Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Холодный табачный пепел по вкусу очень напоминает вареное куриное яйцо.

Еще   [X]

 0 

Литература и методы ее изучения. Системный и синергетический подход: учебное пособие (Кирнозе Зоя)

автор: Кирнозе Зоя категория: Языкознание

В книге делается попытка соотнести классические методы изучения литературы с системно-синергетической парадигмой, прочно вошедшей в современное научное сознание. В основе учебного пособия идея системно-синергетической парадигмы, получившей развитие в теории науки XX века, в частности в работах нобелевского лауреата И. Пригожина и основоположника синергетики Г. Хакена. В книге рассматриваются подходы к изучению литературы, базирующиеся на теории систем. Особое внимание уделяется слову как «архетипу культуры». Основные разделы книги дополнены и переработаны. Добавлены разделы о рецептивной эстетике, категории «смысла», концепте и дискурсе в литературе.

Год издания: 2011

Цена: 160 руб.



С книгой «Литература и методы ее изучения. Системный и синергетический подход: учебное пособие» также читают:

Предпросмотр книги «Литература и методы ее изучения. Системный и синергетический подход: учебное пособие»

Литература и методы ее изучения. Системный и синергетический подход: учебное пособие

   В книге делается попытка соотнести классические методы изучения литературы с системно-синергетической парадигмой, прочно вошедшей в современное научное сознание. В основе учебного пособия идея системно-синергетической парадигмы, получившей развитие в теории науки XX века, в частности в работах нобелевского лауреата И. Пригожина и основоположника синергетики Г. Хакена. В книге рассматриваются подходы к изучению литературы, базирующиеся на теории систем. Особое внимание уделяется слову как «архетипу культуры». Основные разделы книги дополнены и переработаны. Добавлены разделы о рецептивной эстетике, категории «смысла», концепте и дискурсе в литературе.
   Книга предназначена лингвистам, литературоведам, культурологам и переводчикам.


Виктор Георгиевич Зинченко, Валерий Григорьевич Зусман, Зоя Ивановна Кирнозе Литература и методы ее изучения. Системный и синергетический подход: учебное пособие

   Посвящается памяти ВИКТОРА ГЕОРГИЕВИЧА ЗИНЧЕНКО
   (29.03.1937-30.10.2009)

От кота Бахтина до ящиков Павича

   Серый осенний день и подчеркнутая будничность события не предполагали многолюдства. В малый зал Центрального Дома литераторов пропускали строго по приглашениям. И хотя книги М.М. Бахтина «Проблемы поэтики Достоевского» (1972) и «Творчество Франсуа Рабле» (1965) уже получили признание в отечественной и мировой науке, подлинный масштаб личности ученого в России оставался неизвестным. Власть настораживала и биография Бахтина, и его подозрительная теория «диалогизма», где в качестве Третьего, Нададресата признавался не только суд истории, но также и Бог, Совесть. Проведший большую часть жизни в изгнании, в Казахстане и в провинциальном Саранске, где был допущен читать лекции на заочном отделении, студенты и преподаватели которого по лени или осторожности избегали профессора, обвиненного в контрреволюционной деятельности, Бахтин неохотно открывал свои мысли случайным собеседникам. Дотошные «бахтиноведы» имели немного случаев рассказать о личных контактах с философом, совершившим настоящий переворот в литературоведческой науке.
   На вечере памяти Бахтина, организованном через несколько лет после его переезда из Саранска в московскую больницу, а затем и в дом престарелых в городе Климовске, С.С. Аверинцев и В.В. Иванов впервые в полный голос сказали о гениальности Бахтина. Но наибольшее впечатление произвела речь В.В. Кожинова, посетившего Бахтина в домашней обстановке. Вели разговоры о высоких материях, о мифоритуальной традиции карнавала, о загадочном характере поэтики Достоевского. Но загадочность В.В. Кожинов подметил и в самом Бахтине, вдруг прервавшем разговор и пристально глядевшем на спрыгнувшего с подоконника кота:
   – О чем Вы задумались, Михаил Михайлович?
   – О коте. Потому что столько ученых знают о мыслях Рабле или Шекспира, а я не могу понять непредсказуемого кота.
   Любопытно, что почти те же слова сказал другой гений XX века – физик Илья Пригожин, соединивший рассуждение о коте с загадкой живой жизни. Ибо вопреки логичности и исчерпанности любой схемы, воплотившейся в самую современную систему, остается загадочным и до конца непредсказуемым все живое, «вечно зеленое древо жизни», как и смысл великих произведений литературы.
   Именно о смысле – самой трудной философской категории – размышлял и Виктор Георгиевич Зинченко, обдумывавший систему «литература», в которой порождается смысл. Смысл по-своему осознается в истории теории литературы XX–XXI вв. Так, в романе классика постмодернизма Милорада Павича «Ящик для письменных принадлежностей» смысл спрятан в ящиках каталога и кодах Интернета и лишь демонстрирует окончательную неразгаданность смысла и бытия.
   Этот роман М. Павича «имеет два завершения – одно в книге, другое в Интернете». В бумажной версии романа Павич указал электронный адрес для активных и увлеченных созданием собственных текстов читателей. В сети Интернет может возникать совершенно другой финал романа. Павич сознательно переуступает читателю функцию творца. Аналогичный ход делает и другой классик постмодернизма Ален Роб-Грийе, один из ключевых авторов Нового романа. В книге «Романески» он утверждает, что «каждый видит свою собственную действительность». Происходит «возвращение зеркала».
   В литературе постмодернизма проза имеет «нелинейную интертекстуальную структуру». Наличие общего смысла в ней не исключается, но его нахождение читателем не обязательно. В постмодернистском тексте автора интересует прежде всего процесс повествования, а не его смысловой итог. «Роман», пишет Роб-Грийе, «занят не выражением, а поиском», «роман не ставит своей целью кого-то информировать». Он сам образует действительность и «также постоянно ставит все под вопрос».
   Постмодернистский автор работает над порождением текста, создаваемого приемами самыми сложными, как это происходит, к примеру, у Павича, у которого проза постоянно хаотизируется, порождая саморегулирующееся свойство и переходя в новое качество через синергетический скачок. Однако при всей сложности постмодернистской и вообще любой системы, ни одна из них не может решить загадку живой природы.
   Применительно к изучению литературы в ее системных качествах старый нерешенный вопрос заключается в попытке понять, как слово, становясь образом, начинает воздействовать на природу человека. И хотя общее определение художественной литературы давно известно и даже зафиксировано в школьных учебниках, оно остается спорным, побуждающим к размышлению. Соединение буквы, «литеры» с художественностью принадлежит скорее сфере декларации. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных науках остается до конца нерешенной. Спор филологов-лингвистов и литературоведов о соотношении «текста» и «художественного произведения» продолжается.
   У М.М. Бахтина уже рассматривалась проблема текста в лингвистике и в литературоведении. Выше текста он ставит произведение как эстетический факт, в котором смысл персоналистичен, «в нем всегда есть вопрос, обращение и предвосхищение ответа…».
   Над этой же проблемой размышлял в последние дни своей жизни и один из авторов книги о литературе и методах ее изучения – Виктор Георгиевич Зинченко. Он определял литературу как особую фазу текста, в котором вследствие синергетического скачка рождается новый смысл. Рождение это происходит исключительно благодаря присутствию автора в тексте. Именно поэтому текст переходит в литературное произведение. В этом заключается замысел и главный вывод книги о синергетическом подходе к методам изучения литературы.
   Здесь же итог многолетних занятий проблемами межкультурной коммуникации. Биография В.Г. Зинченко и его научная деятельность во многом связаны с Одессой, где он родился и получил образование: окончил с медалью школу, поступил на филологический факультет в университете, в котором прошел все должности от лаборанта до заведующего кафедрой и декана.
   И хотя В.Г. Зинченко с юности интересовался историей и литературой, это не мешало ему также увлекаться логикой и математикой, что особенно проявлялось в последние годы жизни. После защиты диссертации о чешском романе он опубликовал ряд работ по истории и теории литературы. Последними из них стали «Словарь по межкультурной коммуникации» и предлагаемая книга «Литература и методы ее изучения. Системно0синергетический подход». Она подводит итог научных поисков В.Г. Зинченко и его жизни.

Введение

   Взаимодействие гуманитарных и естественных наук – важнейшая особенность современной научной парадигмы. По утверждению академика B.C. Стёпина, «историзм объектов современного естествознания и рефлексия над ценностными основаниями исследования» сближают естественные и социально-гуманитарные науки. Их противопоставление, «справедливое для науки XIX в., в наше время (…) во многом утрачивает свою значимость»[1]. В книгу вводится представление о системно-синергетической парадигме как модели постановки проблем и их решений в сфере точных и гуманитарных наук (Т. Кун). Выявление системного качества, нелинейного рационализма, общих принципов поведения систем при различной природе составляющих их элементов требует особого понятийного аппарата и особой терминологии. Системно-синергетическая парадигма порождает новые вопросы и новый стиль научного мышления.
   Новым моментом в книге стало представление о системе «литература». Авторы исходили из способности литературы к саморегуляции, которая изучается в рамках системного подхода, и к саморазвитию, которое изучается синергетикой[2]. Отсюда кажущаяся экстравагантность подзаголовка книги – «Системно-синергетический подход».
   Синергетическая парадигма – общая модель мировидения, понимания и оценки действительности. Синергетика – фундаментальное направление современного научного мышления, имеющее междисциплинарный характер и объединяющее естественно-научное и гуманитарное знание; теоретическая основа естественных и гуманитарных наук, связанная с идеями системности, нелинейности, нестабильности и способности систем к самоорганизации. Представляется, что система «литература» – сложная, нестабильная, нелинейная система, способная к самоструктурированию, саморегуляции, самовоспроизведению[3].
   Определяя смысл термина, один из основателей науки Г. Хакен подчеркивал, что «синергетика – это междисциплинарное поле, в рамках которого исследуются системы, состоящие из нескольких или большого числа элементов». Для интерпретации системы «литература» синергетика важна потому, что помогает понять ее динамический характер. Акцент в этом случае ставится на новых, эмерджентных свойствах элементов, которым они ранее вне системы не обладали. Таким свойством является превращение текста в художественный текст, т. е. в художественное произведение. Попытка понять литературу в аспекте системно-синергетического подхода означает включение теории литературы в современную научную парадигму.

Тема 1 Художественная литература

   КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: литература, художественная литература, словесное искусство, текст, литературное произведение, материальный и идеальный аспекты художественного произведения, автор, читатель, вариант, инвариант, программа функционирования системы «литература»

   В энциклопедических словарях и литературоведческих справочниках литературой, как правило, называют совокупность письменных и печатных текстов, из числа которых иногда выделяют корпус текстов художественной литературы. Последнюю обычно именуют литературой, не прибегая к дополнительным определениям, как это делается в случае, когда речь идет, например, о технической или философской литературе. Этому обычаю будем следовать и мы, говоря о художественной литературе.
   С сожалением приходится констатировать, что определения понятия художественной литературы отсутствуют не только в справочных изданиях, но и в научной литературе. Столь странная на первый взгляд ситуация имеет простое объяснение: многие авторитетные литературоведы прошлого столетия считали невозможным дать определение понятия художественной литературы. Так, например, в начале XX века Б.В. Томашевский писал: «Обнять одним определением все формы литературы во все времена немыслимо и совершенно бесцельно: только в историческом изучении жизни человеческого общества раскроется, чем была литература в разные времена. Такое общее определение, помимо того, и невозможно: сходные явления в разное время то относились к литературе, то исключались из нее. Каждый век имеет свое определение литературы»[4]. Сходные суждения присутствуют и в относящихся ко второй половине прошлого века трудах академика
   Н.И. Конрада: «Иным является в разное историческое время и состав литературы. Дело при этом не в том, что, скажем, в древности в состав литературы входило все – и песня, и историческое сочинение, и правовой документ, и философский трактат, и рассказ, а в более позднее время литературой стало только то, что получило наименование «художественной литературы». Исторически столь же реально и другое: различное представление о «художественности» и в связи с этим различный состав именно художественной литературы. Так, например, в Китае в некоторые периоды Средневековья в орбиту художественной литературы не входил рассказ или роман, но входил политический трактат или публицистическая статья, если они были написаны с соблюдением определенных стилистических правил»[5].
   Вариантом представленной выше позиции в прошлом столетии была та, которая принадлежала автору известного исследования «Структура художественного текста» Ю.М. Лотману. В этой книге он писал: «Зададимся вопросом: какие тексты являются художественными, а какие нет? Трудность всеобъемлющего ответа на него общеизвестна. Стоит сформулировать любое правило, как тотчас же живая история литературы предлагает столько исключений, что от него ничего не остается»[6]. Ученый не дал определения литературы, но он выделил четыре возможности функционирования текстов:
   1. Писатель создает текст как произведение искусства, и читатель воспринимает его так же.
   2. Писатель создает текст не как произведение искусства, но читатель воспринимает его эстетически (например, современное восприятие сакральных и исторических текстов древних и средневековых литератур).
   3. Писатель создает художественный текст, но читатель не способен отождествить его с каким-либо из тех видов организации, которыми для него исчерпывается понятие художественности, и воспринимает его с точки зрения нехудожественной информации.
   4. Этот случай тривиален: нехудожественный текст, созданный автором, воспринимается читателем как нехудожественный.
   Эта типология возможностей функционирования текстов будет использована нами в ходе поисков ответа на вопрос об определении литературы, но отправной точкой для нас станет мысль об искусстве, принадлежащая Гегелю. Нам представляется, что он описал структуру системы «искусство», заметив, что оно «распадается на произведение, имеющее характер внешнего, обыденного наличного бытия, – на субъект, его продуцирующий, и на субъект, его созерцающий и перед ним преклоняющийся»[7].
   В этом высказывании Гегель указал элементы, входящие в состав системы «искусство», и отметил особое место в ней произведения искусства. Он проследил также присутствие в системе «литература» прямой связи, идущей от продуцирующего субъекта через произведение к созерцающему это произведение субъекту, и обратной связи, проходящей от созерцающего произведение субъекта через произведение к продуцирующему произведение субъекту. Но, что особенно важно, Гегель уловил особенность отношений между элементами системы «искусство», порождающих то, что теперь мы называем системным качеством.
   О нем, на наш взгляд, он говорит тогда, когда отмечает появление у произведения, «имеющего характер внешнего, обыденного наличного бытия», свойства быть предметом преклонения для созерцающего его субъекта, т. е. художественной ценностью.
   Гегель дал описание инварианта системы «искусство», одним из видов которого является литература, поэтому, опираясь на его суждение, нетрудно представить инвариант системы «литература» в виде цепи, состоящей из трех элементов – автор, произведение и читатель, – в центре которой находится элемент «произведение». К нему от элемента «автор» идут прямые и обратные связи и от него эти связи проходят к элементу «читатель», что позволяет считать систему «литература» центрированной относительно элемента «произведение». Присутствие на входе и на выходе системы «литература» Человека в лице автора и читателя превращает ее в большую саморегулирующуюся систему с присущим этому классу систем системным качеством целого.
   В системе «литература» нетрудно заметить присутствие двух связанных общим для них элементом «произведение», а потому лишь относительно автономных подсистем «автор – произведение» и «произведение – читатель». В этих подсистемах существуют отношения (1) «автор – произведение» и (2) «произведение – читатель», а также отношение отношений (1) и (2), вытекающее из того, что в отношениях (1) и (2) есть общий для них член отношения «произведение». Отношение отношений (1) и (2) отражает наличие в системе «литература» корреляции, частным случаем которой является функция. Отношение (1) «автор – произведение» при этом может выступать в роли независимой переменной, функцией от которой окажется отношение (2) «произведение – читатель». В описанной Гегелем системе «искусство» гомеостатичность, которая характерна для больших систем, «заслоняет» присутствие в ней стохастической (вероятностной) причинности. То же самое можно заметить относительно системы «литература», в которой корреляционный анализ позволяет обнаружить воздействие случайных факторов, осложняющих отношение между отношениями (1) и (2).
   Корман Борис Осипович
   (1922–1983) – историк и теоретик литературы. Б.О. Корман разработал концепцию целостности литературного произведения, создал оригинальную теорию автора, разграничив понятия биографического автора и автора концепированного, биографического читателя и читателя как идеального адресата. В работе «О целостности литературного произведения Б.О. Корман писал: «Реально-биографический автор (писатель) создает с помощью воображения, отбора и переработки жизненного материала автора как носителя концепции произведения. Инобытием такого автора является весь художественный феномен, который предполагает идеального, заданного, концепированного читателя. Процесс восприятия есть процесс превращения реального читателя в читателя концепированного; в процессе формирования такого читателя принимают участие все уровни художественного произведения, все формы выражения авторского сознания».
   Литература:
   Корман Б.О. Лирика Н.А. Некрасова. – Воронеж, 1964.
   Корман Б.О. Избранные труды по теории и истории литературы. – Ижевск, 1992.
   Поскольку отношение (1) зафиксировано в тексте произведения, то текст является одновременно и «материей» произведения, и носителем программы функционирования системы «литература», содержащей указания читателю и корректирующей поведение системы, на основе обратных связей. Необходимость в авторских указаниях на принадлежность произведения к художественной литературе обусловлена спецификой словесного искусства. Дело в том, что, в отличие от других видов искусства, где в роли указаний на художественность произведений выступает материал, которым оперирует автор произведения, литература как художественная, так и нехудожественная, использует в качестве материала один и тот же естественный язык. Поэтому писатели прибегают к разным видам указаний, из которых самым простым самым распространенным является подзаголовок с названием литературного жанра или его разновидности (повесть, рассказ, роман, поэма или исторический роман, фантастическая повесть и т. п.)[8].
   Инвариант программы функционирования системы «литература» описал, не ставя перед собой такой задачи, Б.О. Корман, которого интересовала проблема целостности литературного произведения: «Процесс восприятия произведения реальным, биографическим читателем есть процесс формирования читателя как элемента эстетической реальности. В этом акте созидания концепированного читателя принимают участие все уровни литературного произведения. Так, прямооценочная точка зрения «навязывает читателю открыто выраженное представление о норме. Пространственная точка зрения заставляет читателя видеть то и только то, что видит субъект сознания. Она определяет его положение в пространстве, расстояние от объекта и направление взгляда. То же (с соответствующими изменениями) можно сказать и о временной точке зрения. Двойственный характер говорящего во фразеологической точке зрения предполагает и двойственный характер предлагаемой читателю позиции. С одной стороны, читатель совмещается с говорящим, принимая не только его пространственно-временную, но и оценочно-идеологическую позицию. С другой стороны, ему дана возможность возвыситься над говорящим, дистанцироваться от него и превратить его в объект. Чем в большей степени реализуется вторая возможность, тем в большей степени приближается реальный читатель к читателю, постулируемому текстом. Следовательно, степень обязательности позиции (степень ее навязанности), предлагаемой текстом, различна для каждой из точек зрения.
   Наибольшей она является для прямо-оценочной, наименьшей – для фразеологической»[9].
   Вячеслав Семенович Стёпин – академик РАН, автор трудов по философии, методологии науки и философской антропологии. В работе «Синергетика и системный анализ» B.C. Стёпин отмечает вклад Гегеля в разработку категориального аппарата исторически развивающихся систем. В монографии «Теоретическое знание» автор определяет самоорганизацию, включающую в себя самострук-турирование, саморегуляцию, самовоспроизведение, «…как процесс, который приводит к образованию новых структур».
   Литература:
   Стёпин B.C. Философская антропология и философия науки. – М., 1992.
   Стёпин B.C. Теоретическое знание. – М., 1999.
   Очевидно, что программа функционирования литературного произведения, как и ее инвариант в системе «литература», могут быть описаны различными способами. Дело здесь, однако, не в способах описания программ, а в их существовании и в роли, которую они играют в судьбе системы «литература».
   Если рассматривать «действие программы саморегуляции как цели, обеспечивающей воспроизводство системы», то можно подойти к пониманию проблемы системного качества литературы как сохраняемого «блоком управления» свойства целого, внутри которого происходит преобразование свойств составляющих это целое частей[10]. Когда писатель создает текст, содержащий описание вымышленного мира, и снабжает его программой, обеспечивающей восприятие этого мира в качестве художественного изображения, а читатель преклоняется перед этим изображением, текст, не переставая быть носителем информации, становится литературным произведением. При этом не менее конкретное лицо – читатель, открывший для себя художественность текста и преклоняющийся перед нею, предстает как ценитель литературного произведения. И эта ситуация может повторяться при каждом новом акте рецепции.
   Упомянутая выше типология функционирования текста была построена Ю.М. Лотманом на основе учета отношения отношений (1) и (2). Случай, когда писатель создает текст как произведение искусства и читатель воспринимает его так же, как и случай, когда «нехудожественный текст, созданный автором, воспринимается читателем как нехудожественный», – это проявления однозначного соответствия отношения (2) отношению (1). Случаи же, обозначенные Ю.М. Лотманом как второй и третий, требуют отдельного рассмотрения. Здесь необходимо вспомнить, что корреляция может быть более или менее тесной. В нашем случае это означает, что зависимость отношения (2) от отношения (1) может быть более или менее ясно выраженной. При этом число, показывающее степень тесноты корреляции, коэффициент корреляции, заключено между -1 и 1. В «целевых» системах, к числу которых относится система «литература», коэффициент корреляции стремится от -1 к 1, никогда не достигая, однако, значения 1.
   Это позволяет утверждать, что существует тенденция к верному пониманию указаний автора на принадлежность художественного текста к литературе и справедливой оценке читателем литературного произведения и что эта тенденция проявляется тем яснее, чем шире оказывается круг читателей и чем дольше оно функционирует. Из этого следует, что если писатель создает текст не как произведение искусства, то такой текст имеет меньше шансов на то, чтобы в процессе функционирования оказаться отнесенным к числу художественных текстов, чем текст, который создавался как художественный, и, напротив, у художественного текста оказывается меньше шансов на то, чтобы остаться причисленным к нехудожественным текстам, чем у текста, который был создан автором как нехудожественный.
   Если учесть, что свойства системы «литература» соответствуют классу больших саморегулирующихся систем, то литературу можно было бы определить как одну из систем, составляющих этот класс. Однако такой вывод был бы преждевременным, потому что саморегулирующиеся системы представляют собой только «устойчивые состояния еще более сложной целостности»[11] – саморазвивающихся систем. Поэтому литературу представляется возможным определить как большую саморегулирующуюся систему, которая состоит из соединенных прямыми и обратными связями элементов – автор, произведение и читатель – и обладает способностью к саморазвитию.

Вопросы к теме

   2. Одинаков ли состав «художественной литературы» в разные эпохи?
   3. Понимание системы «искусство» у Гегеля содержит указание на прямые и обратные связи. Как характеризует философ обратную связь?
   4. Каким образом в системе «литература» возникает новое системное качество?
   5. В чем заключается программа функционирования системы «литература»?

Литература по теме

   2. Кормам Б.О. Литературоведческие термины по проблеме автора. – Ижевск, 1982.
   3. Курдюмов С.П., Князева Е.Н. Структуры будущего: синергетика как методологическая основа футурологии // Синергетическая парадигма. Нелинейное мышление в искусстве. – М., 2002.
   4. Стёпин B.C. Синергетика и системный анализ // Синергетическая парадигма. Когнитивно-коммуникативные стратегии современного научного познания. – М., 2004.
   5. Хакен Г. Синергетика. Иерархия неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. М., 1985.
   6. Хакен Г. Информация и самоорганизация. – М., 1991.

Тема 2 Система «Литература»

   КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: система, коммуникация, системные принципы, прямые и обратные связи, интегративное свойство, экстралитературная реальность, традиция, материальный и идеальный аспекты системы, текст, художественное произведение, концепированный автор, концепированный читатель

   Термин «система» происходит от греческого слова systema – целое, составленное из частей, соединение. Система – это «совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которая образует определенную целостность, единство»[12]. В соответствии с таким представлением о системе сложился понятийный аппарат, который лег в основу системных принципов, в том или ином виде присутствующих в работах по проблемам межкультурной коммуникации, культурологии и теории литературы. К числу системных принципов относятся:
   1. Целостность – «…принципиальная несводимость свойств системы к сумме составляющих ее элементов» и невыводимость свойств целого из свойств отдельного элемента.
   2. Зависимость каждого элемента, свойства и отношения системы от его места, функций внутри целого.
   3. Структурность – возможность описания системы через установление ее структуры, т. е. сети связей и отношений, обусловленность поведения системы не столько поведением ее отдельных элементов, сколько свойствами ее структуры.
   4. Взаимозависимости системы и среды. Система формирует и проявляет свои свойства в процессе взаимодействия со средой, являясь при этом активным ведущим компонентом взаимодействия.
   5. Иерархичность. Каждый компонент системы в свою очередь может рассматриваться как система, а исследуемая в данном случае система представляет собой один из компонентов более широкой системы.
   6. Множественность описания каждой системы. В силу принципиальной сложности каждой системы ее адекватное познание требует построения множества различных моделей, каждая из которых описывает лишь определенный аспект системы.
   Уже отмечалось, что предположение о том, что искусство являет собой систему, Гегель дал еще в XIX веке. Он отметил, что «искусство распадается на произведение, имеющее характер внешнего, обыденного наличного бытия – на субъект, его продуцирующий, и на субъект, его созерцающий и перед ним преклоняющийся»[13].
   Немецкий философ гениально предугадал необходимость наличия в системе прямых и обратных связей. Система «искусство» у Гегеля выглядит так: 1) субъект продуцирующий (автор), 2) произведение, имеющее характер внешнего, обыденного, наличного бытия, 3) субъект, его созерцающий и перед ним преклоняющийся.
   Идея Гегеля может быть выражена схемой:
   Субъект продуцирующий ↔ произведение ↔ субъект созерцающий и преклоняющийся.
   Система «литература» может быть представлена так:

   Центральное положение произведения чрезвычайно существенно: именно произведение является средоточием связей и отношений между автором и читателем.
   В схеме наряду с основной триадой (автор ↔ произведение ↔ читатель) присутствуют культурная традиция и экстралитературная реальность. Они являются ее разверткой, окружающей средой, с которой происходит обмен информацией и энергией.
   Винер Норберт (Wiener, 1884–1964) – основоположник кибернетики и математической теории связи. Н. Винер исходит из того, что «кибернетика» (греч. Kybernetes – «рулевой», «кормчий») как наука об управлении и связи противостоит возрастанию энтропии. Под «энтропией» при этом понимается тенденция природы «…к нарушению организованного и разрушению имеющего смысл».
   Н. Винер – создатель концепции «обратной связи» в коммуникативных системах «человек ↔ человек (общество)», «человек (общество) ↔ машина». Действие прямых и обратных связей в системе «литература» преобразует «текст», содержащий конкретную информацию, в художественное произведение.
   Литература:
   Винер Н. Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине. – М., 1958.
   Винер Н. Творец и робот. – М., 1966.
   В системе различают прямые и обратные связи, выделяя при этом два вида обратных связей – положительные и отрицательные.
   Обратная связь (feed back), которую Норберт Винер называет положительной, усиливает функционирование системы, а обратная связь, которая ослабляет функционирование системы, – отрицательной. Положительная обратная связь, как правило, ведет к неустойчивой работе системы, тогда как отрицательная обратная связь стабилизирует функционирование системы. В текстах современного сербского писателя М. Павича[14] активно «работает» положительная обратная связь, придающая осознанную неустойчивость системе. Так, например, в соответствии с игровыми правилами постмодернизма автор «Хазарского словаря» создает произведение-ресторан, где каждый читатель-посетитель «составляет меню по своему вкусу». Об этом характерном примере положительной обратной связи, придающей программную неустойчивость системе, остроумно писал швейцарский критик Андре Клавель.
   Присутствие в системе «литература» прямой связи, идущей от автора через произведение литературы к читателю, и обратной связи, идущей от читателя через произведение к автору, создает возможность для саморегуляции системы «литература». Система «литература» обладает интегративным свойством. Интегративное свойство – это способность системы выступать в качестве целого по отношению к ее частям.
   Предложенное описание системы «литература» сходно со схемами, отображающими процесс литературной коммуникации, хотя они и не тождественны. Поскольку понятие коммуникации пришло в литературоведение из теории информации, где оно означает процесс передачи информации от одной системы к другой, финалом этого процесса считается использование полученного сообщения. В языковой и литературной коммуникации его завершением для специалиста-филолога является интерпретация текста. В рецептивной эстетике результат видят в процессе превращения текста в художественное произведение благодаря конкретному акту коммуникации. Обратная связь между элементами «автор – произведение» и «читатель – произведение» лежит за пределами передачи информации, а потому ее не фиксирует ни литературная коммуникация, ни рецептивная эстетика. Термин «коммуникация» (от лат. communicatio) обозначает общение, обмен мыслями, сведениями, эмоциями.
   Коммуникативную цепь обозначают схемой:

   Отправитель → Сообщение → Получатель

   Автор → Текст → Читатель

   Вторая часть схемы фиксирует ее применение к предмету литературы. Простейший пример коммуникации – написание и отсылка письма адресату Понятие «общение» охватывает разные уровни коммуникации. В математике, технике и лингвистике используются термины «код», «шум», «канал связи», «информация», «трансляция». Кибернетики, используя коммуникативные возможности различных технических систем, создают компьютеры все новых поколений. В литературе схема коммуникативной цепи отсылает нас к формуле Гегеля. Но в реальной действительности отношения эти не ограничиваются тремя элементами и содержат необходимые опоры в реальности и предшествующем опыте литературы как виде словесного искусства. Автор создает произведение, опираясь на традицию, учитывая знание этой традиции читателем. Даже в частном послании он следует принятой этикетной формуле. Вспомним, сколь обязательна была эта формула в письме в деревню, где полагалось уважительно называть адресата, непременно вспомнить соседей и родственников и в заключение упомянуть собственное положение сына или брата. В драме «Борис Годунов» А.С. Пушкин опирается на фольклорные традиции легенды о царе-изгнаннике[15]. Но и самые дерзкие новаторы в литературе традицию игнорировать не могут. Не менее существенна связь автора с реальностью, с которой читатель «сверяет» произведение, определяя его значимость и актуальность.
   В словесных определениях литературной коммуникации слабо различаются понятия «текст» и «произведение». Ими нередко пользуются как синонимами, и это не случайность. Наиболее последовательно литературная коммуникация может быть представлена в схеме[16]

   В схеме «литературная коммуникация» присутствует не художественное произведение, а текст. И происходит это именно потому, что в отношении «текст – читатель» нет обратной связи. В ней не заложено условие читательской оценки текста, которое присутствует у Гегеля, говорившего о субъекте, созерцающем и преклоняющемся перед произведением искусства. Это предполагает иную схему, в которой текст заменен произведением, имеющим смысловую разнонаправленность.

   Присутствие прямой и обратной связей в системе «искусство» означает, что продукт творчества художника, не переставая быть носителем информации, становится художественным произведением, музыкой, «божественным глаголом», живописным полотном. Если же обратной связи нет, то, по выражению поэта, «и музыка мне мнится смутным шумом, / когда я слушаю стихи друзей».
   Сложность системы «литература» не только в соединении пяти необходимых элементов, а прежде всего в том, что система «литература» имеет материальный и идеальный аспекты. В ее материальном аспекте каждый компонент может быть объективирован. Автор — реальное лицо с собственной биографией: Пушкин, Лермонтов или Ерофеев. Произведение — его рукопись или отпечатанная книга. Читатель — покупатель этой книги. Традиция — круг предшественников, на который автор ориентируется. Реальность — те события, в русле которых он живет и «зеркалом» которых одухотворяется либо костенеет.
   Система приобретает материальный аспект благодаря имеющему идеальный характер отношению читателя к произведению.
   Читатель, признавший художественную ценность произведения, способствует его популяризации, тиражирует его, морально и материально поддерживает автора – своего современника, собирает сведения об ушедшем из жизни писателе. Об этом свидетельствуют случаи хранения читателем с риском для благополучия, а порой и для жизни, рукописей и книг, подвергавшихся цензурному запрету, переписывание в Средние века текстов полюбившихся произведений, приобретение книг для личных библиотек, большие тиражи и переиздания популярных произведений и связанное с этим возрастание авторских гонораров, рассказываемые о писателях анекдоты.
   Двойственный – реальный и идеальный — аспект имеют и другие элементы системы. Конкретная реальность влияет на судьбу автора и его произведения, определяя его тематику и проблематику Одновременно она и та реальность, которая воссоздана в произведении и с которой читатель соотносит произведение, читательское представление о реальности, не остающееся неизменным в разные времена. Цветные тени на снегу или воздушная среда, размывающая четкие очертания предметов, увиденные импрессионистами, поначалу показались зрителям искажением реальности и вызвали решительный протест. Сегодня они являются частью привычного художественного восприятия, как станет им, возможно, в XXI веке синтез слова и живописного образа в поэтике концептуалистов.
   Традиция – сознательно избираемый художником опыт предшественников либо влияние культуры, постигаемое независимо от воли авторов, сказывающееся в следовании нормам языка, жанровым формам, художественным приемам, то, что В.М. Жирмунский называет «неосознанной ориентировкой». Читатель – конкретный читатель текста, имеющий подобно биографическому автору, свое лицо, и одновременно «концепированная личность», «конгениальная» автору, способная понять текст и сделать его в своем восприятии художественным произведением.
   В идеальном аспекте системы «литература» автор перестает рассматриваться как биографическое лицо. Он берется как автор концепированный, носитель художественного сознания, обнимающего произведение целиком. М.М. Бахтин писал о «вненаходимости» автора по отношению к произведению.
   Осцилляции, колебания системы «литература» между материальным и идеальным аспектами задают «программу» этой системы, содержащую биографические и эстетические моменты, но не смешивающую их[17]. Уже отмечалось, что такая программа связана с тем, что писатель, создавая текст, содержащий описание вымышленного мира, задает алгоритм, обеспечивающий восприятие этого мира в качестве художественного изображения. Если читатель преклоняется перед ним, то текст, не переставая быть носителем информации, становится литературным произведением, а тот, кто написал его, оставаясь реальным лицом, становится автором (создателем) произведения. Не менее конкретное лицо – читатель, открывший для себя художественность текста и преклоняющийся перед ней, предстает как ценитель литературного произведения. В процессе восприятия произведения реальным, биографическим читателем происходит «…процесс формирования читателя как элемента эстетической реальности. Реальному читателю произведение (автор, стоящий за ним и выразивший себя в нем) «навязывает» известную позицию»[18]. Предстающий как ценитель литературного произведения читатель дистанцируется от текста, возвышается над ним. Такой читатель – идеальный адресат, «идеальное воспринимающее начало». Он является элементом «…не эмпирической, а эстетической реальности»[19].

Вопросы к теме

   2. Присутствует ли анализ отношений «автор ↔ произведение» и «произведение ↔ читатель» в книге Д.С. Лихачева «Поэтика древнерусской литературы»? Подтвердите свое мнение.
   3. В чем состоит двойственность системы «литература»?
   4. В чем отличие «текста» от литературного «произведения» как центрального элемента системы «литература»?

Литература по теме

   2. Винер Н. Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине. – М., 1958.
   3. Винер Н. Творец и робот. – М., 1966.
   4. Попович А. Проблемы художественного перевода. – М., 1980.
   5. Корман Б.О. Избранные труды по теории и истории литературы. – Ижевск, 1992
   6. Садовский В.Н. Система // Философский энциклопедический словарь. – М., 1983.
   7. Уемов А.И. Системный подход и общая теория систем. – М., 1978.
   8. Юдин Е.Г. Системный подход и принцип деятельности. – М., 1978.
   9. Блауберг И.В., Садовский В.Н., Юдин Э.Г. Системные исследования и общая теория систем // Системные исследования. Методологические проблемы. Ежегодник. – М., 1969.

Тема 3 Системный подход

   КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: метод, подход, система, открытая система, системный подход, эмерджентное свойство системы «литература», эмерджентное свойство, смысловой скачок, автор биографический, автор концепированный, биографический метод, культурно-исторический подход, социологический метод, формальный метод, структурный метод, рецептивная эстетика, концептуально-филологический подход

   Зарождение системного подхода к изучению литературы восходит к идеям Аристотеля (384–322 до н. э.), Г.В.Ф. Гегеля (1770–1831) и других философов, Ф. де Соссюра (1857–1913) и его последователей в лингвистике, Ю.Н. Тынянова (1894–1943) и ученых, входивших в Пражский лингвистический кружок (1926—1950-е годы). Системный подход к изучению литературы сформировался во второй половине XX века под влиянием общих теорий систем Л. фон Берталанфи (1901–1972) и лауреата Нобелевской премии И.Р. Пригожина (1917–2003). К числу литературоведов, использовавших системный подход, принадлежали Д.С. Лихачев, P.O. Якобсон, Н.И. Конрад, И.Г. Неупокоева.
   Представление о художественной литературе как о системе и вытекающая из такого представления потребность в системном подходе к ее изучению имеют свою традицию, восходящую, в частности, к учению И.В. фон Гете о метаморфозе растений. Ближайшим образом представление о литературе как системе восходит к работам P.O. Якобсона 1920-х годов, его мыслям о системе поэтического языка и в особенности к плодотворным идеям Ю.Н. Тынянова. Стремясь понять, из каких элементов состоит художественное произведение, он вводит понятие «система» для обозначения семантической организации текста. В книге «Стихотворная семантика» (1923), переименованной по настоянию издателя в «Проблему стихотворного языка», разработаны положения о воздействии словесной конструкции на глубинный смысл произведения. Эти мысли оказали заметное влияние на филологическую науку
   В тезисах «Проблемы изучения литературы и языка» Ю.Н. Тынянов пунктом первым выдвигает требование «четкости теоретической платформы» и развития «науки системной»[20]. В этом же направлении рассматривается книга Ю.Н. Тынянова «Проблемы стихотворного языка» Б.В. Томашевским. В 1944 году на вечере, посвященном памяти Ю.Н. Тынянова, он говорил, что поставленные в книге задачи есть задачи сегодняшнего литературоведения: «Это книга, которую надо изучать, которую надо усвоить, которую надо продолжить»[21].
   Продолжение и развитие мыслей о системной связи в литературе, «конструкции» и глубинного смысла встречается затем у многих отечественных и зарубежных авторов. Термины «система» и «конструкция» постепенно становятся привычными. Так, в основе концепции И.Г. Неупокоевой, положенной в основу «Истории всемирной литературы», присутствует мысль о том, что только при системном подходе «возможно создание теоретического представления о литературной эпохе не просто как о хронологическом отрезке времени с определенными доминантными и второстепенными чертами… но как о динамическом целом…»[22]. О «системах, складывающихся на больших этапах всемирной истории», писал Н.И. Конрад[23].
   Людвиг фон Берталанфи
   (Bertalanffy, 1901–1972) – австрийский биолог, создатель общей теории систем. Общая теория систем Берталанфи – «модель определенных общих аспектов реальности», угол зрения, позволяющий увидеть предметы, которые раньше не замечались. Обобщив положения физической химии, кинетики и термодинамики, он построил общую теорию биологических организмов, представлявшую собой взгляд на мир как на «большую организацию». Основными положениями общей теории систем Л. фон Берталанфи считал теорию управления с моделями обратной связи, представление об открытых системах, объясняющих организацию «живых сущностей» разных типов и уровней. По мысли Берталанфи, «системные законы» проявляются аналогичным образом в природе, человеческом обществе, технике и т. д. Опираясь на концепцию Л. фон Берталанфи, литературу можно рассматривать как открытую систему.
   Литература:
   Берталанфи Л., фон. История и статус общей теории систем //Системные исследования: ежегодник. 1973. – М., 1973. С. 20–36.
   Берталанфи Л., фон. Общая теория систем: критический обзор // L. von Bertalanffy. General System Theory – A Critical Review. «General Systems». -Vol. VII. – 1962. P. 1–20. Пер. H.C. Юлиной. – Интернет-ресурс: http://macroevolution.narod.ru/bertalanh.htm
   Развернутое определение литературы как системы дал Д.С. Лихачев: «Под системой литературы я подразумеваю определенное соотношение ее частей между собой: видов литературы (переводной и оригинальной, церковной, исторической, естественно-научной, публицистической и пр.), ее жанров, ее отдельных произведений. В понятие системы литературы входит кроме того и отношение литературы к другим областям культуры: к науке, религии, общественной мысли, различным искусствам, фольклору и пр. Наконец, к системе литературы относится и ее отношение к исторической действительности, соотношение с которой составляет самую существенную часть системы»[24].

   Нетрудно подметить, что академиков Н.И. Конрада, Д.С. Лихачева, как и И.Г. Неупокоеву, интересуют прежде всего региональные, зональные и национальные литературные системы, а также литературные эпохи, рассматриваемые как система. Такой подход может быть реализован по преимуществу в пределах исторического метода, «лишь при органическом сочетании его с методом сравнительным»[25]. Оговорка И.Г. Неупокоевой весьма существенна. Вопрос о разделении литературы на художественную и нехудожественную через уточнение системных признаков в приведенных положениях не ставится.
   Системный подход вырабатывался в области естественных и точных наук, но получил широкое применение и в кругу наук гуманитарных. Этому не следует удивляться, потому что системный подход представляет собой направление методологии специально-научного познания, в основе которого лежит исследование объектов как систем. Современное литературоведение является одним из видов такого познания. В его научный аппарат вошли представления, понятия и термины не только из общей теории систем, но и из такой специальной научной дисциплины, как занимающаяся сложными системами синергетика. И все же слова Ю.Н. Тынянова о том, что «история системы есть в свою очередь система»[26], пока остаются для литературоведов скорее «протоколом о намерениях», чем программой действий.
   Дмитрий Сергеевич Лихачев
   (1906–1999) – академик РАН, специалист в области истории и теории литературы, этики, культурологии. Председатель редколлегии серии «Литературные памятники», сыгравшей заметную роль в сохранении культуры России.
   В теории литературы разработал понятие «внутреннего мира» художественного произведения. Опираясь на теорию систем, анализировал литературу в составе сложной нестабильной системы «культура». Развивая идеи С.А. Аскольдова, ввел понятие концептосферы национального языка.
   Литература:
   Лихачев Д.С. Заметки о русском. – М., 1981.
   Лихачев Д. С. Поэзия садов. – Л., 1982.
   Лихачев Д.С. Историческая поэтика русской литературы. Смех как мировоззрение и другие работы. – СПб., 1997.
   Лихачев Д.С. Внутренний мир художественного произведения // Вопросы литературы. – № 8. – 1968. С. 76.
   Лихачев Д.С. Концептосфера русского языка // Русская словесность. От теории словесности к структуре текста: антология. – М., 1997.
   Одна из причин такого положения вещей видится в том, что еще не описана система «художественная литература» и нет даже определения понятия «художественная литература», т. е. не определен объект исследования. Без этого филологам трудно вести диалог со специалистами в области системного анализа и синергетики, уже активно занимающимися проблемами искусства, и невозможно преодолеть разрыв в научной традиции, проявившийся между методологией современных системных исследований и методами, которые были созданы за долгую историю существования филологии и литературоведения.
   Система «литература» – не синоним художественной литературы, как система «произведение» – не слепок художественного произведения: различие между системой «литература» и художественной литературой можно сравнить со схематическим планом местности и живой природой. Река, представленная на карте извилистой линией, по выражению поэта – «виноградной узкой веткой», имеет свойства, на картах не обозначаемые. Описание системы «литература» дает лишь «топографию» объектов, освоенных литературоведческими методами-подходами. Но оно необходимо литературоведу, как карта путешественнику в стране со сложным рельефом. Однако у системного подхода есть и другая, не менее важная роль: он вводит литературу в круг системных объектов с их специфическими закономерностями, задающими решения о применимости или неприменимости чрезвычайно разнообразных литературоведческих методов, и, главное, позволяет интегрировать описания литературы, выполненные на их основе.
   За время своего существования литературоведение выработало немало методов, но в рамках системного подхода часть из них не может иметь применения, потому что они находятся в противоречии с системными принципами. Так, например, когда вульгарный социологизм (В.М. Фриче, В.А. Келтуяла, В.Ф. Переверзев и др.) рассматривал литературное произведение вплоть до его стиля в качестве производного от экономических отношений в обществе и классовой принадлежности писателя, то нарушался принцип взаимозависимости системы и среды, утверждающий активную роль системы в отношениях со средой.
   Вульгарный социологизм демонстрирует не пренебрежение к свойствам литературы, а иное, чем в системе «литература», видение причин и следствий.
   Литературоведческие методы создавались для изучения литературного произведения, взятого либо в связях и отношениях с окружающей средой (например, биографический метод и культурно-исторический метод), либо вне связи и отношений с этой средой (например, формальный метод и структурный метод). Произведение же является лишь одним из элементов системы «литература», поэтому ни один из существующих литературоведческих методов не может соответствовать всем системным принципам и играть роль универсального метода по отношению к системе «литература».
   Однако каждый из литературоведческих методов, если он не претендует на универсальность, может открывать какую-то сторону изучения художественной литературы.
   Системный подход — направление в методологии научного познания и социальной практики, в основе которого лежит рассмотрение объектов как систем. Методологическая специфика системного подхода определяется тем, что он ориентирует исследование на раскрытие целостности объекта и обеспечивающих его механизмов, на выявление многообразных типов связей между компонентами сложного объекта и сведение их в единую теоретическую картину, которая включает также связи объекта с окружающей его средой. Системный подход обнаруживает системы там, где их раньше не замечали, и, прослеживая системные закономерности в поведении таких объектов, заглядывает в их будущее.
   В предлагаемом нами описании на входе и на выходе системы «литература» стоит Человек, представленный элементами «автор» и «читатель». Эти элементы обозначены, но они еще не стали предметом системного анализа и не описаны как системы. Однако само их присутствие в относительно автономных подсистемах «автор – произведение» и «произведение – читатель» позволяет говорить о чрезвычайной сложности этих подсистем и о принадлежности системы «литература» к числу целенаправленных систем, способных к саморазвитию.
   Системный подход воплощает принципы изучения художественного произведения или всего творческого наследия автора как органического целого в синтезе структурно-функциональных и генетических представлений об объекте. Отношения «автор – произведение», «традиция – произведение», «реальность – произведение» оказываются связанными через произведение, занимающее в системе центральное место и обретающее статус художественности благодаря прямой и обратной связи с читателем.
   При системном подходе осуществляется единство анализа и синтеза. Как уже упоминалось, автором художественного произведения оказывается конкретно описанный биографический автор (анализу подвергается вся его жизнь) и концепированный автор (весь текст). При этом биографический метод фокусирует внимание на биографическом авторе. Между биографическим автором и автором концепированным есть несомненная связь, выражающаяся в автобиографических аспектах произведения. Однако переход от автора биографического к автору концепированному связан всегда с появлением нового смысла, со смысловым скачком.
   Согласно системному принципу иерархичности, каждый компонент системы в свою очередь может рассматриваться как система. С этой точки зрения «Автор» – одновременно сложная система и элемент еще более сложной системы «литература», имеющей материальные и идеальные аспекты. Система «Автор» может быть представлена схемой:

   Автор биографический ↔ Автор концепированный ↔ Повествователь ↔ Образ повествователя (автора)

   Формальный и структурный методы посвящены имманентному изучению произведения как сложной иерархической системы.
   Взаимоотношения «Автор ↔ Традиция» и «Читатель ↔ Традиция» изучают культурно-исторический метод и герменевтика.
   Социологический метод сфокусирован на отношениях «Автор ↔ Реальность», «Читатель ↔ Реальность».
   Рецептивная эстетика занимается отношениями «Произведение ↔ Читатель» и «Читатель ↔ Произведение».
   Сравнительно-исторический метод и компаративистика изучают сопоставление национальных литературных систем в рамках сверхсложной системы «мировая литература».
   Системно-синергетический подход к литературе раскрывает появление эмерджентных свойств в системе «литература». Эмерджентное свойство — новое свойство элементов системы, которым они ранее (вне системы) не обладали и которое появляется у них в больших (сложных) системах. Эмерджентное свойство присуще не только элементам систем, но и самим системам. Эмерджентное свойство системы проявляется в скачкообразности возникновения системы в ходе ее самоорганизации и в скачкообразности изменений в системе в процессе ее саморазвития.
   Ряд последующих тем книги раскрывает применительно к системе «литература» «зоны ответственности» различных методов и подходов.

Вопросы к теме

   2. Какие подсистемы в системе «литература» попадают в поле зрения биографического и культурно-исторического подходов?
   3. Какие литературоведческие методы нацелены на изучение взаимосвязей автора и читателя с экстралитературной реальностью и традицией?
   4. В чем заключается эмерджентное свойство системы «литература»?

Литература по теме

   2. Неупокоева И.Г. История всемирной литературы. Проблемы системного и сравнительного анализа. – М., 1976.
   3. Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – М., 1977.
   4. Уемов А.И. Системный подход и общая теория систем. – М., 1978.
   5. Юдин Б.Г. Системный анализ; Блауберг И.В., Юдин Э.Г. Системный подход // Философский энциклопедический словарь. – М., 1989.

Дополнительная литература

   2. Пригожим И., Стетерс И. Порядок из хаоса. – М., 1986.
   3. Успенский Б.А. Поэтика композиции: структура художественного текста и типология композиционной формы. – М., 1970.
   4. Bertalanffy Е. General system theory. Foundation, development, application. – N.Y., 1968.

Тема 4 Биографическим метод

   КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: биография, личность писателя, автор биографический, автор – субъект сознания, автор концепированный, личность писателя, психология, литературный портрет

   Биографический метод один из первых научных способов изучения литературы, разработанный в эпоху романтизма французским критиком, поэтом и писателем Шарлем Огюстеном Сент-Бёвом. Его деятельность как литературного критика связана с развитием романтизма во Франции, в частности с редакцией газеты «Глоб», выходившей с 1824 года. В биографическом методе биография и личность писателя рассматриваются как определяющие моменты творчества[27]. В системе «литература» они ориентированы на отношение «автор – произведение», в котором «автор» – прежде всего живой, конкретный человек. «Литература, литературное творение, – признается Сент-Бёв, – неотделимы для меня от всего остального в человеке, от его натуры; я могу наслаждаться тем или иным произведением, но мне затруднительно судить о нем помимо моего знания о самом человеке; я бы сказал так: «каково дерево, таковы и плоды» (курсив. – Ш.О. Сент-Бёв.) Вот почему изучение литературы совершенно естественным образом приводит меня к изучению психологии»[28].
   Шарль Огюстен Сент-Бёв
   (Sainte-Beuve, 1804–1869) французский критик, поэт, писатель. Известность получает после публикации поэтического сборника «Жизнь, стихотворения и мысли Жозефа Делорма» (1829), в котором романтический подход проявляется в пристальном внимании к душевной жизни человека. Сент-Бёв – автор многочисленных критических статей, вошедших в сборники «Исторический и критический обзор французской поэзии и французского театра XVI века» (1828), «Литературно-критические портреты» (ч. 1–5, 1836–1839), «Шатобриан и его литературный круг в период Империи» (1861). В России к творчеству Сент-Бёва привлек внимание
   А.С. Пушкин, отметивший «сухую точность» его поэзии и влияние страстей на характер героя. Интерес к биографии художника – главная тема исследований Сент-Бёва, ставшего родоначальником первого в литературе научного метода.
   Литература:
   Сент-Бёв Ш.О. Литературные портреты. Критические очерки / Сост., вступ. статья, коммент. М. Трескунова. – М., 1970.
   Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX вв. Трактаты. Статьи. Эссе / Сост., общ. ред. Г.К. Косикова. – М., 1987.
   Изучение психологии Сент-Бёва начинается, по возможности, со знакомства с живым человеком. Так, в мае 1839 года, возвращаясь морем из Италии во Францию, Сент-Бёв познакомился с И.В. Гоголем. Позже он писал, что разговор с Гоголем, «полный силы, отличающийся точностью и богатством наблюдений над нравами и фактами действительной жизни», помог ему «схватить на лету всю оригинальность и реализм его сочинений и назвать повесть «Тарас Бульба» русским эпосом, а Гоголя – великим реалистом. От живого впечатления, при котором Сент-Бёв уловил характер наблюдений писателя над жизнью, критик переходит к определению метода его письма.
   Понятно, не всякому случается побеседовать с автором, о котором он пишет исследование. В таком случае, по мысли Сент-Бёва, ему следует обратиться к архивным материалам, к документам, письмам, очевидцам жизни автора, к его биографии. В этом безбрежном море ушедших времен и событий завершенной человеческой жизни Сент-Бёв расставляет свои опорные пункты. Сент-Бёва неоднократно упрекали за субъективизм и отсутствие научной системы. Действительно, он не составил ее целостного изложения, не написал трактатов о том, как факт жизни становится фактом литературы. Лучшим пособием для изучения опыта Сент-Бёва надо признать чтение его литературных портретов, «медальонов»[29]. Именно в них содержатся советы Сент-Бёва сторонникам биографического метода, существование которого сам он считает непреложным фактом: «У меня есть метод… и хотя он не сразу явился в виде определенной теории, но сложился в процессе самой критической практики; длительное же применение лишь утвердило его в моих глазах»[30].
   Попробуем вслушаться в советы Сент-Бёва. Начать знакомство с автором он предлагает «с самого начала», с изучения родственников великого человека, с его отца, братьев, сестер и особенно с матери – «наиболее близкой и несомненной родственницы», а также с детей, потому что и в них проявляются те свойства, которые в великом писателе может скрывать его величие: «Сама природа облегчает анализ»[31].
   После того как удалось собрать все возможные сведения о происхождении и единокровных близких художника, а также о его воспитании и образовании, Сент-Бёв советует познакомиться с тем первым окружением, с той группой друзей и современников, в которой очутился писатель в пору становления. Важное значение имеют также читаемые им книги, учителя и даже ученики. Самый их выбор многое скажет.
   Но поскольку писатель, как и всякий человек, с возрастом меняется, Сент-Бёв по отношению к нему «задается известным числом вопросов, на которые исследователь должен ответить для самого себя “хотя бы чуть слышно”, ибо без этого он не сможет быть уверенным, что знает своего автора всего целиком, если даже ему кажется, что вопросы эти не имеют отношения к сути его сочинений – Каковы были его религиозные взгляды? – Какое впечатление производило на него зрелище природы? – Как он относился к женщинам, к деньгам? – Был ли он богат, беден? – Каков был его распорядок, повседневный образ жизни? и т. д. – наконец, каковы были его пороки или слабости? Ведь они есть у всякого». Любой ответ на эти вопросы представляется Сент-Бёву значимым для оценки литературного сочинения, в котором «личность писателя сказывается вся целиком».
   Именно так рассматривает Сент-Бёв Корнеля, Лафонтена, Монтеня, Руссо и других французских авторов. В литературном портрете «Пьер Корнель» он в первую очередь ставит задачей распознать в его первом шедевре «общее состояние литературы», когда в нее вступает новый писатель, полученное им воспитание и особенности таланта, которым наделила его природа.
   Далее следует характеристика первой половины XVII века, когда «внимание юного провинциала Корнеля» привлекали три громких имени, имена трех поэтов – Ронсара, Малерба и Теофиля, литературные споры о трех единствах, театральные обычаи и вкусы парижской публики.
   Рассказ о суровом воспитании Корнеля, предназначенного отцом к судейской карьере, наложен на историю первой любви будущего автора «Сида». В ней, по мысли Сент-Бёва, «уже раскрывается своеобразный характер этого человека. Простодушный, мягкий, застенчивый, робкий в речах, неловкий, но искренний и почтительный в любви», утратив надежду на взаимность, он женится через пятнадцать лет на другой и ведет «жизнь почтенного буржуа, ни разу не поддавшегося соблазнам и вольным нравам театральной среды, с которой ему приходится соприкасаться». Из свойства характера и обстоятельств жизни Корнеля Сент-Бёв выводит оценку женских образов драматурга – цельных и благородных, но несколько одномерных, поскольку «Корнель плохо знал женщин».
   Истоки трагикомедии «Сид» Сент-Бёв обнаруживает ив случайном факте биографии Корнеля – встрече его с де Шалоном, бывшим секретарем королевы-матери, который перевел Корнелю несколько мест из испанского автора Гильена де Кастро, но более в особенности натуры Корнеля: «Честный, высоконравственный, привыкший ходить с гордо поднятой головой, он не мог не поддаться сразу же глубокому обаянию рыцарских героев этой доблестной нации»[32]. Отсюда ведет критик и проблематику «Сида», и особенности «испанского жанра», который Корнель приспосабливает к французскому вкусу XVII века.
   В приведенных портретах анализ Сент-Бёва обращен на поиски «тайного звена», соединяющего два бытия художника – «новое, сверкающее, великолепное», проявляющее себя в художественном произведении, и «тусклое, замкнутое, скрытое от людских взоров, которое он предпочел бы навеки забыть»[33]. При этом условии, по мысли Сент-Бёва, исследователь может считать себя познавшим самую суть творчества писателя. Но так ли это?
   В методе Сент-Бёва средоточием отношений реальности и традиций является биографический автор, а не автор– субъект сознания, концепированный автор, выражением которого предстает художественный текст.
   Однако и «бесхитростная» описательность Сент-Бёва на поверку оказывается ходом, ведущим к значимому аналитическому пассажу. Обратимся еще к одному примеру – статье об «Исповеди» Руссо. Далеко не все в этой работе можно считать сегодня справедливым. В ней слышится отзвук голосов, обвинявших просветителей, и в том числе Руссо, во всех крайностях и последствиях Великой буржуазной революции. Сент-Бёв полагает, что, исповедуясь перед всеми без христианского смирения, Руссо поступает как врач, увлекательно описывающий несведущим пациентам симптомы душевной болезни. Но новаторский характер «Исповеди» в статье подмечен точно, и сделано это опять-таки при помощи биографического метода. Из описаний родных Руссо, его жизни в мещанской швейцарской среде, из анализа известного эпизода о совместном чтении вместе с отцом оставшихся после смерти матери занимательных романов Сент-Бёв делает удивительный по тонкости вывод. Приведем цитату из Руссо, откомментированную Сент-Бёвом: «Вначале отец “всего-навсего хотел научить меня грамоте на занимательных книжках; но вскоре я так приохотился к чтению, что мы стали с ним читать по очереди без передышки и проводили за этим занятием целые ночи. Мы никак не могли расстаться с романом, пока не дочитывали все до конца. Иногда отец, услыхав, что уже щебечут ласточки, пристыженно говорил: пойдем-ка спать, видно, я не меньше ребенок, чем ты”».
   Обратите внимание на эту ласточку – это первая ласточка, и она возвещает новую весну в языке; появляется она только у Руссо. Вместе с ним наш восемнадцатый век начинает чувствовать природу
   Точно так же именно Руссо первым в нашей литературе начинает чувствовать домашнюю жизнь, жизнь небогатых горожан, потаенную, сосредоточенную, в которой скапливается столько сокровищ добродетели и кротости»[34].
   То, что Сент-Бёв делает при помощи биографического метода, можно осуществить и по-иному, так, как написано во многих учебниках и статьях: вначале связать художественные открытия Руссо с сентиментализмом, в котором отразились настроения народных масс, не удовлетворенных официальным просвещением, затем изложить биографию и творческий путь Руссо, а при характеристике «Исповеди» подтвердить цитатами развитие у Руссо чувства природы и анализ внутреннего мира человека. Кому-то эта сухая схема, может быть, даже покажется предпочтительнее способа Сент-Бёва. Но насколько убедительнее «средствами искусства» приходит Сент-Бёв к выводам о роли Руссо как предтече французского романтизма! Сам автор говорит, что ему претят приемы лабораторного исследования или геометрическая схема. Его анализ «способен вызвать особое чувство волнения» и только на первый взгляд субъективен. В основе биографического метода справедливое представление о том, что автор произведения – живой человек с неповторимой биографией, события которой влияют на его творчество, с собственными мыслями, чувствами и даже болезнями, живущий в свое время, что, естественно, определяет выбор тем и сюжетов его произведений. Но личность писателя как творца не тождественна его произведению. Между тем у Сент-Бёва «творение в конечном счете оказывалось не целью, а средством познания»[35]. Преувеличение роли биографического автора с неизбежностью ведет к субъективности исследования, к созданию импрессионистического портрета художника.
   Однако в биографическом методе упрощается категория автора, в котором скрывается целая система. Автор биографический не равен автору художественному, концепированному. Кто определит, в какой мере эпилепсия с характерными для этой болезни симптомами «застреваемости» и «вязкости» определила стиль Флобера? Какое событие жизни Достоевского обусловило появление в его романах несчастных детей? Другое дело, что для пользования биографическим методом необходимы энциклопедические знания и интуиция. Воскликнуть, как Сент-Бёв: «Это первая ласточка» во французской литературе XVIII века!» – может лишь исследователь, основательно знакомый с этой литературой. И писать так, чтобы литературоведческая работа приближалась к художественному произведению, – тоже особый дар. Может быть, поэтому биографический метод существует именно как метод, а не как научная школа. И все же у Сент-Бёва были талантливые продолжатели. Среди них первым стоит назвать Ипполита Тэна. Биографический метод явился своего рода «приготовительной школой», повлиявшей на возникновение психологического подхода и фрейдизма.
   С использованием биографического метода могут строиться и современные исследования по компаративистике. Так, к примеру, сопоставление наследия Чосера и Толстого оказывается возможным не единственно по идейно-художественному типологическому признаку, но благодаря биографическому моменту «отречения», продиктованному в обоих случаях разочарованием в «суете житейской». То, что настроение кризиса давно известно в мировой культуре и слова Екклесиаста о «суете сует» почти повторяются в «Исповеди» Толстого, не снимает необходимости искать переворот в самой душе художника. Описание духовного кризиса Толстого потребовало от автора работы «переосмысления его привычного образа жизни, и не только личной, в том числе семейной, но и нового отношения к тому, что до этого момента было главной целью сочинительства»[36].
   Советы основоположника биографического метода получили широкий отклик в зарубежном и отечественном литературоведении. На протяжении веков образ «биографического автора» обрастал подробностями его реальной жизни от младенчества до смертного часа. И, как завещал Сент-Бёв, особая роль в академических и популярных штудиях всегда отводилась матери, оказывающейся непосредственной участницей творческого процесса. В школьном учебнике по литературе для учащихся 10-го класса, например, так вспоминается о родителях Николая Алексеевича Некрасова, выросшего в Поволжье в поместье отставного офицера: «Сын безжалостного помещика, строго каравшего своих крепостных крестьян даже за мелкие провинности, пронес боль за простого человека через всю жизнь. Этим он обязан матери, Елене Андреевне, урожденной Закревской – дочери южнорусского помещика, служившего в Варшаве. Там она увлеклась не слишком молодым, но волевым и энергичным офицером. Быстро сыграли свадьбу, быстро яркое увлечение сменилось отнюдь не яркой, а иногда просто тягостной семейной жизнью, когда вспышки гнева мужа заставляли трепетать весь дом. А судьбу матери сын описал в одном из важнейших стихотворений начала своего творчества “Родина” (1846)». С образом матери автор главы связывает и всю проблематику творчества Некрасова, и структуру его личности («От отца он унаследовал независимость, от матери – тягу ко всему прекрасному и возвышенному»[37]). Этот же «ход» повторяется и в других главах учебника. Л.Н. Толстой «не помнил матери, которая умерла, когда ему было полтора года…но одухотворенность и способности он унаследовал от матери, а жизнелюбие – от отца, Николая Ильича Толстого, участника войны 1812 года, после окончания кампании разорившегося, женившегося на богатой невесте и занявшегося хозяйством, не желая служить ни в конце царствования Александра I, ни при Николае I по чувству собственного достоинства. Далее делается вывод, что Толстой воскресил характеры отца и матери в героях «Войны и мира»[38].
   Элементы биографического метода всегда присутствовали при анализе творчества художников, особенно при анализе лирики, где авторское «Я» часто виделось читателю тождественным автору Мысль Б.М. Эйхенбаума об авторе как живом историческом факте, который надо уметь разглядывать, в лирике особенно привлекательна. Лирический герой А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова или А.А. Ахматовой начинал жить как реальный человек, ущемляя традицию и историческую реальность. В результате встречи биографического и художественного автора появляется новая реальность. С этим материалом превосходно работали представители биографического метода и культурно-исторической школы.

Вопросы к теме

   2. Как он соотносится с психологическим и культурно-историческим подходами?
   3. В чем сила и ограниченность биографического метода?
   4. Какие звенья коммуникативной цепи можно исследовать с помощью биографического метода?

Литература по теме

   2. Косиков Г.К. Современное литературоведение и теоретические проблемы науки о литературе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX вв. Трактаты. Статьи. Эссе. – М., 1987.
   3. Луков В.А. Сент-Бёв // Зарубежные писатели: библиографический словарь / Под ред. Н.П. Михальской. – М., 1997. – Ч. 2.
   4. Пушкин А.С. Vie, poesies et pensees de Joseph Delorme //Поли. собр. соч.: в 10 т. – Л., 1978. – Т. 7.
   5. Сент-Бёв Ш.О. Литературные портреты. Критические очерки. – М., 1970.
   6. Трыков В.П. Литературные портреты. – М., 1999.

Дополнительная литература

   2. Горбунов А. Н. Отречение: Чосер и Толстой // Лики времени: сб. статей. – М., 2009.
   3. Реми де Гурмон. Книга масок. – Томск, 1996.
   4. Нефедов Н.Т. Возникновение биографического метода // История зарубежной критики и литературоведения. – М., 1988.
   5. Цвейг С. Сент-Бёв // Собр. соч.: в 7 т. – М., 1963. – Т. 7.
   6. Billy A. Sainte-Beuve. Sa vie et son temps. T. 1–2. – Paris, 1952.

Тема 5 Культурно-исторический метод

   КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: цивилизация, раса, среда, момент, характер народа, дух народа

   Исторический подход оказался столь значимым для литературоведения, что позволил использовать в XIX веке общие наименования культурно-исторического метода и школы и сравнительно-исторического метода. Разница в понятиях «школа» и «метод» не должны нас слишком смущать. «Школа» – общность исследователей, объединенных сходными задачами, установками и научно-теоретическими постулатами, методом как способом похода к художественному материалу и его интерпретации.
   Культурно-исторический и сравнительно-исторический методы обращаются прежде всего к региональным исторически значимым и национальным системам либо к современному социальному контексту. Исследователей интересуют связи произведения с исторической традицией либо их функционирование в рамках определенной социальной формации. Гегелевская формулировка «автор – произведение – потребитель» по-прежнему работает, но «автор» поставлен под контроль истории в ее временном или социальном выражении. Акцент на центральном звене системы – художественном произведении – преимущественная задача других классических или современных методов изучения литературы.
   Культурно-исторический метод способ изучения литературы, разработанный во второй половине XIX века французским философом, историком и литературоведом И.-А. Тэном. Тэн по праву считается главой школы, в которую принято включать ученых разных стран. Это Ф. Брюнетьер и Г. Лансон (Франция), Г. Брандес (Дания), В. Шерер (Германия), Ф. де Санктис (Италия). Русская культурно-историческая школа представлена А.И. Пыпиным, автором «Истории русской литературы»[39]. В XX веке сторонником культурно-исторического метода называют П.И. Сакулина. Все эти ученые признавали значение Сент-Бёва и его подхода к литературе, но в поисках дополнительных опор выдвигали требование историзма, возведенного в ранг метода.
   Тэн Ипполит-Адольф (Taine, 1828–1893– французский философ, критик, историк литературы, писатель. Получив блестящее образование в Высшей Нормальной Школе, Тэн с юности увлекается античной и немецкой философией и мечтает о создании универсального научного метода, объединяющего позитивные знания, социальную психологию и искусство, – «закона развития систем». В концепции Тэна внимание к документу соединяется с представлением о закономерности и поступательности движения истории. Интерес к переломным эпохам отразился в исторических трудах – «Старый режим» (1867), «Анархия, якобинская диктатура, революционное правительство» (1878–1884). Заключительная часть цикла «Современный строй» осталась незавершенной.
   Испытав влияние метода Сент-Бёва и унаследовав основные положения культурно-исторической школы («История английской литературы» (т. 1–4, 1863–1864), литературно-критические статьи о Бальзаке (1858), Стендале (1854), Жорж Санд(1876) и др.), Тэн подчеркивает роль социального начала, рассматривая природу человека как «встречу» физиологического, социального и исторического факторов, становясь одним из теоретиков натуралистической эстетики. В книгах «Критические опыты» (1858), «Философия искусства» (1865–1869), «Об уме в познании» (т. 1–2, 1870) и др. Тэн ищет «общую идею поведения человека». В подходе Тэна к литературе главное внимание нацелено на связь с исторической реальностью, но также и на ее восприятие читателем.
   Литература:
   Тэн И. История английской литературы. Введение // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX веков. Трактаты. Статьи. Эссе. – М., 1987.
   Тэн И. Философия искусства. – М., 1933.
   Тэн И. Новейшая английская литература в современных ее представителях/ Пер. Д.С. Ивашинцева. – СПб., 1876.
   Наиболее последовательно это положение разработано И. Тэном. Автор статей по итальянскому, голландскому и греческому искусствам, статей о французских философах XIX века, многих исторических и философских трудов, а также литературно-критических работ, Тэн создает фундаментальную пятитомную «Историю английской литературы», в предисловии к которой излагает суть культурно-исторического метода. По словам Сент-Бёва, «История английской литературы» является историей английской расы и цивилизации «через ее литературу»-
   Уже в этом определении просматривается сходство и различие подходов Тэна и Сент-Бёва. Не отрицая связи личности писателя с создаваемым творением, Тэн интересуется по преимуществу более общими историческими и национальными закономерностями. Убежденный сторонник позитивизма, один из основоположников натуралистической теории,
   Тэн ищет систему, которая в искусстве, как и в науке, позволила бы опереться на прочные основы.
   В знаменитом введении к «Истории английской литературы» Тэн говорит о том, что в современной критике «никто не шагнул» дальше и вернее, чем Сент-Бёв: в этом отношении мы все его ученики. Именно этот метод мы должны принять за исходную точку дальнейшего развития». Но Тэна занимает именно «развитие», где, по его мнению, для исследователя «открывается новый путь». Его интересует не только частная биография, но и поиски «общей идеи поведения человека», ибо в человеческих чувствах и идеях «есть некая система, и главной движущей силой этой системы являются известные общие черты… отличающие людей одной расы, одного века и одной местности»[40]. В литературном произведении Тэн ищет уже не только «психологию души его создателя», но и психологию народа и века.
   «Три первоначальные силы, три различных источника» определяют, по мысли Тэна, характер литературы. Это – «Раса. Среда. Момент». Под расой он понимает врожденный темперамент, равно свойственный индивиду или целому народу. Раса может менять облик, рассеяться по разным странам и континентам, обосновываться в разных климатических зонах, бытовать в разные эпохи на разных ступенях цивилизации – она все равно обнаружит духовную общность.
   Характер народа Тэн рассматривает «как концентрированное выражение» всей его истории, всего беспредельного прошлого, «как величину, обладающую определенными размерами и массой». «Самый богатый источник основных свойств расы, которые дают начало историческим событиям… его сила, как мы видим, происходит оттого, что это не просто источник, но как бы озеро или глубокий водоем, куда в течение многих веков несут свои воды другие источники»[41]. Раса у Тэна – понятие стабильное, мало изменчивое в веках, тождественное национальному характеру и национальному менталитету
   Определив таким образом духовное строение расы, Тэн приступает к изучению «среды», в которой она обитает. Вслед за романтиками, и в частности Ж. де Сталь, Тэн обращает внимание на географические факторы, формирующие характер народов. Прослеживая условия жизни германских народов после переселения из общей их родины в те края, где они нашли окончательное пристанище, Тэн видит различие между германскими расами, с одной стороны, и расами эллинскими и латинскими – с другой. Основывается оно прежде всего на различии местностей, в которых они обосновались: «Одни осели в областях с климатом холодным и влажным, в глуши сумрачных, болотистых лесов или вдоль диких берегов океана, не зная иных переживаний, кроме меланхолии и буйства, пристрастились к пьянству и грубой пище и стали жить войнами и набегами; другие, наоборот, расположились среди великолепной природы, у ласкового, играющего под солнцем моря, занялись мореплаванием и торговлей и, избавленные от грубых потребностей желудка, с самого начала проявили тягу к общественной жизни и политической организации… Так, из двух цивилизаций Апеннинского полуострова одна… нацелена на борьбу, завоевания, государственность и законодательство, поскольку изначально представляла собой укрепленный город, пограничный emporium, военную аристократию… вторая же, лишенная единства и честолюбивых политических притязаний из-за прочности муниципальных устоев, космополитического положения папы и военных вторжений соседних народов, уступила наклонности своего дивного, гармонического гения и вернулась во всем к культу красоты и неги».
   Характер народа формируется под влиянием внешних обстоятельств: «того всечасного, мощного нажима, который воздействует на всякое сообщество людей и неустанно, из рода в род, формирует их как всех вместе, так и каждого в отдельности. В Испании такое влияние оказал восьмивековой крестовый поход против мусульман, получивший широчайший размах и завершившийся истощением нации вследствие изгнания мавров, ограбления евреев, учреждения инквизиции и религиозных войн; в Англии – восьмивековой политический строй, поддерживавший в человеке личное достоинство и почтительность к власти, независимость и повиновение и приучивший его действовать сообща с другими под эгидой закона; во Франции – римская государственность, которая была навязана послушным варварам, затем погибла под развалинами Древнего мира, но сложилась вновь под воздействием скрытого национального инстинкта, развилась в условиях наследственной королевской власти и превратилась в итоге в своего рода эгалитарную, централизованную, административную республику, где правящим династиям постоянно грозят революции»[42].
   Подводя итоги понятию «среда», Тэн говорит о том, что географические, исторические, социальные факторы значат для нации то же, что для индивида – место проживания, воспитание, семья, профессия и общественное положение. В зависимости от «встречи» расы и среды меняется «рисунок» в литературе и в искусстве. Сравнивая французскую трагедию времен Корнеля и Вольтера, греческий театр при Эсхиле и Еврипиде, итальянскую живопись Леонардо да Винчи и маньеристов, Тэн находит, что даже при сходстве живописного и литературного описания и человеческого типа мы имеем произведение из разных культурно-исторических эпох. В Средние века господствовал идеал рыцаря или монаха. Возрождение – «период свободных творческих взлетов», эпоха классицизма – «время риторических классификаций». Момент у Тэна – это «исторический уровень культуры и традиция»[43].
   Пуришев Борис Иванович (1903–1989) – ученый старой школы, коренной москвич, выпускник Высшего литературно-художественного института, возглавляемого в начале 20-х годов В.Я. Брюсовым. Б.И. Пуришев – специалист по зарубежной литературе и древнерусскому искусству. Он автор монографий, многих статей в энциклопедиях, предисловий академических изданий, составитель хрестоматий, по которым учились и учатся поколения студентов пединститутов и университетов. Б.И. Пуришев работал в Институте мировой литературы, читал лекции в Московском университете и в ИФЛИ, но больше всего сил он отдал Московскому государственному педагогическому институту. Отсюда он уходил в 1941 г. в ополчение, сюда вернулся после войны из плена, здесь защитил докторскую диссертацию о немецкой литературе XV–XVII веков. «Учить учителей» было его позицией и жизненным кредо, которое он никогда не декларировал, но осуществил с завидной твердостью, отказываясь от лестных предложений и посулов и не жалея времени на студентов и аспирантов. Увидеть воочию родину Гёте (а он много лет вел семинар по «Фаусту»), замки Луары и Флоренцию так и осталось для него неосуществленной мечтой. Он был «невыездной» и по рождению, принадлежности к дореволюционному роду крупных предпринимателей, по обстоятельствам жизни, и особенно по той, сразу же угадываемой ступени внутреннего сопротивления, которая не позволяла ему ни на гран поступаться внутренним достоинством, предпочесть комфорт порядочности, вступить в какую-нибудь организацию. Не академик, не член союза писателей, не член партии, даже не заслуженный деятель науки, он был уважаем М.М. Бахтиным, В.В. Виноградовым, Д.С. Лихачевым и удостаивался доверия людей разных взглядов. Он не создал собственного метода в литературоведении. История закрыла перед ним пути, которыми шли корифеи академических школ. На несведущий взгляд он был скорее популяризатором. Как некогда о Сент-Бёве, о нем говорили, что у него нет собственной системы. Система Б.И. Пуришева глубоко укоренена в материале. Широта культурного кругозора, которая была ему свойственна, есть первейшее условие владения методом, который он использует.
   Б.И. Пуришев – автор многочисленных статей по истории западноевропейской литературы, многолетний член редакции серии «Литературные памятники». Его основные труды – «Очерки немецкой литературы XV–XVII веков», «Андрей Рублев и общие вопросы развития древнерусского искусства XIV–XVII веков», «Литература эпохи Возрождения». Б.И. Пуришев – составитель «Хрестоматии по зарубежной литературе средних веков».
   Специалист по западноевропейской литературе, Б.И. Пуришев был глубоким ценителем древнерусского искусства, сочетал в своем творчестве культурноисторический и сравнительно-исторический подходы.
   Литература:
   Пуришев Б.И. Литература эпохи Возрождения: курс лекций. – М., 1996.
   Пуришев Б. Воспоминания старого москвича. – М., 1998.
   Пуришев Б. Классический идеал в «Фаусте» Гёте // Филологические науки. – 1974. – № 4. С. 5–10.
   Пуришев Б. Очерки истории немецкой литературы XV–XVII вв.-М., 1955.
   Пуришев Б. Вальтер фон дер Фогельвейде и немецкий миннезанг // Фон дер Фогельвейде В. Стихотворения. – М., 1985. – (Лит. памятники). С. 223–272.
   Культурно-исторический метод трактует литературу как запечатление духа народа в разные этапы его исторической жизни. Поиски общих причин появления художественного произведения порождают его трактовку не только как создания биографического автора, но и как документа эпохи.
   Уступая формальному методу в точности, отказываясь от сближения литературного исследования с работой математика и статиста, выдвигая на первые роли общекультурный кругозор, интуицию исследователя, культурно-исторический метод и сегодня служит способом изучения сложнейших явлений литературы. Им пользуются признанные ученые, особенно в России. Обратимся в качестве примера к трудам московского профессора Б.И. Пуришева.
   В курсе лекций о литературе эпохи Возрождения, изданных уже после смерти ученого[44], в разделе об английской литературе XVI века автор обращается к загадочной фигуре, предшественнику Шекспира и Гете, Кристоферу Марло (1564–1593). Читатель узнает сведения о биографии Марло – сыне сапожного мастера, закончившем Кембриджский университет со степенью магистра искусств, знатоке древних и новых языков, не захотевшем сделать выгодную церковную карьеру. Марло привлекал многоцветный мир театра, а также вольнодумцы, осмеливавшиеся сомневаться в ходячих религиозных и прочих истинах. Известно, что он был близок к кружку сэра Уолтера Рали, подвергшегося опале в царствование Елизаветы и окончившего свою жизнь на плахе в 1618 году при короле Якове I. Если верить доносчикам и ревнителям ортодоксии, Марло был «безбожником», он критически относился к свидетельствам Библии, в частности, отрицал божественность Христа и утверждал, что библейская легенда о сотворении мира не подтверждается научными данными и т. п. Возможно, что обвинения Марло в «безбожии» и были преувеличены, но скептиком в религиозных вопросах он все-таки являлся. К тому же, не имея обыкновения скрывать свои мысли, он сеял «смуту» в умах окружавших его людей. Власти были встревожены. Над головой поэта сгущались тучи, и в 1593 г. в одной таверне близ Лондона Марло был убит агентами тайной полиции.
   Трагическая судьба Марло в чем-то перекликается с трагическим миром, возникающим в его пьесах. На исходе XVI века было ясно, что этот великий век вовсе не являлся идиллическим.
   При анализе «Трагической истории доктора Фауста» (1588) исследователь отмечает, что, желая усилить психологический драматизм пьесы, а также увеличить ее этические масштабы, Марло обращается к приемам средневековых моралите. Добрые и злые ангелы борются за душу Фауста, поставленного перед необходимостью выбрать, наконец, верный жизненный путь.
   Белый стих перемежается в пьесе прозой. Комические прозаические сценки тяготеют к площадному зубоскальству. Зато белый стих, пришедший на смену рифмованному, господствовавшему на сцене народного театра, под пером Марло достиг замечательной гибкости и звучности. После «Тамерлана Великого» им стали широко пользоваться английские драматурги, и в их числе Шекспир. Масштабности пьес Марло, их титаническому пафосу соответствует приподнятый величавый стиль, изобилующий гиперболами, пышными метафорами, мифологическими сравнениями.
   В процитированном фрагменте ясно видны приемы биографического, культурно-исторического и сравнительно-исторического методов. Темы и сюжеты пьес Марло соотнесены с обстоятельствами его жизни. Так, говоря о мотивах трагедии «Фауст», Б.И. Пуришев «попутно» вспоминает о возрасте Марло, недавно вышедшего из студентов, и о тех скудных условиях жизни, в которых находился сын человека из народа.
   Биография Марло и его творчество точно вписаны в понятие расы и исторического момента – царствование Елизаветы, существование кружка опального сэра Уолтера Рали, пору идеологических церковных ортодоксов французской истории XVI века, а также характера английской культуры. В разделе проанализированы трагедии Марло «Парижская резня», «Мальтийский еврей», «Тамерлан Великий», «Трагическая история доктора Фауста». Пьесы английского драматурга сопоставлены с трагедией Шекспира «Венецианский купец» и с немецкой народной книгой о Фаусте. Чтобы так написать раздел о Марло, надо предварительно знать не только творчество драматурга, но и европейскую эпоху XVI–XVII веков в ее историческом и культурном облике. И подобный метод исследования – не один из подходов к изучению выбранного автора. Он использован при анализе творчества Боккаччо, включившего в круговорот городского быта «Декамерона» дела и дни людей из разных общественных кругов, от «тощего» до «жирного» народа. «Это ремесленники, проходимцы, клирики, нобили, купцы… Боккаччо с интересом присматривается к их активности, сообразительности, энергии, находчивости. Зато его отталкивали тупая алчность, жестокий эгоизм, примитивное высокомерие, особенно нелепо выглядевшее у нуворишей. Сам Боккаччо, несмотря на старание отца, купцом не стал и темные стороны буржуазной практики видел достаточно ясно». Б.И. Пуришев упоминает среди персонажей Боккаччо реально живших людей, художников Бруно и Буффальмакко и в попутном комментарии называет книгу Дж. Вазари «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» (1550); Флоренция и Неаполь столь часто оказываются местом действия новелл в особенности потому, что «они ему хорошо известны, с ними связано многое в его жизни».
   Здесь вновь видно, как «факт жизни» Боккаччо становится «фактом литературы», определяя важнейшие мотивы «Декамерона», произведения, укорененного в исторический момент и национальную итальянскую почву.
   В «Очерках немецкой литературы XV–XVII веков», непосредственно связанных с докторской диссертацией Б.И. Пуришева, мы вновь видим торжество тех же историко-литературных подходов[45].
   Стоит вспомнить, что создавалась книга в эпоху безоглядного торжества социологизма и борьбы с «космополитизмом», когда ученый совет Ленинградского университета клеймил и изгонял В.М. Жирмунского, десятки ученых вынужденно меняли места работы, а то и жительства, и положение самого Б.И. Пуришева отнюдь не было прочным. Но обратимся к тексту книги. В главе об историческом своеобразии литературы немецкого Возрождения речь идет о том, что и в эпоху Реформации даже политически умеренные бюргерские авторы были втянуты в бурный поток событий: это было время больших масштабов, больших дерзаний, больших надежд. Всеобщее внимание было приковано к судьбам отчизны, рушились вековые устои Средневековья. Поэтому комнатно-интимная поэзия не отвечала требованиям времени. Литература искала для себя обширного поприща. Писатели охотно выходили на площадь и обозревали многолюдную толпу людей. Они любили на страницах своих творений устраивать шумные сатирические карнавалы, участниками которых являлись представители всех сословий. Они звали на суд правды все существующее.
   Такая литература не могла пройти мимо народа, тем более что и к жизни она была вызвана прежде всего подъемом демократического движения. Многие произведения немецкой литературы XV–XVII веков не только прямо обращались к демократическому читателю, но и отражали воззрения, чаяния и вкусы многочисленных простых людей, наполнявших города и села «священной Римской империи». Поэтому литература, которую обычно называют бюргерской, нередко являлась собственно народной в широком смысле этого слова. Она и создавалась при непосредственном участии скромных тружеников, вроде Ганса Сакса, подчас представляя собой литературную обработку различных фольклорных произведений. Даже ученые гуманисты, гордившиеся тем, что они пишут на классическом языке Цицерона и Квинтилиана, прислушивались к голосу народа. В их произведениях то и дело возникали образы и мотивы, почерпнутые из народного обихода.
   Все это свидетельствует о том, что в эпоху Реформации в Германии демократические массы играли огромную роль не только в политической, но и в эстетической сфере, именно они были застрельщиками прогресса, а посему любое значительное произведение, созданное прогрессивным автором, в той или иной мере становилось народным. Отсюда и устойчивость литературных жанров, возникших в свое время в демократической среде (шванк, фастнахтшпиль и др.); и пристрастие к площадной буффонаде, скоморошескому комизму, к карнавальным маскам; и плебейский задор «народных книг»; и грубоватый лубочный реализм многих произведений, вызывающих в памяти многочисленные немецкие гравюры на дереве XV и XVI веков (М. Вольгемут, Л. Кранах и др.), которые в качестве народных картинок широко распространялись среди населения…
   Именно в XVI веке сложилась народная легенда о Фаусте, заключавшая в себе революционный протест против косности средневекового мира и «прославление великих творческих сил человека».
   Во фрагменте воссоздана историческая эпоха Ренессанса, особенности национальной немецкой истории и «момента» их встречи в культуре страны, переживавшей углубление кризиса феодальной империи и ощущавшей присутствие мощных народных сил, возрождение литературных жанров, возникших в демократической среде, и связь их не только с площадной буффонадой и скоморошеством, но и «народной книгой» и гравюрами на дереве. Эти многочисленные линии сплетены, сфокусированы при помощи академических методов, что делает текст чрезвычайно «емким».
   Уже из приведенных примеров видно, что не только научиться писать подобным образом, но, даже читая, понять глубину изложения – дело отнюдь не простое, требующее методики, которую Д.С. Лихачев назвал методикой «пристального чтения».

Вопросы к теме

   2. Какой смысл Тэн вкладывает в понятия «раса», «среда», «момент»?
   3. Почему в культурно-историческом методе главное место отводится документу эпохи, а не художественному произведению?

Литература по теме

   2. Пуришев Б.И. Литература эпохи Возрождения: курс лекций. – М., 1996.
   3. Тэн И. История английской литературы. Введение // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX–XX веков. Трактаты. Статьи. Эссе / Сост. и общ. ред. Г.К. Косикова. – М., 1987.

Дополнительная литература

   2. Пуришев Б.И. Очерки немецкой литературы XV–XVII веков. – М., 1955.
   3. Тэн И. Философия искусства. – М., 1933.

Тема 6 Сравнительно-исторический метод. Компаративистика

   КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: историческая поэтика, сравнительное литературоведение, сопоставление, сравнение, повторяемость, воздействие, ряды культуры, генетическая связь, психологический параллелизм, мотив, качество отношений между образами, сюжет, суггестивность, диалог, компаративистика, «свое и чужое», рецепция, аспекты рецепции, «встречное течение», самозарождение, типологические соответствия, воспринимающая среда, интертекстуальность

   Сравнительно-исторический метод сложился в литературоведческих школах русских университетов в последней трети XIX века. Родоначальником его стал академик Александр Николаевич Веселовский. Выпускник Московского университета, оставленный в нем для подготовки к профессорскому званию, А.Н. Веселовский, мечтавший специализироваться в области западноевропейских литератур, поступает гувернером к детям русского вельможи князя Голицына, что дает ему возможность посетить Испанию, Италию, Францию и Англию. Расширение культурного кругозора А.Н. Веселовский считал необходимым условием формирования ученого-филолога.
   Получив в дальнейшем казенную стипендию для поездки за границу, А.Н. Веселовский слушает лекции по германской и романской филологии в Берлинском университете, посещает Прагу и Сербию, чтобы углубить знания по славистике, живет в Италии, где занимается проблемами итальянского Возрождения.
   Широта интересов и культурный кругозор определяют основное направление научной деятельности Веселовского – историка и теоретика литературы, лингвиста и издателя русских и западных средневековых текстов. Его литературное наследие, насчитывающее сотни работ, должно было составить 26 томов.
   Веселовский Александр Николаевич (1838–1906) – выдающийся историк и теоретик литературы, академик Петербургской Академии наук, автор капитальных исследований по исторической поэтике и истории всемирной литературы. Научный горизонт исследователя охватывал большие и малые культуры, фольклорные традиции, сложившиеся на разных континентах.
   А.Н. Веселовский – создатель сравнительно-исторического метода. Сопоставляя эпические формулы и мотивы, романы и повести разных эпох и народов, автор «Исторической поэтики» исследовал «повторяющиеся отношения» элементов в разных рядах (литературном, бытовом, социальном). Веселовский заложил основы генетического и типологического изучения словесности, показав, что «миграция» и «самозарождение» мотивов дополняют друг друга.
   Научные идеи А.Н. Веселовского были восприняты представителями самых разных литературоведческих методов и школ. Среди его учеников и продолжателей следует назвать Ф.А. Брауна, Д. К. Петрова, В.Ф. Шишмарева, В.М. Жирмунского и многих других.
   Литература:
   Веселовский А.Н. Избранные статьи / Вступ. ст. В.М. Жирмунского. – Л., 1939.
   Веселовский А.Н. Историческая поэтика / Вступ. ст. В.М. Жирмунского. – Л., 1940.
   Веселовский А.Н. Историческая поэтика / Вступ. ст. И.К. Горского. – М., 1989.
   Веселовский А. Избранные труды и письма / Отв. ред. П.Р. Заборов. – СПб., 1989.
   Веселовский А.Н. Собрание сочинений. Т. 1–6, 8, 16. СПб.; М.; Л., 1908–1938.
   Веселовский А.Н. Избранное: Историческая поэтика / Сост. И.О. Шайтанов. – М., 2006.
   Веселовский А.Н. Собрание сочинений // http: //az.lib.ru/w/ weselowskij_a_n
   Среди разрабатываемых Веселовским проблем наибольшее значение для формирования нового метода имела его историческая поэтика[46]. Основы метода изложены в программной лекции, прочитанной А.Н. Веселовским при вступлении в должность профессора Петербургского университета, «О методе и задачах истории литературы как науки» (1870). В лекции А.Н. Веселовский заявляет о своей приверженности к культурно-исторической школе. Историю литературы он видит «как историю общественной мысли в образно-поэтических формах». В дальнейшем во «Введении к исторической поэтике» и в серии университетских курсов и статей А.Н. Веселовский намечает теоретическое обобщение огромного материала, изученного им самим и этнографами, лингвистами и литературоведами с использованием достижений культурно-исторической школы. Рассмотрев генезис поэтических категорий, А.Н. Веселовский первым показал, что они «суть исторические категории»[47].
   Признавая принцип историзма основой метода, он подмечает, что культурно-историческая школа проходит мимо повторяемости явлений, исключая тем самым рассмотрение дальнейших рядов культуры. Если рассматривать только ближайшие ряды культуры, то повторение может быть вариативным, содержать сдвиг, различие смежных членов. Более явственным может быть сходство «…на более отдаленных степенях рядов»[48].
   Задолго до ОПОЯЗа А.Н. Веселовский привлекает внимание к синхронному изучению различных, притом не обязательно соседних, рядов культуры. От этого положения отталкиваются Ю.Н. Тынянов и P.O. Якобсон.
   Придавая повторяемости признак закономерности, А.Н. Веселовский полемизирует с «европоцентристским» пониманием культуры. Каждая культурная область имеет свою специфику развития, а потому некорректно говорить об «отставании» или «застойности» неевропейских народов. В этом состоит преимущество созданной А.Н. Веселовским «всемирно-исторической школы» перед культурно-исторической[49]. Сопоставляя «параллельные ряды сходных фактов» на самом широком литературном материале, А.Н. Веселовский ищет типологические соответствия в культуре разных «рас» и эпох.
   А.Н. Веселовский подчеркивает связь, существующую между «крупными явлениями» и «житейскими мелочами». Одним из первых он включает в контекст литературы бытовой фон с его лингвистическими и психологическими составляющими, дающими богатый «материал для сравнений». Наряду с «Традицией» «Реальность» – один из важнейших элементов системы «литература» в «Исторической поэтике» А.Н. Веселовского[50]. С начала 80-х годов оформляется тема «исторической поэтики». В названиях работ «Из истории романа и повести» (1886), «Эпические повторения как хронологический момент» (1897), «Психологический параллелизм и его формы в отражениях поэтического стиля» (1899) прослеживается и представление о художественном слове как об особой сфере духа, и мысль о необходимости найти в литературе закономерности, «параллели» не только исторические. Но сопоставить ряды сходных фактов можно лишь при наличии принципа повторяемости, общем основании для сравнения. Уже на материале греческой античности ученый замечает, что при всей исторической последовательности развития литературы «сходство мифических, эпических, наконец, сказочных схем не указывает необходимо на генетическую связь»[51]. И генетической связи в принципе не отрицая, А.Н. Веселовский находит в разных литературах сходство сюжетов.
   В разделе «Язык поэзии и язык прозы» (три главы из исторической поэтики, 1898) исследователь рассматривает механизм возникновения простейших поэтических формул, сопоставлений, символов, мотивов, «стоявших вне круга обоюдных влияний». Эти древние элементы образности «…могли зародиться самостоятельно, вызванные теми же психическими процессами и теми же явлениями ритма». Генезис поэтического мышления и стиля восходит к «психологическому параллелизму, упорядоченному параллелизмом ритмическим». Хотя «сходство условий вело к сходству выражения», подбор образов в литературах удаленных регионов существенно отличался. Это легко объясняется расхождением бытовых форм, фауны и флоры. Гениальное открытие А.Н. Веселовского состоит в указании на сходство «качества отношений» между этими образами[52]. Сближаются сами основы сопоставления, категории и признаки (движение, волевая деятельность и т. д.)[53]. Говоря иным терминологическим языком, в удаленных друг от друга древних литературах два звена соответствовали друг другу: «коллективный автор» и «реальность». Поставив перед собой задачу классификации сюжетов мировой литературы, исследователь видит тем не менее, что сопоставлять произведения, выяснив родственные сюжеты, некорректно. В самых похожих сюжетах есть свои ходы, обусловленные национальной и исторической спецификой произведения, а научная приблизительность А.Н. Веселовскому, стороннику позитивистской философии, почитателю Тэна, была глубоко чуждой. Так рождается мысль найти мотив как «неделимую единицу сюжета», ибо «сходство объясняется не генезисом одного мотива из другого, а предположением общих мотивов, столь же обязательных для человеческого творчества, как схемы языка для выражения мысли; творчество ограничивается сочетанием данных схем. В этом смысле сказка может быть настолько же отражением мифа, насколько осадком эпической песни или народной книги».
   Одновременно это основание для типологических соответствий. Более всего А.Н. Веселовского занимает вопрос о соотношении «предания», традиции и личного «почина», индивидуального творчества. Если спроецировать на «Историческую поэтику» основную коммуникативную схему, то станет очевидно, что отнюдь не произведение занимает здесь центральное место. Главным звеном системы «литература» являются «формулы, образы, сюжеты», самозарождающиеся или мигрирующие. Система «литература» принимает следующий вид:

   Коллективный автор ↔ Традиция ↔ Коллективный читатель

   Традиция в этом случае и есть здесь главное произведение, плод развития литературы и культуры. Автор и читатель заняты по преимуществу общением с «преданием», которое ставит пределы их романтизму и импрессионизму Эта позиция восходит не только к позитивистским взглядам академика, но и одновременно к основным концептам русского культурного мира. Так, в работе «Из введения в историческую поэтику» (1893) угадывается личная интонация. А.Н. Веселовский предостерегает современников от переживания мира «врозь», что ведет к утрате синтеза со своим временем. Однако большие поэты нуждаются в «общем сознании жизненного синтеза»[54]. Другими словами, гений становится таковым лишь при условии стабильной, множественной обратной связи в цепи автор произведение читатель.
   Относительная неизменность традиции и изменчивость реальности ограничивают и расширяют свободу авторского творчества. «Новые спросы жизни» подсказывают автору новое содержание для старых, «готовых» форм. Долгое время русского ученого меньше занимает индивидуальность художника, его интересуют «типы». Если индивидуальность важна, то как индивидуальность «групповая», эпохальная. Поэт родится, «но материалы и настроение его поэзии приготовила группа»[55].
   А.Н. Веселовский сближает процессы творчества и процессы восприятия, различая их лишь по интенсивности. На языке данной книги можно сказать, что автор «Исторической поэтики» уделяет пристальное внимание прямым и обратным связям в системе традиция коллективный читатель. В работе «Определение поэзии» А.Н. Веселовский отмечал, что в ходе эволюции поэзии меняется содержание, «…но формальный элемент» остается тот же. Сохраняющееся «согласие формальных элементов необходимо для того, чтобы художник мог творить и зритель наслаждаться его творением»[56]. А.Н. Веселовский отмечает диалектику устойчивости и изменчивости в литературе, объясняя устойчивость наличием прямых и обратных связей (художник творит читатель наслаждается творением). В работе «Определение поэзии» ученый понимает поэзию «…как живой процесс, совершающийся в постоянной смене спроса и предложения, личного творчества и восприятия масс, и в этой смене вырабатывающей свою законность».
   «Восприятие» связано у русского академика с категорией «суггестивности», способностью слова, образа, сюжета «подсказывать» слушателю и читателю иной эпохи «новое содержание», удерживаясь и закрепляясь в памяти. Опираясь на сравнительно-исторический метод, современная культурология сопоставляет модели суггестивности различных литератур и культур. В позднем тексте «Задача эстетической поэтики» (1900) А.Н. Веселовский сосредоточивает внимание на «эстетических» моментах художественного творчества, на изображении как таковом. Он размышляет о «внутренних образах» предметов и «эстетических типах языка». Ученый подчеркивает, что «в эстетическом акте» происходит условное отображение предметного мира. Предметы «схватываются интенсивно, со стороны, которая представляется» художнику «типической». В результате изображенный мир обретает цельность и как бы «личность» (во всех случаях курсив А.Н. Веселовского). Отчетливо видно, как отсюда тянутся нити к опоязовской концепции «игры» с миром, с одной стороны, и к персонализму М.М. Бахтина – с другой.
   Суггестивными представляются идеи А.Н. Веселовского об «эстетических типах языка». Как и А.А. Потебня, он обращается к «содержательному анализу корнеслова…», указывая на «разнообразие типических восприятий, которые удержались в народно-исторической традиции, развиваясь путем ассоциаций». А.Н. Веселовский подчеркивает, что «переживание этих внутренних образов и групп ассоциаций вызывает вопрос об условиях и законах их эволюции»[57]. Можно сказать, что здесь сформулирована программа исследований концептов в культуре.
   А.Н. Веселовский своего колоссального здания не достроил. Слишком обширен был материал. «Неделимые» мотивы при самом пристальном рассмотрении обнаружили способность члениться. Даже выдвигаемый А.Н. Веселовским в качестве образца мотив «затрудненного брака» мог быть разделен и не один раз. Позже, в XX веке, с этой способностью молекулы столкнутся физики. Но, по определению В.М. Жирмунского, создатель исторической поэтики – гений. Его замысел – высшее достижение литературоведения XIX века[58]. Относительно недавно И.О. Шайтанов издал «Историческую поэтику», «…отказавшись от хронологии прижизненных публикаций, а следуя логическому плану автора, соотнося с этим планом то, что было им сделано»[59]. Реконструкция замысла «Исторической поэтики» открывает возможность нового взгляда на идеи А.Н. Веселовского, далеко выходящие за рамки сравнительно-исторического метода[60].
   Диалог, «сравнение», «сопоставление» принадлежат к числу наиболее общих принципов культуры и жизни. В поздних набросках «К методологии гуманитарных наук» (1974) М.М. Бахтин отмечал, что «…текст живет, только соприкасаясь с другим текстом (контекстом). Только в точке этого контакта текстов вспыхивает свет, освещающий и назад и вперед, приобщающий данный текст к диалогу»[61]. Эта «точка контакта» текстов и является главным предметом «сравнительного литературоведения». Сравнение — важнейший инструмент «понимания» как такового. Им широко пользуется герменевтика.
   Сам термин – «сравнительное литературоведение» (Komparatistik, Litterature Comparee, Comparative Literature) – указывает на «сравнение» как основу метода. В основе всякого «сравнения» и «сопоставления» лежат механизмы «тождества» и «различения» своего и чужого. Эти механизмы присущи как художественному творчеству, так и научному мышлению[62]. В творчестве принцип «сравнения» ведет к появлению переносных значений, связанных в конечном итоге с метафоризацией и символизацией. В науке сопоставление выявляет повторяемость разных признаков и явлений, демонстрируя их существенное сходство и различие. Можно сказать, что сравнительно-исторический метод имеет общенаучное моделирующее значение, заключая в себе один из важнейших мотивов человеческого мышления вообще.
   Принцип сравнения широко используется для изучения социальных наук (политология, социология, педагогика, международное право), а также культурологии, искусствознания, литературоведения и лингвистики (контрастивная лингвистика). Опираясь на сравнительно-исторический метод, можно рассматривать, например, взаимодействие различных искусств с литературой. Так, Д.С. Лихачев исследовал древнерусскую литературу «в ее отношениях к изобразительным искусствам», подчеркивая, что «…взаимопроникновение» было фактом их внутренней структуры[63]. О «музыкальности» в литературе писал, например, А.В. Михайлов, понимая под ней тенденцию «..скомпоновать» материал по закону более высокому, чем закон самого материала, – «лирически» преображать материал, поднимать его над буквальным значением на более высокую ступень…»[64]. «Диалог» искусств имеет, таким образом, различные уровни. В преображенном виде «живописность» и «музыкальность» входят в структуру литературных произведений. «Литературность», напротив, проникает в живописные и музыкальные тексты. При помощи сопоставления подобия и различия разных видов искусств выявляется их специфика, непохожесть друг на друга и одновременно – их родство.
   В системе «литература» принципы сравнительно-исторического метода используются для анализа любого участка коммуникативной цепи. Специальной областью сравнительного литературоведения является сопоставительное изучение явлений, принадлежащих к разным литературам. Понятно, что приемы компаративного анализа широко используются для изучения эпох, авторов и произведений внутри одной и той же национальной литературы («А. Белый и А.С. Пушкин»; «А.С. Пушкин и древнерусская литература» и т. д.). Для истории литературы как науки сравнительное литературоведение имеет общеметодологическое значение. Некоторые исследователи полагают, что предметом сравнительного литературоведения является все развитие мировой словесности[65].
   У сравнительного литературоведения есть своя дальняя предыстория. В качестве условной точки отсчета можно оттолкнуться и от предпринятого Гердером сопоставления античного и шекспировского театра. Как известно, немецкий философ сопоставлял эти явления «…с точки зрения генетической и историко-сравнительной…»[66]. Исходя из того, что «генезис» и исторические «превращения» драмы на Севере и Юге различны, Гердер делал вывод, что нельзя оценивать Шекспира по меркам «великого Софокла». «Мировосприятие» (Weltverfassung), традиции героического прошлого, музыка, поэтическое выражение, степень театральной иллюзии, – все разводит шекспировский и античный театр[67]. Их «почва» не сопоставима. Сформулированные здесь «различия» между Софоклом и Шекспиром нужны Гердеру для того, чтобы указать на «шекспировский путь» современной ему немецкой литературы.
   Представление о различиях эпох и «…поступательном движении человеческого рода…» приводит Гете к знаменитой концепции «всеобщей мировой литературы». Каждая нация, каждая литература принимают участие в этом движении, постепенно выявляя «внутренний мир» народа при помощи языка[68]. По ходу этого развития возникают «скрещивания», «смешения» различных стилей мышления, диалектов. По верному замечанию В. фон Гумбольдта, часто «новые способы представлений присоединяются к уже существующим», а чужие наречия воспринимаются в качестве формул в целом. Попадая в новый контекст, воспринятое «…начинает переосмысливаться и употребляться по другим законам»[69]. Опираясь на суждения Гердера, Гёте и В. фон Гумбольдта, можно сказать, что сравнительное литературоведение имеет своим предметом сопоставление «внутренних миров», выраженных в литературных произведениях при помощи различных естественных и поэтических языков.
   Ближайшим источником сравнительного литературоведения является эстетика романтизма с характерными для нее принципами историзма и универсальности. Концепция романтической поэзии как синтеза всех литературных родов и искусств, поэзии и философии, литературы и особым образом понятого быта, энтузиазма и иронии готовит возникновение компаративистики. Эти тенденции находят свое завершение в эстетике Г.Ф.В. Гегеля, который подвергает целостному анализу все известные в его время эпохи, стили и жанры мирового искусства[70].
   Сам термин «сравнительное литературоведение» (litterature comparee) возникает во Франции по аналогии с термином Кювье «сравнительная анатомия» (anatomie comparee)[71]. Эта естественнонаучная ориентация продолжает быть значимой для французской компаративистики XIX века, получая свое развитие в трудах Ф. Брюнетьера и И. Тэна, о которых уже шла речь в этой книге. Как известно, И. Тэн и Ф. Брюнетьер соотносят свои литературные теории с идеями Ч. Дарвина и Э. Геккеля. Понятие эволюции становится у них ключевым. Французская компаративистика, представленная в дальнейшем работами Ж. Текста, Г. Лансона и Ф. Бальденсперже, оказывается надолго связанной с концепциями позитивизма и дарвинизма. Отказ от эстетических оценок, а также стремление к накоплению огромного фактического материала, объясняющего различные типы «произведенных» или «воспринятых» влияний (influences recues et exercees), характерны для работ известного французского компаративиста П. Ван Тигема[72]. Представителями этой школы были собраны интересные факты, обнаружены важные источники «влияний». Может быть, потому, что французская литература XVII–XVIII веков играла особую роль в европейской литературе, чаще «воздействуя» на других и реже «заимствуя», вопрос о механизмах «рецепции» этими исследователями разрешен не был.
   Духовно-историческая школа в Германии вела полемику с позитивизмом и биологизмом французской компаративистики.
   В. Дильтей, основатель школы, явившийся также одним из важнейших теоретиков герменевтики, отстаивал специфику гуманитарных наук, их особую «целостность» и независимость рядом с науками о природе. Немецкий философ указывал на необходимость изучения «духа художника» и «духа эпохи» (Zeitgeist), опираясь на категорию «переживания» (Erlebnis). Не столько регистрация фактов, сколько принцип рецепции интересовал Дильтея и исследователей его школы[73].
   Принципиальный вклад в развитие сравнительного литературоведения внес русский ученый, академик А.Н. Веселовский, создавший здание «исторической поэтики», а с ним вместе и новые пути исследования фольклора и древней литературы[74]. От А.Н. Веселовского идет в отечественной науке ряд важнейших традиций. Концепции А.Н. Веселовского развивает В.М. Жирмунский – один из основоположников отечественного сравнительного литературоведения. Сравнительно-исторические исследования русских формалистов также генетически связаны с трудами А.Н. Веселовского. Свою школу сравнительного литературоведения создал М.П. Алексеев. На материале древнерусской литературы проблемы международных литературных связей разработал Д.С. Лихачев. Проблеме «Запад – Восток // Восток – Запад» посвятил свои книги Н.И. Конрад. Ю.М. Лотман широко применял сопоставительный метод для изучения различных знаковых систем. Приведенный ряд имен не претендует на полноту Каждый филолог может строить его по-своему Представляется, однако, что здесь перечислены ключевые фигуры отечественного литературоведения.
   К важнейшим идеям современного сравнительного литературоведения относится принцип равноценности актов воздействия и восприятия[75]. Точнее, следует говорить о едином процессе «воздействия-восприятия». «Воздействие» и «восприятие» – еще один пример действия прямых и обратных связей в искусстве. Знаменитая теория «влияний» совершенно верна, поскольку «влияния» всегда существовали и будут существовать. Однако она сразу же вызывает сомнения, как только компаративисты пытаются представить ее как единственно возможную перспективу исследования. Сравнительное литературоведение, основанное на теории диалога, исходящее из представления о филологии как «круговороте общения»[76], исходит из равноценности статусов отправителя и получателя художественной информации. Термины «влияние» и «воздействие» связаны с точкой зрения отправителя информации. Термин «восприятие» учитывает перспективу реципиента. Между тем воздействие и восприятие – это двусторонний, открытый, незавершенный и незавершимый процесс. Поэтому наиболее корректным представляется термин «литературные связи», разработанный В.М. Жирмунским, Д. Дюришиным и другими исследователями. Этот термин сигнализирует о диалогической природе сравнительного литературоведения[77].
   «Воздействие» меняет художественное мышление реципиента. Об этом интересно размышлял создатель «эстетики воздействия» В. Изер. Однако состоявшийся диалог приводит к тому, что «отправитель» также становится иным. В процессе рецепции в воспринятом феномене (авторе, традиции, тексте) раскрываются новые, ранее скрытые, смысловые грани. Длящееся восприятие меняет представление о структуре воспринимаемого явления.
   Понятно, что «Кальдерон Гете» существенным образом отличается от «Кальдерона Гофмансталя», а «Шекспир Вольтера» принципиально отличается от «Шекспира Гюго». Однако сами Кальдерон и Шекспир в результате этой рецепции становятся иными. При этом существо «круговорота общения» вовсе не состоит в декларациях симпатии или литературной вражды. Скрытые связи, проступающие на фоне критических отзывов, литературных манифестов, адаптаций, переводов и театральных постановок, действуют гораздо сильнее. Подчиняясь механизму отталкивания, Вольтер на совершенно ином материале пробует приемы Шекспира. «Удаление» от Шекспира приносит существенные художественные результаты.
   Второй принцип сравнительного литературоведения указывает на наличие «встречных течений» (А.Н. Веселовский) как условие восприятия. «Воспринимающая среда» и воспринимающий автор должны быть подготовлены к усвоению внешнего импульса. Тогда постепенно из внешнего фактора он превращается в фактор внутренний. В процессе восприятия задаются «свои вопросы», намечается своя линия переработки, «пересоздания» материала. Так, «Германия» М.И. Цветаевой – «Гейне – Гёте – Гёльдерлин» – больше всего похожа на ее же «Пушкина» и «Пугачева». «Германия» Цветаевой связана с ее непокорностью, внутренним бунтарством, жестом отвержения, отказом следовать вкусам и настроениям толпы.
   Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971) – один из создателей сравнительно-исторического метода изучения мировой литературы, академик АН СССР, развивавший идеи A.Н. Веселовского. В.М. Жирмунский – автор основополагающих трудов по сравнительному литературоведению.
   Поступив на романогерманское отделение Петербургского университета, созданное академиком А.Н. Веселовским, В.М. Жирмунский становится учеником B.Ф. Шишмарева, С.А. Венгерова, Ф.А. Брауна, разрабатывавших проблемы международных литературных связей и типологических соответствий в русле исторической поэтики.
   Это направление «унаследовал» и развил В.М. Жирмунский. Окончив в 1912 г. университет и пройдя двухлетнюю стажировку по языку и литературе в Германии, он стал в 1915 году приват-доцентом, а с 1933 г. основателем кафедры истории западноевропейских литератур, которой заведовал до 1949 г., когда вместе с Г.А. Гуковским и Б.М. Эйхенбаумом был изгнан из университета за космополитизм и «веселовщину». Научная, организаторская, педагогическая деятельность академика В.М. Жирмунского проявилась в его участии в работе многих научно-исследовательских учреждений – Институте сравнительного изучения литератур Запада и Востока (1921–1935), Институте языка и мышления (193—1935), Пушкинском доме (1935–1950). Им разрабатывались глобальные проекты («История западноевропейских литератур», цикл «Поэтика», исследование эпоса тюркских народов, цикл языковедческих работ, труды по общему языкознанию и сравнительной грамматике).
   Присущее В.М. Жирмунскому универсальное знание обусловило широту его научных горизонтов, представление о необходимости изучения литературы и языка в контексте других рядов культуры. В.М. Жирмунский глубоко разработал проблематику исторической поэтики, лингвистической поэтики, сравнительного литературоведения (литературные связи, сопоставительное изучение оригинала и перевода, отграничение «сопоставления», «сравнения» от «влияния», «встречное течение»). Вслед за А.Н. Веселовским В.М. Жирмунский выявил два типа сравнений: сравнение «...историко-генетическое, рассматривающее сходные явления как результат их родства по происхождению и последующих исторически обусловленных расхождений» и сравнение «…историко-типологическое, объясняющее сходство генетически между собой не связанных явлений сходными условиями общественного развития».
   Закладывая основы современной компаративистики, В.М. Жирмунский специально выделил сравнение, «…устанавливающее международные культурные взаимодействия, «влияния» или «заимствования», обусловленные исторической близостью данных народов и предпосылками их общественного развития». (Жирмунский В.М. Исследования по славянскому литературоведению и фольклористике. – М., 1960. С. 252–254).
   Литература:
   Жирмунский В.М. Немецкий романтизм и современная мистика. – 2-е изд. – СПб., 1996.
   Жирмунский В.М. Эпическое творчество славянских народов и проблемы сравнительного изучения эпоса. – М., 1958.
   Жирмунский В.М. Народный героический эпос. Сравнительно-исторические очерки. – М.; Л., 1962.
   Жирмунский В.М. Байрон и Пушкин. – 2-е изд. – Л., 1978.
   Жирмунский В.М. Сравнительное литературоведение: Восток и Запад. – Л., 1979.
   Жирмунский В.М. Гёте в русской литературе. – 2-е изд. – Л., 1981.
   Все, что М.И. Цветаева упоминает и любит, она любит с какого-то определенного момента и «поныне», т. е. любит – «сейчас». Лирическое вживание-переживание, соединяющееся с невозможностью «предать» любимое, составляет суть ее восприятия. Эта особая, автобиографичная «Германия» – своего рода «второе я» Цветаевой. И вместе с тем это действительно Германия, увиденная большим поэтом с определенной точки зрения[78].
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

   Шайтанов И.О. Историческая поэтика А.Н. Веселовского: сравнительный метод // Знание. Понимание. Умение. – 2007. – № 3. Электронная версия: http://www.zpu-joumal.rU/zpu/contents/content_2007/3/

60

61

62

   В.Н. Топоров: «Соотнесение-сравнение того и этого, своего и чужого (курсив. – В.Т.) составляет одну из основных и вековечных работ культуры, ибо сравнение, понимаемое в самом широком плане (как и любой перевод – с языка на язык, с пространства на пространство, с времени на время, с культуры на культуру), самым непосредственным образом связано с бытием человека в знаковом пространстве культуры, которое имеет своей осью проблему тождества и различия, и с функцией культуры». См.: Топоров В.Н. Пространство культуры и встречи в нем // Восток – Запад. Переводы. Публикации. – М., 1989. С. 7.

63

64

   Михайлов А.В. Варианты эпического стиля в литературах Австрии и Германии // А.В. Михайлов. Языки культуры: учеб. пособие по культурологии / Предисл. С.С. Аверинцева. – М., 1997. С. 346. Принцип «взаимного освещения» искусств обосновал немецкий литературовед О. Вальцель, труды которого были важны для становления «формального метода» в России. См.: Жирмунский В.М. Из истории западноевропейских литератур / Отв. ред. М.П. Алексеев, Ю.Д. Левин. – Л., 1981. С.114–119.

65

   Жирмунский В.М. Введение в литературоведение / Под ред. З.И. Плавскина, Н.А. Жирмунской. – СПб., 1996. С. 419–439. Верли М. Общее литературоведение. – М., 1967. С. 212. УэллекР., Уоррен О. Теория литературы / Вступ. статья А.А. Аникста. – М., 1978. С. 65–73. Дюришин Диониз. Теория сравнительного изучения литературы / Предисл. Ю.В. Богданова. – М., 1979. С. 71–95. В исследовании Петера В. Зимы общее литературоведение понимается как теоретический и методологический репертуар сравнительного литературоведения. См.: Zima Peter V. Komparatistik. – Tubingen, 1992. S. 7.

66

67

68

69

70

71

   Первая кафедра сравнительного литературоведения была создана Ж. Текстом во Франции, в 1896 г. – См: Zima Peter V. Komparatistik. – Tubingen, 1992. S. 19. Для генезиса сравнительного литературоведения большое значение имели знаменитая книга французской писательницы мадам де Сталь «О Германии» (1810), «Чтения о драматическом искусстве и литературе» А.В. Шлегеля, а также лекции по истории европейской литературы Ф. Шлегеля. См.: Schlegel A. W. Vorlesungen tiber dramatische Kunst und Literatur: Kritische Ausgabe: In 2 Bd. / Eingeleitet v. G. Amoret-ti. – Bonn und Leipzig, 1923. Schlegel Fr. Kritische Ausgabe: Bd. 6. / Hrsg. v. H. Eichler. – Mtinchen; Paderborn; Wien; Zurich, 1961.

72

73

74

   См.: Веселовский А.Н. Историческая поэтика. – Л., 1940. Веселовский А.Н. Избранное: Историческая поэтика / Сост. И.О. Шайтанов. – М., 2006. См. также: Михайлов А.В. Проблемы исторической поэтики в истории немецкой культуры. – М., 1989. С. 6—25; Жирмунский В.М. Литературное течение как явление международное. – Л., 1967; Жирмунский В.М. Сравнительное литературоведение: Восток и запад. – Л., 1979; Жирмунский В.М. Байрон и Пушкин. 2-е изд. – Л., 1978; Жирмунский В.М. Гёте в русской литературе. 2-е изд. – Л., 1981.

75

76

77

78

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →