Майкл Хардт, так и её апологеты вроде неоконсерваторов Роберта Кейгана и Уильяма Кристола. Многополярный мир – это нечто противоположное, когда судьба мира определяется консенсусом нескольких мировых центров, представляющих большие пространства, несколькими империями. Такой мир с очевидностью представляется более сбалансированным, более справедливым. По крайней мере для нас, представителей не американского, но евразийского геополитического лагеря. Геополитика строго исходит из того, что противостояние цивилизации суши и цивилизации моря неснимаемо и сетевая война является лишь его следствием. Официально принятая Пентагоном в качестве военной стратегии сетевая война ставит перед собой вполне военную цель: отторжение территорий и установление над ними американского контроля – контроля цивилизации моря над сушей. Это именно война, а значит, и противодействие ей должно восприниматься со всей серьёзностью, по законам военного времени.

Америка строит империю

   То, что Америка строит именно «Империю», наиболее полно и убедительно доказали итальянский журналист Тони Негри и американский политолог Майкл Хардт в своём совместном труде «Еmpire» («Империя»). Выступая с левых позиций, что в эпоху конца идеологий демонстрирует некоторую несостоятельность, они тем не менее подводят серьёзную доказательную базу именно под утверждение о существовании американской империи. Используя левую терминологию, они замечают, что носителем Труда в эпоху постмодерна становится не рабочий класс, но «множество» (multitude). Подобной же позиции придерживается и французский философ Ален де Бенуа, утверждающий, что глобализации, предоставляющей базу для американского имперостроительства, предшествует сначала процесс атомизации – отрыва человека от корней, от естественных связей, делающих его неуязвимым для «системы» или «империи», в понятиях Негри и Хардта, а затем запускается процесс массификации, превращающий теперь уже обездоленных, разорванных индивидуумов в обезличенную массу для простоты управления ею со стороны «системы». Таким образом, американская империя опирается именно на управляемого индивидуума, на социальный атом, представляющий собой, в терминах Алена де Бенуа, «источник производства и потребления».
   Продолжая цепочку левых сопоставлений, Негри и Хардт указывают на то, что вместо марксистской «дисциплины» победивший капитал использует «контроль». «В планетарном масштабе учреждается общество надзора, то есть создается целая серия методов и технологий, которые позволяют отслеживать поведение людей, проверять, не отклоняются ли люди от норм», – вторит Негри и Хардту основатель европейского движения «новых правых» Ален де Бенуа. К «контролю» де Бенуа относит контроль за общением – начиная с прослушивания телефонов, просмотра почты и т. д. и заканчивая системами повсеместного видеонаблюдения, дронами, использованием различных электронных методов слежения, которые позволяют определять, где люди находятся, чем они занимаются, каковы их вкусы и взгляды. И здесь Ален де Бенуа констатирует даже некоторый парадокс: «Именно наиболее развитые с технологической точки зрения общества сегодня располагают целым арсеналом средств для того, чтобы шпионить за согражданами. Такими средствами не располагал прежде ни один тоталитарный режим в прошлом».
   Вместо же ставшего привычным для нас «государства» Негри и Хардт выявляют становление планетарных сетей.
   Негри и Хардт совершенно справедливо настаивают на том, что «Империя» не имеет ничего общего с классическим «империализмом». Классический империализм оперирует понятиями метрополия и колония, сухопутная «имперскость» – с центром и периферией. И колония, и периферия – это то, что физически освоено метрополией или центром, то, куда ступала нога представителя империи. Структура же «Империи» в постмодернистском смысле такова, что включает в себя любую зону, попавшую под контроль «Империи», который необязательно выражается в физическом присутствии. Достаточно присутствия в этой зоне подключенной сети. А порой достаточно даже медийного присутствия.
   «Империя» децентрирована, она не имеет единой метрополии или центра. Этот фактор предопределён структурой «сети», лежащей в основе постмодернистской «Империи». Там, где присутствует имперская сеть, там есть и узел сети – её локальный центр. Множество центров, созданных по единому мировоззренческому шаблону, но разных по структуре, в свою очередь предопределяют то, что «Империя» заведомо и изначально планетарна и универсальна.

«Империя» наступает

   Интерес к понятию «Империя», используемому для более точного понимания реалий сегодняшнего мира, вновь возник в мировой политологии начиная с 2002 года, когда широкая американская пресса стала использовать его применительно к той роли, которую США должны играть в мировом масштабе в наступившем столетии. Это стало следствием почти безраздельного влияния в американской политике идей неоконсерваторов. Теоретики этого направления, отталкиваясь от рейгановской формулы «СССР – империя зла», предложили симметричный проект: «США – „империя добра“». Однако, как ни странно, нынешняя планетарная структура американской «Империи» была заложена в её основание ещё Томасом Джефферсоном, возглавлявшим коллектив авторов журнала «Федералист», ставшим, в свою очередь, идеологическим центром отцов-основателей Северо-Американских Соединённых Штатов. Именно отцы-основатели нынешних США, вдохновлённые древней имперской моделью, заложили этот принцип в основу создаваемого ими государства: «Томас Джефферсон, автор „Федералиста“, и другие идеологи – основатели Соединённых Штатов – все были воодушевлены моделью древней империи; они верили, что создают новую Империю по другую сторону Атлантики с открытыми и расширяющимися границами, где власть будет эффективно распределена по сетевому принципу. Эта имперская идея продолжала существовать и развиваться на всем протяжении истории становления Соединённых Штатов и теперь в полностью завершенном виде проявилась в мировом масштабе»[4]. Эта имперская идея выжила через включение в американскую Конституцию. Ключевым понятием здесь являются «расширяющиеся границы». Также Джефферсон использовал понятие «расширяющаяся империя» (extensive empire). Основной же движущей силой «расширения империи» стала вера основателей США в универсальность своей системы ценностей. Эта вера лежит в основе политической истории Соединённых Штатов. Ибо с самого начала конструирование США воспринималось их отцами-основателями именно как эксперимент по воспроизведению идеального европейского (западного) общества, но создаваемого с чистого листа и не отягощённого традиционалистским наследием Европы, сдерживающим, по мнению создателей США, её динамичное и прогрессивное развитие, её цивилизационную экспансию.
   Впервые универсальность новой американской модели западного общества в реальности проявила себя, когда речь зашла об отвоевании Калифорнии и Нью-Мексико. Именно в этот момент американцы открыто заговорили о Manifest Destiny, то есть о «явном предназначении», которое состояло в том, чтобы «нести универсальные ценности свободы и прогресса диким народам». Именно поэтому Негри и Хардт подчеркивают в своей работе тесную взаимосвязь политических основ США с идеей «экспансии» и «открытых границ».
   США не могут не расширять свой контроль, так как представление об «открытых границах» и «универсальности» собственных ценностей является основой всей системы. Но самое интересное – это подход «Империи» к остальному миру, сформированный идеей универсальности. Исходя из того, что общественное устройство и ценности американской «Империи» являются универсальными, весь остальной, неамериканский мир рассматривается «Империей» как… пустое место. Если не американский – значит, никакой, а следовательно – подлежащий интеграции в единую структуру сетевой власти. Впервые эта идея была сформулирована президентом Вудро Вильсоном. При этом, что особенно важно, планетарная сетевая власть не ставит перед собой задачу прямого колониального завоевания – это было бы очень откровенно, грубо и сразу же вызывало бы прямое противодействие. В реальности всё происходит менее явно: просто различные зоны включаются в общую систему ядерной безопасности, в систему свободного рынка, общих либеральных ценностей и беспрепятственной циркуляции информации. «Империя» не борется с теми, кто ей не сопротивляется, не подавляет сопротивление, если «побеждённый» добровольно принимает её систему ценностей.
   Совсем иной подход у «Империи» к тем, кто американские «универсальные» ценности не принимает. С ними «Империя» поступает, как с индейцами, – «вежливо игнорирует» их особенности и отличия. Так, как будто их не существует, воспринимая пространство, заселённое теми, кто идентифицирован «иначе», как пустое. «Через инструмент полного невежества относительно особенностей национальных, этнических, религиозных и социальных структур народов мира „Империя“ легко включает их в себя», – утверждают Негри и Хардт. Иными словами, империалистический подход модерна унижал противника, колонизируемые народы, но все же признавал факт их существования. Постмодернистская «Империя» безразлична даже к этому факту, она не уделяет ему внимания: всё пространство планеты является открытым пространством, и выбор «Империи» – ядерная мощь, свободный рынок и глобальные СМИ – представляется само собой разумеющимся. Чтобы включить страну, народ, территорию в рамки «Империи», их не надо завоёвывать или убеждать. Им надо просто продемонстрировать, что они уже внутри неё, так как «Империя» самоочевидна, глобальна, актуальна и безальтернативна. Весь мир становится глобальной Америкой.
   Однако в действиях американской «Империи» бывают и исключения. Одним из них можно назвать период правления Джорджа Буша-младшего, который на восемь лет вернул Америку к стратегии классического «империализма». Буш, интеллектуально окормляемый неоконсами, открыто провозгласил Америку центром мира – своего рода метрополией – и после терактов 11 сентября 2001 года призвал остальные народы покориться Америке. Тех же, кто отказался покориться, Буш попытался принудить к этому насильно. Чем это закончилось – мы знаем, однако подобный неоимпериалистический подход для сетевой Америки нетипичен, – и пришедший к власти новый президент-демократ Барак Обама поспешил вернуть всё в прежнее русло, к мягкому включению в американскую «Империю» посредством сетевой модели. Однако строительство и расширение американской глобальной империи не прекращалось ни на минуту. «Для нас это была борьба за мировое господство и воплощение мечты горстки алчных людей – создание глобальной империи. Это то, что у нас получается лучше всего: глобальная империя», – замечает американский политолог Джон Перкинс[5].
   Глобальный мир – это совершенно реально и всерьёз. И, как справедливо показывают Негри и Хардт, этот мир создаётся «как бы на пустом месте». «Локальности», «особенности», «национальная, этническая, культурная» самобытность – всё это в нём вежливо игнорируется, либо рассматривается как фольклор, либо помещается в резервацию, либо подвергается прямому геноциду. Ален де Бенуа называет это «гомогенизацией на планетарном уровне». По его утверждению, глобализация создаёт однородные образы и способы жизни, приводит к униформизации поведения в ущерб народной культуре, то есть к «сокращению человеческого разнообразия». Де Бенуа называет это «распространением и расширением идеологии „одинаковости“ и „того же самого“», следствием чего человек становится одним и тем же везде, и, таким образом, этот человек должен везде создавать одни и те же политические и культурные системы в ущерб разнообразию культур народов, наций, их образов жизни. Такой человек считается включённым в американскую «Империю», которая создается на пустом пространстве, а в её сеть, предвосхищающую появление «Империи», включаются только те, кто ею же и постулируется. Иными словами, «Империя» не имеет дела с государствами и народами, она предварительно крошит их до качественного «множества», а потом механически суммирует в «массы».
   «Империя» приходит не извне, она прорастает сквозь, она обнаруживает свои сетевые узлы сама собой и постепенно интеллектуально, информационно, экономически, юридически, психологически интегрирует в себя. Но эта интеграция означает полную утрату идентичности – об этом Негри и Хардт говорят вполне определённо. «Империя» основана на том, что не признает никакого политического суверенитета ни за какой коллективной сущностью – будь то этнос, класс, народ или нация. На то она и «Империя», чтобы постулировать тотальность и вездесущесть своей власти.
   Сегодня мы не можем не замечать того факта, что американцы действительно строят «Империю», о чём пишут Негри и Хардт, причём пользуются для этого военными методами. Американские военные базы появляются там, где уже создана американская «сеть» и подготовлена благожелательная почва. Ещё создатели США говорили о том, что Америка должна двигать свои границы, что эта империя децентрализована, что она сетевая и её очаги пробиваются повсюду, сегодня – наиболее активно на пространстве Евразийского континента.
   Американские идеологи неоконсервативного склада – Роберт Кейган, Пол Волфовиц, Уильям Кристол и некоторые другие – пошли ещё дальше. Мало того что они, не стесняясь, говорят об «Империи» как об «империи добра», как они её называют benevolent empire – «благожелательная империя», какую, по их мнению, представляют собой США, так они ещё утверждают, что факт единоличной гегемонии Америки уже свершился, сопротивление возможных противников сломлено, а те незначительные очаги, которые всё ещё продолжают сопротивляться, являются остаточными, и их вполне можно подавить прямыми военными средствами. Этот подход торжествовал все восемь лет правления Буша-младшего. В результате новая демократическая администрация вынуждена была признать то, что неоконсы несколько поторопились в своём мессианском иступлённом «неоимпериализме». Америка действительно единственная мировая гипердержава, но говорить об остаточном сопротивлении пока преждевременно, особенно учитывая возвращение России на мировую арену.

Стандарт глобальной сверхдержавы, или имперская альтернатива

   Всё чаще сталкиваясь с реальной угрозой со стороны американской «Империи», мы, хотим того или нет, под воздействием складывающихся обстоятельств тоже должны начать говорить об Империи. Однако о своей Империи, о Евразийской Демократической Империи, построенной на строго добровольной основе и ориентированной на сохранение идентичности народов Евразийского континента в противовес американскому «игнорированию отличий» и установлению повсеместной «одинаковости». Следует признать, что государство-нация, ставшее сегодня базовой моделью государственности «по умолчанию», в современных условиях в принципе не в состоянии отстоять свой суверенитет. Учитывая геополитический принцип формирования большого пространства, а также то, что в геополитике решающим фактором является пространственный, необходимо ясно осознать, что нынешней территории России явно недостаточно для того, чтобы стать полноценной империей в одиночку. При этом только в формате империи, при сложении большого пространства, мы сможем противостоять «Империи» американской.
   Вместе с тем, развивая идеи отцов-основателей США и переводя их на современный уровень, тандем Кристол – Кейган провозгласил необходимость повсеместного обоснования американского «благожелательного гегемонизма». В своей книге «Нынешние угрозы: кризис и возможности в американской внешней и оборонной политике», которая у неоконсерваторов является чем-то вроде современного канона, Кейган и Кристол говорят о создании «стандарта глобальной сверхдержавы, которая намерена с пользой для себя заниматься формированием международной среды». Они отвергают узкое понимание «жизненно важных интересов» Америки и утверждают, что моральные цели и национальные интересы Америки тождественны. Однако в основе всего этого лежит именно геополитический принцип торжества морского могущества, впервые провозглашённый ещё американским адмиралом Альфредом Мэхеном в его первой книге «Морские силы в истории (1660–1783)», опубликованной в 1890 году и ставшей первым геополитическим источником американской внешнеполитической стратегии. Учитывая последовательное устремление Северо-Американского государства к глобальному могуществу, следует признать, что сетевые стратегии не только не отменяют геополитического подхода, но, напротив, являются эффективным инструментарием реализации геополитического доминирования и установления планетарного морского могущества США. К одной из разновидностей сетевых стратегий относится и такой распространённый на пространстве Восточной Европы и стран СНГ метод перехвата политической инициативы внутри национальных государств, как «цветная революция».
   Все происходящие в мире, в том числе на постсоветском пространстве, «цветные революции» являются составляющими единого процесса, инициированного США. Сегодня всё чаще Америку обвиняют в том, что она использует сетевые технологии для установления своего планетарного влияния, и зачастую использует их весьма эффективно, несколько цинично, но как иначе ещё может быть в мировой политике? Ещё бы, ведь Америка является родиной сетевых стратегий. Однако это совершенно не означает американской монополии на них, ведь, как известно, «идеи принадлежат тем, кто их понимает». То, насколько эффективно и каким образом мы будем противодействовать американской «Империи», – а противодействовать ей необходимо хотя бы в целях самосохранения, – зависит от того, насколько правильно мы поймём суть сетевых технологий, используемых против нас, и насколько мы сами сможем взять их на вооружение.

Война за чужой счёт: имидж – всё!

   Сетевые войны для США – это ещё и возможность минимизировать ресурсы, затраченные на утверждение своих интересов, это возможность не вступать в открытое противостояние и действовать, формально не нарушая международное право. Это, в конце концов, возможность распределить ответственность, создав гуманитарную завесу беспринципному, по сути, вероломству. Вскрытие подлинных интересов США, реальных целей их устремлений означало бы открытое противостояние со всем остальным миром. Чем более явно и агрессивно будут себя вести американцы, тем меньше у них будет союзников, тем меньше они будут морально оправданы, тем меньше людей, государств, народов будут воспринимать их как носителей каких-то гуманитарных ценностей – «демократии» и «прав человека».
   Уже сегодня большинству населения планеты, если брать в абсолютных величинах, понятно, что никакая «демократия» и «права человека» американцев не интересуют. Это некое словесное прикрытие, болтовня, которая вуалирует чисто конкретные стратегические американские устремления к мировому господству и тотальному контролю над всеми. Но если они откажутся ещё и от этого имиджевого прикрытия, то лишатся последних союзников.
   Сегодня только слабоумные европейцы всё ещё могут вестись на эту американскую «разводку» и верить в то, что США продвигают гуманитарные демократические ценности. Только по своей идеалистической наивности европейские политики всё ещё могут включаться в американские темы в качестве добровольных помощников, а по сути – соучастников совершенно чудовищных преступлений, аналогов которым человечество ещё не видело даже в периоды самых жестоких диктатур. Количество жертв, к которым приводит американское вероломство по всему миру, в итоге превышает все жертвы любых репрессий самых страшных режимов самых кровавых тиранов, диктаторов и создателей тоталитарных государств. Американская активность – это пик по количеству жертв и последствий – чудовищных и разрушительных. Тем не менее европейцы добровольно подключаются и содействуют этому, потому что для них идеалы «демократии» и «свободы» превыше всего, даже выше человеческих жизней. Они смирились даже с человеческими жертвами, а уж экономически тем более готовы нести издержки ради достижения всеобщего установления прав и свобод человека, потому что европейцы помешаны на этом, «права человека» – это своего рода европейский культ, языческое божество, которому они готовы покланяться. Только так – апеллируя, по сути, к религиозным чувствам, их и можно мотивировать участвовать в бесчинствах, которые творят американцы по всему миру. Вера в «права человека» – это последний аргумент для европейцев – наивных, одержимых идеалистов. И они действительно в этом участвуют.
   Но если США откажутся от декларации продвижения прав человека, то даже Европа отвернётся от них. Она начнёт реализовывать собственные программы, самостоятельно, теперь уже действительно гуманитарные, бескровные, основанные на предельно минимальном гуманизме[6], где жизнь каждого хомячка имеет огромную ценность, не говоря уже о человеке, который, как известно, «мера всех вещей». Ведь каждый человеческий волосок – это огромная ценность для европейца. Конечно, если они будут действовать самостоятельно, не по американской указке, как сегодня, а в собственных интересах, естественно, что они не допустят таких жертв. Но тогда Европу и нельзя будет использовать.
   Без гуманитарной риторики в духе минимального гуманизма от США отвернутся союзники по всему миру, которые сегодня добровольно соучаствуют в американских бесчинствах. «Демократия» и «права человека» – это последняя идеологическая завеса, пыль в глаза, для того чтобы хоть как-то морально оправдать свои чудовищные преступления. Без них Америка предстанет чистым агрессором, хуже Гитлера и Пол Пота в разы. Если Америка лишится моральной поддержки хотя бы части человечества, хоть одного лишь западного мира или этого небольшого пятачка земли – Европы, – это станет для неё началом конца.
   Конечно, Америка всё ещё может раскатать всех физически, военным, силовым образом, принудить, заставить, начать бомбить направо и налево. В конечном итоге они придут и к этой мысли в тот момент, когда количество союзников сойдёт на нет. Они уже сейчас действуют неприкрыто, абсолютно игнорируя такие атавизмы остывающего Ялтинского мира, как ООН и Совет безопасности. На них США давно не обращают внимания, ещё с 1999 года, с момента бомбардировки Югославии. Но и все остальные международные институты американцев совершенно не волнуют. Америка продолжает по мере сил следовать международному праву и учитывать международные институты только ради европейцев, ради собственного имиджа в Европе, чтобы ещё хоть на какое-то время продлить трансатлантическое сотрудничество, о котором со всё большей тревогой и неуверенностью говорят европейские лидеры. Америке всё ещё важно, что скажут в Европе, как оценят политические лидеры, как отреагирует европейское общество. Ведь роль общества в сетевых стратегиях исключительна.
   Как только до европейцев окончательно дойдёт – после очередного миллионного погибшего от американской агрессии жителя, теперь арабского мира, – они наконец-то прозреют, скажут «нет» американскому варварству – и вот после этого момента они откажутся от сотрудничества с США. Однако в этот самый момент американцы… совершенно не расстроятся, скажут: «ну и ладно, ну вас со своей Европой, нам осталось немного укатать, небольшой участок бетоном, и всё, и будет чистый, ровный американский бетонный глобус. Обойдёмся и без вас». Но пока есть возможность, США включают таких вот наивных союзников, которые верят во всю эту американскую трескотню о правах человека, в свои сетевые проекты, планы и стратегии по гуманитарному насаждению «демократии» в «пустом пространстве» всё ещё не до конца американского мира, прикрываясь Европой, как голый Король.

Ядерный паритет и новая роль общества в геополитике

   В момент установления ядерного паритета в мире стратегия силового военного давления ушла на второй план в силу того, что она могла в любой момент привести к взаимному уничтожению конфликтующих сторон. Английский военный историк сэр Бэзил Лиддел Гарт разработал в связи с этим теорию «Стратегия непрямых действий», издав одноимённую книгу[7] и уже в 1954 году отметив, что в дальнейшем, учитывая динамику ядерного развития и возможность в этой связи ядерного коллапса, нужно действовать более тонко, то есть «непрямым образом». Период холодной войны поделил мир на две равные части, а физическое присутствие стало главным фактором контроля над теми или иными территориями и пространствами. Западные и советские военные базы покрыли всю планету, и в какой-то момент борьба между Атлантикой и Евразией шла за каждый клочок земли. Перевес прямого присутствия, как казалось на тот момент, мог обратить ситуацию к схлопыванию влияния геополитического оппонента, к его сворачиванию и установлению глобального контроля одной из сторон. Этим объясняется в том числе и стремление со стороны СССР добиться непосредственного присутствия в Афганистане. Казалось, что после этого западный мир не устоит и начнёт сдавать позиции. Но в это же самое время западные стратеги были увлечены другим процессом – сломом идеологических конструкций советского блока, подрывом его мировоззренческого единства изнутри, установлением собственного идеологического контроля над пространством своего цивилизационного оппонента.
   Пока советские генералы пытались выиграть «прошедшую войну» в Афганистане, американские специалисты осуществляли самую масштабную в истории идеологическую диверсию – разрушали советскую мифологию, подменяя один миф другим мифом о счастье, богатстве и процветании западного мира. Противопоставляли «открытое общество» – «закрытому», «свободный мир» – «тоталитарному», красоту и блеск фасадов и витрин – серости и будням индустриального однообразия. Но всё это была лишь игра образов, оперирование удачными формулами, креативная генерация привлекательных для восприятия образов. То, что невозможно было взять прямой агрессией, – советская мораль и нравственность, – разрушалось вседозволенностью и доступностью западных поведенческих стереотипов. Западная культура стала оружием, подрывающим основы советской морали. Но всё же главным козырем Запада в этой войне смыслов стала экономика. Советский блок, следуя курсом марксистского материализма, ставил экономику и индустриальное развитие в центр бытия. Благосостояние и бытовой комфорт провозглашались главными целями развития социалистического общества. Коммунизм, особенно в постсталинский период, мыслился исключительно как достижение материального избытка, покрывающего все бытовые нужды человека, которые также низводились выродившейся советской элитой до уровня физиологических потребностей и удовлетворения животного инстинкта потребления. И именно в этой основополагающей для марксизма сфере Запад, что казалось самим марксистам невероятным, достиг куда больших успехов, по крайней мере так это виделось из-за железного занавеса. Поместив в основу своего существования западные же сугубо материальные ценности, цивилизация суши потерпела мировоззренческий крах, повлекший за собой главную «геополитическую катастрофу» XX века. Казалось бы, одержав победу в холодной войне, Запад должен был воспользоваться ею и завершить то, к чему стремился в период противостояния Ялтинского мира, – физически захватить все освободившиеся территории, заполнить своим военным присутствием всё то, что раньше ему не принадлежало, сконцентрировать всю полноту власти над миром в своих руках. Так он и сделал. Вернее, так бы и поступил победивший Запад, если бы… не наступил постмодерн.
   Сегодня западная торговая цивилизация в материальном плане сжимается: количество территорий, которые физически контролирует Запад – по сравнению с прошлыми, колониальными эпохами, – уменьшается; объём промышленного производства на Западе падает, да и численно, в абсолютных величинах западная цивилизация сокращается. И при всём этом – казалось бы, парадокс, – но влияние Запада в мире увеличивается. Мы говорим об однополярном мире как о данности, о западном образе жизни – как о победившем концепте, и это при уменьшении всех показателей. Но что это за влияние, каков его механизм, в чём его секрет?
   Однако секретом совершенно не является то, что от прямых действий западные стратеги перешли к непрямым действиям, продвигаясь не военным образом, не лобовым вторжением, а обращаясь сразу к обществу тех государств, которые становятся объектами их оперирования. Именно этот фактор рассматривает, в частности, социология международных отношений, то есть то, как общество изнутри действует на поведение государства во внешней политике, формируя поведение элит «снизу». Из этого же вытекает понимание того, как с этим государством в дальнейшем строить отношения, как его воспринимать на мировой арене. Поведение общества внутри государства становится инструментальным фактором, на который можно воздействовать извне, тем самым формируя поведение государства на внешнеполитической арене. А это создаёт предсказуемость и понимание того, как в отношениях с ним оборачивать ситуацию в свою пользу.
   Но как управлять обществом, если оно столь разнородно, хаотично, а в пространствах, лежащих вне западного мира, – ещё и абсолютно непредсказуемо? Здесь на помощь США приходят высокие технологии. Ставшее главным участником мировых скандалов Агентство национальной безопасности (АНБ), установившее, по словам его бывшего сотрудника Эдварда Сноудена, тотальный контроль над всем человечеством, вовлечено в процесс глобального сетевого управления самым непосредственным образом. Казалось бы, вполне достаточно выбрать ограниченное количество лиц, представляющих потенциальную угрозу американским интересам и безопасности, и установить за ними тотальную слежку средствами АНБ, которые, как свидетельствует Сноуден, практически безграничны. Как выясняется, АНБ имеет технические возможности слушать любые телефонные звонки, перехватывать все сообщения, отправленные через sms и по электронной почте, фиксировать маршрут перемещения отслеживаемого объекта и даже включать запись звука или запускать видеосъёмку на любом современном гаджете помимо воли его владельца. Но зачем АНБ не только записывает, но и хранит полученную информацию всех людей, пользующихся электронными устройствами и сетью Интернет, на планете? Перехваченная и записанная АНБ информация хранится в огромных хранилищах, представляющих собой гигантского объема жёсткие диски. Ответ на этот вопрос прямым образом связан с желанием США править миром. Добытая АНБ информация автоматически сегментируется и обрабатывается. Суммируя полученный контент и выделяя в нём ключевые повторяющиеся смысловые группы, АНБ получает информацию об интересах и настроениях всех пользователей исследуемого сегмента. С помощью такой обработки можно понять, какие настроения, взгляды и социальные тенденции преобладают в тех или иных государствах, социальных пространствах и даже локальных социальных группах. Проанализировав весь объём сообщений, фото и видеоматериалов, созданных тем или иным социальным комьюнити, можно понять, какие настроения в нём преобладают, какие ценности исповедуют его участники, а следовательно, каким образом можно «зайти» в это сообщество, с какими тезисами, смысловыми и мировоззренческими посылами можно начать формировать нужный контекст в том или ином государстве. В действительности АНБ, конечно же, не интересует обычный, типовой обыватель с его «секретами» и никчёмным privacy. АНБ интересуют именно полный объём информации, из которого укрупнённым автоматическим контент-анализом можно выявить общий срез настроений, что даже близко нельзя понять из результатов обычных социальных опросов. Что представляет собой общество, прямым образом вытекает из того, что оно пишет, снимает, шлёт, фотографирует, открывает, куда и откуда движется каждый отдельный его представитель, где чекинится и что безвозвратно удаляет из памяти своего телефона и из истории своего браузера.
   Не случайно также и то, что западная цивилизация любую проблематику всегда переводит на экономические рельсы. Экономика – это преимущество западной цивилизации, это её язык. Западные модели размывают нашу идентичность, наши цивилизационные представления, из-за чего западные стратеги и политики сознательно переводят нас в экономическое поле – основу западной цивилизации, где мы проигрываем, где мы слабее. Исходя из сопоставления этих двух факторов – воздействия на общество и экономикоцентризма, сети, которые создаются Западом, – это именно социальные сети. Сети, созданные на основе таких исключительно социологических явлений, как социальное действие и социальное взаимодействие. На сетевых принципах формируются искусственные сообщества – комьюнити внутри общества, внутри государств, к которым обращено внимание Запада и на которые он в дальнейшем воздействует. Эти социальные сети как раз и строятся на основе экономических мотиваций. Собственно, экономическая мотивация является здесь довлеющим фактором, что часто выражается в прямой покупке или, допустим, в экономическом обращении к правящим элитам – как к отдельной социальной группе, отчуждённой как от масс, так и от других групп.
   О деталях экономического подхода к установлению контроля над обществом, в частности, через экономическую мотивацию элит, пишет уже упомянутый выше американский экономический эксперт Джон Перкинс в своей книге «Исповедь экономического убийцы», для написания которой он провёл собственное эмпирическое исследование. В результате выяснилось, что западные элиты напрямую покупают элиты государств, которые хотят геополитически ангажировать в область своего влияния посредством экономического воздействия. Технологически это выражается в том, что элиты интересующих Запад государств представляются в качестве локальных социальных комьюнити, которые просто покупаются физически, буквальным образом, и через них уже происходит воздействие на всё общество, от их имени транслируются западные ценности и реализуются интересы «покупателя». А дальше страна просто загоняется в долговую зависимость и лишается политического суверенитета уже по факту экономической недееспособности, попросту говоря – банкротства.
   В тот момент, когда фактор экономического воздействия на элиты перестаёт срабатывать, происходит прямое обращение к обществу – создание социальных сетей, минуя элиту, «через голову». Итогом и в первом и во втором случае становится отторжение территорий, целых государств, то есть чисто геополитические последствия перераспределения сфер влияния и контроля в пользу Запада, что подробно и будет рассмотрено в последующих главах.

Глава 1
Введение в область новой теории войны

   Как уже было сказано, сетевые войны представляют собой новейшую технологию захвата территорий, отторжения пространства в свою пользу, перевода его под свой контроль. Частным случаем этого можно считать, например, смену правящего режима в государствах. Особенностью же сетевой операции является то, что она осуществляется преимущественно без использования обычных вооружений. В этом заключается главная цель сетевых войн – увеличить пространство контроля, не вовлекаясь по возможности в открытую горячую фазу противостояния с противником, хотя она и не исключена.
   Детали этой разработки не разглашаются открыто, а информация о ней распространяется только в специализированных сообществах и экспертных комьюнити. Интересно то, что в открытых источниках описание стратегии сетевых войн появилось только в начале 2000-х. Считается, что изначально они в более-менее законченном виде были разработаны офисом вице-адмирала Артура Сибровски, который полностью пересмотрел военную стратегию Пентагона, в результате чего сетевые войны стали официально принятой на вооружение стратегией Пентагона. Работа Сибровски была опубликована примерно в 2000 году офисом реформирования вооруженных сил секретаря обороны. Но это было только самое общее описание стратегии. Эта технология является закрытой лишь в определённой степени, как всё в Америке. Американцы – очень откровенные люди, которые исходят из того, что за пределами американского экспертного сообщества, а уж тем более за пределами самой Америки живут непросвещённые массы тёмных людей. И если человек не относится к элитарному экспертному сообществу, то он не способен понять суть описываемой стратегии, а если и способен, то в этом случае он, скорее всего, представляет какой-либо маргинальный интеллектуальный кружок и не в состоянии повлиять ни на принятие судьбоносных решений, ни тем более на ход истории, а значит, его доступ к «идеям» неопасен. Остальное же «неинтеллектуальное» население планеты тонет в потоках мусорной, ничего не значащей информации и в принципе не способно выделить из неё что-либо ценное. Именно по этой причине американские стратеги описывают свои разработки со всей американской откровенностью во множестве научных книг, статей, на специализированных сайтах, в других источниках, справедливо полагая, что если это и будет кем-то прочитано, то только узкой прослойкой посвящённых специалистов. Для большинства же всё это просто не представляет интереса. Ну а политические элиты стран-соперниц вряд ли способны всё это адекватно воспринять без специализированной экспертной поддержки. Именно поэтому Збигнев Бжезинский спокойно выпускает свои труды, где открыто описывает стратегии ещё большего фрагментирования постсоветского пространства, а потом России, которые затем реализуются. Мы же, открывая книжку Бжезинского, с удивлением обнаруживаем, что всё, что с нами произошло в начале 2000-х, Бжезинский, оказывается, предположил ещё в 1997-м. И сегодня описанное им в конце 90-х продолжает происходить на наших глазах.
   Исходя из того, что все эти модели в лучшем случае становятся достоянием маргинального меньшинства, которое аппаратно ни на что в реальной политике не влияет, максимум «раскрывая» всё это на своих маргинальных интернет-ресурсах, американцы, совершенно не беспокоясь относительно судьбы подобных разработок, особо их не пряча, но и не выпячивая, шаг за шагом реализуют сетевые стратегии против своих геополитических противников, ставя их перед фактом уже свершившихся процессов.
   Таким образом, с одной стороны, информация о технологии сетевых войн является довольно эксклюзивной и относительно закрытой и в том виде, в котором она доходит до России, учитывая перевод, трактовку и среду восприятия, во многом теряет свой изначальный смысл – и её распространение в узких кругах представляется для американцев неопасным. С другой стороны, наибольшую ценность здесь представляет именно трактовка, популярная дешифровка, толкование в доступном стиле сути и последствий применения этой технологии, в чём и заключается смысл данной книги.
   Разработанная офисом реформирования секретаря обороны вооружённых сил США под руководством вице-адмирала Артура Сибровски (Arthur K. Cebrowski), эта технология относится к разряду именно военных, так как направлена на то, чтобы осуществлять перехват власти в государствах и ставить их под свой контроль. В этом случае зачастую противник узнаёт о своём поражении только после того, как оно уже состоялось. Несмотря на то что сетевые войны в основном ведутся без использования обычных, классических средств вооружения, без прямого использования армии и ставших привычных нам за последнее столетие технологий проведения военных операций, возможны и горячие фазы сетевой войны. Силовое воздействие осуществляется в том случае, когда источники сопротивления, с одной стороны, несистемны – то есть их нельзя устранить сетевым способом, с другой стороны – маргинальны, фрагментарны и незначительны. Например, разрозненные небольшие террористические группы, случайным образом разбросанные по значительной территории и не имеющие общей стратегии и координации действий между собой. Однако даже при этих условиях силовая фаза сетевой операции проводится лишь в крайнем случае, в основном когда значение имеет временной фактор и необходимо ускорить завершение операции. Вместе с тем важнейшим элементом сетевой стратегии является «стравливание» групп противника между собой, провоцирование вооружённых конфликтов, столкновений и прочих силовых и насильственных действий на интересующей территории. Всё это, к сожалению для нас, не поверхностные домыслы, а следствие серьёзной интеллектуальной работы, технологическая выжимка из развития западной мысли в целом, протекающего на протяжении последних двух столетий и имеющего фундаментальное научное и даже онтологическое обоснование.

Сетевые войны в «международных отношениях»

   В современной картине мира инструментальность «международных отношений»[9] всё больше выходит на первый план. Основной мотивацией к осуществлению тех или иных действий на международной арене всё чаще становятся не локальные цели. Это прежде одни народы вступали в противостояние с другими из-за ограниченности внутренних ресурсов или жизненного пространства[10]. В этом случае «международные отношения», действительно, рассматриваются как внешний выплеск внутренних проблем[11]. Сегодня цели, ради которых осуществляются «международные отношения», становятся более глобальными, связанными с переформатированием всего социального пространства земли в идеологическом, культурном, цивилизационном смысле. Речь идёт о некоем конечном, то есть эсхатологическом, видении картины мира. А «международные отношения» в их классическом представлении, опирающиеся на такие традиционные парадигмы, как реализм (ныне – неореализм), либерализм (неолиберализм), радикализм (неомарксизм)[12] и т. д., становятся лишь инструментом достижения глобальных, конечных целей.
   В этой связи меняются и основания реализации процессов «международных отношений». От чисто прагматических и рациональных они переходят к философским и даже метафизическим представлениям о конечных целях международной политики. Ярким примером тому служит политико-мировоззренческое течение неоконсов в США. Представители этого течения берут за основу именно философские концепции, вычленяя оттуда технологические подходы к формированию общества. Главный принцип неоконсов состоит в том, что философия должна быть реализована на практике, а идеи должны претворяться в жизнь, а не использоваться только лишь для интеллектуального удовольствия[13], ибо, как любят повторять неоконсы, «Ideas do matter».
   Сама же система «международных отношений» сегодня переходит с уровня межнациональных отношений, сложившихся в момент образования Вестфальской системы и окончательно закреплённых Версальским договором, на более низкие уровни. Субъектами международных – в прямом смысле слова – отношений всё чаще становятся именно народы, а не политические нации, этносы. Теперь даже общественные, негосударственные структуры, НПО, НКО по праву считают себя субъектами глобальной политики и влияют на процессы, происходящие далеко за пределами государств, в которых они зарегистрированы. Но и это не стало пределом: на место коллективной субъектности, пусть и более низкого уровня, чем государство, приходит атомизированная субъектность индивидов, объединённых в искусственные сети по итогам так называемой массификации – в терминах Алена де Бенуа, о чём было сказано выше. Сети, в свою очередь, представляют собой систему множественных горизонтальных связей, определяемых Жилем Делёзом как ризома[14]. И здесь уже речь идёт об изменении философского представления об устройстве общества – эволюции воззрений от классических, периода Нового времени, к сетевым, сложившимся с момента начала постиндустриальной эпохи до полного становления мировоззренческой парадигмы постмодерна. Именно ризома, а точнее – её наличие, является необходимым условием распространения американской «Империи», на что недвусмысленно намекают Негри и Хардт, утверждая: «Общие контуры современного имперского строя могут быть представлены в виде ризомы, разветвленной корневой системы, универсальной сети коммуникаций, все точки или узлы которой связаны между собой»[15].
   Если раньше залогом успеха являлось военное превосходство, выраженное сначала в численности армий, а затем в качестве и объёмах вооружений, то теперь для установления контроля над большими пространствами используются сетевые технологии, а с противником ведутся сетевые войны[16].Мотивами же к установлению глобального контроля и цивилизационному захвату больших пространств становятся эсхатологические идеи завершения истории на «своём аккорде», для того чтобы положить свои представления, свои модели устройства в основание нового мира, идущего на смену старому. Подобные взгляды свойственны многим, в том числе и наиболее влиятельным мировым политикам, а в некоторых моментах они граничат с религиозными представлениями о мотивах политической и международной деятельности. Это именно то, что социолог и теолог Питер Бергер определяет как десекуляризацию[17].
   Таким образом, обоснование такого явления, как сетевые войны, связано с необходимостью осмыслить изменения парадигмальных подходов к «международным отношениям» в более эсхатологическом и даже метафизическом ключе. Так как благодаря этому можно определить роль философии и идей, вытекающих из философских воззрений, в формировании решений, касающихся устройства мира и будущего человечества, где социальные сети стали ключевым инструментом установления контроля и влияния.

Трансформация общества: от коллектива к сети

   Предпосылки возникновения сетевых процессов следует искать в сфере изменения структуры общества. То есть его трансформации от коллективной субъектности, через индивидуальную, объединённую в искусственные «множества» к сетевому типу общества, где субъектами становятся атомизированные массы, объединённые в различные сети. Таким образом, сетевые процессы возникают на основе сетевой реальности, той среды, в которой и происходят сетевые процессы. А сами сети становятся базой для этих процессов, необходимой инфраструктурой, главным условием существования сетевого общества. Сеть Интернет здесь можно представить лишь как наиболее показательную, эталонную модель сети. Но помимо этого сюда относятся любые другие сети – сети закусочных, торговые сети, сетевые религиозные организации, секты, молодёжные клубы, сети создания и раскрутки брендов (или мемов), любые социальные сети. Всё это представляет собой необходимую среду сетевых процессов. Важнейшим свойством здесь является атомизированность участника сети, так как только это позволяет максимально гибко и во всём многообразии перекомбинировать сети, создавая новые системы связей на базе одной и той же массы обезличенных множеств.
   Таким образом, наличие сетевой среды является главным условием возникновения самих сетей и, как следствие, сетевых процессов, реализуемых посредством использования этих сетей. И если в пространстве коллективной субъектности распространению мировоззрения или информации противостояла, собственно, общая, коллективная идентичность, то в условиях сетевого общества передача и распространение информации (а соответственно и мировоззрения) могут происходить без непосредственного прямого воздействия на общество как цельный коллективный субъект. И здесь собирающая, мобилизующая функция государства перестаёт быть решающей. Грубо говоря, теперь государство не является помехой для сетевых процессов, они проходят сквозь государство, минуя его, проникая вглубь, преодолевая границы. Сетевые процессы подлинно интернациональны. Раньше в среде коллективных субъектов с устойчивой идентичностью передача информации, навязывание мировоззрения и, как следствие, управление были возможны лишь в процессе завоевания того или иного пространства, государства, народа.
   При этом сама по себе атомизация общества – есть необходимое, но не достаточное условие. На атомизированное общество должны быть наложены соответствующие средства коммуникации, то есть атомизированное общество должно быть «осетевлено». Только в этом случае в нём возникают необходимые и достаточные условия для создания сетевого общества, что меняет подход работы с ним – от непосредственного воздействия к сетевому воздействию. Отсюда вытекает возможность распространения определённого мировоззрения на то или иное общество, исключая необходимость его завоевания. Навязывание системы взглядов в этом случае выражается во вторжении в дискурс, модели развития, в изменениях традиций того или иного общества, в создании и навязывании чуждых ему социальных институтов, статусов и т. д. В итоге через наличие сети возможно осуществить интервенцию, используя сетевые процессы для подмены и частичного или полного разрушения основ общественной жизни и ценностных ориентаций общества. Примеры этому – события, разворачивающиеся на наших глазах: экспансия западных ценностей, исламский фундаментализм, «цветные революции» и арабские перевороты начала XXI столетия, постоянные этнические конфликты и неутихающие религиозные войны.
   Итак, такое явление, как сетевые процессы, обусловлено наличием большого количество сетей. Через эти сети их модераторы реализуют свои задачи, в том числе выходящие за рамки локальных интересов. Последствия такого использования сетей выходят на уровень «международных отношений», в конечном итоге изменяя геополитическую картину мира. Таким образом, сетевые процессы становятся важным феноменом международной политики и «международных отношений» в новейшей истории.

Познать сеть

   Сетевая война, реализуемая в общих рамках сетевых процессов (или, как они определяются в западной литературе, efects-based operations[18]) – представляет собой определённое качественное состояние международной среды, в рамках которой взаимодействуют акторы. При этом их взаимодействие в глобальных рамках носит конфликтный характер. Сетевые войны, как и многие другие явления, радикально меняющие нашу жизнь, испытывают эволюцию форм и методов их ведения, распространение в мире, имеют региональную специфику.
   Для изучения, а также точного определения основных методов ведения сетевых войн (и защиты от них) необходимо использовать по большей части социологический подход. Необходимо понять, как сетевая интервенция отражается на общественной жизни, структуре социума, специфике отношений внутри него, функционировании основных институтов и т. д.
   Определяя точку начала сетевой интервенции, необходимо подробнейшим образом проанализировать динамику следующего за ней развития социума. Здесь мы можем лишь реконструировать данную технологию, наблюдая её в действии и пользуясь теми редкими источниками, которые изданы в открытом виде. Одним из них является книга Эдварда Алана Смита Efects-Based Operations, которая в общих чертах описывает технологию реализации сетевых процессов, определённых автором как «операции на базе эффектов»[19]. Однако в исследовании данной технологии можно обратиться и к непосредственным участникам подобных акций как с той, так и с другой стороны (модераторам и объектам), изучить методологии практической реализации таких операций («методички», инструкции), проанализировать подобные операции и их последствия для того или иного общества, что мы и попытаемся сделать в рамках данной книги.

Три парадигмы войны

   Говоря об отличии сетевых войн от обычных войн индустриальной эпохи, необходимо учитывать три фазы развития человеческой истории: аграрную, индустриальную (промышленную) и постиндустриальную (информационную). Им соответствуют три социальных формата – это премодерн, модерн и постмодерн. Нынешнее современное нам общество всё больше постмодернизируется, соответственно технологии модерна, то есть индустриальные технологии, которые реализовывались в ведении обычных войн, где доминируют армии, военная техника, численный состав, – уходят в прошлое. Постиндустриализация современного мира и постиндустриальные технологии делают акцент на передаче информации – и здесь ключевым моментом, главной функцией, областью передачи и средой распространения этой информации является сеть. Сеть – это уже само по себе явление постмодерна.
   Всё это необходимо понимать, чтобы оценить, насколько устарели индустриальные подходы ведения обычных войн, а следовательно, чтобы адекватно представить себе, какова роль сугубо индустриальной системы так называемого ядерного сдерживания, на которой покоилась безопасность двухполярного Ялтинского мира эпохи модерна. Старая поговорка о том, что генералы всегда готовятся к прошедшей войне, приобретает здесь действительно жизненно важное значение. Без осознания сути «новой теории войны» можно просто забыть о понятии безопасности, как и о возможности сохранения суверенитета.
   Многочисленные примеры, в том числе и из новейшей истории, доказали, что Америка ни при каких обстоятельствах не пойдёт на ядерное обострение до тех пор, пока у России хотя бы номинально остаётся её ядерный потенциал и пока она даже гипотетически способна нанести ответный ядерный удар. Однако это не исключает прямого неядерного военного столкновения основных сил Запада с российской армией[20]. И уже тем более совершенно не исключены ситуации непрямого столкновения в локальных конфликтах либо «обоснованные» локальные удары по территории России в случае, если это будет вызвано необходимостью подавления отдельных точек сопротивления небольших террористических групп, возможность чего прямо прописана в концепции национальной безопасности США. В этом случае ядерный ответ со стороны России является несоизмеримым, а значит, в представлении западных стратегов маловероятным. Ну а главным инструментом горячей фазы сетевой войны является «спровоцированный» военный удар по территории противника (или по территории, находящейся под его стратегическим контролем) со стороны третьей силы. Данный метод ведения войны вытекает из стратегии «Анаконда»[21], активно применяемой США, на чём мы ещё остановимся подробнее в следующих главах. Примером же такого «спровоцированного» военного удара стало нападение Грузии на Южную Осетию, сетевой операции США против России, под реализацию которой были созданы так называемые граничные условия для военной агрессии на территорию, стратегически подконтрольную России, без прямой увязки с американским центром принятия данного решения.
   Таким образом, спокойствие относительно безопасности России, связанное с надеждой на наш «ядерный щит», доставшийся нам от эпохи модерна, при наличии постмодернистской технологии сетевых войн является мнимым. Это всё равно что надеяться на свой арбалет или тугой лук с острыми стрелами в ситуации, когда противник готовит авианалёт эскадры сверхзвуковых бомбардировщиков. Вооружения индустриальной эпохи так же проигрывают перед постиндустриальными информационными стратегиями, как воинство эпохи премодерна перед лицом индустриальных армий. Кавалерия, конечно, принимала участие во Второй мировой войне, но не стала решающим фактором победы.

Недооценённость постмодерна

   Обладая средствами ядерного сдерживания, Россия, успокоившись на этот счёт, должна готовиться к отражению угрозы оттуда, откуда не ждали. А не ждали оттуда, потому что все эти годы не воспринимали всерьёз. Концепт постмодерна, меняющий сознание человеческих масс, на сегодня совершенно недооценен, особенно его разрушительные, деструктивные функции. Собственно говоря, сам постмодерн – это не нечто шуточное, если взглянуть на него серьёзно, а его несерьёзная оценка нашим обществом заранее заложена в него теми, кто продвигает этот концепт на наше социальное поле и в наше экспертное пространство. Постмодерн как бы заведомо высмеян своими же создателями. В результате когда в нашем экспертном сообществе кто-то из экспертов слышит о постмодерне, то непроизвольно начинает хихикать, приговаривая: «Ну да, знаем, это Квентин Тарантино, „Криминальное чтиво“, смотрели, да, Миа Уолис танцует с Винсентом Вегой», – собственно, зачастую на этом понимание постмодерна заканчивается.
   Между тем постмодерн – это некая матрица, которая просто полностью подменяет ту среду, в которой мы привыкли жить и которой привыкли оперировать. Это действительно отсутствие всяких иерархий и всяких критериев. Получается, что в пространстве постмодерна ничему нельзя дать оценку, так как для этого полностью отсутствуют чётко установленные критерии. Одновременно с этим, как ни парадоксально, существует абсолютная множественность критериев и оценок. А фраза, которой мы привыкли бросаться всуе – «сколько людей, столько и мнений», – на самом деле и есть квинтэссенция постмодерна. Из неё следует, что каждый человек является создателем своей системы координат, своего понятийного аппарата, а общие смысловые поля, с помощью которых можно было бы найти общий язык друг с другом, отсутствуют. Это и есть абсолютная множественность сред, являющаяся обыденностью постмодерна.
   Когда мы говорим о постмодерне, мы должны понимать, что привычный для нас, такой родной и близкий модерн постмодерном вообще, в принципе и совсем, преодолён, он его просто не замечает и игнорирует. Как, кстати, и премодерн, который поднимает голову только в контексте прихода постмодерна по причине абсолютного безразличия постмодерна и к премодерну тоже. Отсюда и возвращение религиозности, и повальная секуляризация, и возрастание роли православия, например, в русском обществе. Ведь постмодерну традиция в принципе и православие в частности абсолютно безразличны, как и все остальные религиозные конфессии и проявления культа. Как, собственно, и позитивистские, прогрессистские модели, которыми увлечены современные футурологи, с восхищением и упоением мечтающие о том, как будет строиться новая индустриальная Россия – гиперпрогрессивная, с летающими звездолётами и сверхсовременными технологиями. Но пока они грезят о новой индустриализации, постмодерн и постиндустриализация уже пронизали всё общество сверху донизу.
   Сегодня мы имеем дело уже с совершенно новым типом людей и новым типом общества. Теперь не то что уже нет той гражданской среды, которой привык оперировать модерн и которая положила основу национальным государствам, устарела даже та атомизированная сетевая среда, которую мы в России только-только привыкли воспринимать как некую новую данность. Сегодняшнюю картину мира представляет некий текущий liquidity социум, некая абсолютно ликвидная масса. Не просто атомизированных, а скорее даже виртуальных индивидуумов, которых можно конфигурировать любым образом, наполняя их любыми качествами, складывая в любые смысловые и бессмысленные комьюнити, которые можно тут же рассыпать и создавать новые, применяя самые невероятные несочетаемые сочетания. И эта среда, эта текущая масса, её роль и влияние всё возрастают. Сегодня это происходит уже на уровне первых лиц: призывы провести Интернет в каждый чум, вручить iPhone каждому выпускнику детского сада, iPad – каждому школьнику – стали фоном нашего существования. Мы искусственно насаждаем перманентное осетевление социального пространства, взяв на себя повышенные обязательства в этой области, подключая к сети всё, что движется, интегрируя в сеть всё, что прежде не укладывалось ни в один из концептов модерна. Ведь для того, чтобы сетевые стратегии успешно действовали, общество должно быть осетевлено. Постмодерн раздвинул границы разума, просто изъяв сам разум из обращения.
   И только когда множество сетевых акторов подключено к сети, а её узлы уже не мыслят себя вне сети, сеть включается в действие. Когда же эти концепты из сети выплёскиваются в социум – общество становится сетевым. Складывающиеся сегодня в безобидных, казалось бы, соцсетях – Facebook или Twitter – поведенческие модели выходят в ofine-реальность, проникая в образ мышления, создавая сетевое общество там, где ещё вчера не было ничего, кроме объективной реальности.
   Но стоит задуматься о том, что эта среда, идеально подходящая для экстерриториального управления, особенно благоприятна для выстраивания и конфигурирования реальности в интересах сетевых архитекторов, как тут же имеющаяся сегодня остаточная позитивистская, модернистская власть, вышедшая из советской материалистической реальности, сформированная на принципах модерна и грезящая о материалистической индустриальной модернизации, понимает, что она совершенно не в состоянии оперировать имеющейся у неё в наличии реальностью. Эта реальность сегодня просто уходит у нее из-под ног, проскальзывает сквозь пальцы. Это то, что невозможно ухватить, невозможно сложить, наложить на собственные модернистические представления, то, чему невозможно придать какую-то форму, куда-то разместить или тем более куда-то двигать. Это не вертикаль, это просто некая распылённая растекающаяся среда – эфир. И этим эфиром нынешняя власть пытается управлять – нахмурив брови, она шевелит губами и говорит: «Так, эти сейчас пойдут сюда, эти – сюда, вы выстраивайтесь так». Куда выстраивайтесь? Никто никуда больше не выстраивается, потому что позитивистская власть и сетевое общество пребывают в разных измерениях, они просто друг друга даже не представляют.
   Одним из главных критериев нового сетевого общества уже стало игнорирование государства и пренебрежение к нему. Оценённым становится противопоставление себя государству, для сетевой среды государство – не ценность. Когда власть взывает: «Давайте соберёмся, мобилизуемся, чтобы наше государство процветало», она констатирует тем самым, что не в состоянии смириться с тем, что это давно имеет обратный эффект, ибо вместе с призывом государство больше не предлагает мотивации. Любая мотивация растворена постмодерном. Люди больше не помнят про государство. «Какое из государств?» – спрашивают они.
   Постмодерн сегодня является очевидной данностью, которую при этом нельзя увидеть, но можно осмыслить. И чем интенсивнее Дмитрий Медведев продвигает Twitter и iPad, тем интенсивнее происходят осетевление и постмодернизация нашего социума, тем быстрее власть, режим, государство теряют контроль над ним. Общество просто уплывает от него в иную реальность, а сетевые сенсоры проходят прямо через голову нынешней власти, поверх Путина, не замечая Медведева, сквозь администрацию президента, подключаются напрямую к этому сетевому обществу, начинают извне моделировать его формы и управлять им, навязывая ценности и стратегии, прежде сложившиеся на Западе. В интеллектуальных, заметьте, средах.
   Не стоит недооценивать постмодерн и смеяться, приговаривая, что вот сейчас мы построим новые звездолёты и новую счастливую материальную жизнь. Может, мы её и построим, но на это уйдут годы. А на сетевую перепрошивку реальности – минуты. Мы ещё не успеем освоить функции нового гаджета, как будем жить в другой реальности. Вне зависимости от того, понимаем мы постмодерн или нет.

Геополитическая подоплёка сетевой войны

   В своих действиях американцы всегда исходят строго из законов геополитики, а основной константой геополитики является противостояние цивилизации суши, которую сегодня представляет Россия, и цивилизации моря, оплотом и доминантой которой являются США. Геополитика неотменима для США, они исходят всегда только из геополитических принципов, поэтому геополитическая константа присутствует в каждом их шаге и в каждом конкретном действии. Сетевые войны – это та технология, которая логически вытекает из геополитики. Основной угрозой США, исходя из геополитической логики, является Россия – как большое пространство, соответственно их основной задачей является уменьшение этого большого пространства путём отторжения территорий в свою пользу и разделения его на части.
   В геополитике пространство – геополитическая масса – имеет особое значение, порой даже вне зависимости от его наделённости полезными ископаемыми или плодородными землями, хотя с точки зрения «сакральной географии», предшествующей геополитике, качество пространства также имеет огромное значение. Россия является крупным геополитическим субъектом, в геополитических терминах – большим пространством, а значит, она представляет угрозу для единоличной американской доминации. Цель американской «Империи» – разделить это большое пространство на части, как можно более мелкие фрагменты. И здесь все средства хороши: начиная от идеологических диверсий, морального разложения, холодной войны, экономической блокады и заканчивая прямыми военными ударами. Сетевые войны лежат где-то посередине.

Сетевые войны и классическая геополитика: взаимосвязь

   Основанная на противостоянии цивилизаций суши и моря классическая геополитика понятием «теллурократия» («телос» – земля, «кратос» – власть) определяет власть суши, а понятием «талассократия» («талассо» – море) – власть моря. Данные цивилизационные типы формировались в течение столетий – взгляд с моря на сушу, восприятие человеком моря суши и взгляд с суши на море; «пираты моря» и «кочевники суши» – это то, что лежит в основе социологической модели этих двух типов цивилизаций. Цивилизация моря отличается некой социальной мобильностью, в то время как цивилизации суши больше соответствуют консервативные принципы.
   Из всего комплекса взглядов и моделей, предложенных отцами-основателями геополитики, отдельно остановимся на работах Хэлфорда Маккиндера, который является ключевым геополитическим автором, изложившим модель, используемую до сих пор. Он разделил мировое пространство на три зоны – это сердцевинная земля – хартленд (англ. heartland) – находящаяся в центре Евразийского континента, исторически совпадавшая и совпадающая как с границами Российской империи и Советского блока, так и с границами того, что сейчас определяется как СНГ. Существует также мировой остров, пространство, где доминирует атлантистская талассократическая цивилизация, океаническое пространство. И есть зона, где сталкиваются цивилизация суши и цивилизация моря, – это береговая зона вокруг хартленда, так называемый римленд (англ. rimland) – полоса вокруг Евразийского континента. На западе в зону rimland входит Европа, далее – юг Европы. На юге – Ближний Восток (так называемые Евразийские Балканы – в определении Бжезинского), Китай и Япония. То есть в геополитике rimland является зоной столкновения цивилизационных типов.
   Маккиндер подчёркивал важность римленда таким определением: «Тот, кто контролирует Восточную Европу, контролирует римленд, тот, кто контролирует rimland, контролирует евразийский континент и имеет доминацию над хартлендом, а тот, кто имеет доминацию над хартлендом, контролирует мир»[22]. Соответственно атлантистская цивилизация, или талассократия, пытается эту зону расширить, увеличить её размер. «Пират моря» видит берег именно как широкую полосу, уходящую в глубь побережья, в то время как «кочевник суши» видит границу суши и моря в виде линии. Это отразилось в геополитических подходах таким образом, что талассократическая цивилизация пытается всегда представить границу как широкую полосу, в то время как сухопутная геополитика стремится свести границу к линии, что естественно для цивилизации суши. В пределе теллурократия пытается свести границы своего влияния, контроля к границам, собственно, Евразийского континента, так как береговая линия Евразии является естественной границей для цивилизации суши.
   Таким образом, на пространстве римленда происходит основное цивилизационное столкновение. Цивилизация моря наступает внутрь континента, пытается расширить полосу своего влияния; цивилизация суши движется из центра, изнутри континента, пытаясь сузить эту полосу и превратить её в линию береговой зоны. Эти базовые понятия Маккиндера являются ключевыми и используются как основные определения в классической геополитике до сих пор.
   Исторически противостояние двух типов цивилизаций можно представить на примерах противостояния Рима и Карфагена, позже – Великобритании и Российской империи. В современный период правопреемницей Великобритании стали США, соответственно центр талассократической геополитики находится сегодня там. Стратегия, начало которой было положено противостоянием Великобритании и Российской империи, продолжает реализовываться и сегодня. Основной задачей Британской империи исторически было стремление не подпустить Россию к Индийскому океану, к контролю над Босфором и Дарданеллами, не дать возможности хартленду выйти к теплым морям. Всё противостояние середины XIX – начала ХХ столетия, до момента, пока США окончательно не приняли на себя функции талассократического центра, развивалось по этой логике. И мы видим, что сегодня это противостояние никуда не исчезло, талассократическая цивилизация под руководством США продолжает углубляться в центр Евразийского континента, расширяя береговую зону римленда.

Геополитика – вне идеологии

   Существует тенденция, особенно в западной геополитике, заключающаяся в том, чтобы несколько сгладить или вообще отменить цивилизационное противостояние классической геополитики. Отсюда появилось понятие прикладная геополитика, которая на Западе рассматривается в качестве попытки уйти от цивилизационного дуализма. Именно на Западе возникла некая тенденция к тому, чтобы замазать базовый принцип геополитики для того, чтобы несколько скрыть основную цель западной стратегии по установлению собственной однополярной доминации – торжества талассократии в мире.
   Прикладная геополитика – это, по большому счёту, не геополитика, а технологический аспект геополитической методологии, основанный на рассмотрении каких-то конкретных, текущих ситуаций в отрыве от глобального контекста. Существуют даже такие подразделы прикладной геополитики, как электоральная геополитика, региональная геополитика, то есть когда совсем частные вопросы рассматриваются в свете скорее геополитических технологий. Здесь геополитика выступает исключительно как технология.
   Но противостояние суши и моря никуда от этого не девается, и каждый, кто говорит о том, что «это уже устарело», «на это не надо обращать внимания», – пытается просто пустить пыль в глаза. Исказить реальное положение дел. Глядя на сегодняшнюю ситуацию в мире, любому здравомыслящему человеку становится очевидно, что противостояние суши и моря никуда не исчезло.
   Накануне крушения Советского Союза его руководителей «подловили» именно на том, что обещали снятие противостояния двух основных блоков в обмен на отказ СССР от идеологии марксизма. Но, как мы понимаем, их тогда попросту обманули: им сказали, что если советский блок перестанет занимать жёсткую идеологическую позицию, то противостояние между западным миром и советским блоком будет снято и человечество заживёт в едином мире дружной семьёй. Плюс к этому нашим руководителям, в первую очередь Горбачёву, пообещали, что советские руководители будут участвовать в управлении миром, войдя в состав мирового правительства.
   Но, как мы видим, советский блок распался, и все территории, которые мы покинули – оставив Восточную Европу и отступив внутрь континента, – тут же были заняты базами НАТО и ушли под стратегический контроль талассократии, то есть атлантизма. То же случилось с постсоветским пространством – как только мы ушли из тех новообразовавшихся государств, которые после распада СССР вошли в состав СНГ, тут же там стала проявляться американская активность, в первую очередь на Кавказе, после 11 сентября 2001 года – в азиатских республиках, а кое-где и американский военный контингент. Сегодня с неизбежностью к нам приходит осознание важности геополитического метода для решения вопросов безопасности не только России, но и стран СНГ и евразийского пространства в целом. И это относится в первую очередь к структурам, отвечающим за военное обеспечение безопасности, таким как евразийский аналог блока НАТО – Организация договора о коллективной безопасности (ОДКБ). Руководство ОДКБ сегодня открыто признаёт, что для выработки ответной стратегии за основу формирования концепции общеевразийской безопасности необходимо взять именно геополитический метод как наиболее отвечающий современным вызовам и адекватный действиям США. А со стороны руководителей стран – участниц ОДКБ всё чаще поступают предложения о расширении состава участников организации за счёт остальных стран СНГ, а также других евразийских государств, вплоть до включения в состав ОДКБ Ирана и Китая.
   В этой связи важно также отметить, что геополитический метод находится вне идеологии. Это цивилизационное противостояние никак не связано с идеологическими воззрениями и доминацией той или иной идеологии в том или ином типе цивилизаций. Существуют временные противостояния идеологических моделей, таких как противостояние марксизма и капитализма в период существования СССР, но всё равно в основе таких противостояний оказываются геополитические принципы.
   Мы знаем, что цивилизация моря, то есть атлантизм, успешно сотрудничает и с марксистскими режимами, и с исламистскими, и с террористическими группами для достижения своих геополитических целей, как и цивилизация суши может брать в союзники сиюминутных идеологических антиподов. И примеров этому масса. Поэтому геополитический метод лежит вне идеологии, он действует всегда в чистом виде. Его можно рассматривать в контексте тех или иных идеологий, но базовая геополитическая модель остаётся незыблемой.
   Отказ от идеологического противостояния, что неудивительно, не снял противостояния геополитического, и речь, как и прежде, идёт лишь о том, чтобы мы отступали, а они наступали, – в этом реализация противостояния двух стратегий сегодня.

Тупик ядерного паритета

   Здесь хотелось бы вновь сослаться на работу «Стратегия непрямых действий» Бэзила Лиддела Гарта, где он затронул следующий аспект: к тому моменту, как в мире появилась водородная бомба, Гарт обратил внимание на то, что ситуация несколько заморозилась. Атлантистский проект не мог больше наступать, но и евразийский проект не мог осуществлять активное движение вовне, своё геополитическое наступление к границам континента, потому что появилась боязнь начала большой войны, которая могла привести к гибели человечества. Гарт в этой связи высказал уверенность в том, что никто в сложившихся обстоятельствах не возьмет на себя ответственность принять решение о применении ядерного оружия, что неминуемо вызовет ответный удар и повлечёт за собой полное уничтожение всего мира. Тем более при наличии водородной бомбы.
   Обобщив основные исторические мировые сражения, начиная ещё с момента греческой цивилизации в противостоянии Афин и Спарты и далее – опыт Первой мировой войны, опыт Второй мировой войны, Гарт заявил о том, что в ситуации ядерного паритета обычные военные методы не могут изменить ситуацию кардинальным образом, хотя и возвращают своё значение в плане ведения арьергардных боёв. Стало понятно, что так как больше нельзя апеллировать к ядерному противостоянию, а развитие классических военных стратегий может покачнуть чаши весов в ту или иную сторону лишь незначительно, необходимо начать мыслить о принципиально новых военных технологиях, заведомо превосходящих все предыдущие по совокупности затрат, потерь и достигнутого эффекта. Так появилось понятие «стратегии непрямых действий». В нём впервые были описаны зачатки того, что впоследствии реализовалось в концепцию «сетевых войн».
   Таким образом, мы получаем одно из базовых определений сетевых войн: это способ отторжения территорий противника без использования обычных вооружений, но с использованием классических военных стратегий, возведённых на новый технологический уровень. То есть в сетевых войнах, конечно, используются обычные вооружения, но это уже является некоей периферией данной технологии, исключительным случаем, тем, что выразилось в таком понятии, как сетецентричные войны, и продолжило развитие исключительно в направлении совершенствования военных технологий, в то время как сетевые войны представляют собой в большей степени гуманитарное явление.
   Таким образом, в сетевых войнах обычные вооружения не являются решающим фактором. Территории могут быть отторгнуты от противника вообще без единого выстрела, и это – преимущество стратегии сетевых войн. Создается ситуация, когда противнику просто не даётся шанса для того, чтобы использовать не то что ядерное оружие, но и вообще какое-либо оружие.
   Взять, для примера, ситуацию с Украиной периода «оранжевой революции» конца 2004-го. То, что произошло на Украине, – оранжевый переворот – есть типичный ненасильственный перехват власти и переход Украины под атлантистский стратегический контроль. Даже если бы она входила в единый военный блок с Россией – это совершенно не повод для того, чтобы Россия нанесла ядерный удар по США. Всё, что нам оставалось в этой ситуации, – это заклинать себя в том, что «выбор союзников – суверенное право Украины». В этом преимущество сетевых технологий. Они достигают цели, добиваются успеха неявно, то есть не прямым способом, и в нынешних условиях исключают ответный удар. Совсем другая ситуация на Украине сложилась в начале 2014-го. Захват власти был осуществлён насильственным путём. Западные сетевые технологи сработали грязно. А может быть, ситуация просто вышла у них из-под контроля? В любом случае, это ещё раз подтверждает тезис о том, что сетевое давление развивается по нарастающей, с постепенным ужесточением сценария.

Геополитический потенциал России: основания для расчленения

   Россия в том виде, в котором она сейчас существует, раздражает США, которые будут куда более удовлетворены, если Россия разделится на несколько независимых друг от друга, но зависимых от Запада стран. Так ею будет легче управлять. Но в чём смысл такой концепции, почему единая Россия так раздражает США, ведь у них достаточно много сфер влияния: и финансовых, и политических, с помощью которых они могут оказывать влияние на Россию другими способами?
   С точки зрения геополитики в нынешнем состоянии Россия является геополитическим субъектом, то есть крупным геополитическим игроком, обладающим ядерным арсеналом, который может, при желании, сформировать глобальную повестку дня, альтернативную той, которая формируется сегодня Соединенными Штатами Америки. Россия хоть и скатилась в разряд региональных государств и в лучшем случае оказывает влияние лишь на региональную политику, тем не менее всё ещё остаётся в своём нынешнем состоянии крупной державой и обладает стратегическим потенциалом. А это задел для создания самостоятельного цивилизационного субъекта, крупного глобального актора, который будет формировать мировую повестку дня, диктовать свои условия или, как минимум, требовать считаться с её мнением в решении глобальных процессов, что постепенно как раз и происходит.
   До последнего времени позиция России либо мягко игнорировалась, и всё равно те или иные события развивались вопреки нашим интересам, в обход мнения Москвы, либо мы должны были смириться с переходом в состояние конфронтации с Западом, что в итоге и наблюдается сегодня. Россия начинает настаивать на своих вариантах развития ключевых внешнеполитических процессов, примером чего является позиция России по Сирии, ведёт активную игру в Европе и на постсоветском пространстве. Как следствие – возникает эскалация напряжённости между Россией и США, да и с Западом в целом.
   Статус крупного геополитического игрока обеспечивается Россией в том числе большим континентальным пространством, континентальной массой, включающей в себя несколько часовых поясов и несколько климатических зон. Это всё ещё крупный игрок, всё ещё, хотя и по остаточной инерции, оказывающий влияние на огромные территории, на постсоветское пространство, на арабский мир, имеющий возможности вести продуктивный диалог с такими крупными государственными образованиями, как Китай, Индия, Иран. То есть Россия всё ещё влиятельный игрок, который всё активнее начинает принимать участие в мировых процессах, пусть даже её участие сводится исключительно к экономическим или сырьевым сферам. Тем не менее это влияние оказывается и имеет политические последствия. Поэтому в нынешнем виде, как крупная держава, Россия является неудобным игроком, и влияние её будет тем меньше, чем на большее количество фрагментов она будет разделена, чем больше отдельных национальных государств – самостоятельных субъектов – будет создано на месте нынешней России.
   В таком виде, конечно же, она перестанет оказывать влияние. И тот ядерный потенциал, который есть, также фрагментируется либо локализуется в одном остаточном образовании, и это остаточное образование легко будет подвергнуть геополитическому удушению в соответствии со стратегией «Анаконды» – окружения и последующего экономического и стратегического удушения того или иного пространства. То есть работать с небольшими фрагментами гораздо удобнее – переваривать их, включить в глобальные западные, американские проекты, нежели с таким неудобоваримым куском, каким является нынешний крупный, но всё же обрубок большой России. Поэтому естественно, что для американских стратегов фрагментация России является одной из основных задач.
   Известный американский геополитик Збигнев Бжезинский в своей работе «Великая шахматная доска», в целом посвящённой обоснованию американской доминации, в самой последней главе на самой последней странице пишет о том, что США – единственная сверхдержава – шла к этому два столетия и должна сохранить за собой звание единственной гипердержавы. Судьба хартленда, по мнению Бжезинского, незавидна, он должен быть разделён как большое пространство на фрагменты. Это пространство должно перестать представлять опасность для Америки как геополитический субъект. И в самом конце он пишет о том, что для достижения этой цели необходимо использовать преимущества вновь созданной сети международных связей, которая развивается вне рамок традиционной системы государств. Здесь он как бы подспудно указывает на то, что сеть не привязана к границам классических государств-наций постъялтинского мира. Сети – это то, что преодолевает границы, действует за пределами американского континента. При этом границы классических традиционных национальных государств не являются для сети препятствием. «Это сеть, – пишет Бжезинский дальше, – сотканная многофункциональными корпорациями, неправительственными организациями и научными сообществами и получившая ещё большее развитие благодаря сетям Интернет».
   Интернет, рожденный в Пентагоне и ставший глобальной мировой системой коммуникаций не случайно, является некой моделью той мировой сети, которая создана США за последние десятилетия во всем мире. Можно сказать, что это, в принципе, классическая модель сети. Сибровски считает, что эта сеть самим фактом своего существования уже создаёт неофициальную мировую систему единоличного контроля США над всем миром.

Интернет перешёл границы

   Почему сеть Интернет является решающим фактором, который дал возможность говорить о понятиях сети и развитии сетевых войн? Потому что Интернет преодолел границы национальных государств, стал подлинно интернациональным, чего не удалось, например, классу пролетариата в индустриальную эпоху. В эпоху индустриальных войн, для того чтобы передать, например, информацию в Вашингтон, нужно было передать шифровку по рации, потом эту шифровку кто-то вёз через границу, провозил в Европу, там кто-то выходил на связь с резидентом, перевозил шифровку через океан – это требовало огромных усилий и занимало немало времени. К тому моменту как информация доходила до Вашингтона, ситуация могла поменяться кардинальным образом, а информация потерять актуальность. И здесь Интернет, очевидно, предоставил преимущества скоростной передачи информации плюс доступ в любую точку мира, где он есть. Однако не стоит на Интернете фиксировать внимание как на главном элементе сетевой войны. Хотя он и является решающим компонентом, потому что с появлением Интернета и с наступлением глобальной интернетизации как раз возникла необходимость трансформирования военной стратегии США. Сибровски пишет о том, что поводом начать разработки в этом направлении послужила «всеобщая интернетизация».
   Надо отметить, что Интернет изначально рассматривался Пентагоном как внутренняя сеть связи между компьютерами Пентагона и компьютерами военных соединений. Именно «Министерство обороны США „изобрело“ Интернет, и возможности использования его в военных целях не оставались без внимания с первых дней»[23], – утверждают американские исследователи кибервойн Ричард Кларк и Роберт Нейк, оговариваясь при этом, что, конечно, Пентагон лишь профинансировал исследования и разработки. «Многие считают Интернет изобретением военных, на самом деле он детище хиппи из кампусов Массачусетского технологического института, Стэнфорда и Беркли. Их финансировало управление перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ», – поясняют Кларк и Нейк, не скрывая при этом, что данная сеть управления перспективных исследовательских программ была создана «для обеспечения коммуникаций Министерства обороны»[24]. Почему Пентагон пошёл на рассекречивание этой технологии и на то, чтобы сделать её общедоступной? Потому что она делала общедоступной любую точку планеты, что стало решающим моментом в вопросе стратегического наступления на Евразийский континент со стороны США.

Сетевик – основной оператор

   В процессе распространения сетей возникло такое понятие, как «сетевик», человек, который в эпоху модерна в классической науке считается дилетантом, а в контексте сетевых войн становится главным оператором. Сетевик – поверхностный специалист, но во многих областях, быстро осваивающий любую сферу деятельности, при этом не погружающийся детально в каждую из них. Это отличает его, например, от классического физика, который занимается физикой, изучает её глубоко, хорошо её знает, но химию уже знает не очень хорошо, а о социологических законах вообще не имеет представления. Сетевик – это талантливый человек, способный к обучению и быстрому переформатированию. И самое главное – сетевик обладает некой парадигмальной системой взглядов, это ключевой момент.
   Можно сказать, что архетипом такого сетевика является журналист. Именно журналистское сообщество всегда выступало основным источником политических кадров в современном мире, в основной своей массе публичные политики выходят именно из журналистики. Журналист – это мобильный интеллектуал, который хорошо ориентируется во всех областях. Сегодня он может писать о вооружениях, завтра о социальных недовольствах, послезавтра может стать парламентским корреспондентом и писать о принятии законов, потом перейти в президентский пул, затем стать пресс-секретарём президента, а после, возможно, начать собственную политическую карьеру. Именно сетевик представляется носителем того, что в сетевых войнах называют сетевым кодом.
   Сетевой код – это некая мировоззренческая парадигма, с помощью которой человек может фильтровать информацию, вычленяя из её нескончаемого потока нужный ему элемент, используя только то, что необходимо ему на данный момент для реализации той или иной операции, действия. Особенностью информационного общества, которое установилось в эпоху постмодерна, то есть в постиндустриальную эпоху, является то, что количество информации достигло такого объема, что ни один здоровый человек не способен не то что усваивать этот объём, а даже более-менее в нём ориентироваться.
   Но именно этот не воспринимаемый человеческим сознанием объём информации даёт одно из главных преимуществ для сетевых войн. Да, такой поток производимой и передаваемой информации превращает информацию в мусор. Существует устоявшийся штамп эпохи модерна: «кто владеет информацией, тот управляет миром». Человек обычный воспринимает это буквально, думая: «Вот хорошо, сейчас я включу телевизор, радио, Интернет, получу много информации и буду править миром». И через десять минут его сознание переполняется таким объёмом информации, что его уже начинает от неё тошнить. Дальше этот человек всё выключает, уходит в тайгу и ведёт там отшельнический образ жизни. У него происходит информационное отравление.
   Тем не менее информация продолжает производиться и распространяться. Что это значит? Это даёт преимущество для реализации сетевых стратегий тем, что ключевая информация, необходимая для ведения боевых действий в сетевой войне, передаётся по открытым каналам. Раньше, когда Штирлиц сидел в 4-м управлении РСХА, ему необходимо было информацию зашифровать и эту шифровку передать по секретному передатчику. Да ещё так, чтобы не поймали радиста и чтобы секретный агент её после доставил в Кремль, всё предельно осторожно, потому что эта информация перехватывалась прослушивающими устройствами и становилась достоянием противника, который её расшифровывал и знал, что происходит. Сейчас в ситуации огромных информационных потоков, которые невозможно переварить и осмыслить, секретная информация, как и любая информация, – передаётся прямо по открытым каналам. Для того чтобы понять, почему это делается, необходимо осветить кратко несколько основных понятий сетевой войны.

Сетевые группы: атлантистская сеть

   Исследуя сетевые войны, мы в первую очередь говорим об атлантистской сети, то есть об американской сети на Евразийском континенте, потому что на сегодняшний момент существует только такая сеть. Но не существует обратной сети. Не создано евразийской сети на Североамериканском континенте. Есть только атлантистская сеть в Евразии. И узлы этой сети представляют собой любые по размеру группы активных, пассионарных, интеллектуальных или не очень интеллектуальных людей с любыми, по сути, идеями. Узлом сети может являться группа начиная от двух-трёх человек: какой-то кружок либо какая-то структура по изучению чего угодно, традиционных фольклорных музыкальных инструментов, занимающаяся изданием какого-нибудь «фензина»[25], изучением и коллекционированием марок, оказанием юридических услуг, это может быть редакция средства массовой информации или благотворительный фон. То есть, в принципе, любая социально активная группа сможет стать узлом, элементом сети, если она будет нужным образом ангажирована и правильно настроена.
   В начале 1990-х атлантистская сеть создавалась путём использования такого элемента социальной интенсификации, как грант. К примеру, финансовый спекулянт Джордж Сорос, работающий на продвижение глобализационного проекта, раздавал гранты – небольшие суммы денег – социально активным группам. В среде пассивных масс, понимаемых как социологическая категория, время от времени возникают небольшие социально активные группы. Собираются они для разных целей и по разным причинам. Это могут быть неформальные группы, какие-то политические группы, группы по интересам. В любом случае такая группа объединяет в себе социально активных граждан. Она занимается тем, что ей интересно. Она вкладывает свою энергию в то, что ей интересно, это группа людей, объединившихся по интересам.
   Если ей дадут денег, деятельность такой группы активизируется, при этом она будет очень благодарна своему грантодателю. Эти люди занимались чем-то и без денег, ради интереса, ради идеалистических целей, но тут появляется возможность развить масштабы своей деятельности. Особенно люди начинают чувствовать себя обязанными, если речь идёт о нашем, евразийском, пространстве в силу менталитета представителей сухопутной цивилизации, народов, населяющих наш континент, эти структуры становятся благодарны тому, кто так посодействовал им. Но после того, как эта группа получила грант, она тут же помещается в список включенных в американскую сеть. То есть если она получила деньги от Сороса, значит, по умолчанию она начинает работать на западный глобализационный проект. Она уже должна.
   По количеству участников эти группы могут быть незначительными, но в сетевой войне численность теряет значение: численность партий сегодня не так принципиальна для достижения политических целей, как и численность армии. Но это множество узлов – сотни или даже тысячи групп, которые были скуплены на корню за совершенно небольшие деньги, – становится основой американской сети, покрывающей Евразийский континент.
   В 1990-е на территории постсоветского пространства впервые возникает такое понятие, как НПО – неправительственная организация. В какой-то момент НПО начали создаваться именно под получение грантов. Стало известно, что американцы, Сорос и другие американские или европейские фонды, действующие под патронажем США, дают деньги. И для того чтобы получить эти деньги, надо собраться, зарегистрировать НПО и сделать что-нибудь. Лучше то, что говорят, тогда можно получить больше. Или просто заняться чем угодно, тогда, возможно, меньше. Хотя параметры получения гранта с высокой степенью вероятности были известны заранее – это антироссийская антигосударственная риторика, продвижение либеральных воззрений, борьба с силовыми структурами, отстаивание прав меньшинств, радикальный экологизм и т. д. Соблюдение подобных критериев становилось своеобразным фильтром для пассионариев, инструментом, с помощью которого все более-менее активные люди были локализованы в таких негосударственных комьюнити и скуплены на корню. Но истории известны факты прямой покупки не только негосударственных, но и государственных структур, что является признаком полного отсутствия суверенитета.
   Получилось так, что к концу 1990-х всё пространство России, а также многих республиках СНГ было покрыто огромным количеством активных социальных групп, финансово ангажированных в атлантистском ключе. Часто, в независимости от реальных взглядов, элементом американской сети может стать даже внешне идеологически чуждый элемент, но предсказуемый, то есть понятный в плане своих действий и, таким образом, – подконтрольный. Если понятно, как он будет действовать в той или иной ситуации, значит, его можно использовать нужным образом в нужный момент.
   Итак, в 1990-х в России были созданы именно атлантистские сети, то есть структуры, неправительственные организации и фонды, которые зачастую образовывались специально под получение грантов, в условиях либеральной доминации и либеральной власти в Кремле, под осуществление атлантистских задач и реализацию антироссийских стратегий. Всё это происходило при общем одобрении со стороны власти, так как во властных структурах тогда заправляли идейные атлантисты. Все помнят, как ельцинский министр Андрей Козырев, когда ему указывали на то, что он действуете в интересах атлантизма, игнорируя евразийские подходы в геополитике, отвечал: «По такой классификации я – атлантист. Ну и что? Я этим горжусь»[26]. И этот человек управлял внешнеполитическим ведомством России. Идеология атлантизма была легальным курсом государства. На её основе совершенно открыто создавались центры атлантистского влияния, открыто финансируемые Западом с одобрения российской политической элиты. В результате территория России была заминирована узлами атлантистской сети. Ведущие экспертные сообщества и СМИ были полностью укомплектованы атлантистскими кадрами, вход туда был доступен только либералы. Если ты не исповедовал либеральную догму, ты не мог работать в СМИ, так как в этом случае ты автоматически – маргинал и место тебе в лучшем случае в патриотической газете, в подвале, на задворках. А если ты хочешь работать в серьёзном издании, то ты должен быть либералом. Доступ экспертов на каналы и в другие СМИ регламентировался жёстко в соответствии с тем же самым индексом, и обойти его было невозможно. В этом направлении либералами была проделана колоссальная работа.
   В силу отравления марксистской идеологией, в результате омерзения, которое испытывали многие представители элиты к советской государственности, они довольно легко принимали все эти атлантистские идеологические модели, легко шли на контакт, действуя от обратного; это, в принципе, была прямая резидентура, но мягкая, soft-резидентура. От них особо ничего не требовалось, никаких секретных сведений, шпионского напряжения, диверсионной мобилизации. Они должны были заниматься тем, чем занимались, просто открыто исповедуя те взгляды, которые они приняли от западных либералов.

Самосинхронизация сетевика – феномен Чарльза Кловера

   Принимая разрушительные для России мировоззренческие модели, агенты атлантизма тем не менее оставались неуязвимыми, в том числе и для российских спецслужб. И не только потому, что последние подчинялись политической воле высшего руководства, принявшего предательский курс нашего геополитического врага. Сетевая технология настолько гибка и изворотлива, что не требует наличия постоянного прямого контакта «центра» со своей «резидентурой». И не только потому, что сеть в принципе не оперирует такими устаревшими категориями, используя их лишь как аллегорию. Сам принцип сети исключает такую необходимость, заменяя и «центр», и «резидентуру» таким ключевым для сети понятием, как самосинхронизация.
   Как-то участвуя на одном из телеканалов в дискуссии с автором этих строк, тогдашний шеф-редактор московского бюро газеты Financial Times, американец по происхождению Чарльз Кловер так обозначил суть сетевого подхода: «Сетевые технологии – это network, структура без „головы“, без руководителя. Не иерархическая, а горизонтальная, децентрированная структура. „Информационное пространство“ – это не иерархия. Да, я представляю газету, но никто не говорит мне, что печатать, реально нам никто не указывает, какие мнения излагать в наших статьях». Это очень показательное высказывание, ибо оно довольно точно передаёт сетевую атмосферу. Сетевик – включённый участник сети – сам принимает решения и сам ориентируется в том, как ему отреагировать на то или иное событие, ибо он уже заранее предварительно сформирован таким образом, что его решение синхронизируется с общей настройкой сети. Именно поэтому шефом-редактором московского бюро влиятельнейшей британской Financial Times назначен американец, прошедший специальную подготовку и обучение (деканом Кловера был небезызвестный Пол Волфовиц), а не русский, не серб и даже не британец. Это показательный момент сетевого подхода – реальность сформирована, запрограммирована заранее. К примеру, вспоминая о событиях августа 2008 года в Южной Осетии, Кловер всё время повторял одно и то же: «Мне никто не говорит о том, что писать, как писать, никто не цензурирует мои статьи, никто не формирует контент, не вмешивается в то, что я пишу. Я действую на своё усмотрение, совершенно свободно. Когда начались события в Цхинвале, я сам, – мне никто не звонил из Вашингтона, – купил билет и поехал в Грузию. И там, на месте, в Тбилиси, получил нужные кассеты от грузинских властей. И никто мне ничего не указывал, я сам написал материал о том, что Россия разбомбила Грузию, напав на неё первой, и осуществила, таким образом, акт агрессии против небольшой демократичной страны, находящейся в стадии становления грузинской демократии. Потому что я так видел эту ситуацию из Тбилиси». Конечно, признаёт он, «я потом через месяц понял, что это не совсем так. И написал другую статью о том, что это не совсем так, в которой признал, что мы ошибались, что это не Россия, а Грузия напала. Мы серьёзная газета, поэтому потом, через месяц, мы написали опровержение, мы опровергли эту информацию».
   Но суть в том, что через месяц это было уже никому не интересно. И здесь сетевая самосинхронизация пересекается с таким понятием, как тайминг. В сетевой войне решающее значение имеет оперативность принятия решения и его исполнения. Приказ к началу операции, если он не реализован через 5 минут, через 6 минут уже неактуален, исполнять его нельзя, ибо за это время ситуация стремительно поменялась и нужно исполнять другой приказ. Прежний потерял смысл, потому что то, что было актуально 5 минут назад, через 10 минут может полностью противоречить ситуации. Понятие «тайминг» было заимствовано в сетевые стратегии с фондовых рынков, у брокеров, у тех, кто занимается покупкой и продажей акций. Если акция за 10 минут выросла в цене, то через 12 минут она упала. И кто не успел продать её через 10 минут, через 12 минут продавать её уже не будет.
   Таким образом, если Кловер дал оперативно, по горячим следам, в момент конфликта статью о том, что Россия напала на Грузию, то через месяц то, что он написал опровержение, уже было никому не интересно, так как к тому моменту все и так об этом знали. Формально он соблюдал все правила, сохранил лицо газеты и не потерял эффективности.
   Да, он не лукавит, когда говорит, что никто не звонил ему из Вашингтона: «Чарльз, пиши про то, что Россия напала на Грузию». В тот момент он и сам это прекрасно понимал. Американец, прошедший обучение у Пола Волфовица и правильным образом сформированный, – это готовый продукт атлантистской стратегии: в любой ситуации, где бы он ни находился: в Цхинвале, в Казахстане, на Ближнем Востоке, в Китае, – он действует с позиции атлантистской информационной стратегии, потому что он так сформирован. Ему не нужно каждую минуту отдавать приказы или направлять его в ту или иную точку, говорить ему, что делать. Он сам знает и интуитивно чувствует, что нужно делать. Оказываясь на месте событий, даже если он получил два равноценных сообщения, противоречащих друг другу – и с российской стороны, и с грузинской, – он всё равно подспудно, в силу своего атлантистского настроя, выбирает сторону Грузии. Позже, чтобы сохранить непредвзятость, он пишет материал на основе противоположенной позиции – через какое-то время, когда это уже некритично. То есть он самосинхронизируется с необходимой стратегией. Почему шефом-редактором газеты Financial Times в Москве не может быть, например, индус? Потому что индус мыслит по-другому. И конечно, случись такая война при нём, он, во-первых, никуда не поедет. Во-вторых, даже если он, в конце концов, туда приедет, после того как ему неоднократно позвонит главный редактор, он будет там долго медитировать. В итоге он напишет о том, какие хорошие русские, какой это великий народ с великой традицией, а про конфликт и упоминать не станет.
   А вот американец, окончивший американский университет и прошедший инструктаж ЦРУ, – журналист – оперативно реагирует, быстро выезжает, с ходу настраивается, включается в ситуацию сразу в нужном ключе. Преимущество заранее созданных узлов сети в том, что они включаются тогда, когда нужно. Они могут долгое время быть пассивными, они могут ничего не делать, заниматься собиранием марок и обменом ими. Но в нужный момент они активируются, самосинхронизируются и выполняют свою сетевую миссию.
   Самосинхронизация, таким образом, – это состояние предварительной настройки, в результате которой в момент активации сетевой узел включается самостоятельно, без дополнительного импульса. Никто его пошагово не контролирует, не направляет, не лезет с приказами каждую минуту. Он сам знает, что и как ему делать. Он – правильно настроенный, качественный элемент атлантистской сети.
   Яркий пример сетевой самосинхронизации – перманентно революционная ситуация на Украине. За два десятилетия там было создано и активировано огромное количество НПО, которые занимались отстаиванием права человека, учреждали СМИ, боролись за экологию, создавали исламистское подполье, культивировали национализм, развивали бандеровское движение. Но когда на Майдан стали выходить люди, был дан старт «оранжевому» перевороту и провозглашён третий тур – они активизировались. Они же кидали бутылки с зажигательной смесью в бойцов «Беркута» в феврале 2014-го. Когда-то они получили немного денег, прошли несложные обучающие курсы, они чувствовали себя обязанными американцам, Соросу, фонду «Новая Евразия», фонду Макартуров, западным экологам, левакам и многим другим американским и европейским фондам, перераспределяющим деньги американских налогоплательщиков в пользу небольших украинских НПО. В час X они были активизированы, самонастроились и выступили на нужной заказчикам начавшихся процессов стороне. Кто-то участвовал в кровавых событиях на Майдане за деньги, но большинство людей пришли потому, что они действительно так думали, ибо за прошедшие десятилетия Западом на Украине был сформирован соответствующий сетевой код.
   Огромное количество узлов атлантистской сети нельзя настроить искусственно, принудительно, разом позвонив каждому из Вашингтона, проконтролировав и проинструктировав всех по отдельности. Потому что это просто физически настолько трудоёмко и дифференцированно, что практически просто невозможно. Они настраиваются сами, и сами принимают текущие решения, как им действовать, на чью сторону вставать: идти на Майдан или нет, написать такую статью или другую, в поддержку Януковича или в поддержку Ющенко, ходить или сидеть, приносить бутерброды или кока-колу.
   Сеть – это огромное количество самонастраивающихся узлов, действующих на основе принципа самосинхронизации в соответствии с заранее сформированной мировоззренческой парадигмой.
   Созданные в начале 1990-х годов атлантистские сети в России благополучно пересидели спокойные 2000-е и активизировались в начале 2010-х, в тот момент, когда власть решила, что полностью контролирует внутриполитическую ситуацию с помощью выстроенной «вертикали», и занялась возвращением России в глобальный внешнеполитический контекст. Процесс самосинхронизации созданных ранее атлантистских сетей запущен…

Соучастники сетевой войны: «тёмные» акторы и младшие партнёры

   Несмотря на некоторую внешнюю спонтанность и неуправляемость, в сетевой войне всегда есть заказчик происходящих процессов, исторический субъект, стратегический субъект – субъект, который заказывает социальные трансформации, в интересах которого происходят осуществляемые изменения. Есть активные акторы – те субъекты на мировой арене, которых основной заказчик – в данном случае США – активно использует для реализации своих задач в ведении сетевой войны. А есть пассивные участники, которых используют втёмную: их не оповещают не только о конечной цели, но даже о промежуточной. В основном эти «тёмные» участники действуют для достижения, как им кажется, каких-то своих, локальных, низкоуровневых интересов, питаясь токами малого геополитического напряжения. Именно они в основном непосредственно работают с массами, с толпой, с людьми, выполняя всю грязную работу, взваливая на себя рутину сетевой войны. Однако именно деятельность этих неосведомлённых участников зачастую является ключевой для достижения результата. Не будучи поставленными в известность о конечной цели, они могут думать в тот или иной момент, что они добились каких-то своих – краткосрочных и тактических – целей, реализуя какие-то свои локальные социальные или политические задачи, что, в принципе, их устраивает. Ибо подключение множества таких «тёмных» акторов происходит именно на основании того, что их мотивируют их же локальными интересами.
   Существуют и более крупные акторы, допустим, Европейский союз или арабские государства – нефтяные королевства, которые соучаствуют в американских сетевых войнах не втёмную, а на правах младших партнёров. Или государства – члены НАТО, которые в ходе американских сетевых операций реализуют свои региональные, экономические или тактические интересы. Есть и регионально-стратегические партнёры, у которых цели более высокого уровня и которые могут подключиться к американской сетевой операции или её составной части, если это отвечает их интересам в регионе, но могут и отказаться. К числу таких относительно самостоятельных соучастников можно отнести Китай и в целом страны БРИКС. Но и они не являются финальными распорядителями исторических процессов. По сути, они также ставятся перед фактом и помещаются в те условия, которые предполагает глобальный заказчик. Единственное их преимущество перед другими соучастниками – возможность не участвовать.
   Реализация сетевых процессов через таких крупных игроков, как Европейский союз или арабские страны, определяется таким понятием, как proxy-управление. В этом случае основной субъект истории – заказчик процессов – делегирует им часть полномочий, чтобы они, действуя от своего имени, добивались в конечном итоге интересов главного заказчика. Так множится количество IP-адресов, через которые происходит воздействие на тот или иной процесс или на ту или иную территорию, а в месте с этим происходит и разделение ответственности. В конечном итоге за финальную организацию проекта нельзя предъявить претензии одному лишь заказчику: например, нельзя напрямую обвинить США в том, что они – виновники многотысячных жертв так называемой «арабской весны». Потому как в реализации этой стратегии участвовали и страны Евросоюза, и некоторые страны региона, Турция, арабские государства: кто-то финансировал, кто-то помогал живой силой, кто-то осуществлял политическую поддержку, внешнеполитическое прикрытие, информационную поддержку и т. д. Когда функции разведены, активные акторы диверсифицированы, прямое действие осуществляется с их участием, а то и происходит непосредственно от них, – несмотря на то что главный заказчик потребляет результаты этого процесса, он остаётся в тени и напрямую предъявить ему претензии в происходящем невозможно, а если и возможно, то косвенно.

Поиск заказчика: размытость центра

   Учитывая возможности proxy-управления, распределения ответственности, непрямого действия и самосинхронизацию сетей, в сетевой войне невозможно определить прямого заказчика тех или иных событий. Как и достоверно определить, есть ли у происходящего вообще заказчик или всё это происходит в силу случайного стечения обстоятельств, ибо стихийные процессы и реальный неуправляемых хаос также никто не отменял. Выявление прямого заказчика ещё более усложняется, если учесть, что и прямое управление осуществляется зачастую на основе не прямых распоряжений, а посредством многослойно моделируемых факторов, с опорой на сформированный самим же заказчиком контекст.
   В качестве примера, подтверждающего этот тезис, следует привести эпизод, пересказанный Чарльзом Кловером в уже упомянутой выше программе. После нападения Грузии на Южную Осетию 8 августа 2008 года тогда ещё президент Буш-младший, выступая на телевидении, заявил, что американские самолеты срочно вылетают с гуманитарным грузом в Грузию по приглашению грузинского правительства. «Он сказал, что причина этому – нападение русских войск на Тбилиси», – напомнил Кловер, тут же уточнив: «Если вы внимательно слушали эту передачу… Он не сказал, что у нас есть точная информация. Он сказал, что у нас есть сообщения, reports, что русские танки идут прямо в Тбилиси. Он сказал, что были [телевизионные] передачи [на эту тему] по CNN». Таким образом, мы видим, что поддержка со стороны США грузинских властей, решение об отправке самолётов и введении американских кораблей в Чёрное море было принято президентом США на основе… сюжетов CNN. «Основным моментом в войне в Грузии было то, что передал CNN, – подтверждает Кловер. – Я не против оказания помощи Грузии, я знаю, что существовали разногласия на этот счёт, но скажу, что в этом СМИ играли очень-очень важную роль. И поэтому это [network] – действительно постмодернистский феномен».
   Всё это могло бы показаться абсурдом, если бы не являлось реальностью, свершившимся фактом. Однако, если подумать: СМИ в современном информационном обществе являются абсолютным авторитетом для большинства представителей атомизированных масс. На что должен был сослаться Буш, чтобы звучать убедительно для миллионов сидящих у телеэкранов потребителей глобального новостного продукта? На абстрактные разведданные, которые Буш заведомо не имеет права предъявить? На секретные донесения, которых никто не видел (а может, их и не было)? На основании чего он принял решение о поддержке Грузии? Что, как в истории с Ираком – «Бог сказал мне: ударь по Ираку»? И это стало поводом? Самым убедительным источником на тот момент для Буша стал именно сюжет CNN, который видели все, – это то, что действительно легитимно в сознании масс. Сославшись именно на этот сюжет, Буш принял решение, которое в тот момент было поддержано большинством западного сообщества. Позиция СМИ, не только CNN, но и BBC и многих других западных информагентств, оказалась решающей в глобальном информационном контексте.
   Однако здесь встаёт резонный вопрос: а что на самом деле было первично – сообщение СМИ и затем принятое на его основе решение или же, напротив, сначала было решение, а потом сообщение СМИ, на основе которого уже и было как бы принято решение? Ссылка американского президента на сюжет CNN стала констатацией факта, но если переквалифицировать это в приём сетевой войны, то последовательность меняется: сначала заказывается сюжет, потом идёт отсылка к этому сюжету, что является поводом для того, чтобы обосновать принятие «нужного» решения и пустить в ход корабли, самолеты и политическую поддержку.
   Понятие report, использованное Бушем, на русский язык переводится и как «доклад», и как «сообщение», и здесь таится принципиальная разница. Одно дело, когда военные, несущие персональную ответственность за информацию, готовят доклад для президента, головой отвечая за достоверность представленной информации не только перед ним, но и перед мировым истеблишментом, вовлечённым прямо или косвенно в те же процессы. И совсем другое дело, когда абсолютно безответственный фрагмент сетевого сообщества вбрасывает информацию, которая начинает циркулировать по сети, становясь поводом для принятия решения – абсолютно безболезненного в плане ответственности, но абсолютно реального по своим последствиям. Случайна ли такая «безответственность»? Ведь подобные решения могут стать поводом для глобального военного конфликта, в котором погибнут тысячи людей. Конечно, западные СМИ спустя несколько месяцев признали свою ошибку. И даже западное сообщество пересмотрело своё отношение к происшедшему в Южной Осетии. Однако факт грузинской агрессии и её американской поддержки уже свершился. Что было бы, если бы «блицкриг» Саакашвили удался?
   Имея информацию как с грузинской, так и с российской стороны, западные СМИ, Чарльз Кловер и его коллеги сделали свой выбор. Да, никто не говорил им, что и как писать. Классическая сетевая структура, в которой отсутствует иерархия, это и не предусматривает. Но есть идеологический фильтр, который организует ячейки этой структуры. В сетецентричных войнах это имеет свой аналог и характеризуется таким понятием, как намерение командира. Это означает, что командир не даёт прямого приказа. Командир излагает некое своё общее видение конечного результата, исходя из которого узлы сети переструктурируют своё поведение и начинают действовать тем, а не иным образом. Они самостоятельно домысливают технологию реализации того, что было высказано «командованием», что было считано ими из сообщений центра, формирующего повестку дня. Сеть сама распознаёт «намерение» и действует соразмерно, самонастраиваясь.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

   Понятие «международные отношения» в действительности, с научной точки зрения, является не совсем точным, так как в русском языке представляет собой некорректно переведённое понятие International Relations. Понятие International характеризует в данном случае отношения между национальными государствами, или, попросту, нациями, то есть в буквальном смысле отношения между государствами, а не между народами, что далеко не одно и то же. Точнее в этом случае использовать понятие «межнациональные отношения», то есть отношения между нациями, под которыми в западной научной литературе подразумеваются именно государства-нации. Однако в русском языке опять же не совсем точно под межнациональными отношениями часто понимают отношения между народами (их часто у нас определяют словом национальность) или даже этносами, а не между государствами. Также возможно использование прямого аналога понятия International Relations – интернациональные отношения. Но и здесь мы ощущаем наличие дополнительной смысловой нагрузки, связанной с марксистским периодом русской истории. В этой связи в данной работе мы будем использовать как устоявшееся понятие «международные отношения», взяв его в кавычки, так и варианты – межнациональные отношения (вне контекста народов или этносов) и интернациональные отношения (не имея в виду марксистский контекст).

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →