Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

К 2025 году англоговорящих в Китае будет больше, чем во всем остальном мире.

Еще   [X]

 0 

В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. 1939-1945 (Варлимонт Вальтер)

Вальтер Варлимонт – генерал германской армии, один из ближайших и самых преданных офицеров Гитлера. Автор разработки и подготовки плана реорганизации вооруженных сил Германии в 1937 г. В соавторстве с Йодлем разработал операцию план «Барбаросса». Очевидец и непосредственный участник событий, происходящих в ставке Гитлера, советник и исполнитель воли фюрера, Варлимонт подробно описывает действия военной машины Третьего рейха и дает объективный анализ побед и поражений вермахта.

Год издания: 2005

Цена: 79.9 руб.



С книгой «В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. 1939-1945» также читают:

Предпросмотр книги «В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. 1939-1945»

В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала. 1939-1945

   Вальтер Варлимонт – генерал германской армии, один из ближайших и самых преданных офицеров Гитлера. Автор разработки и подготовки плана реорганизации вооруженных сил Германии в 1937 г. В соавторстве с Йодлем разработал операцию план «Барбаросса». Очевидец и непосредственный участник событий, происходящих в ставке Гитлера, советник и исполнитель воли фюрера, Варлимонт подробно описывает действия военной машины Третьего рейха и дает объективный анализ побед и поражений вермахта.


Вальтер Варлимонт В ставке Гитлера. Воспоминания немецкого генерала

Предисловие

   Судьба ставки ОКБ[1] (или ставки фюрера) в период Второй мировой войны тесно связана с судьбой того человека, имя которого она носила. Временами на нее смотрели как на источник блестящих планов военных кампаний и кладезь военного руководства высочайшей квалификации; для многих она оставалась, даже долгое время после того, как война обернулась против самой Германии, святая святых безопасности, которой можно безоговорочно доверять; в конце войны каждый, независимо от того, был он в составе вермахта или нет, осыпал ее проклятиями за поражение своей страны. Даже сегодня, когда улеглось столько страстей, разгоревшихся в результате краха Германии, ни один человек, переживший то время, не скажет вам спасибо за пробуждение воспоминаний о ставке фюрера.
   В большой степени, конечно, такие настроения в германском общественном мнении были и остаются направленными лично против Гитлера в роли Верховного главнокомандующего вермахта. Но за компанию с Гитлером, хотя лишь в качестве подчиненного, любой офицер, занимавший высокую штабную должность в этой ставке, должен нести свою долю ответственности – не столь большую, ибо она была возложена на него другими людьми, – но по той причине, что вся его карьера стала сознательным выбором высокой степени ответственности. Правда, действующие уставы того времени утверждали обратное и определенно исключали так называемую общую ответственность высших штабных офицеров, которую Людендорф считал золотым правилом; правда и то, что только в редких случаях во время войны вставал в германской верховной ставке вопрос о том, что правильно и что ошибочно в ходе военных действий; наконец, военный трибунал союзников пришел в итоге к совершенно противоречащим друг другу решениям по этому вопросу. Тем не менее остается груз ответственности, над которым каждый отдельный человек вынужден по-прежнему ломать голову. Даже если сделать скидку на обычную человеческую ошибку и неудачу, все, кто служил в этой ставке, должны чувствовать, что зловещие богини древних бросают на них свою тень и обращают к ним свое заклятие: Орос, ослепившая успехом, Ибрис, грозившая своим жертвам утерей морали и умственного равновесия, и, наконец, Атае, заставлявшая тех, на кого пало заклятие, верить, что они способны достичь невозможного.
   Взявшись, несмотря на все это, написать книгу, я полон решимости, даже вынужден делать это, следуя требованиям беспристрастного исторического анализа. Кроме того, я надеюсь таким образом выполнить личный долг по отношению к тем, кто когда-то служил вместе со мной. Потому что созданное до сих пор представление о характере и функционировании германской верховной ставки было односторонним, что, пожалуй, неудивительно, поскольку очень многие старшие офицеры, которые могли бы пролить свет на эти события, погибли.
   Вряд ли стоит добавлять, что желание написать книгу именно под таким углом зрения никак не повлияло на мою непреклонную решимость дойти до истины. Единственное, что все время мною руководило, – это старание пролить больше света на произошедшие события и добиться лучшего их понимания. Слабости и неудачи не даются здесь в качестве доказательств обвинения, так же как достижения и успехи – как доказательства защиты. Тем не менее эта книга покажет отчетливее, чем другие послевоенные описания, что при общении с таким человеком, как Гитлер, возможности для собственного решения и независимого поступка были ограниченными и напрямую зависели от близости отношений с ним конкретного офицера. В значительной мере это относится к Кейтелю и Йодлю – двум генералам, возглавлявшим ОКВ, и к их подчиненным, штабным офицерам, одним из которых был и я. Многие рассказывали, что почти никто из главнокомандующих войсками на главных театрах военных действий, приглашенных в ставку для представления или доклада, не мог устоять против непреодолимого влияния присутствия Гитлера. В этом смысле «аргумент защиты» старших офицеров ОКВ есть не более чем одна сторона правды. Каковы выводы – этот вопрос следует оставить на суд истории.
   Естественно, во многих случаях источником мне служил мой собственный опыт. Если кто-то из читателей сомневается в моей правдивости, то могу лишь сказать, что эти воспоминания, в большинстве своем, можно перепроверить у офицеров бывшего вермахта, некоторые из них и ныне занимают высокие военные посты. Кроме того, картину событий дополняют и подтверждают выдержки из приказов и других, лишь частично опубликованных документов, отрывки из мемуаров и различных послевоенных публикаций, признанных достоверными, и, наконец, краткие протоколы совещаний в ставке Гитлера. Несколько лет я затратил на сбор и анализ этих материалов, прежде чем летом 1960 года приступил к написанию текста. Я ушел от какого бы то ни было спора относительно «мифов» или аутентичности многочисленных «фактических докладов», который возник вокруг германской верховной ставки. Я не стал также описывать события, не связанные с военной сферой или не касавшиеся ее напрямую.
   В соответствии с германской военной терминологией слово «ставка» использовано в этой книге для обозначения как функции оперативного командования на высшем уровне, так и самого местоположения Верховного командования.
   Эта книга посвящена всем, кто жил и работал со мной в ставке ОКВ.
   Вальтер Варлимонт

Часть первая
Предыстория

   Когда разразилась Вторая мировая война, в Германии не было утвержденного законом центра, способного осуществлять общее руководство военными действиями. 1 сентября 1939 года по воле одного-единственного человека, возглавившего германский рейх и грубо поправшего всю оппозицию и все теплившиеся до последней минуты надежды на мир, была развязана война. Вечером того же дня в зимнем саду старой рейхсканцелярии неожиданно собрали одетых в различную форму офицеров, а также ответственных гражданских чиновников, с тем чтобы они прослушали доклад о текущей обстановке. Как полковника штаба оперативного руководства[2] ОКВ, меня вызвали прочитать этот доклад. Сцена настолько напоминала декорации лагеря Валленштейна[3], что у меня даже перехватило дыхание. Я не слишком далеко продвинулся со своим выступлением. Гитлера интересовало в основном, на сколько километров углубилась армия за границы Польши, и эту информацию тут же выдали хорошо поставленными голосами его славные трудолюбивые помощники. Геринг считал, что благодаря донесениям «своих» ВВС он информирован гораздо лучше, чем кто бы то ни было; во всяком случае, он был выше всякой штабной работы и презрительно относился к директиве № 1 по ведению войны, только что выпущенной ОКВ. Хотя под ней и стояла подпись Гитлера, Геринг отреагировал на этот документ памятной репликой: «И что я должен делать с этой макулатурой? Все это мне давно известно». Визитеры и дежурные офицеры входили и уходили. Я незаметно ускользнул и был чрезвычайно разочарован контрастом между серьезностью момента и таким поведением собравшихся.
   Я был старшим офицером оперативного штаба Кейтеля с осени 1938 года. На следующий день он вызвал меня и сказал, что Гитлер предложил наблюдать за кампанией на границе с Польшей из своего поезда, так называемого специального состава фюрера. Однако в нем оказалось лишь одно свободное место для старшего офицера ОКВ, поэтому встал вопрос, кому это место предоставить – мне или генерал-майору Йодлю, который вернулся в качестве начальника штаба оперативного руководства ОКВ[4]. Не колеблясь ни секунды, я посоветовал ехать Йодлю; к тому времени меня весьма угнетали некоторые новые свидетельства о гитлеровских методах ведения военных действий, да и в любом случае у Йодля было преимущественное право занять это место. Поэтому 3 сентября спецпоезд фюрера отправился в туманном восточном направлении к неопределенному пункту назначения. Заполнен он был в основном так называемым личным окружением, в котором военных лиц было гораздо меньше, чем гражданских. В ходе Польской кампании этот состав присвоил себе название «ставка фюрера». Фактически такое название было абсолютно неправильным, так как у находившихся в нем великих «умников» не имелось даже элементарных средств, чтобы командовать войсками. Настоящий оперативный штаб оставался в Берлине.
   Возникает вопрос: как могла возникнуть такая неорганизованность и по каким причинам? Чтобы ответить на него, я должен кратко рассказать о тех проблемах, связанных в течение некоторого времени с так называемым высшим командованием вермахта, проблемах, которым суждено было впоследствии оказывать все большее, а на самом деле решающее влияние на характер и действия германского Верховного главнокомандования до самого конца войны.

   Схема 1
   СТРУКТУРА ВЫСШЕГО КОМАНДОВАНИЯ ВЕРМАХТА
   На момент начала войны – по видам вооруженных сил[5]

Глава 1
Высший аппарат вермахта

Главнокомандующий и его штаб

   Когда в 1933 году генерал (позднее фельдмаршал) Бломберг был назначен военным министром, он номинально был и главнокомандующим вермахта. Хотя при Веймарской республике все военные министры обладали аналогичными прерогативами и властью, Бломберг отличался от них тем, что поставил перед собой задачу идти по пути централизации управления и поэтому решил, что главное – создать сильное главнокомандование. Когда в марте 1935 года было объявлено, что Германия «вновь обрела свободу действий» в вопросах обороны, Бломберг стал военным министром и главнокомандующим вермахта и был уверен, что новая структура командования должна отражать его истинный смысл и полномочия. В его руках была власть над армией, флотом и воздушными силами, и он поставил перед собой задачу создать структуру объединенного командования всеми видами вооруженных сил вермахта по образцу централизованной системы власти в самом рейхе. Он считал, что сам должен нести ответственность за координацию руководства не только военными операциями, но и другими средствами тотальной войны[6], такими, как военная пропаганда и экономическая война и даже гражданская оборона во всех гражданских учреждениях[7].
   Такая жесткая схема организации военного командования, построенная до самой его верхушки с безупречной логикой, привела к тому, что Германия того времени ввела систему, которую не пыталась выстроить ни одна из великих военных держав, и, следует сразу же добавить, ни одна из них не последовала германскому примеру. Еще более показательным является тот факт, что никто, даже в самих военных кругах, не рассматривал новую структуру командования как допустимое или даже необходимое зло. Генерал Бек считал образцом эффективности французское главнокомандование 1940 года. Для решения проблемы объединенного руководства англосаксонские державы решили поднять на один уровень главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами под председательством того, кто был первым среди равных.
   С 1918 года и до сих пор президент рейха номинально возглавлял вооруженные силы, как и в большинстве других демократических стран. Однако, как правило, он осуществлял эти прерогативы только в ограниченной сфере, главным образом в том, что касалось кадров и протокола. Новый главнокомандующий вермахта с его всеохватывающей властью вынужден был поэтому первым добиваться для себя подобающего места между главой государства с одной стороны, и главнокомандующими тремя видами войск – с другой. По сути дела, это могло означать только то, что главнокомандующим сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, которые до сих пор обладали независимой властью в своих областях, в частности в ведении боевых действий, пришлось отдать существенную часть своих полномочий Верховному главнокомандующему, вклинившемуся теперь между ними и главой государства. Другим следствием стало то, что главнокомандующие отдельными видами вооруженных сил поняли, что их понизили на целый уровень в военной иерархии, и еще до того, как появилась возможность всесторонне проверить целесообразность такого разделения власти, а следовательно, и ответственности.
   Изменившаяся ситуация стала абсолютна ясна всем видам вооруженных сил, когда с 1934 года главнокомандующий вермахта начал, хотя в какой-то степени и в порядке эксперимента, увеличивать количество высших должностей в своем министерстве, которое до сих пор носило название «канцелярия министра»[8] и в качестве таковой занималось в основном лишь административными вопросами. Однако теперь она начала расширяться, создавая в себе зародыш штаба единого оперативного управления вермахтом. Цель была понятна: в отличие от оперативных штабов отдельных видов вооруженных сил, этот межведомственный штаб должен был выполнять высшие координационные функции. Но в свете ситуации, которая сложилась в то время в Германии, едва ли можно было считать такую структуру приемлемой для любого из трех видов вооруженных сил, прежде всего для Генерального штаба сухопутных сил, так как последние являлись самым большим и самым важным из всех видов; не устраивало это и Генеральный штаб военно-морских сил, поскольку он привык к независимости в оперативных вопросах морского флота; и, наконец, недоволен был только что созданный Генеральный штаб военно-воздушных сил с его растущими амбициями. Даже в те времена, когда император, или кайзер, имел всю полноту командования, не было высшего штаба оперативного руководства, которому подчинялись армия и флот. В те времена большой Генеральный штаб армии, позднее, во время Первой мировой войны, называвшийся Верховным главнокомандованием армии, фактически принимал основные решения по всем военным вопросам.

Единство вермахта – внутреннее и внешнее

   Именно поэтому ОКХ[9] и Генеральный штаб сухопутных сил оказали самое яростное и упорное сопротивление Бломбергу и его «оперативному штабу обороны». Главнокомандующий сухопутными силами генерал-полковник Фрейер фон Фрич был убежден, что поскольку Германия сухопутная держава, то сухопутная армия должна оставаться главной силой вермахта и в будущем, несмотря на все новые теории войны в воздухе. Посему он требовал, чтобы во время войны армия имела решающий голос в вопросах оперативного управления, касающихся вермахта в целом. «Главнокомандующий сухопутными силами должен быть во главе боевых действий, – говорилось в одной из памятных записок, которыми обменивались Генеральный штаб армии и ОКВ в середине тридцатых годов, – поэтому он должен быть главным советником главы государства по всем вопросам, касающимся ведения войны, включая операции на море и в воздухе, и единственным – по вопросам боевых действий на суше». Фрич считал такую позицию более чем справедливой, так как все важные посты в новом высшем координационном штабе обороны занимали армейские генералы и офицеры штаба, которые, естественно, отдавали приоритет армейским делам. Эти частные заботы не затрагивали два других вида вооруженных сил; но их главнокомандующие и генеральные штабы имели иные основания для защиты своей независимости от ОКВ; гросс-адмирал Редер, главнокомандующий ВМС, основывал свою аргументацию на географическом факторе: континентальное положение рейха предполагает, что единое Верховное командование мало что даст флоту; Геринг, бывший одновременно министром авиации и главнокомандующим люфтваффе, опирался на свое высокое положение как в государстве, так и в партии, а также на близкие личные отношения с Гитлером. В мемуарах Бломберга, написанных в 1933 году, говорится, что «Герингу явно трудно было согласиться с тем, что он стоит не выше всех в вермахте, а на втором уровне вместе с двумя другими равными ему высокими чинами».
   При таких обстоятельствах яростное сопротивление Бломбергу и даже еще большее сопротивление его штабу оперативного руководства было неизбежным. В ходе обычных деловых отношений постоянно множились расхождения во взглядах высших чинов вермахта. И кроме того, военные учения ОКВ, учебные занятия и тактические упражнения, а также единственные маневры вермахта, проведенные в 1937 году, – все, что предназначалось для проверки и подготовки новой структуры командования, рождало критику снизу, доходившую почти до прямого бунта, что совсем уж недопустимо в армии.
   Несмотря на это, главнокомандующий вермахта продолжал следовать своей и самим собой утвержденной линии, с виду абсолютно невозмутимо. С 1935 года его слепо, просто неистово поддерживал начальник его оперативного штаба[10]полковник Йодль, который с головой окунулся в свою работу и даже отказался от должности начальника Генерального штаба люфтваффе[11]. В перспективе стояла задача создать «министерство вермахта» и всеохватывающий Генеральный штаб, который включал бы в себя люфтваффе, все еще являвшееся в то время частью геринговского министерства авиации. Кроме того, уже в 1937 году встал вопрос о подчинении военных округов непосредственно ОКВ. Было предложено, чтобы представители ОКВ заменили армейских командующих округами и отвечали за все, что касается вермахта в целом, включая местные военные власти, внутреннюю безопасность, разведку, административные дела и снабжение. Йодль отмечает в своем дневнике (27 января), что, когда этот вопрос впервые был поставлен на обсуждение, главнокомандующий сухопутными силами подал в отставку, а 15 июля Гитлер отверг это предложение.
   Сложившиеся по причине этих разногласий натянутые официальные отношения повлияли даже на взаимоотношения личного характера. Другим результатом стало беспрецедентное расхождение во взглядах среди старших офицеров армии. Они увлекали за собой своих непосредственных подчиненных, что практически привело к расколу по политическим взглядам всего офицерского состава: с одной стороны – неожиданно выдвинувшиеся революционно настроенные нацисты, а с другой – армейские приверженцы традиции. Последнее стало существенным фактором в развитии событий в самой верховной ставке.
   Несмотря на все это, следует признать, что военное чутье Бломберга помогло, когда все уже было сказано и сделано, спасти высшую структуру вермахта от подступавшего хаоса, до которого оставался один шаг. Еще важнее то, что он смог использовать свою координирующую роль и свою военную власть, чтобы оказать решающее и в большинстве случаев сдерживающее влияние на военную политику или, во всяком случае, на военное планирование Гитлера. Ряд важных событий, отражающих взгляды Бломберга в то время, подтверждает это предположение. Например, когда 5 ноября 1937 года Гитлер открыл ограниченному кругу лиц свои воинственные намерения, основанные на теории Лебеншраума, главнокомандующие вермахта и сухопутными силами проявили полную солидарность, высказав свои возражения. В докладе Бломберга от 13 декабря 1937 года по поводу военных приготовлений против Чехословакии, которых требовал Гитлер, был сделан особый упор на неадекватность военного потенциала вермахта, особенно с точки зрения снабжения боеприпасами[12]; настоящей причиной подчеркивания им этого фактора, несомненно, было несогласие с подобным опасным политическим курсом. Кроме того, не всем известно, что годом раньше он так решительно сопротивлялся дополнительному вовлечению германских сухопутных сил в Гражданскую войну в Испании, что едва не потребовалось вмешательство главнокомандующего армией[13]. Не менее важно вспомнить, что в разгар войны Гитлер имел обыкновение давать выход своей периодически возникающей неприязни к генералам, Генеральному штабу и его подготовке, а также высказывать свои взгляды на армию в целом такими словами: «Все это идет с того времени, когда широкие плечи Бломберга разъединяли меня с вермахтом»[14].

Захват Гитлером военной власти

   4 февраля 1938 года Гитлеру представилась возможность, к несчастью слишком удобная, преодолеть это препятствие, и он де-факто взял на себя командование вермахтом в качестве Верховного главнокомандующего. Обстоятельства этого хорошо известны, и нет нужды повторять их здесь. С того момента уже не существовало промежуточного звена между ним и главнокомандующими армией, флотом и военно-воздушными силами, если не считать штаба Бломберга, который Гитлер оставил нетронутым с Кейтелем на посту главнокомандующего ОКВ.
   Соответствующий приказ Гитлер набросал с обычной для него страстью к вычурным выражениям. Впервые он появился в основополагающем указе, датированном 4 февраля 1938 года, относительно всего командования вермахта. Именно этот приказ, наряду с тем, что формулировка, данная ОКВ и вермахтом, получилась неясной и двусмысленной, привел к убежденности, кое-кем поддержанной, что ОКВ является самостоятельной ветвью военной власти под командованием Кейтеля. Это не так. На самом деле Кейтель выполнял функции начальника штаба ОКВ для Верховного главнокомандующего вермахта Гитлера, который обладал всей полнотой власти. Поэтому надо иметь в виду, что, где бы ни говорилось об ОКВ как верховной ставке с командными полномочиями, под этим следовало понимать Гитлера. Точно таким же образом ОКХ, в полном смысле этого названия, подразумевало главнокомандующего сухопутными силами и только осуществляло командование сухопутной армией от его имени.
   Принятие Гитлером командования привело к потоку письменных и устных протестов из армии и флота и возобновило конфликт по поводу верховного координационного штаба обороны и особенно его самого важного подразделения – оперативного штаба. В тот момент Геринг был на стороне Кейтеля, но дальнейший опыт показывает, что это не было с его стороны случайной привязанностью к ОКВ. Решающим для него, помимо того, что он никогда не колебался в своем отношении к Гитлеру как ученика к учителю, почти наверняка было его личное стремление заполучить командование всем вермахтом. Хотя Геринг с самого начала вычислил, что в немедленном замещении Бломберга ему откажут[15], он, вероятно, рассчитывал, что Гитлер выдвинет его в Верховное командование самое малое на должность постоянного заместителя. Несомненно, что именно такого рода причины, а не его должность главнокомандующего люфтваффе заставили его поддержать сильное противодействие главнокомандующего ОКВ и главнокомандующего военно-морскими силами притязаниям нового главнокомандующего сухопутными силами генерал-полковника фон Браухича, который незамедлительно последовал примеру своего предшественника. Теперь, когда Гитлер взял Верховное командование вермахта в свои руки, сухопутная армия требовала гарантии в том, что его главным советником по всем военным вопросам будет не какой-то более или менее удачно сформированный Генеральный штаб ОКВ, а главнокомандующий сухопутными силами со своим начальником Генерального штаба. Начальника штаба оперативного руководства ОКВ предлагалось включить в Генеральный штаб сухопутных сил[16].
   Удивительно, что доводы, которые генерал Бек, начальник Генерального штаба сухопутных сил, выдвинул Кейтелю в феврале 1938 года в обоснование новых требований армии, слово в слово повторяли взгляды, высказанные Гитлером на одном из его первых совещаний с главкомом ОКВ. Записи Йодля фиксируют их спор по поводу того, что «в Германии сухопутная армия является решающим фактором». Хотя Бек опять-таки сделал из этого вывод, что «поэтому она должна быть руководящим элементом во время военных действий», Гитлер был достаточно проницательным, чтобы не заходить слишком далеко и сказать, что «другие виды вооруженных сил играют лишь вспомогательную и дополняющую роль»[17]. Его аргументация столь же логична, сколь и аргументация Бека, но как политик он не хотел допустить, чтобы его будущее руководство вермахтом было очень тесно связано с ОКХ или Генеральным штабом сухопутных сил, точку зрения которых он слишком хорошо знал. Притязания Бека имели целью кое-что большее, чем просто разумно организовать высшее командование вермахтом. Он старался заполучить все руководство вермахтом в руки армии не для того, чтобы вести войну, а чтобы избежать ее. Это проявилось со всей очевидностью, несмотря на дальнейшие события, когда он написал: «Политику обусловливает положение армии. Армия есть самый могущественный и убедительный инструмент политики, и положение армии определяет те пределы, которыми должны ограничиваться цели политики». Именно эти, не преданные огласке, но очевидные расхождения во взглядах, не признанные тогда и во многом не признанные сегодня, показали, что после февраля 1938 года сухопутная армия была все-таки так же далека, как и прежде, от получения желанного решения, если не еще дальше. Весной 1938 года Гитлер окончательно и гласно утвердил существующую структуру, положив тем самым конец войне титанов, вышедшей за пределы организационной сферы, и начал осуществлять назначения на высшие посты сухопутной армии[18]. Это решение закрепило победу Кейтеля и Йодля, которые в течение многих лет служили в штабе Бломберга и являлись главными сторонниками основанной им системы. Очень скоро выяснилось, что эта система оказалась фатальной ошибкой. Кейтель и Йодль видели в ней не более чем инструмент для осуществления непосредственной связи между высшим штабом вермахта и всеохватывающей властью диктатора. Поэтому они мечтали положить конец всем трудностям с объединенным командованием вермахта. Чего они явно не смогли понять, так это того, что с принятием Гитлером Верховного командования вермахта ОКВ потеряло тот чисто военный характер, который оно сохраняло до тех пор. Другими словами, Верховное главнокомандование вермахта, бывшее при Бломберге «военной ветвью власти, способной защищать свои профессиональные интересы от политических лидеров и способной действовать, отвечая перед правительством», стало с этого момента «действующим штабом» или, проще сказать, «военным бюро» Гитлера-политика. Не прошло и двух недель, как новый Верховный главнокомандующий начал злоупотреблять использованием вооруженных сил для своих дальнейших целей в игре с позиции силы, и на этот раз – не встречая оппозиции в высших кругах.
   Генерал Кейтель, по сути, не обладал ни способностями, ни характером, чтобы быть начальником Генерального штаба у такого человека, как Гитлер, и он сразу же, не сопротивляясь, позволил понизить себя до положения начальника канцелярии. Он не понимал, что никогда и не было намерения делать из него нечто другое. Здесь уместно привести некоторые высказывания Бломберга весной 1945 года, когда он находился под арестом в Нюрнберге. Когда я выразил удивление по поводу того, что Кейтеля назначили главой ОКВ, Бломберг ответил, что в конце января 1938 года он не мог да и не хотел предлагать Гитлеру фамилию какого-либо офицера, который, по его мнению, подошел бы на должность главнокомандующего ОКВ при фюрере. На вопрос Гитлера: «Как зовут того генерала, который до сих пор служит в вашем управлении?» – Бломберг ответил: «О, это Кейтель; он не подходит; просто-напросто человек, который руководит моей канцелярией». Поняв это буквально, Гитлер тут же сказал: «Именно такого человека я и ищу».
   Долгое время Кейтель верил высокопарным фразам, которые произнес Гитлер, вводя его в должность главнокомандующего ОКВ[19]: «Вы мое доверенное лицо и единственный советник по всем вопросам, касающимся вермахта». Он был искренне убежден, что его назначение требует слепо солидаризироваться с пожеланиями и указаниями Верховного главнокомандующего, даже если сам с ними не соглашался, и точно доносить его пожелания до всех, кого они касались. На основании тех слов Гитлера убежденность Кейтеля в этом все больше становилась для него жизненным правилом. Он сознательно трудился в этом направлении, и явно ни в каком другом; он был неутомимым тружеником, но не имел собственных твердых убеждений и поэтому всегда был склонен к компромиссу; на его посту такие черты характера оказались фатальными.
   Йодль тоже, хотя и по другим причинам и с другими намерениями, привнес в свою работу решимость подавлять любую критику «гениальности фюрера», которую он или другие, возможно, понимали. Наиболее яркой иллюстрацией этому является запись в его дневнике 10 августа 1938 года: «Меня вызвали в Бергхоф вместе со старшими офицерами сухопутных сил. После обеда фюрер говорил почти три часа, разъясняя свой подход к политическим вопросам. Затем некоторые генералы пытались указать фюреру, что мы совсем не готовы. Что было, мягко выражаясь, неудачным. Есть ряд объяснений их трусливой позиции, к сожалению широко распространенной в Генеральном штабе сухопутных войск. Во-первых, Генеральный штаб мучается воспоминаниями о прошлом и, вместо того чтобы делать то, что ему велят, и заниматься военной работой, считает, что несет ответственность за политические решения. Он продолжает свою работу с прежним рвением, но без души, поскольку в конечном счете не верит в гениальность фюрера. Ему очень подходит сравнение с Карлом XII. Неизбежно результатом такого нытья станет не только громадный политический ущерб, – ибо весь мир знает о разногласиях между генералами и фюрером, – но и угроза боевому духу войск. Однако придет время, и фюрер, несомненно, найдет неожиданные способы поднять моральный дух как армии, так и народа».
   Безграничная вера Кейтеля и Йодля в Гитлера и их ощущение, что единое командование вермахтом отныне обеспечено, привело двух этих людей к тому, что они сыграли решающую роль в углублении разногласий между Верховным главнокомандованием и Генеральным штабом сухопутных войск, хотя оба являлись армейскими офицерами. Поэтому элементарному единству вермахта вредили разногласия по поводу того, что при любых обстоятельствах являлось весьма сомнительной формой организации; и эта ситуация усугублялась тем фактом, что несколько старших офицеров ОКВ сочли своим долгом никому не уступать в своем энтузиазме улучшить отношения с «партией».
   Однако в результате замешательства, в которое привела вермахт европейская политика Гитлера с весны 1938 года, не возникло ни одной новой идеи и не было сделано ни одного шага на пути создания системы объединенного военного командования. По натуре своей Гитлер действовал беспорядочно и питал отвращение ко всему, что наделено законным статусом. Поэтому, хотя он и называл ОКВ своей личной ставкой, вытекающую из такого статуса организационную суть ОКВ во внимание не принимал. Он фактически повторил 18 февраля свое обещание Кейтелю, что «никогда не примет решение, касающееся вермахта, не выслушав сначала мнение своего начальника штаба»[20]. Тем не менее всего лишь несколько недель спустя, когда начались приготовления к австрийскому аншлюсу, он устроил полнейшую неразбериху, вместо того чтобы дать время и возможность для нормального военного планирования, хотя такое планирование предназначалось исключительно для содействия его же собственным военным авантюрам.
   Первый шаг был сделан в ночь с 9 на 10 марта, когда пришли новости об указе Шушнига о плебисците. Верховный главнокомандующий срочно вызвал Геринга, Рейхенау (из Каира) и еще двух генералов, которых он знал лично, с целью обсудить с ними, какие военные меры надо принять, чтобы пригрозить Австрии и оказать на нее давление. Кейтель был, видимо, лишь проинформирован личными сотрудниками Гитлера о том, что произошло, утром 10 марта, и Йодль пишет: «…отправившись в рейхсканцелярию в 10 утра, я поспешил за ним, чтобы вручить ему старый план» (разработанный штабом). Позднее вызвали начальника штаба сухопутных сил, и тот доложил Гитлеру, что армия никоим образом не готова к выполнению такой задачи. Тем не менее в течение пяти часов пришлось подготовить импровизированные приказы, с тем чтобы выделенные части могли начать движение. Вот так появилась директива ОКВ от 11 марта, в которой среди прочего было объявлено, что Гитлер берет командование этой операцией на себя. Военно-морской флот, действуя на свою ответственность и без какого-либо участия ОКВ, предпринял меры предосторожности против возможных более широких последствий и приказал «всем кораблям спешно направиться в порты приписки». Собственное описание Кейтелем той роли, которую он сыграл, символично:
   «Следующая ночь (с 10 на 11 марта) была для меня адом. Один за другим телефонные звонки из Генерального штаба сухопутных войск, от Браухича и, наконец, около 4 часов утра от тогдашнего начальника оперативного штаба ОКВ генерала Вибаха, и все умоляли меня уговорить фюрера отказаться от переброски войск в Австрию. У меня не было ни малейшего намерения даже ставить этот вопрос перед Гитлером. Я пообещал сделать то, что они просили, и вскоре после этого, не сделав ничего, перезвонил им и сообщил, что Гитлер отказался. Фюрер так ничего об этом и не узнал, а если бы узнал, то его мнение об армейских штабистах разлетелось бы в пух и прах, а мне хотелось уберечь обе стороны от подобного опыта»[21].
   В том же году ряд событий, связанных с «Зеленым планом» (подготовка внезапного нападения на Чехословакию под прикрытием кризиса в Судетах), привел к более серьезным сдвигам в отношениях между Верховным главнокомандующим и его ставкой с одной стороны и ОКХ – с другой. В это время я командовал полком в Дюссельдорфе, и первое мое впечатление о сложившейся ситуации я получил в конце осени 1938 года, когда меня вызвали в Берлин на координационное совещание по поводу штабных исследований, связанных с «Зеленым планом». Совещание должен был проводить генерал Бек, начальник штаба сухопутных войск. Ни одного члена ОКВ, ни Кейтеля, ни Йодля, ни офицеров их штабов среди большого количества присутствовавших не было. Когда я выразил некоторое удивление по этому поводу, полковник Госсбах, начальник отдела кадров Генерального штаба, дал столь же удививший ответ: «То, что мы здесь обсуждаем, касается только сухопутных войск, а ОКВ здесь ни при чем». Последовавшее за этим совещание с Беком обернулось более чем нападками на планы и приказы, составленные Гитлером и штабом ОКВ. Генерал-полковник Браухич, главнокомандующий сухопутными силами, высказал лишь вялую поддержку взглядам Бека. Не секрет, однако, что Бек пытался противодействовать намерениям Гитлера другими способами, и это в конце концов привело к его увольнению летом 1938 года.
   Некоторые другие события являются типичными примерами разногласий, которые сохранились и при Гальдере, преемнике Бека на посту начальника Генерального штаба сухопутных сил. В ночь с 9 на 10 сентября 1938 года на партийном съезде в Нюрнберге имел место спор, который продолжался до четырех утра; под натиском упорного противостояния со стороны армейских начальников Гитлер потребовал изменения тщательно разработанных планов наступления и последующих операций. Кейтель оставался лишь наблюдателем, но по возвращении в Берлин он пожаловался Йодлю, что «главнокомандующий сухопутными силами фон Браухич, в назначении которого он сыграл столь большую роль, сильно его разочаровал тем, что был не в состоянии остановить спор, который привел в замешательство главнокомандующего сухопутными силами и генерала Гальдера». Начальник штаба ОКВ использовал возможность «в свете своего неудачного опыта в Нюрнберге, чтобы обратиться с самой резкой речью к офицерам штаба ОКВ, подчеркнув, что не потерпит ни от одного офицера ОКВ критических высказываний, сомнений или жалоб». Полковник Йодль полностью поддержал Кейтеля и выразил надежду, что в результате «великого дня расплаты с Чехословакией», объявленного Гитлером в речи 12 сентября, «многие в стране и в офицерском корпусе покраснеют от стыда за свою трусость и чистоплюйство». Запись в его дневнике заканчивается следующими многозначительными сентенциями:
   «Кроме того, фюрер знает, что главнокомандующий сухопутными силами просил своих командиров поддержать его в попытке заставить фюрера здраво подойти к авантюре, в которую он, кажется, решил броситься. Сам главнокомандующий, по его словам, к сожалению, не может повлиять на фюрера. Атмосфера в Нюрнберге была в результате ледяной. Трагично то, что фюрера поддерживала вся нация, за исключением лишь армейских генералов.
   На мой взгляд, только боевыми действиями они смогут теперь искупить свою вину за отсутствие характера и дисциплины. Та же проблема, что и в 1914 году. В армии есть только один недисциплинированный элемент – ее генералы, и в конечном счете все это идет от их высокомерия. У них нет ни уверенности, ни дисциплины, потому что они не могут признать гениальности фюрера. В какой-то степени это, несомненно, из-за того, что они до сих пор смотрят на него как на капрала времен Первой мировой войны, а не как на величайшего государственного деятеля со времен Бисмарка»[22].
   Этих эпизодов на первоначальном этапе вполне достаточно, чтобы показать опасности, которые непременно должны были возникнуть из сочетания фатальной политики Гитлера с его претензиями на военное руководство. Диктатор оказался достаточно сообразительным, чтобы подавить в зародыше усилия нового главнокомандующего сухопутными силами превзойти своего предшественника в понимании функций армии и «высочайшей ответственности перед нацией в целом»[23], которую она на себе несет. Более того, те, кто стоял во главе действующей ставки фюрера – ОКВ, открыто выражали свое неудовольствие по поводу того, что Браухич, поддерживаемый Гальдером, будет стараться доносить до них свою точку зрения даже по вопросам чисто военной политики. Они еще раз ясно показали, что в их понимании их наиважнейший долг заключается в том, чтобы выполнять пожелания Гитлера и, если требовалось, расчищать ему путь в военную сферу. Это была явно не та цель, которую ставил перед собой Бломберг. Формирование ставки, которое он начал, было поспешно свернуто, и штаб оперативного руководства по-прежнему ограничивался примерно шестью – восемью офицерами; сфера его деятельности была очерчена туманно, и он находился в свободном плавании между интуитивными военными инициативами диктатора и их военными последствиями, абсолютно никак не влияя на первые, а на вторые – в зависимости от степени признания, пожалованного ему высшим командованием трех видов вооруженных сил. В такой ситуации едва ли можно было удивляться, что ОКВ оказалось гораздо труднее, чем прежде, найти свое место в традиционно закоснелой структуре вермахта и что оно не обладало никакими полномочиями, кроме тех, которые изредка даровал ему на время Гитлер[24].
   В разгар Судетского кризиса меня назначили на место Йодля в штаб оперативного руководства ОКВ; мой собственный опыт, полученный в период передачи дел, еще точнее отразит положение ОКВ на тот момент. Йодль начал с краткого обзора обстановки, давая новичку понять, что целью военных приготовлений тогда в поезде было не просто включение Судетской области в состав рейха, а полное упразднение Чехословакии как независимого государства. Затем он перешел к трениям внутри вермахта. Генерал Бек, начальник Генерального штаба сухопутных сил, был уволен, сказал он, потому что оказывал противодействие планам Гитлера, и его преемником назначили Гальдера; но в тот момент это не было предано гласности, и даже широкие круги вермахта оставались в неведении. Несмотря на персональные изменения, внутри Генерального штаба сухопутных сил сохранилось сильное противодействие намерениям и планам Гитлера. Поэтому тем более важной обязанностью каждого офицера ОКВ было четко определить свою позицию и в соответствии с ней выстраивать свои личные отношения с Генеральным штабом сухопутных войск.
   Меня крайне смутили обе части рассуждений Йодля, и не было никакого желания углубляться в них дальше. Вместо этого я попытался получить хоть какое-то представление о тех глобальных задачах самого главного штаба вермахта, в которые, как я предполагал, мне придется полностью окунуться в той исключительно напряженной обстановке. Я представлял себе, что перспективы Англии и Франции – как потенциальных противников и Италии, и Японии – как союзников должны были быть темой обширных стратегических исследований. Однако Йодль ничего не ответил, а просто отослал меня к карте, на которую были нанесены все детали наступления на Чехословакию; он указал также, что есть намерение, в качестве предупредительной меры, занять линию Зигфрида. В целом все это не могло не произвести странного впечатления, что главная, если не единственная, обязанность штаба оперативного руководства ОКВ состоит в том, чтобы курировать те планы армейских операций против Чехословакии, которые разработал Генеральный штаб сухопутных войск и взял на себя командование ими. Любой же вопрос объединенного командования вермахта в целом, в стратегическом смысле, полностью уходил в тень, но, возможно, это было неизбежным, так как не существовало механизма для выполнения подобной задачи.

Новые устремления и новая структура

   Девяти месяцев, с ноября 1938-го по август 1939 года, в течение которых я, сменив Йодля, был начальником отдела национальной обороны (отдела «Л») и начальником штаба оперативного руководства ОКВ, оказалось недостаточно для какого-либо существенного изменения ситуации. Разумеется, мне было ясно, в каком направлении нам следовало двигаться, поскольку я понимал, что ОКВ сможет преодолеть свою явную неэффективность лишь в том случае, если перестанет служить посредником между Гитлером и вермахтом и утвердит себя как часть, причем самую главную, самого вермахта. Поэтому поддержку надо было искать не у Гитлера, а в первую очередь в Генеральном штабе сухопутных сил. В качестве одного из шагов в этом направлении я убедил Кейтеля, что генерал-майор Йодль (получивший к тому времени новое звание) не должен возвращаться на свой прежний пост, как он (Кейтель) постановил, а что его следует заменить другим генералом, пользующимся доверием в армии[25]. Однако сделать дальнейшие шаги помешала череда событий, в результате которых, как уже говорилось, генерал Йодль вернулся на должность начальника штаба оперативного руководства ОКВ.
   Оккупация остальных чешских земель в марте 1939 года и захват Мемеля в конце того же месяца не послужили особым уроком в плане взаимодействия на высшем уровне вермахта. Наоборот, как только начался подготовительный период Польской кампании, полное отсутствие какой-либо внешней и внутренней дисциплины в его высших кругах стало ужасающе очевидным.
   В конце марта, не запросив ни в какой форме официального совета у вермахта, Гитлер вскользь намекнул главнокомандующему сухопутными войсками, что, для того чтобы заставить Польшу принять его требования, применит силу, если к концу лета не будет достигнуто соглашения по дипломатическим каналам. Главком ОКВ узнал об этом «выражении намерения» только несколько дней спустя; после этого он отдал приказ штабу оперативного руководства осовременить дополнением так называемую директиву по координации подготовки вермахта к войне; ее выпускали всегда в начале «мобилизационного года», и последнюю разослали осенью 1938 года. Согласно установленным для мирного времени штабным правилам, эта директива предназначалась лишь для того, чтобы утвердить общие направления, по которым должны были вестись подготовка операций, учеба и группировка войск; однако теперь, как и год назад в деле с Чехословакией, появился новый диссонирующий элемент. В ней уже не шла речь о той или иной проблеме, с которой, в зависимости от международной обстановки, мог столкнуться вермахт в течение текущего года. Теперь ставилась задача готовиться к военной агрессии, с самого начала увязываемой с определенными политическими условиями и, что самое важное, заранее спланированной.
   Ввиду далеко идущих последствий этого документа и моих собственных представлений о взаимоотношениях, которые должны существовать между ОКВ и Генеральным штабом сухопутных сил, я счел нужным пройтись по всему проекту ключевого раздела в подготовленном дополнении, проверив буквально каждое слово в нем, с заместителем начальника Генерального штаба сухопутных сил генералом Генрихом фон Штюльпнагелем; он получил на это согласие своего начальника штаба. Таким способом я надеялся застраховаться от того, чтобы на армию не были наложены никакие ограничения, и использовать любую возможность оставить главнокомандующему сухопутными силами полную свободу действий в целом и в частности. Военно-морские и военно-воздушные силы, через своих представителей в ОКВ, внимательно отслеживали те задачи, которые возлагались на них, и сами составляли проекты относящихся к ним параграфов. Затем был подготовлен итоговый проект, написанный в соответствии с действующими инструкциями в «фюрерском виде», то есть очень крупным шрифтом, чтобы Гитлер мог читать его без очков, и передан лично Кейтелем в рейхсканцелярию. Через несколько дней проект вернули в ОКВ с вступительным политическим параграфом, написанным от руки самим Гитлером. Штаб оперативного руководства ОКВ разослал его командованию сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, а также ряду ключевых ведомств, проставив дату 3 апреля[26].
   В последующие несколько месяцев повторилась ситуация, которую я наблюдал во время Судетского кризиса: оказалось, что при гитлеровском методе работы у высшего оперативного штаба всех видов вооруженных сил не было никакой иной функции, кроме как служить военной «канцелярией», выполняющей правительственные постановления. Снова полностью отсутствовало стратегическое руководство по вопросам, выходящим за пределы Польской кампании, и обороны западной границы Германии. Поэтому все, что смогло сделать ОКВ, так это собрать воедино уже подготовленные армией, ВМС и ВВС планы, в первую очередь, конечно, планы Генерального штаба сухопутных сил.
   Что касается главнокомандований трех видов вооруженных сил, то они достигали необходимого согласия в период подготовки через своих офицеров связи; они не видели необходимости участия штаба оперативного руководства ОКВ, и у них не было повода обращаться к третейскому судье. Фактически главнокомандующие и их штабы, свободные от мешавшего им вышестоящего посредника, которого представлял главнокомандующий вермахта, находили более разумным добиваться непосредственного контакта с Гитлером. Они поняли, что помощники, составлявшие часть личного штаба Гитлера, обеспечивают легкий способ перепрыгнуть или обойти ненавистное ОКВ всегда, когда этого хочется. Даже главнокомандующий ОКВ уходил, таким образом, все дальше и дальше в тень. Вместо «единственного советника по делам вермахта», его роль по отношению к отдельным видам вооруженных сил свелась к тому, что он стал посредником, если не мальчиком для битья, и на него сочли вполне уместным спихивать всю щекотливую работу, которой никто не желал заниматься. У меня в памяти много подобных примеров того времени, когда я служил в этом ведомстве, но я не знаю деталей, так как это были, главным образом, вопросы внутреннего характера, например отношения с Трудовым фронтом и СС. Однако хороший пример можно найти в дневнике Йодля в период Судетского кризиса в 1938 году:
   «28 сентября. День величайшего кризиса. Все больше сообщений о предупредительных мерах Англии и Франции, равносильных частичной мобилизации.
   Главнокомандующий сухопутными силами (фон Браухич) оказывал сильное давление на главкома ОКВ, указывая, что его обязанность – попытаться отговорить Гитлера от любых военных действий за пределами Судетской области».
   Кейтель уже обжег пальцы на делах такого рода, и было известно, какова его обычная реакция на подобные заявления. Вот еще один пример, гораздо ближе связанный с его непосредственными обязанностями.
   Гитлер включил бомбардировку Праги в план нападения на Чехословакию[27]. Офицер, обеспечивавший связь Министерства иностранных дел с ОКВ, выразил несогласие, заявив, что район Градчан следует пощадить, насколько это возможно. Ответ начальника штаба ОКВ был таков:
   «Генерал Кейтель уже ставил этот вопрос перед фюрером. Последний проконсультировался с маршалом Герингом и решил, что оставит за собой решение относительно этой атаки. Генералу Кейтелю ничего другого не остается, как твердо выполнять это решение. Если возникнут какие-либо вопросы о его изменении, министр [Риббентроп] сам должен обращаться к маршалу Герингу или фюреру».
   Силы, боровшиеся за власть на высшем уровне вермахта, не более чем за год с момента принятия Гитлером командования спокойно достигли того, в чем до того им отказывали, несмотря на многочисленные предложения, памятные записки и устные заявления; они более-менее исключили из командной цепочки вермахта штаб оперативного руководства ОКВ, и этот штаб оказался лишенным даже непосредственного доступа к Гитлеру, которому он теоретически подчинялся. Генеральный штаб сухопутных сил был так воодушевлен столь явным успехом, что, несмотря на все мои попытки пойти им навстречу, прервал существовавшее прежде тесное взаимодействие с отделом «Л». Это вызывало сожаление, поскольку, работая в тесной связи с армейским штабом, отдел способствовал бы выбору несомненно правильного решения и курса, которому до того штаб армии намеревался следовать.
   Единственным, кто выиграл от такого развития событий, оказался Гитлер; это отлично согласовывалось с его системой «разделения власти в командовании и рассредоточения прав», и отныне он мог натравливать всех друг на друга в своих интересах. Поэтому неэффективность штабов высшего уровня в вермахте, со всеми вытекающими отсюда роковыми последствиями, явилась результатом не только плохой организации ОКВ, но и в большой степени позиции трех видов вооруженных сил, которые смотрели на «рабочий штаб» Гитлера сверху вниз, вместо того чтобы делать с ним общее дело в борьбе против Гитлера.

Путь к войне

   Другой поразительный симптом, отразивший состояние и авторитет штаба оперативного руководства ОКВ, проявился 23 мая 1939 года по случаю «презентации» (если использовать терминологию Нюрнбергского военного трибунала), проведенной несколькими высокопоставленными армейскими офицерами в рейхсканцелярии, когда они представили Гитлеру планы наступления и военных операций против Польши. ОКВ не было проинформировано об этих планах заранее, и на совещании его представлял лишь начальник штаба, хотя там присутствовали и главнокомандующие двух других видов вооруженных сил. Кейтель даже никак не отреагировал на то, что Гитлер, полностью игнорируя присутствие начальника своего собственного оперативного штаба, потребовал, чтобы среди прочих мер по подготовке предстоящего наступления в Европе «была сформирована небольшая исследовательская группа в рамках ОКВ». Эта группа должна была включать представителей трех видов вооруженных сил, и ей предстояло заняться «бумажной подготовкой операций на самом высоком уровне (что, видимо, означало на высшем стратегическом уровне), а также теми вопросами в технической и организационной сфере, которые из этого вытекали»[28]. Эта задача, изложенная Гитлером в несколько невоенных терминах, означала именно то, что в любой более правильно организованной структуре должно было лечь на плечи штаба оперативного руководства ОКВ; на самом деле это была именно та задача, для выполнения которой штаб ОКВ первоначально и предназначался – как орган, несущий прямую ответственность за защиту рейха и своего народа, а не как штаб для подготовки «плана нападения». В любом случае после этого совещания никто больше не слышал ни о заявленных во всеуслышание главных стратегических направлениях, ни об этой «исследовательской группе».
   Совещание 23 мая явилось еще одним важным показателем полного отсутствия у Гитлера способа взаимодействия и логики в отношениях со старшими офицерами вермахта. Всего за день до этого, 22 мая, после длительных переговоров был заключен и подписан в Берлине на торжественной церемонии, в присутствии всех высших военных лиц, «Стальной пакт» с Италией. К этому договору существовал дополнительный секретный документ, который абсолютно ясно означал военный союз и, соответственно, накладывал далеко идущие обязательства на вермахт. Ни одно военное ведомство не принимало участия в подготовке или заключении этого пакта; более того, в тот единственный раз, когда германскому и итальянскому штабам под руководством Кейтеля и Париани позволили встретиться (в Инсбруке, в конце марта – начале апреля 1939 года), Гитлер специально запретил обсуждение стратегических вопросов; точно так же и 23 мая он ничего не сказал собравшимся о важных военных статьях этого договора. Из всего, что он обязан был сказать по этому вопросу, старший военный адъютант фюрера подполковник Шмундт зачитал только следующее: «Секретность (имелась в виду секретность планов относительно Польши) есть главная предпосылка успеха. Наши цели должны держаться в тайне от Италии и Японии. Прорыв через линию Мажино остается для Италии проблемой, и это следует проверить»[29].
   Хотя я был старшим офицером штаба оперативного руководства ОКВ, мне не удалось выяснить об этом совещании больше того, что счел нужным мне рассказать Кейтель. Фактически ничего, кроме дел, связанных непосредственно с Польской кампанией. Однако то, что я узнал, в увязке с одновременными событиями на политическом фронте не оставило у меня сомнений в том, что намерения Гитлера, ограничивавшиеся до того «военными прогулками», представляли теперь нечто гораздо более серьезное. Весной 1939 года нам в оперативном штабе, в котором давно служившего при Йодле начальника разведки, тогда еще подполковника, Зейцлера сменил подполковник Лоссберг, пришлась не по вкусу роль гитлеровского «рабочего штаба» для осуществления подобных целей. Мы полностью осознавали тревожащую слабость своего положения и с этого момента концентрировали свои силы на том, чтобы стараться противостоять, исходя из тех средств и возможностей, которые у нас были, гитлеровскому нападению на Польшу и следующему за ним безрассудному движению к новой мировой войне.
   Первый раз мы попытались сыграть на пристрастии Верховного главнокомандующего к многочисленным аргументам, независимо от того, имеют ли они прямое отношение к его военным планам; наша цель состояла в том, чтобы убедить его, хотя он и не верил во вмешательство западноевропейских держав, что их вооружение превосходит военный потенциал Германии. Об этом плане доложили главкому ОКВ и честно объяснили ему его истинную цель; план рухнул, потому что после беглого просмотра Кейтель отверг его на том основании, что Гитлер сразу же почувствует, что штаб имеет намерение влиять на его решения, и в результате перестанет ему доверять. Следующее предложение состояло в том, чтобы, как в предыдущие годы, возложить на ОКВ проведение больших военных учений вермахта летом 1939 года, чтобы эти учения более-менее исходили из создавшейся международной обстановки и чтобы Гитлер сам ими руководил. В разговоре с главкомом ОКВ было особо подчеркнуто, что это предложение успешнее пройдет, если указать Гитлеру на огромные возможности рекламного характера – как внутри страны, так и за рубежом, которые представятся ему как Верховному главнокомандующему вермахта. В ходе учений Гитлер оказался бы лицом к лицу с роковыми последствиями собственных авантюр, но Кейтель отверг и этот план. Он заявил, что просят невозможного – загружать фюрера и рейхсканцелярию проведением военных учений. Контраргумент, заключавшийся в том, что Гитлер в любом случае собирается командовать вермахтом во время войны, успеха не имел.
   В результате подобных попыток, а также с учетом особенностей характера Кейтеля очень скоро стало ясно, что такими способами оперативный штаб мало что может делать для того, чтобы эффективнее влиять на ход событий. Но от Гитлера и его окружения тем временем не исходило никаких новых военных угроз; с другой стороны, штабы трех видов вооруженных сил продолжали отказываться от сотрудничества с отделом «Л» в подготовительных мероприятиях. Таким образом, в последние недели перед началом величайшей в истории войны офицеры высшего штаба вермахта оказались в странном, вызывавшем тревогу вакууме. Единственным мало-мальски важным заданием для него было составление графика военных действий – на рубежах, использованных для «военных прогулок», – на случай, если конфликт с Польшей придется решать силой. График базировался на докладах из армии, ВМС и ВВС; в нем перечислялись самые важные подготовительные мероприятия и указывались самые последние даты, когда Гитлер должен принять окончательные решения об оглашении необходимых приказов. Кроме инструкций по маскировке от разведки противника, он устанавливал предельный срок, когда в крайнем случае решение перейти от марш-подхода к наступлению может быть отменено или отложено. Этот график был типичным примером «канцелярской» работы, которую приходилось выполнять штабу; он явно не имел отношения к решению относительно войны или мира[30].
   С середины августа, прочно обосновавшись к тому времени в Бергхофе, Гитлер начал подавать сигналы к усилению активности в военных делах; эти сигналы состояли почти исключительно из непрерывного потока настойчивых просьб и требований, касающихся планов выдвижения сухопутных сил. До тех пор пока главком ОКВ через адъютантов Гитлера знал, что вообще происходит, он ограничивался устными сообщениями начальнику штаба сухопутных сил о пожеланиях Гитлера. Целью такого способа общения было избежать чрезмерного противодействия со стороны армии или повода для новых трений, подобных тем, что возникли в прошлом году из-за личного вмешательства Гитлера и письменных директив ОКВ. Следует признать, что результатом этого стало значительное усовершенствование планов на выдвижение сухопутных сил.
   22 августа в большом зале приемов в Бергхофе Гитлер произнес многочасовую речь для всех старших офицеров вермахта, которые должны были занимать командные должности на суше, в море и в воздухе в случае военных операций против Польши. Он почти не оставил сомнений в том, что необходимо будет прибегнуть к силе. Однако истинной целью этого выступления было раз и навсегда убедить генералов и адмиралов в правильности его политики и особенно в том, что вмешательства западных держав не будет. Только накануне стало известно, что Сталин готов заключить с рейхом пакт о ненападении, и это, конечно, придавало немалый вес его прогнозу. После обеда командующие подробно изложили свои оперативные планы. Гитлер показал свою отличную осведомленность во всех деталях и, не колеблясь, внес собственные предложения, не проконсультировавшись ни с начальником штаба ОКВ, ни с начальником отдела «Л», несмотря на присутствие обоих.
   Вся процедура поэтому выглядела как пропагандистская речь с последовавшими за ней выступлениями отдельных командующих, которые, бесспорно не все, использовали возможность подчеркнуть, что, как военные-профессионалы, они уверены в Гитлере. Это послужило примером, который Гитлер, как политический лидер и главнокомандующий, обратил в привычку; подобной церемонии предопределено было повторяться перед всеми крупными кампаниями или другими важными событиями до самого наступления в Арденнах в конце 1944 года. Однако она не могла стать заменой испытанного и убедительного способа – проведения военных учений.
   23 августа, не дождавшись даже заложенного в «график» последнего срока, Гитлер в нетерпении приказал вермахту начать наступление на Польшу 26 августа; это довело ситуацию почти до критической точки. Задачей оперативного штаба ОКВ в этой связи стало, среди прочего, проинформировать высшее руководство рейха и партии, с тем чтобы они смогли задействовать все средства, предназначенные для поддержки вермахта, защитить население и контролировать общественную жизнь в случае войны. И опять полнейшее игнорирование Гитлером четкого военного порядка действий стало вызывающе очевидным. Под руководством ОКВ, работавшего практически с каждым министерством и «канцелярией» партии, тщательные приготовления к войне, разработанные в течение нескольких лет, в соответствии с обычной военной практикой, были включены в «мобилизационную книгу для гражданских властей». В последний момент все эти меры были отменены, что привело к неразберихе по двум пунктам. По мнению Гитлера, Польская кампания рассматривалась не как война, а как всего лишь «специальное использование сил вермахта», поэтому он потребовал, чтобы впредь до дальнейших приказов не предпринимались никакие шаги, ведущие к длительному нарушению жизни страны. Значительные силы вермахта должны были быть мобилизованы между 26 и 31 августа, но военная промышленность страны и большая часть обрабатывающей промышленности не должны были следовать его примеру до 3 сентября. Это создало различного рода трудности. Больше всех с самого начала пострадала промышленность, поскольку поэтапная мобилизация, идущая вразрез с детально разработанным в течение нескольких лет планом, означала, что следовало освободить от работы мужчин, подлежащих призыву, даже если они были необходимы на рабочих местах. Это рикошетом ударило по вермахту, которому пришлось решать сложную и трудоемкую задачу, кого из специалистов забирать, кого оставлять. Окончательный удар по уже разваливающейся системе был нанесен в тот самый день, когда разразилась война: Геринг уговорил Гитлера лишить ОКВ координирующих функций даже в таких делах. Обязанности, которые до тех пор выполнял «секретариат» оперативного штаба ОКВ, были переданы рейхсканцелярии; комитет обороны рейха был распущен и заменен «правительственным советом по обороне рейха», в котором решающий голос имела партия. Статьи закона об обороне рейха, второй проект которого уже значительно урезал власть военных, были отложены в сторону, и вермахт, таким образом, окончательно лишили какой-либо ответственности за «руководство нацией во время войны». Начальника штаба ОКВ даже не выслушали, хотя он и не высказывал никаких возражений.
   Вечером 25 августа Гитлер отменил приказы о наступлении на Польшу по политическим причинам, что является предметом исторических исследований. Поскольку последний срок, указанный в графике, приближался, мы решили немедленно телефонировать всем заинтересованным ведомствам. Вскоре после этого меня срочно вызвали вслед за Кейтелем в рейхсканцелярию. Все, что потребовалось от отдела «Л», гитлеровского военного «бюро», – это одна фраза, письменно подтверждающая приказ. По дороге в канцелярию я испытывал большое облегчение, поскольку решил, что мир удалось сохранить, но, прежде чем мне дали время набросать проект приказа, это чувство уступило место глубокому разочарованию, потому что, когда я вошел, Шмундт встретил меня словами, настолько важными с исторической точки зрения, что заслуживают того, чтобы их процитировать: «Рановато праздновать; это всего лишь отсрочка на несколько дней!»
   Картина неразберихи в рейхсканцелярии в тот момент, на взгляд опытного штабного офицера, была и невыносимой, и в определенной степени ужасающей. Я продолжал задавать себе вопрос: неужели, если война действительно на пороге, Верховный главнокомандующий собирается держать свою штаб-квартиру в этой атмосфере лихорадочной активности и беспорядка? Вопрос на тот момент весьма существенный, так как к этому времени, кроме ОКВ, лишь главный штаб ВМФ оставался на своем обычном месте в Берлине. Штабы сухопутных и военно-воздушных сил уже приступили к осуществлению мобилизационного плана и переезжали на заранее подготовленные для военного времени квартиры: ОКХ размещалось в лагере, состоявшем частично из барачных помещений, частично из защищенных бункеров, на краю учебного полигона Цоссен, примерно в 40–50 милях южнее Берлина; штаб ВВС обосновался в кадетском летном училище в Вильдпарке вблизи Потсдама. А для ОКВ до 1 сентября не планировалось никаких перемещений. Да и в любом случае было уже поздно; при таких обстоятельствах не могло быть речи об использовании запасного командного пункта, организованного при Бломберге на виллах в пригороде Берлина Далеме, хотя он был хорошо защищен и обеспечен необходимыми средствами связи, – и никаких других приготовлений не было сделано.
   Нельзя сказать определенно, по каким причинам Гитлер отверг все предложения об организации штаб-квартиры ОКВ для военного времени. Когда начальник штаба ОКВ предложил наполовину готовый план размещения в только что отстроенных бараках около Потсдама, Гитлер заявил, что, как главнокомандующий, он не может переместиться из Берлина на запад в то время, когда вермахт движется на восток; для народа это выглядело бы как бегство от опасности! Очевидно, это была не более чем отговорка, чтобы уйти от принятия решения, но на самом деле он скорее понимал, что в тяжелые времена сможет оказывать необходимое влияние только из места расположения правительства, то есть из Берлина, и поэтому ему следует оставаться в столице. Тот факт, что Берлин находится посередине между востоком и западом, возможно, лишь укреплял его решимость, поскольку, оставаясь там, он представлял доказательство своей мнимой уверенности, что западные страны не станут вмешиваться. А то, что, несмотря на это, 3 сентября он принял неожиданное решение покинуть Берлин, было, возможно, еще одним показателем неуравновешенности его характера – рассчитанным действиям он предпочитал импровизацию; или же причиной мог стать эмоциональный порыв быть поближе к войскам; наконец, что почти наверняка, желание извлечь максимальный пропагандистский эффект из своей роли великого военного руководителя, которую он себе приписывал, было каким-то образом связано с принятым решением.
   Даже Гитлер едва ли предполагал, что сможет должным образом и по всем военным правилам руководить боевыми действиями из своего поезда, какими бы средствами связи его ни обеспечили. Едва ли он был совсем не в состоянии понять, что для правильно организованной ставки понадобится больше, чем только Кейтель и Йодль, его собственные и их адъютанты, а также офицеры связи сухопутных сил и ВВС, которых срочно вызвали к поезду (еще один абсолютно непредсказуемый шаг, направленный на то, чтобы выдавить ОКВ). Но гораздо важнее для него было не лишиться своего обычного окружения, состоявшего из членов партии и представителей прессы, собственных фотографов и врачей, личных охранников и даже верных поклонниц, которые составляли компанию для беседы и музицирования по вечерам. Во всяком случае, именно таким образом он мотался во время этой «военной прогулки», так приехал в Австрию, через Судетскую область в Прагу. В конце концов, Польская кампания была не более чем «специальным использованием» вермахта[31].

Глава 2
Уроки польской кампании

   Первыми инструкциями по обеспечению единого командования вермахта были директивы № 1 и 2, вышедшие в Берлине соответственно 31 августа и 3 сентября 1939 года; названия обеих включали дополнительные слова: «для ведения войны». Они уже упоминались в другом контексте. Начиная с выхода этих директив инструкции ОКВ стали аналогичными, как по форме, так и по содержанию, боевым приказам, в том смысле, в котором эти слова было принято употреблять в прусско-германском Генеральном штабе. Боевые приказы направлялись непосредственно подчиненным командира, и в них умышленно избегали каких-либо указаний на его намерения сверх того, что было явно необходимо и касалось ближайшего будущего. Директивы же должны были оставаться действующими как можно дольше. В соответствии с организацией высшего командования вермахта, учрежденной в 1939 году, директивы ОКВ сначала адресовались просто штабам армии, военно-морского флота и военно-воздушных сил. Позднее количество ведомств, подчиненных непосредственно ОКВ, росло и все больше и больше менялся характер самих директив[32]. Кроме того, наблюдалось постепенное снижение качества приказов, исходящих от германской стороны. В отличие от них директива генералу Эйзенхауэру от Объединенного комитета начальников о вторжении в Европу от 12 февраля 1944 года поистине классическая: краткая и изложена общепринятыми терминами. Ее ключевой раздел (параграф 2 – задача) звучит так:
   «Вы вступаете на европейский континент и, совместно с другими объединенными нациями, осуществляете боевые действия, нацеленные на центр Германии и разгром ее вооруженных сил. Дата вступления на этот континент – май 1944 года. После того как будут захвачены необходимые морские порты на Ла-Манше, дальнейшее наступление будет направлено на захват территории, которая обеспечит наземные и воздушные боевые действия против неприятеля».
   Директива № 1 появилась в тот момент, когда закончились последние подготовительные мероприятия, заложенные в «график». Кодовое слово – вот все, что требовалось, чтобы привести в движение планы трех видов вооруженных сил, одобренные Гитлером для «решения проблемы силой». Это кодовое слово поступило из рейхсканцелярии 31 августа в 0.30, то есть за четырнадцать часов до окончательного срока по графику. В директиве просто говорилось: «Нападение на Польшу будет осуществлено в соответствии с приготовлениями по плану «Вейс» (Польша). Предложения трех видов вооруженных сил легли также в основу распоряжений тем «подразделениям вермахта, которые действовали на западе». Этим весьма слабым соединениям был отдан приказ: в случае открытых враждебных действий со стороны Англии и Франции «обеспечить условия для успешного завершения боевых действий против Польши, максимально экономя при этом свои силы». Хотя содержание этого распоряжения носило общий характер, Йодль придавал его выходу особое значение; безусловно, в первую очередь он был заинтересован в этой директиве как в документальном свидетельстве создания объединенного командования вермахта.
   Так же обстояло дело и с директивой №№ 2, которая последовала сразу же после заявлений о вступлении в войну Англии и Франции. Был отдан приказ или выдано «разрешение» лишь на ограниченное число практических мер против западных государств, таких, как установка минных полей и нападение на торговые суда, но даже эти меры не являлись «детищем» ОКВ. В данном случае они исходили от штаба ВМФ и уже были представлены главнокомандующим флотом Гитлеру и им утверждены. Эта директива ничего не давала, кроме печати приказа верховной ставки.
   Гитлер втянул нас, против нашей воли и вопреки всем добрым советам, в войну на два фронта, и обе эти директивы дают ясное представление о том, какое огромное количество задач стояло в действительности перед объединенным штабом обороны в такой ситуации. Но политикой Гитлера в отношении Польши правили нетерпение и безумство; в результате человек, бывший одновременно и главой государства, и Верховным главнокомандующим, так и не дал возможности высшему военному штабу страны сопоставить содержание этих директив с трезвой, реальной оценкой общей политической и военной обстановки; подобный анализ сразу же выявил бы опасность возникновения второй мировой войны. Никаких шагов во исполнение указаний, прозвучавших в заключительной речи Гитлера 23 мая 1939 года, сделано не было; отдел «Л» даже не знал, о чем он там говорил. Поскольку предложение о проведении весной 1939 года широкомасштабных военных учений было отвергнуто, у штаба не было базового материала для каких-либо собственных подготовительных исследований. Его создали просто как личный штаб Верховного главнокомандующего, а не как Генеральный штаб вермахта. Поэтому, чтобы выбрать исходную обстановку для подобных военных учений, ему надо было самым тесным образом взаимодействовать со штабами сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил, а на такое взаимодействие можно было рассчитывать только в том случае, если поступит личный приказ Гитлера[33]. Теперь, когда, вопреки всем заверениям высших политических кругов, западные державы выступили на стороне Польши, Верховный главнокомандующий не подал знака о своих намерениях ни собственному штабу, ни штабам отдельных видов вооруженных сил, что позволило бы им, по крайней мере, проанализировать дальнейшее развитие событий. Это показало отсутствие у фюрера дара предвидения, которое проявилось тогда впервые, но которому суждено было пройти красной нитью сквозь весь опыт командования Гитлера в ходе этой войны.
   Внезапный отъезд на фронт, тот факт, что он отделился от собственного штаба и начальников штабов всех видов вооруженных сил, не отвечающие требованиям условия работы в поезде фюрера – все это послужило просто-напросто еще одним примером склонности Гитлера к работе в атмосфере беспорядка и принятых наспех решений. Из пояснений Кейтеля на Нюрнбергском процессе:
   «Спецсостав фюрера размещался на учебном полигоне Гросс-Борн (Померания); оттуда мы через день отправлялись в поездки на фронт, продолжавшиеся с раннего утра до поздней ночи, и посещали армейские и корпусные штабы. В каждом штабе фюреру докладывали обстановку; время от времени он встречался с главнокомандующим сухопутными силами. Гитлер очень редко вмешивался в проведение операций; сам я помню только два таких случая. В основном он лишь высказывал свою точку зрения, дискутировал с главнокомандующим сухопутными войсками и вносил предложения. Он никогда не брал на себя столько, чтобы отдавать приказы».
   Больше всего власти по руководству боевыми действиями оказалось в руках начальника Генерального штаба сухопутных войск. Хотя за всю кампанию он ни разу не говорил по телефону ни с Гитлером, ни с Кейтелем или Йодлем, ни даже с полковником фон Ворманом – прикомандированным к этому поезду армейским офицером связи[34].
   Первый месяц войны принес быстрый и ошеломляющий успех боевых действий в Польше и «чудо» (воспользуемся этим штампом еще раз) французской стратегии позиционной обороны на западе. Это не позволило проверить способность импровизированных органов управления войсками на что-то большее. Все, что от них требовалось, – это «доклады об обстановке», которые проходили так же бессистемно, как и в первые дни сентября в рейхсканцелярии. Доклады базировались на информации, поступавшей дважды в день от сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил в отдел «Л» – то, что осталось от ОКВ в Берлине. Затем следовали бесконечные обсуждения в гитлеровском вагоне-кабинете, которые велись больше для него самого, нежели для аудитории. Вчерне ежедневное «коммюнике вермахта» готовил отдел по связям с общественностью, в форму окончательного проекта его облекал в спецпоезде Йодль и, наконец, сделав обычно несколько собственноручных изменений, утверждал Гитлер. Единственным свидетельством попытки мыслить шире в этот период стало появление директив № 3 и 4 соответственно 9 и 25 сентября. Они касались главным образом переброски на Западный фронт тех сухопутных и военно-воздушных сил, без которых было не обойтись, а также дополнительных превентивных мер против Англии и Франции. В общих чертах эти директивы были разработаны в спецпоезде; затем в «черновом варианте» их направили в отдел «Л», работа которого заключалась в том, чтобы просмотреть этот проект вместе с оперативными отделами всех видов вооруженных сил. Когда проект был таким образом проработан и утвержден, его вернули Йодлю, который через Кейтеля получил подпись Гитлера и отвечал за рассылку.
   Офицеры отдела «Л» в Берлине не были сильно загружены; однако они считали своей обязанностью поддерживать как можно более тесный контакт со штабами трех видов вооруженных сил. Отдел «Л» взял также на себя ежедневные доклады об обстановке, чтобы держать в курсе другие подразделения ОКВ, по-прежнему находившиеся в своих кабинетах мирного времени. На таких совещаниях обычно присутствовали следующие лица: начальники отделов, офицер, отвечающий за журнал боевых действий, и офицеры связи из разведки и контрразведки, из управления экономики и военной промышленности, отдела по связям с общественностью, службы связи, транспортного отдела и министерства иностранных дел. После того как донесения из действующей армии, информация из-за границы и другие важные сведения были представлены всем присутствующим, я, как начальник отдела «Л», собирал внутреннее совещание для своих подчиненных и рассказывал им обо всех соображениях или намерениях высшего начальства, о которых смог что-то узнать, затем давал указания насчет специальных заданий. В мои обязанности, как начальника отдела «Л», входило информировать о военной обстановке «заместителя фюрера» Рудольфа Гесса. Это происходило в его кабинете на Вильгельмштрассе. Единственное, что запомнилось от этих встреч: после моего краткого изложения ситуации не произносилось больше ни одного слова.
   Кроме того, я прилагал немало усилий, чтобы поддерживать, насколько это было возможно, личный контакт со своим начальством. Первый рейс, который я совершил с этой целью примерно 10 сентября, был в Ильнау, в Верхнюю Силезию, куда поезд фюрера переехал из Померании. У меня опять-таки создалось впечатление лагеря, живущего в состоянии лихорадочной активности, абсолютно чуждой для нормальной жизни верховной ставки. Несмотря на успешные операции в Польше и продолжающееся затишье на западе, у человека, прибывшего в ставку, вскоре создавалось безошибочное впечатление, что находившимся там людям неспокойно. Особенно это проявлялось в энергичных усилиях, направленных на создание армейских резервов. Для этого Гитлер сначала потребовал увеличения людских ресурсов, мобилизацию которых поручили Гиммлеру и Далюге, и создал «полицейскую дивизию». Объяснение могло быть одно, выдвинутое официально: в полиции большой резерв хорошо подготовленного личного состава. Партийная и политическая подоплека этой меры обеспокоила, однако, даже Кейтеля; Йодль ухитрился уйти от необходимости занять определенную позицию в этом первом щекотливом деле такого рода. Но это ничего не меняло, и штабу Йодля с помощью отдела «Л» пришлось готовить необходимые приказы – факт, который в глазах армии еще теснее связал ОКВ с партией.
   Вторжение Красной армии на территорию Польши представило мне еще одно, даже более убедительное, доказательство того, что у нас изначально не было организованной ставки, способной действовать самостоятельно или давать указания другим. Примерно в полночь с 16 на 17 сентября мне в Берлин позвонил наш военный атташе в Москве генерал Кёстринг и сообщил о неминуемом вторжении русских частей в Восточную Польшу. Кёстринг, как он позднее признался, был явно не в курсе планов наверху; на другом конце телефонного провода я, начальник оперативного отдела ОКВ, счел его информацию невразумительной, так как понятия не имел ни о каких договоренностях по этому поводу или о возможности, что такое может произойти. Единственное, что мне оставалось, – так это заверить его, что сразу же передам его сообщение. Даже Кейтель и Йодль ничего об этом не знали. Один из них, впервые услышав о выдвижении русских, ответил шокирующим вопросом: «Кто против?» Ценные часы были затрачены на подготовку соответствующих приказов. Серьезные и кровопролитные столкновения между немецкими и русскими войсками становились теперь реальнее, поскольку они продвигались навстречу друг другу и их разделяли лишь остатки польской армии, а местами наши армии уже выдвинулись на 200 километров за демаркационную линию, о которой Риббентроп договорился с русскими, но не проинформировал об этом вермахт.
   17 сентября во второй половине дня русский военный атташе в Берлине появился в сопровождении адмирала Канариса в отделе «Л» на Бендлерштрассе, чтобы получить от меня информацию относительно целей наступления и передвижений, осуществляемых германскими войсками в Польше. Это был полковник, одетый в коричневый военный китель, и он прослушал мою информацию с каменным лицом, не произнеся ни слова. Наша встреча имела важное продолжение. На следующее утро Йодль рассказал мне по телефону, что прошлой ночью Сталин сам позвонил из Москвы Риббентропу и сурово его упрекал за то, что, согласно сообщению русского военного атташе, немецкие войска намереваются занять нефтяное месторождение Дрогобыч в Южной Польше. Это, сказал он, нарушение демаркационной линии, установленной в секретном приложении к договору от 23 августа. Зная о нашей нехватке нефти, но не ведая об этом договоре, во время встречи с военным атташе я особо подчеркнул нашу заинтересованность в этой территории. Итак, я почувствовал, что стану первым жертвенным барашком, возложенным на алтарь столь сомнительной русско-германской дружбы. Но потом я узнал от Йодля, что, когда Риббентроп протестовал против военного вмешательства и нарушения его политических планов, Гитлер набросился на министерство иностранных дел и выгнал его со словами: «Когда во время войны дипломаты делают ошибки, их всегда ставят в вину солдатам». Дело было закрыто без всяких дальнейших последствий. Но, как зачастую случалось и позднее, никто не сделал из этого очевидного вывода о необходимости реального сотрудничества между министерством иностранных дел и высшим командованием, хотя оба подчинялись Гитлеру, а министр иностранных дел постоянно находился рядом. Риббентроп, Гиммлер и Ламмерс, начальник рейхсканцелярии, постоянно сопровождали Гитлера и считались частью ставки фюрера; у них был свой собственный поезд с кодовым названием «Генрих».
   Самым ярким показателем реального положения, сложившегося на высшем уровне германского командования, является, однако, гораздо более важное событие того периода, причем событие именно в военной сфере, а именно решение Гитлера расширить военные действия путем нападения в ближайшее время на Запад. Быстрый успех, последовавший весной 1940 года, казалось, подтвердил на какое-то время правоту Гитлера; этот успех и катастрофа в итоге делают почти невозможным точно описать впечатление, которое произвело практически на всех офицеров высших штабов известие о планах Гитлера. Объявление о вступлении в войну западных держав 3 сентября стало шоком для старших офицеров, которые помнили Первую мировую войну и знали, что в 1939 году германские вооруженные силы не были готовы к такой войне. Но теперь оба противника в течение нескольких недель заняли укрепления по обе стороны франко-германской границы и залегли напротив друг друга практически в полном бездействии. Едва ли стоит удивляться, что наряду с быстрым устранением Польши как политического и военного фактора это рождало надежду, что такой войне удастся положить конец с помощью каких-то политических средств до того, как центр Западной Европы второй раз за четверть столетия окажется в руинах и понесет ужасающие людские и материальные потери. В крайнем случае, думали многие, можно держать на западе прочную оборону, которую вскоре станут обеспечивать основные силы германской армии; промышленные товары и продовольствие можно свободно завозить из восточных стран, и Запад в конце концов будет готов заключить мир. Штаб сухопутных сил уже издал первые инструкции о переходе основной части своих войск к обороне.
   Никто не может точно сказать, в какой день Верховный главнокомандующий пришел к решению начать наступление на западе или что заставило его пойти на этот шаг. Известно одно: это решение больше всех затрагивало главнокомандующего сухопутными войсками, тем не менее, когда Браухич появился в спецпоезде 9, а затем 12 сентября и провел первый раз с Гитлером не меньше двух часов, тот ни словом не обмолвился о своих намерениях. После этого совещания Браухич спросил Вормана, есть ли у Гитлера какие-то мысли о нападении на Запад. Получив от Вормана отрицательный ответ, Браухич добавил: «Вы знаете, что мы не сможем сделать это; мы не можем атаковать линию Мажино. Вы должны сразу же дать мне знать, если идеи такого рода возникнут даже в ходе беседы». Ясно и то, что накануне принятия этого решения не проводилось консультаций ни с одним старшим офицером, хотя оно означало ни больше ни меньше как начало Второй мировой войны. Второй раз я побывал в ставке 20 сентября (к тому времени офицеры перебрались из спецсостава в отель «Казино» в Сопоте). Кейтель был просто ошеломлен и рассказал мне об этой новости, серьезнейшим образом предупредив, что все должно держаться в тайне и намерение Гитлера следует рассматривать как совершенно секретное. Даже ему, главкому ОКВ и «единственному советнику по делам вермахта», Гитлер ничего не сказал, и Кейтель узнал обо всем от адъютантов фюрера! Поэтому Кейтель полагал, что у него не было возможности открыто высказать свои возражения. Что касается меня, то я сразу же решил выступить против этого решения Гитлера, и сделать это не через главкома ОКВ, не через Йодля, который снова, как моллюск, захлопнул створки своей раковины, а действуя вместе с Генеральным штабом сухопутных войск. У них не могло быть более важного долга, чем спасти народ и страну от новой мировой войны. Генеральный штаб армии казался на тот момент единственным доступным каналом; на кого выходить, тоже было ясно, потому что из моего регулярного общения с заместителем начальника этого штаба я знал, что генерал фон Штюльпнагель получил от своего главнокомандующего задание подготовить оценку его (главнокомандующего) концепции войны на Западе – войны оборонительной, которая при необходимости может тянуться годы. Генерал фон Штюльп-нагель выискивал всяческие аргументы в пользу этого тезиса. Однако моя попытка не принесла ожидаемых результатов[35]. До 27 сентября штаб армии, казалось, не обращал внимания на мою информацию. Во всяком случае, примерно в это же время они опять выясняли у генерала фон Вормана, нет ли у Гитлера планов нападения, и вполне удовлетворились его категорическим «нет».
   27 сентября, на следующий день после возвращения в Берлин, Гитлер собрал в новой рейхсканцелярии главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами, пригласив и нас с Кейтелем, и сообщил о своих намерениях. Все, включая даже Геринга, были просто ошеломлены. Никто из них явно не читал или, по крайней мере, не уловил суть фразы в только что вышедшей директиве № 4: «Необходимо обеспечить готовность в любой момент перейти к наступательным действиям». У Гитлера был клочок бумаги, на котором он написал несколько ключевых слов, чтобы не забыть обоснования своего решения и общие указания по поводу боевых действий, которые он хотел нам дать. Закончив говорить, он тут же в кабинете выбросил эту бумажку в камин; никто не высказал ни слова против.

   Хотя все происходившее, безусловно, носило серьезный характер, была и комическая сторона поведения, пару картинок которого я наблюдал во время пребывания в Сопоте. Рано утром от двадцати до тридцати машин выстраивались по две в ряд на дороге у отеля, чтобы выехать в район боевых действий севернее Гдыни. За движение кортежа с машиной Гитлера во главе отвечал генерал Роммель[36], комендант ставки. Когда я с удивлением спросил, почему машины едут по две в ряд, Роммель ответил, что после множества неприятных случаев он установил такой «порядок передвижения», потому что это позволяет наилучшим образом соблюсти приоритеты и протокольные требования огромного числа невоенных визитеров, наводнивших в ту пору верховную ставку. Таким образом, по крайней мере двое или шестеро из сидевших в двух машинах будут находиться в равном положении и на одном расстоянии от Гитлера, а для них это важнее всего. Но в тот день у Роммеля случилась еще одна неприятность: кортеж съехал на узкую дорогу, где движение машин по две в ряд стало невозможно, и большинство машин остановилось, пока проезжали Гитлер и все руководство. Тем, кого оставили позади, немедленно передали, что движение временно остановлено, чтобы Гитлер мог нанести краткий визит в располагавшийся по соседству госпиталь. Тем не менее, хотя кортеж и находился практически в зоне боевых действий, Мартин Борман, глава партийной канцелярии, устроил жуткую сцену и поносил Роммеля последними словами, видимо, за пренебрежительное к нему отношение. Роммель ничем не мог ответить на такую наглость. Когда я выразил свое негодование по поводу поведения Бормана, он просто попросил меня сказать столь же убедительно все, что я об этом думаю, старшему адъютанту фюрера Шмундту.

Часть вторая
Развертывание ставки
Сентябрь 1939 г. – май 1940 г

Глава 1
Время и место действия

   Кажется, в начале сентября 1939 года внутри поезда фюрера уже начало складываться мнение, что такая нежесткая, ограниченная в своих действиях, сформированная «на данный случай» передвижная ставка не сможет решать более сложные командные задачи в будущем. Если Верховный главнокомандующий собирается осуществлять командование в полном военном понимании этого слова, то есть если он намерен сам руководить не только военным планированием, но и проводимыми в настоящее время военными операциями, то нужна новая, более солидная структура.
   Маловероятно, что идейным вдохновителем такой перемены взглядов был Гитлер. Что до него, то он казался полностью удовлетворенным той ролью, которую сыграл в Польской кампании. Во всяком случае, он понятия не имел о механизме командования в боевых условиях и поэтому едва ли сделал необходимые выводы. А вот для Йодля условия в спецпоезде определенно должны были показаться неудовлетворительными, особенно с учетом его собственного амбициозного представления о жесткой структуре объединенного командования вермахта. Поэтому вполне возможно, что именно он настаивал на совершенствовании организации верховной ставки. Первое, что требовалось, – это хорошо подобранный и квалифицированный личный состав, который, по мнению Йодля, можно найти в оперативном штабе ОКВ, и соответствующая система связи.
   Эти условия, вполне вероятно, были приняты, если Гитлер, что он затем и сделал, решил последовать примеру всех своих союзников и противников – Муссолини, Черчилля, Рузвельта и, насколько нам известно, Сталина – и остаться вместе с правительством в Берлине. Однако похоже, что, во всяком случае вначале, это решение рассматривалось как временное. По крайней мере, когда я прибыл 10 сентября в поезде фюрера, Йодль поручил мне провести рекогносцировку на предмет размещения полевой штаб-квартиры ОКВ на западе Центральной Германии, откуда можно будет руководить следующими этапами военных действий. Я хорошо помню, что среди полученных инструкций была одна, исходившая, вероятно, от самого Гитлера: выбрать участок вне досягаемости для дальнобойной артиллерии, но при этом как можно ближе к Западному фронту. Там же в непосредственной близости должны размещаться командные пункты генеральных штабов сухопутных и военно-воздушных сил.
   Самое подходящее место для первой полевой штаб-квартиры нашел один офицер из отдела «Л». Оно находилось в предгорье хребта Таунус в районе Гессен – Наухайм, но только в конце 1944-го – начале 1945 года после более пяти лет войны ставка наконец обосновалась там. Казалось, старое фамильное поместье Зигенберг удовлетворяло всем требованиям: там был загородный дом и обширные сельскохозяйственные постройки. Владелец явно хотел его продать, поэтому под руководством Тодта, генерал-инспектора по строительным работам, сразу же начали перестройку и установку оборудования. Однако эти приготовления не удалось завершить в срок из-за наступления на Западе, которое Гитлер назначил на осень 1939 года. Поэтому в октябре отдел «Л» временно разместили в специальном позде, который при необходимости должен был следовать за поездом фюрера. Сначала это были три пассажирских вагона: два спальных и третий штабной, но во время войны он постепенно разросся до двух полноценных специальных поездов, находившихся в постоянной готовности для размещения личного состава и передвижения основных подразделений оперативного штаба.
   Так получилось, что наступление на западе постоянно откладывалось из-за плохих погодных условий. Но тем временем военные помощники Гитлера, как им и полагалось на самом деле, начали все глубже и глубже вникать в организацию полевой штаб-квартиры. Вскоре выяснилось, что место, выбранное отделом «Л», во многом не соответствует личным пожеланиям Гитлера. Он, как оказалось, не хотел жить в загородном доме и не желал иметь под боком коровники и слышать лошадиное ржание и другие сельские шумы. Адъютанты сами стали рыскать вокруг и тут же начали обдумывать совершенно иной план. Вскоре кое-что подходящее было обнаружено в тылу за линией Зигфрида. Выбрали три похожие группы бункеров, один на севере близ Мюнстерейфеля, один в центре рядом с Ландштулем в Пфальце и один на юге в горах Шварцвальд, неподалеку от Книбиса. В середине февраля стало ясно, что оборудование для связи не будет готово до июня. Вслед за тем Гитлер решил наконец, что, «когда начнутся боевые действия», он отправится не в Зигенберг, а в Фельценнест (приют в горах) – кодовое название, которое тем временем присвоили лагерю у Мюнстерейфеля. Он уже отдал приказ ОКХ расположиться рядом, а теперь воспользовался случаем, чтобы настоять на этом, потому что сам выбрал для штаб-квартиры главнокомандующего сухопутными силами и начальника штаба с минимально необходимым персоналом соседний охотничий домик. Военно-воздушным силам позволили выбрать штаб-квартиры на свое усмотрение. Специальный поезд, известный под названием «Генрих», с Риббентропом, Ламмерсом и Гиммлером отогнали на западный берег Рейна.
   Приказ о том, что ОКХ должно находиться в непосредственной близости от ставки фюрера, очевидно, содержал в себе более серьезный подтекст. Это ясно из того, что Кейтель решил передать этот приказ лично, надеясь, что требования Гитлера будут приняты с гневом. Неожиданно он не встретил никакого сопротивления. Понятно, что Гитлеру хотелось держать сухопутные войска в узде, но Гальдер, вероятно, думал, что географическая близость дает армии больше шансов оказывать решающее влияние на ход операций и ведение войны в целом и в то же время освобождает ее от опеки ОКВ. А вышло-то все по-другому!

Глава 2
Взгляд изнутри

   По возвращении с восточной границы Гитлер отправился на прежнее место в рейхсканцелярию в Берлине и покидал ее лишь иногда для поездок в Берхтесгаден и с рождественским визитом в ряд частей ваффен-СС[38] на Западном фронте. Во время этих поездок сопровождающим военным персоналом были его помощники; однако в спецпоезде у него вошло в привычку тесно работать с двумя высшими офицерами ОКВ, и такой порядок сохранился в Берлине. По его распоряжению на первом этаже старой рейхсканцелярии два кабинета отдали в распоряжение Кейтеля и Йодля; эти кабинеты примыкали к залу заседаний парламента, который использовался в качестве картографического кабинета и для инструктивных совещаний. Это означало, хотя едва ли оба генерала так представляли себе ситуацию, что отныне они вошли в состав домашнего воинства Гитлера, а также так называемого близкого окружения. Генерал Йодль, во всяком случае, завтракал обычно в компании, в которой можно было встретить множество «великих особ» Третьего рейха.
   На первый взгляд может показаться, что «новый порядок» не имел существенного значения, но на самом деле он, безусловно, исходил из безошибочной природной способности Гитлера разобщать власть, и в очень большой степени это определило всю последующую «структуру» ставки со всеми ее трениями и разногласиями. Самое главное с точки зрения армии заключалось в том, что этот порядок открыл путь тем «безответственным закулисным влияниям», которым, как заявлял генерал Бек в ходе прошлых дискуссий по созданию ставки, «нет места в структуре командования и руководства во время войны». Весьма показательными были ежедневные доклады обстановки, по-прежнему устраиваемые Гитлером, как и во время Польской кампании. По сути дела, подавляющее большинство обсуждаемых вопросов касалось сухопутных войск, тем не менее представитель Генерального штаба сухопутных сил на них не присутствовал. Единственно, кто принимал в них участие, – так это представители «домашнего войска» – Кейтель, Йодль и помощники, а также обычно личный офицер связи Геринга генерал Боденшатц. Армейского же офицера связи исключили из этого круга, по наущению Йодля, за ненадобностью. Начальника отдела «Л» и его офицеров обычно не приглашали, даже если они только что вернулись с фронта или еще откуда-то, куда их отправляли по спецзаданию[39]. Незадолго до этого генерал Йодль пробился в основные докладчики. Он удачно подошел как по складу характера, так и по воспитанию для роли помощника Верховного главнокомандующего и таким способом поставил себя на один уровень со своим начальником, главкомом ОКВ, и зачастую действовал в обход него. Кейтель, видимо, смирился с тем, что не надо вообще ничего говорить, достаточно выражать горячую поддержку идеям Гитлера. Часть доклада по текущим событиям Йодль поручал двум штабным офицерам, назначенным ему в помощники. Помощники же Гитлера отныне ограничились ролью слушателей – тоже по указанию Йодля.
   Доклады базировались большей частью на донесениях и разведывательных данных, за сбор которых отвечал отдел «Л», получавший их от трех видов вооруженных сил. Естественно, доклады касались в первую очередь событий и изменений обстановки на текущий день, и в них не затрагивались такие более отдаленные задачи, на которые при нормальном личном контакте с войсками обращают внимание командиры на любом уровне. Однако это не смущало ни Гитлера, ни генералов ОКВ, вечно крутившихся около него. Они спокойно продолжали разрабатывать свои идеи и выносить решения на абсолютно неверной основе и постоянно ставили главнокомандующего сухопутными войсками перед лицом заранее сложившихся замыслов, иногда даже уже свершившихся фактов.
   Такой порядок порождал еще одну столь же серьезную опасность. Главком ОКВ и начальник штаба оперативного руководства ОКВ полностью подпали под влияние Гитлера и одновременно все больше и больше отдалялись от размышлений о вермахте в целом и своем родном виде вооруженных сил, а именно – о сухопутных войсках. И это люди, которые после ухода Бломберга мучительно боролись за объединенное командование вермахта; между тем ныне их действия стали главным фактором в разрушении его единства.

Трения и неудачи внутри штаба оперативного руководства ОКВ

   Источник разногласий находился внутри собственного штаба Йодля. Как только он вернулся в Берлин, я попросил о новом назначении. Хотя мы знали друг друга не больше, чем прежде, в ходе Польской кампании у меня усилилось впечатление, что нам не ужиться. Однако были и другие причины, по которым мне хотелось уйти. Во-первых, в то время, как большинство старших офицеров получали более ответственные посты, я понял, что меня понизили, как никогда. Само по себе это не было бы достаточно веской причиной в военное время, но на основании предшествующего опыта, видя, как рассматривает мою должность и как использует меня Йодль, я понял, что настоящей работы для меня, полковника Генерального штаба, рядом с Йодлем не будет. Поэтому я заявил, что новое назначение, возможно, устроит всех. Я мог упирать на то, что в конце сентября дал возможность большинству офицеров, назначенных в мой отдел, продвинуться по службе.
   Генерал Йодль по своей привычке не дал мне определенного ответа, а мое отвращение к атмосфере, царящей в верховной ставке, тем временем росло по мере того, как все яснее становилось, что это за структура на самом деле. Йодль еще в 1938 году охарактеризовал положение ОКВ по отношению к Гитлеру, назвав его «действующим штабом» фюрера. Ныне, войдя в состав близкого окружения, он понимал под этим те подразделения отдела «Л», которые он обычно привлекал в помощь для повседневной штабной работы. В результате распад отдела, где на непостоянной основе служили лишь двенадцать – пятнадцать офицеров, продолжился, когда состоялся переезд на полевую штаб-квартиру. Сравним это с тем, что перед самой войной штат мирного времени одного только Генерального штаба сухопутных сил включал двенадцать отделов под началом пяти заместителей начальника штаба. Штат военного времени составлял около тысячи офицеров[40].
   Но был и гораздо более глубокий тайный смысл в подобном толковании Йодлем названия «действующий штаб», и это стало решающим фактором во всех дальнейших усовершенствованиях методов работы в верховной ставке. Вопреки всем традициям Генерального штаба армии, Йодль по примеру Гитлера смотрел на офицеров своего штаба не как на коллег, которые имеют право быть самостоятельными в своих мыслях и решениях, вносить предложения и давать советы, а как на механизм для подготовки и издания приказов. Фон Лоссберг говорит в своей книге:
   «Йодль по натуре был неразговорчив и не выдерживал длительных дискуссий. Он редко принимал чьи-либо советы. Он поручал своему штабу во главе с Варлимонтом ясно сформулированные задания; даже Варлимонт был в его глазах просто подчиненным, который не имел права действовать по своему усмотрению, на что обычно рассчитывают высшие офицеры штаба».
   Но такой метод работы был не просто причудой Йодля; он полностью соответствовал концепции нового типа Генерального штаба, который Геринг пытался внедрить в люфтваффе весной 1939 года; в обоих случаях эта концепция исходила из принципа национал-социализма: безоговорочное послушание начальству и неоспоримый авторитет для подчиненных. Со стороны Йодля это было не что иное, как внедрение стиля работы Гитлера в сферу деятельности Генерального штаба; вместо хорошо испытанной в германской армии системы «постановки задач», рождался новый тип системы командования, заставляющий выполнять его волю посредством приказов, в которых прописано все до мельчайших деталей.
   Природные склонности Йодля подкреплялись той дистанцией, которую, вопреки обычной практике, он установил между собой и своими подчиненными. Дистанцию физическую можно было бы измерить, например, в минутах езды, сначала в Берлине – от Бендлерштрассе до рейхсканцелярии, а затем в большинстве полевых штаб-квартир – от зоны 1 до зоны 2; можно было бы измерить ее и в часах, проведенных на борту самолета, как это бывало в 1940–1941 годах, когда Йодль проводил иногда по нескольку недель в гитлеровском логове в Берхтесгадене. Фактическое расстояние было не столь важно. Все дело в том, что по причине физической удаленности, а также потому, что Йодля это устраивало, у него все больше и больше входило в привычку самому составлять для Гитлера проекты директив, а отдел «Л» использовать только для необходимого согласования этих проектов с армией, флотом и военно-воздушными силами или, чаще всего, просто в качестве своей канцелярии[41]. По той же причине «нормальным каналом связи» с главнокомандованием отдельных видов вооруженных сил стали устные сообщения; этот канал шел в обход отдела «Л», получавшего лишь обрывочную информацию и, как правило, слишком поздно; канал начинался с Йодля и им же заканчивался, поскольку Йодль был единственным надежным источником информации о целях и замыслах Гитлера.
   Другим следствием такого физического разобщения стало то, что младшим офицерам штаба было почти так же трудно встретиться с генералом Йодлем, как с самим Гитлером. С личной точки зрения большинство офицеров, включая меня, полностью оценили бесценное преимущество быть свободными от хождения на задних лапках перед Гитлером и иметь возможность работать в более здоровой атмосфере чисто военного штаба. Но с точки зрения формальной мы находились в изоляции и зачастую вне происходивших событий – факт, который в значительной степени препятствовал формированию единого оперативного штаба, столь желанного для Йодля.
   Эти особенности работы штаба вызывали сожаление, но между начальником штаба оперативного руководства ОКВ и мной, как старшим офицером штаба, существовали более глубокие разногласия в сфере политики и ведения войны в целом. Слепая вера Йодля в Гитлера, выраженная в основном невоенным языком в панегириках в его дневнике, стала в конце концов полностью определять его взгляды и каждый его поступок, хотя он ни разу ни слова не сказал по этому поводу. 15 октября 1939 года, когда спор с армией относительно наступлении на Западе был в полном разгаре, он записывает в своем дневнике: «Даже если мы, возможно, и действуем на сто процентов вопреки доктрине Генерального штаба, мы выиграем эту войну, потому что у нас лучше армия, лучше вооружение, крепче нервы и решительное руководство, которое знает, к чему оно стремится». Я подобных иллюзий никогда не питал. В отношениях между двумя высшими офицерами штаба оперативного руководства не существовало фундамента в виде взаимного доверия, что позволило бы нам честно обсуждать и таким способом ликвидировать расхождения во взглядах по вопросам войны и мира или по общим направлениям ведения войны, не говоря уж о деликатной теме политики национал-социалистов как в социальном аспекте внутри Германии, так и в общем плане на оккупированных территориях. Осенью 1939 года я сделал еще две попытки повлиять на ход событий, но фактор времени и ограниченная свобода действий, предоставленная начальнику отдела в ОКВ, обрекли обе эти попытки на провал. Любыми средствами, официально и в частном порядке, я пытался уйти из ОКВ и вернуться в войска. Мне еще раз отказали на том основании, что в высшем Генеральном штабе не хватает офицеров; в конце концов осенью 1943 года Гитлер в письменной форме постановил, что на ключевых постах в личном составе штабов не должно быть впредь никаких изменений. Это касалось приблизительно двадцати офицеров ОКВ, ОКХ и ОКЛ, в основном в генеральском звании; им дали понять, что они должны довольствоваться тем, что служили в войсках в Первую мировую войну. Истинной причиной появления такого приказа Гитлера была, возможно, не просто все возрастающая «неприязнь к новым лицам», а боязнь покушения на его жизнь. Только после 20 июля 1944 года у этих офицеров появилась хоть какая-то надежда перейти на другую службу, если только перемена места не приводила их в госпиталь, военный трибунал или на виселицу. В известном упреке, что многие штабные офицеры высшего эшелона стали «штабными крысами», есть доля правды, но едва ли было бы справедливо отнести это к тем, о ком я здесь говорю.

   В период между кампаниями в Польше и во Франции никакого прогресса в устранении неопределенности относительно положения ставки Верховного командования и ее обязанностей внутри структуры вермахта достигнуто не было; эти вопросы оставались так же далеки от решения, как и в предвоенные годы. Несомненно, генерал Йодль понимал, что его концепция ОКВ как гитлеровского военного «действующего штаба» полностью оправдана тем, что с начала войны диктатор посвящал большую часть своего времени военным делам, и это демонстрировал факт появления его теперь, как правило, в форме военного образца. Кроме того, всем было ясно видно, что теперь старшие офицеры ОКВ оказались максимально приближены к нему. С другой стороны, такое представление о «действующем штабе» только поощряло склонность Гитлера использовать его, даже в военное время, в качестве своей военной канцелярии, своего рода переговорной трубы, фактически машины, которая составляет проекты приказов и следит за их исполнением. Он считал, что имеет право отдавать приказы в военной сфере так же, как и во всех остальных. Возможно, наиболее яркой иллюстрацией этих странных отношений является то, что в дневниковых записях Йодля того периода едва ли найдешь хотя бы одну за те дни, когда Гитлер по каким-то причинам не появлялся на ежедневном инструктаже.
   В этих условиях остальным офицерам штаба оперативного руководства ОКВ, которые не были столь явно зачарованы Верховным главнокомандующим и для которых я, как шеф отдела «Л», был самым старшим начальником, следовало осознать, что их прямой и самой неотложной задачей является укрепление организации и повышение статуса штаба ОКВ, для того чтобы он способен был удовлетворять возрастающим требованиям военного времени. Этого не произошло, и надо признать, что подобную несостоятельность нельзя сваливать ни на разногласия и трения внутри штаба, ни на продолжавшееся противостояние главнокомандований трех видов вооруженных сил. Оглядываясь назад, можно найти некое оправдание в том, что все последующие предложения по оздоровлению обстановки ни к чему не привели из-за абсолютно негативной позиции Йодля.
   Таким образом, в период развертывания верховной ставки и думать забыли об организационных планах середины тридцатых годов, в которых зримо просматривалось создание настоящего, действенного Генерального штаба вермахта. Вместо этого обязанности высшего штаба вермахта, круг которых оставался неясным, возникали «на данный случай» без четкого руководства и контроля.
   Яркой иллюстрацией к создавшейся ситуации стал упомянутый выше факт, что именно Гитлер, один и без посторонней помощи, принимал решение о начале наступления на западе и определял общие направления предстоявшей операции. Более того, весь последующий порядок действий не был тем, что называется «обычной работой военного штаба». Йодль довольно подробно изложил эту сторону вопроса в своих показаниях перед Международным военным трибуналом, сказав, что «главнокомандующий, в данном случае лично Гитлер, получал данные для выработки решения, карты, сведения о численности личного состава наших вооруженных сил и сил противника, а также разведданные о противнике». На самом деле порядок действий Гитлера был прямо противоположным. Его приказ о начале наступления на западе базировался в первую очередь на собственной интуитивной оценке противника и полностью игнорировал тот факт, что, как только военные действия выйдут за пределы Польши, его свобода действий в политических и военных вопросах будет ограничена. Что касается последующих его решений, в частности нападение на Россию, объявление войны Соединенным Штатам и, не менее важное, давление на Италию по поводу ее вступления в войну, то он буквально находился под гипнозом собственных представлений о политической ситуации и не брал в расчет военные последствия. Это было искаженное приложение классического принципа «дипломатия управляет стратегией». Он имел доступ к исчерпывающим статистическим данным по вооружению иностранных государств, их фортификационным сооружениям, численности личного состава флота и авиации; в общих чертах он был знаком с военной географией. Но все эти факторы суммировались в его голове так, что он принимал желаемое за действительное и, запрашивая затем конкретные военные данные и развединформацию, учитывал их лишь в той степени, в которой они подтверждали уже сформировавшуюся у него оценку. Все остальное, как правило, отбрасывалось и приписывалось «пораженческим настроениям Генерального штаба».
   9 октября 1939 года Гитлер написал обширную памятную записку, полностью продукт его собственного творчества, где попытался оправдать свои планы и указания о начале наступательных действий на западе, против которых, как он знал, сильно возражала армия. Йодль заявил в Нюрнберге: «Она была продиктована самим фюрером слово в слово и написана за две ночи». На этом этапе работа штаба оперативного руководства ОКВ состояла в том, чтобы облечь планы и пожелания Гитлера в форму директивы, которая появилась в тот же день под № 6. В ней было восемь коротких параграфов, последний из которых гласил: «Я требую, чтобы главнокомандующие в кратчайший срок представили мне [Гитлеру] свои подробные планы, основывающиеся на данной директиве, и постоянно информировали меня о ходе дел через ОКВ».
   Такая формулировка стала обычной для последующих аналогичных директив. Тот, кто несведущ в военных делах, вряд ли заметит, что за ней скрывается одно важное обстоятельство. Разработать реальный план расстановки сил и план военных действий на первом этапе, то есть фактически боевой приказ, должен был именно Генеральный штаб армии, тогда как другие виды вооруженных сил, в частности ВВС, должны были определиться с основными направлениями для собственных детальных планов действий. Штаб оперативного руководства ОКВ не в состоянии был планировать операции. До осени 1944 года не найти ни одного примера, когда бы он этим занимался, хотя, как ни странно, генерал Йодль в показаниях Нюрнбергскому трибуналу заявлял обратное; вероятно, он не упускал из виду военных историков[42]. Подготовительные этапы кампании на западе можно подробно проанализировать на основе выборочных документальных свидетельств. Они достаточно ясно показывают, что генеральные направления так называемой операции начали всплывать только тогда, когда вышел оперативный приказ для сухопутных сил, а директива ОКВ представляла собой не более чем общие указания. Доказательства этому можно найти в фактах, приводимых ниже.
   21 октября Кейтель представил Гитлеру «Цели сухопутных сил в операции «Желтый план» (наступление на западе). За два дня до этого они поступили в ОКВ через отдел «Л» из Генерального штаба сухопутных войск в виде проекта оперативного приказа. (В данном случае главнокомандующий сухопутными силами оставил за начальником штаба ОКВ право представить доклад по «сугубо армейским делам»; такого не случалось прежде и больше ни разу не повторилось.) Таким способом он выразил несогласие с основной директивой, уже разосланной Гитлером.
   Йодль сам подготовил схематическую карту, отражавшую расстановку сил, включая и ВВС; но она была согласована между штабами армии и ВВС без какого бы то ни было участия ОКВ. Гитлер внес свои замечания и добавил несколько дополнительных требований[43]. На следующий день Кейтель и Йодль выехали вместе в Цоссен, чтобы проинформировать Гальдера о замечаниях и дополнительных требованиях Гитлера[44].
   После дальнейших длительных дебатов Гитлера со старшими офицерами ОКВ, с одной стороны, и главнокомандующим сухопутными силами и его начальником штаба – с другой – 29 октября вышел обновленный оперативный приказ для сухопутных войск.
   Он был заверен подписью как приказ по вермахту директивой № 8 по ведению войны, разосланной ОКВ 20 ноября 1939 года. В нее вошли дополнительные пункты, которые потребовал включить Гитлер[45].
   Аналогичную процедуру прошли оперативный приказ по сухопутным войскам № 3 от 30 января 1940 года и, наконец, приказ № 4 от 24 февраля 1940 года, по которому в мае в конце концов это нападение и состоялось. Стоит отметить, что Гитлер принимал активное участие в переделке собственного первоначального плана в тот, что привел в итоге к успеху Французской кампании, – так называемый план Манштейна. Однако Йодль выступал против него до самого последнего момента. Поэтому единственным вкладом ОКВ в разработку плана боевых действий на западе были дискуссии, которые велись практически ежедневно между Гитлером, Кейтелем и Йодлем. Результаты этих дискуссий передавали всем заинтересованным службам, когда устно, когда письменно, либо сами эти генералы, либо по их указанию офицеры отдела «Л». Такой порядок существовал и в отношении так называемых «спецопераций», планы которых рождались в неуемном мозгу Гитлера в огромном количестве и в разнообразных формах; это могли быть внезапные удары штурмовых подразделений саперов на планерах и небольших парашютных подразделений с целью захвата важных мостов и фортификационных сооружений на границе в начале наступательных действий на западе, с тем чтобы главные передвижения войск происходили быстро и гладко. Штаб оперативного руководства ОКВ был также «официальным каналом», по которому прошли в течение двух месяцев, начиная с 7 ноября 1939 года с интервалами от двух до семи дней, один за другим тринадцать приказов, в которых то назначалась, то откладывалась дата начала наступления. И наконец, было еще несколько инструкций – творения в определенной степени более чем оригинальные для ОКВ: например, «Общие инструкции по введению в заблуждение противника относительно наших намерений, а также «график», датированный 20 февраля 1940 года, где, как и прежде, были перечислены решения, которые должен принять Гитлер в соответствии с теми планами и целями, которые уже им одобрены, с указанием самого крайнего срока, в зависимости от фактора времени, объекта и возможностей введения в заблуждение.
   На долю ОКВ выпал также ряд ответственных заданий, главным образом организационных. Они состояли в основном из подключения всех людских и материальных ресурсов рейха с целью заткнуть многочисленные бреши в снабжении и собрать необходимые запасы для обеспечения фронта. Надо было также разработать вместе с компетентными органами рейха и систематизировать основные принципы управления на оккупированных территориях. Этим занимались в первую очередь две рабочие группы отдела «Л» (организационная и административная). Одновременно Йодль использовал два других отдела штаба для выполнения множества заданий, таких, как организация связи для верховной ставки и подготовка для ведения пропаганды в ходе наступления.
   Кроме дел, непосредственно связанных с наступлением на западе, ОКВ занималось также подготовкой директив по ведению боевых действий против торговых судов противника на море; эти директивы основывались исключительно на планах и предложениях ОКМ и ОКЛ. Усилия ОКВ были направлены главным образом на то, чтобы обеспечить эффективное сосредоточение ограниченных средств обоих видов вооруженных сил для поражения самых важных целей; однако эти усилия, как правило, никогда не шли вразрез ни с одним особым требованием ВВС и их главнокомандующего Геринга.

   В этот период развертывания ставки все силы штаба оперативного руководства уходили на придание формы и выразительности пожеланиям Гитлера по поводу предстоящего наступления на западе. В результате штаб не мог заглядывать в военно-политическое и стратегическое будущее или анализировать вероятное развитие военных действий в перспективе и, таким образом, выработать основу «военного плана» хотя бы на потом. Это подтверждается тем фактом, что мы почти полностью упустили из виду Средиземноморский театр военных действий, и, когда кампания на западе уже через шесть недель подошла к успешному завершению, у верховной ставки не было планов дальнейших операций, и никакая подготовительная работа к ним не велась. Видя, как развиваются военные действия, и имея соответствующее указание начальника штаба оперативного руководства, высший штаб вермахта получил бы великолепную возможность вернуться к тем задачам, для которых он был задуман. Это позволило бы ему чего-то добиться и, соответственно, упрочило бы его положение; с военной точки зрения это составило бы весьма желательный противовес длительному использованию штаба не по назначению, а в качестве канцелярии Верховного главнокомандующего и, возможно, даже позволило бы ему оказывать определенное влияние на спорные решения фюрера; укрепилось бы и положение штаба по отношению к главнокомандованию трех видов вооруженных сил. А в действительности вышло так, что в результате постоянного вмешательства Гитлера в военные приготовления, а позднее в проведение боевых действий он продолжал терять всякое уважение. Наконец, если бы штаб использовали именно таким образом, то генерал Йодль неизбежно оказался бы в тесном контакте с начальниками штабов трех видов вооруженных сил, что в ходе войны полностью игнорировалось или, во всяком случае, не стало принятой нормой.
   У противной стороны были руководящие органы, которые полностью доказали свою состоятельность: Комитет начальников штабов в Англии, Объединенный штаб вооруженных сил в Соединенных Штатах и Объединенный комитет начальников штабов обоих этих государств. Начальники штабов в Англии и главнокомандующие отдельными видами вооруженных сил в США встречались почти ежедневно и намечали главные направления стратегии во всех ее аспектах. Черчилль был таким же Верховным главнокомандующим, как и Гитлер, тем не менее при расхождении взглядов оценки и решения начальников штабов, как правило, имели преимущественную силу. Фактически рекомендация британских начальников штабов и американского объединенного штаба являлась решающим фактором в стратегии союзников. В Германии на аналогичном уровне командования существовал губительный вакуум.

   Когда вспоминаешь все это, такая недальновидность кажется просто непостижимой. При сложившихся обстоятельствах штаб оперативного руководства, конечно, оказался не в лучшем, чем прежде, положении, чтобы выполнять более важную работу, не имея на то согласия или приказа Гитлера. Во-первых, имевшиеся в распоряжении отдела «Л» людские и материальные ресурсы были до сих пор строго ограничены, и он мало что мог сделать, кроме как высказать свое мнение; во-вторых, при существовавшей антипатии к ОКВ добровольного сотрудничества со стороны штабов отдельных видов вооруженных сил ждать не приходилось. Фактически Гитлер ничего не сделал для того, чтобы начать планирование. Более того, ряд намеков с его стороны, которые могли послужить, по крайней мере, отправными точками, просто игнорировались и зачастую даже не доходили до ушей начальника отдела «Л» или его подчиненных. Примерами могут служить некоторые высказывания Гитлера в его памятной записке от 9 октября 1939 года; в ней он отмечает, что победа над Францией откроет для нас огромные пространства Атлантического побережья, в результате чего можно будет довести эту войну до конца путем «массированного использования люфтваффе против сердца британского сопротивления». Эта идея была конкретизирована в нескольких вышедших зимой 1939/40 года директивах ОКВ относительно подготовительных мер по «захвату Англии»; однако в них не было тщательно проанализировано, какова вероятность успеха этой стратегии, вопрос вполне уместный ввиду нашей полнейшей неопытности в «стратегической войне в воздухе» и нехватки субмарин.
   К тому же в течение этих месяцев в верховной ставке не помышляли о возможности вторжения на Британские острова. Йодль не предпринимал на этот счет никаких действий, хотя записи в его дневнике свидетельствуют, что еще в ноябре 1939 года он, но не его штаб, знал, что штаб ВМС изучает этот вопрос, а в начале декабря – что тем же занимается Генеральный штаб армии. Даже в мае и затем в июне 1940 года (здесь мы ненадолго забегаем вперед), когда главнокомандующий ВМФ докладывал Гитлеру результаты исследований, проведенных его штабом, Йодль не делал ничего, видимо, потому, что Гитлер в то время не проявил никакого интереса. Нередко звучала критика, что старшие офицеры, включая и самого Гитлера, находились в плену своих воспоминаний о Первой мировой войне и поэтому не рассчитывали на такой потрясающий успех наступления на западе. Возможно, так и было осенью 1939 года, но этого явно не было в начале 1940-го.
   Что касается Италии, то весной 1940-го Верховный главнокомандующий много размышлял над тем, как заставить своего союзника по хваленому «Стальному пакту» послать двадцать – тридцать дивизий, чтобы атаковать линию Мажино с германской территории в направлении плато Лангр. Эта идея была предметом детальных исследований Генерального штаба армии. С другой стороны, как уже говорилось, никакие более серьезные стратегические проблемы, вытекающие из этого союза, не рассматривались. Например, проблемы и перспективы войны на Средиземном море при ведении ее во взаимодействии с Италией или своими силами. Правда, какое-то время военные стратеги занимались разработкой превентивных мер против угрозы, которую французская армия Вейгана в Сирии явно замышляла создать в районе Салоник и румынских нефтяных промыслов. То, что в отношении Средиземноморского региона ничего больше не делалось, наверняка объясняется тем, что Гитлер уже решил полностью оставить его итальянцам; к тому же Муссолини был того же мнения, а Генеральный штаб в Риме даже еще больше настаивал на этом.
   Последний, но не менее важный, Восточный фронт должен был стать темой стратегических исследований самое позднее к весне 1940 года. Во время беседы в рейхсканцелярии 27 марта 1940 года Гитлер упомянул, что он «держит ситуацию на востоке под самым пристальным наблюдением». При этом присутствовали и Йодль, и начальник Генерального штаба армии; то, что это не явилось для обоих предупреждением о грядущих стратегических проблемах, более простительно Гальдеру, чем Йодлю. Хотя там было много такого, что указывало на возможные неприятности в будущем, например позиция России относительно демаркационной линии в Польше и нерешительность Гитлера относительно договора о военных поставках в Советскую Россию. Этого было вполне достаточно, чтобы побудить здравомыслящее военное командование, по крайней мере, начать исследования по данной проблеме, если не отправить войскам предупреждение в самой категорической форме.
   В итоге следует признать, что штаб ОКВ очень плохо использовал время, имевшееся на создание высшей ставки (то есть до весны 1940 года), для того чтобы подготовить вермахт к возросшим требованиям, которые предъявляло к нему последующее ведение боевых действий. Это оказалось тем более серьезно, поскольку не было теперь фон Мольтке или фон Шлиффена, а следовательно, не велись и исследования, как в Генштабе мирного времени, просчитывавшие действия на шаг вперед непосредственной задачи обороны страны. Вместо этого штаб оперативного руководства ОКВ занимался в первую очередь «специальными операциями» Гитлера; у него появилась тенденция брать на себя ответственность Генерального штаба армии за подготовку и проведение операций или, как вскоре показал случай с Норвегией и Данией, даже совсем вытеснять армию и взваливать на себя ее работу. Это означало, что штаб отвлекли от его прямых обязанностей, и он оказался абсолютно не в состоянии шире изучать последствия происходящего.

Взаимоотношения с отдельными видами вооруженных сил

   С конца осени 1938 года почти не было заметных сложностей в отношениях между ОКВ и отдельными видами вооруженных сил или – что самое главное – между ОКВ и ОКХ. Однако они сразу же возникли вновь 27 сентября 1939 года, когда Гитлер отдал приказ о наступлении на западе. Проблема армии была в том, чтобы не просто противодействовать «вмешательству ОКВ в оперативные дела», которое крайне возмущало и примеров которого было так много в недавних действиях Йодля. Теперь Гитлер принял решение вообще без участия армии и, как показано выше, включил в свое решение выбранные им самим генеральные направления операций; он утверждал не только «когда», но и «как». По сути, это могло означать ни больше ни меньше как то, что отныне Верховный главнокомандующий намеревался взять все командование сухопутными войсками на себя. Если у него действительно было такое намерение, он должен был одновременно взять на себя ОКХ или Генеральный штаб армии, как самую эффективную командную структуру в вермахте, и отстранить от этих дел ОКВ; это было бы, по крайней мере, оригинальным способом решения проблемы высшего командного органа; Генштаб стал бы наилучшим ядром для формирования верховной ставки, и это обеспечило бы ему то положение, которого он заслуживал. Процесс присвоения Гитлером прерогатив армии был прямо противоположным. Все, что его интересовало, – это утвердить свои позиции в военной да и во всех остальных сферах как единственного человека, обладающего командной властью; он не нуждался в надежном совете специалиста, так как этот совет, по крайней мере со стороны армии, мог подразумевать несогласие или предостережения, как это случалось в прошлом и наверняка повторялось бы в будущем. Вместо этого он постановил, что будет обладать «неоспоримой властью сверху донизу». Он решил, что в ходе предстоящей кампании главнокомандующий сухопутными войсками должен находиться рядом с местом расположения верховной ставки и в сопровождении только своего начальника штаба и ограниченного личного состава; истинным мотивом Гитлера было быстро и бесповоротно сосредоточить власть в собственных руках, опустить Генеральный штаб армии до уровня аппарата, исполняющего его решения и приказы, как штаб оперативного руководства ОКВ, но вместе с тем извлечь максимальную практическую выгоду из его командной структуры. Он понимал, что заменить ее не может, и признавал ее эффективность. Так осенью 1939 года сухопутная армия оказалась именно в той ситуации, против которой предостерегал генерал-полковник Фрич во времена давних споров о структуре высшего командования. «Невозможно ждать от главнокомандующего, что он выиграет сражение, – сказал Фрич, – если он действует по плану, с которым не согласен». В итоге принцип взаимоотношений между Верховным главнокомандующим и Генеральным штабом армии оказался таким, какой часто описывал Гитлер, приводя пример НКО и его отдел из восьми человек.
   Генералы Кейтель и Йодль не принимали участия в подготовке решения Верховного главнокомандующего о начале наступательных действий на западе. Однако и в этом случае они твердо поддерживали его и поэтому опять оказались в состоянии конфликта с армией, как и во времена Судетского кризиса. То же, хотя и не в столь резкой форме, происходило и с их штабом. Сам Кейтель не без опасений относился к намерениям и действиям Гитлера, но при сложившихся обстоятельствах он проявлял максимум энергии, занимаясь посредничеством, конечно в одностороннем порядке, и старался примирить командование армии с требованиями диктатора с помощью красивых слов и потока заверений. Что касается Йодля, то он явно рассматривал происходящее как важный шаг вперед в осуществлении своего давнишнего желания поставить армейский штаб на место. Он не терял времени даром, стараясь закрепить дальнейшее разграничение обязанностей, но при этом, не колеблясь ни секунды, всячески использовал тот трамплин, который предоставил ему в тот момент Гитлер, и хватался за любую возможность втиснуться в командную цепочку сухопутных сил. Отныне двери для «безответственного закулисного влияния», о котором предупреждал Бек, оказались широко распахнутыми.
   Главнокомандующий сухопутными войсками вместе со своим начальником штаба, разумеется, не уступали без борьбы требованиям Верховного главнокомандующего. Они могли бы заметить, что находятся на развилке двух дорог, ведущих в прямо противоположных направлениях: первое – это идеология, корнями уходящая в диктатуру национал-социалистического движения, вера в то, что можно подчинить германский народ, а на самом деле весь мир своей воле; второе базировалось на прусско-германской традиции понимания военного долга – не побояться даже военного переворота, если он поможет спасти нацию от катастрофы. Но в разгар осеннего кризиса 1938 года Браухич всего лишь, «хлопнув дверью», указал начальнику штаба ОКВ, в чем состоит его обязанность; так что теперь, несмотря на все крепкие слова в прошлом, он не мог заставить себя лично выступить против решения Гитлера о начале наступления на западе. Естественно, это еще больше ослабило право армии на решающий голос в военном планировании, и прямым следствием этого стало то, что армии пришлось составлять свои планы операций в соответствии с концепцией Гитлера и вопреки собственным убеждениям.
   При таких обстоятельствах сухопутная армия ограничилась «пассивным сопротивлением», но вместе с новыми заявлениями Гальдера, требующего, по словам Йодля, предоставить ему «полную свободу действий»[46], это только укрепило Гитлера в его решении. Наконец, 5 ноября 1939 года (первый контрольный срок выхода приказа в окончательном виде) главнокомандующий сухопутными войсками, при единодушной поддержке старших командиров с Западного фронта, открыто выступил против начала наступления, а следовательно, против военного плана в целом. Но к тому времени все уже зашло так далеко, что Гитлер просто закончил совещание кратким приказом, не допускавшим никаких возражений. Была еще одна, в какой-то степени похожая, драматическая сцена 23 ноября, когда Гитлер вызвал всех армейских генералов и в присутствии равных по званию представителей двух других видов вооруженных сил упрекал их в трусости и выставлял как скептиков, которые вечно хватают его за рукав. Браухич тут же попросил об отставке, но это не произвело впечатления. Тем не менее с конца этого года создалось впечатление, что армия все больше и больше готова согласиться с идеями Гитлера, и, соответственно, напряженность на какое-то время ослабла. Истинной причиной этого, несомненно, стали более реальные шансы на успех, когда наступление отложили до весны 1940 года. Но это никак не повлияло на тот факт, что баланс власти между Гитлером и ОКВ с одной стороны и сухопутными силами – с другой сильно покачнулся не в сторону армии; позднее это ужасным образом подтвердилось.
   Острые разногласия между ОКВ и ОКХ, вновь вспыхнувшие в период организации верховной ставки, возникли из-за разных точек зрения относительно Гитлера и его стратегии. Здесь еще раз следует подчеркнуть, что, вопреки широко распространенному во время войны мнению, существовавшему как в Германии, так и среди союзников, было бы неправильно и несправедливо полагать, что в этот конфликт оказались вовлечены все офицеры ОКВ и сухопутных войск. Как показано выше, раскол произошел именно в ОКВ, и, по крайней мере, начальники двух его отделов, адмирал Канарис и генерал Томас, вместе с большинством своих офицеров выступили на стороне армии. И наоборот, несколько преемников Гальдера на посту начальника штаба сухопутных войск явно были полны решимости, во всяком случае какое-то время, не дать себя обойти в ревностном служении Гитлеру и преданности его руководству. В 1942-м и 1944 годах генералы Зейцлер и Гудериан призывали Генеральный штаб армии представить доказательство их веры в национал-социалистическую доктрину, чего даже Йодль никогда не допускал в отношении своего штаба.
   В этой связи генерал-полковник фон Рейхенау, которого во многом недооценили, представлял собой выдающийся пример человека, сохранившего интеллектуальную независимость. Никто не сомневался, что поначалу он был полностью готов примириться с национал-социализмом, и в период кризиса в январе – феврале 1938 года Гитлер оказал мощное давление, чтобы Рейхенау назначили преемником генерал-полковника фон Фрича. Однако даже Кейтель с Йодлем выступали против этого, считая, что такое решение окажется неприемлемым для большинства старших офицеров[47]. Еще накануне Польской кампании Рейхенау выражал серьезные сомнения по поводу гитлеровской военной политики, а осенью 1939 года наконец открыто выступил против идеи развязывания войны путем наступательных действий на западе[48]. Два года спустя ситуация оказалась полностью противоположной, и в декабре 1941 года Гитлер отверг его назначение на место Браухича, заявив, что «этот человек для меня слишком политизирован, а без кота мышам раздолье»[49].
   В течение этих месяцев ОКМ и ОКЛ не претендовали на право решающего голоса в стратегических вопросах, во всяком случае в том, что касалось Западного фронта. 1 февраля 1940 года, а затем, в более подробной форме, 6 февраля[50]начальник штаба люфтваффе внес предложение оккупировать Голландию и Норвегию, создать на их территории базы для ведения воздушной войны против Англии, считая это единственным способом решительно положить конец войне, заручиться нейтралитетом Бельгии на время военных действий и занять оборону на линии Зигфрида для защиты от Франции. Это предложение не рассматривалось серьезно ни тогда, ни позднее. Вопросы, касавшиеся подготовки и руководства операциями, как правило, были полностью армейским делом, но главнокомандующие ОКМ и ОКЛ, во всяком случае, знали из своего предвоенного опыта, как не поддаться влиянию и давлению Гитлера или как сделать все по-своему, если возникнут разногласия. Гитлер с большим уважением относился к Герингу и Редеру, а это значило, что Йодль, который, естественно, не имел опыта в морских и воздушных делах, вел себя с ними очень осмотрительно. В отличие от сухопутных войск ОКМ и ОКЛ благодаря своей специфике и личным качествам своих главнокомандующих могли в значительной степени сохранять самостоятельность. Что касается флота, то, за исключением отдельных случаев, так продолжалось всю войну. Для ОКЛ трудности начались позднее, когда постоянные потери личного состава и неэффективное руководство Геринга потребовали личного вмешательства Гитлера.
   До последнего этапа войны переписка между ОКМ и ОКЛ с одной стороны и Гитлером или ОКВ – с другой велась со всеми знаками уважения к их главнокомандующим, это касалось и формы посланий, и самой процедуры. Лишь изредка главнокомандующие должны были делать устные доклады по вопросам, касающимся их видов вооруженных сил, и они ухитрялись по-прежнему сохранять независимость, держась в стороне от военных чинов из окружения Гитлера, обязательно толпившихся вокруг армейских командиров, как только те появлялись в рейхсканцелярии. Редер оставил записи своих бесед с Гитлером, на которых присутствовали обычно один-два человека из его штаба, а то и никто. Когда входил Геринг, все двери закрывались, и на обычные короткие совещания-инструктажи он мог приходить и уходить когда вздумается. В очень редких случаях его мнение как-то явно и определенно влияло на стратегические решения, но есть множество свидетельств тому, что неофициальные отношения этой великой пары Третьего рейха привели к ряду катастрофических последствий. Если нужно было, Геринг шел в обход Йодля и посылал своего начальника штаба прямо к Гитлеру. Порядок, выбранный главнокомандующими ОКМ и ОКЛ, наносил вред еще и тем, что зачастую даже Йодль оставался в неведении относительно принятых Гитлером решений[51].
   Но по отношению к сухопутным войскам даже форма приказов, используемая Гитлером и командой его генералов, казалось, намеренно была такой, чтобы демонстрировать полное пренебрежение к прерогативам их главнокомандующего; тот факт, что армия являлась решающим фактором в общей стратегии, не может быть единственным объяснением такого отношения.
   Главнокомандующий и начальник Генерального штаба армии, как правило, появлялись у Гитлера лично, только когда их специально вызывали, и за те месяцы, когда формировалась ставка, такие случаи можно пересчитать по пальцам. До декабря 1939 года армейского представителя не было даже на совещаниях по метеоусловиям, на которых Гитлер принимал решения о начале или отсрочке наступления[52]. Такая скрытность в отношениях с армией появилась со времен занятой Гальдером позиции во время Польской кампании; едва ли стоит ей удивляться, учитывая полную противоположность методов Гитлера «цоссенскому складу ума»[53]. Браухич на всех своих прежних высоких постах демонстрировал выдающиеся способности и пользовался большим уважением, но общение с Гитлером, видимо, действовало на него физически, зачастую он выглядел просто парализованным. Гальдер был полностью единодушен со своим главнокомандующим, но явно менее чувствителен к окружающему и чувствовал себя уверенно, потому что в любом споре он был на голову выше всех советников Гитлера и благодаря совершенному владению предметом и неизменной ясности мысли всегда мог отмести любые возражения. Но когда, как упоминалось выше, Кейтелю поручили представить Гитлеру первый боевой приказ сухопутным войскам о начале наступления на западе, стало ясно, что, для того чтобы защитить интересы армии, пассивного сопротивления недостаточно.
   Еще одним следствием постоянной напряженности в отношениях между ОКВ и сухопутными войсками было то, что устное общение с ОКХ Кейтель и Йодль вели не на своем уровне; Кейтель общался с Гальдером, а Йодль – с начальником оперативного отдела, в то время полковником фон Грейффенбергом. Именно Грейффенберга или начальника разведки подполковника Хойзингера Йодль обычно вызывал в канцелярию, когда надо было передать или, скорее, довести до сведения ОКХ новые «идеи» Гитлера[54]; так происходило даже в тех случаях, когда эти «идеи» грозили серьезными последствиями. Внешне Йодль всегда проявлял к Гальдеру все принятые в армии знаки уважения, тем не менее его дневник показывает, что в течение этих восьми или девяти месяцев он только однажды имел с ним продолжительную беседу. Так же и с главным подчиненным Гальдера генералом фон Штюльпнагелем Йодль совещался всего один раз, и это случилось после того, как Кейтель с Гальдером договорились об укреплении сотрудничества[55].
   Таким образом, люди, которым это действительно было нужно, встречались недостаточно часто. Кроме того, точно так же, как и накануне вторжения в Австрию весной 1938 года, рейхсканцелярия имела обыкновение идти в обход главы ОКХ и общаться с отдельными генералами, которые по тем или иным причинам оказывались в данный момент в фаворе. Например, Гитлер обсуждал с генералом Бушем, в то время командующим 16-й армией, свой первоначальный план создания специального войскового соединения для прорыва в Арденнах; Кейтель тоже вызывал к себе генерала Гудериана по тому же поводу[56]. В этой связи интересно, что только 17 февраля 1940 года генерал фон Манштейн представил Гитлеру «после завтрака свои соображения по поводу операций группы армий «А»[57]. Другими словами, то был благоприятный случай, чтобы сделать первый реальный шаг к подготовке нового плана наступления на западе, который был успешно осуществлен в мае 1940-го. Генерал фон Манштейн не пользовался особой благосклонностью Гитлера, хотя это неправда, что он смог получить аудиенцию у Гитлера только путем хитростей со стороны адъютантов фюрера. Он был одним из вновь назначенных корпусных командиров, в отношении которых действовал приказ являться на доклад к Гитлеру, когда они находятся в Берлине.
   Через несколько месяцев Йодль зашел уже столь далеко, что посчитал себя вправе предлагать нужные кандидатуры на высшие командные должности в армии[58], но это, разумеется, имело место в период подготовки оккупации Дании и Норвегии, когда вмешательство ОКВ в дела армии стало нормой.
   Со временем большинство важных письменных сообщений, разосланных в течение этого периода и позднее верховной ставкой, так называемые директивы ОКВ, разделились на две категории. В первую входили в основном документы стратегического характера, такие, как Директива № 6, в которой Гитлер обнародовал свои решения в широком смысле как основные направления будущей стратегии. Во вторую категорию попали документы, подобные Директиве № 8, где речь шла об исходных операциях предстоящей кампании или о последующих ее этапах, когда ближайшие цели уже будут достигнуты; это было явное посягательство на прерогативы Генерального штаба армии и фактически передача ОКВ командования вооруженными силами. В каждом случае Йодль либо набрасывал текст сам в соответствии с подробными указаниями Гитлера, либо, как обычно бывало, передавал исходные данные для подготовки документа в конспективной форме в отдел «Л».
   Такой же порядок был принят в отношении специальных инструкций ОКВ, касающихся отдельных операций. Их подготовка вызывала определенные трудности; политическое содержание таких документов определял лично Гитлер; однако в них было много других пунктов, например закрытие границ, отключение коммуникаций, курс валют и т. д., по которым надо было договариваться с гражданскими властями, но которыми по соображениям секретности нельзя было заниматься заранее.
   Труднее стало справляться с огромным количеством бумажной работы, объем которой рос по мере расширения масштабов военных действий. Причина заключалась в том, что если нельзя было воспользоваться подписью или авторитетом Гитлера в каждом конкретном случае, то с ОКВ так же мало считались, как и прежде[59].

Отношения с союзниками

   С военной точки зрения в период между военными кампаниями в Польше и во Франции Германия оставалась в одиночестве. Италия, единственный союзник, заслуживавший внимания, с началом войны отказалась от своих обязательств и продолжала занимать двусмысленную позицию страны, «не находящейся в состоянии войны». Гитлер был сильно разочарован, но, видимо, не осознавал, что в этом частично была и его вина. В январе 1940 года диктатор на время смирился с оценкой, прозвучавшей в докладе отдела «Л» по результатам исследования, проведенного по просьбе Йодля. В докладе говорилось, что Германия не может рассчитывать на серьезные выгоды от участия Италии в этой войне, главным образом, ввиду ее, предположительно, огромных потребностей в военном имуществе. Примерно в это время Гитлер велел собравшимся у него главнокомандующим «распространить ложную информацию» и назвал, видимо, среди тех, кому эта информация предназначалась, генерала Марраса, итальянского военного атташе в Берлине. Все это не очень стимулировало ОКВ заглядывать вперед и разрабатывать основы союзнической стратегии с Италией, как не давало и исходной базы для подобной работы. Ситуация в значительной степени изменилась 19 марта, когда Гитлер «вернулся сияющий и чрезвычайно удовлетворенный встречей с дуче, который теперь, кажется, готов к вступлению в войну в ближайшее время»[60]. Однако единственным документом, послужившим основой для предложений по взаимодействию, была карта расстановки сил, которую Гитлер взял с собой на первую встречу с Муссолини и которая, как всегда и на более поздних этапах, содержала много преувеличенных цифр с целью ввести в заблуждение и союзников, и противника[61]. Было всего 157 с половиной дивизий, способных начать боевые действия, но карта показывала 200 соединений германской армии, цифра эта получилась, главным образом, за счет включения ста тысяч человек из армейского пополнения. Поэтому с германской стороны первоначальный энтузиазм неестественно быстро уступил место разочарованию, и с большими сомнениями штаб приступил к разработке главных целей единой стратегии, чтобы было о чем говорить на совещаниях по стратегическим вопросам, когда оба штаба союзников встретятся, чтобы ближе «войти в контакт». Такой настрой хорошо иллюстрирует одна запись в дневнике Йодля, сделанная им несколько дней спустя:
   «Рассказал фюреру, как мы предполагаем вести предстоящие обсуждения с итальянским Генеральным штабом. Сначала запросить через военного атташе в Риме, как они думают, чем могут нам помочь. Затем перейти к обсуждению возможности операции по форсированию Верхнего Рейна. Никаких штабных переговоров, пока мы не выложим наши карты»[62].
   Вскоре стало ясно, что итальянское военное руководство по-прежнему полностью против вступления своей страны в войну и, соответственно, еще меньше, чем мы думали, склонно начинать более тесное взаимодействие. Меморандум маршала Бадольо, в то время начальника штаба Верховного командования, от 4 апреля 1940 года содержал следующее: «Не должно быть обязывающих отношений с германским Генеральным штабом; они цепкие и властные по натуре и стремятся подчинить Италию собственным целям и воле». 11 апреля 1940 года генерал Грациани, тогда начальник Генерального штаба сухопутных войск, писал: «Контакты с Берлином следует ограничить общим обменом мнениями». Посему едва ли удивительно то, что никто не подумал о подготовке к созданию такого типа штаба, которому обе стороны поручили бы разработку стратегии совместных военных действий.
   Такое положение сохранялось весь период, в течение которого державы оси проводили общую стратегическую линию. Оно возникло главным образом от недоверия (не без оснований) Гитлера к окружению Муссолини и потому нежелания раскрывать им свои планы заранее. Итальянцы со своей стороны начинали с «параллельной стратегии», но постепенно вынуждены были более или менее увязывать свои планы с планами Германии. Гитлер отказался надавить на них сильнее, чтобы «не вызвать раздражения у дуче и не нанести таким образом урон самому ценному связующему звену в оси – взаимному доверию между двумя главами государств». Последующие события показали, что, скорее всего, истинной причиной позиции фюрера было желание сохранить авторитет Муссолини, поскольку тот был реальным сторонником «политики оси» в Италии и должен был привлечь на свою сторону народ, вооруженные силы и, что не менее важно, королевскую семью.
   В январе 1942 года были созданы военные комиссии в рамках трехстороннего договора между Италией, Японией и Германией. Этим органам, несмотря на то что они могли бы в какой-то степени претендовать на роль союзного командования на уровне объединенного комитета начальников штабов, никогда не разрешалось делать то, для чего они были предназначены, во всяком случае, Гитлер этого не позволял. В качестве германских представителей в эти комиссии выбирались люди, которые не знали в подробностях наших планов, и им было строжайше запрещено касаться каких-либо стратегических вопросов, которые следовало держать в секрете от противника. В результате не было никакого смысла в существовании этих органов.
   Вместо создания объединенного штаба, занимающегося, как полагается, перспективным планированием, Гитлер сосредоточил всю союзническую работу преимущественно в своих руках. Бывали нерегулярные встречи с ведущими государственными деятелями, осуществлялся несистематический обмен посланиями, о которых мы будем говорить позже. Таковы были его основные методы осуществления союзнической стратегии на протяжении всей войны. Военных, военно-морских и военно-воздушных атташе в столицах союзных нам государств повысили до уровня «офицеров связи высшего уровня», но их снабжали лишь той информацией, которая позволяла им при необходимости действовать успокаивающе. Что касается Италии, то аккредитованный при итальянской верховной ставке немецкий генерал фон Ринтелен размещался вблизи этой ставки в Риме и имел разрешение на посещение ежедневных совещаний; он, по крайней мере, появлялся там чаще, чем его итальянский коллега, которого редко видели как в Берлине, так и в полевой штаб-квартире Гитлера.

Глава 3
Дания и Норвегия – особый случай

   1. Первоначально эту идею предложил Гитлеру главнокомандующий военно-морскими силами главным образом по соображениям обороны. Гитлер отнесся к ней сперва с некоторым сомнением, но позднее выдал ее за свою и упорно развивал. В результате изначально чисто военные и стратегические доводы в пользу такой операции ушли на второй план, уступив место его собственным экспансионистским целям в мировом масштабе.
   2. Цепочка лиц, ответственных за подготовку и армейское командование в ходе этой кампании, не включала главнокомандующего сухопутными силами, начальника его штаба и оперативный отдел. Задачи, которые должно было выполнять ОКХ, Гитлер взял на себя, ему помогал только штаб оперативного руководства ОКВ и ряд других органов, специально созданных для этой цели.
   3. Использование такой командной системы, противоречащей всем принятым нормам, полностью нарушило структуру ставки еще до того, как она была окончательно сформирована.
   4. И последнее, но не менее важное: кризисные моменты в ходе этой кампании выявили все недостатки характера Гитлера и отсутствие у него военных знаний, и его руководство войсками на более поздних этапах войны – яркое и ужасное тому доказательство.
   Если подробнее, то 12 декабря 1939 года, как раз когда началась Русско-финская зимняя война, гросс-адмирал Редер предупредил Гитлера об угрозе для германских стратегических планов и военной экономики, которая возникнет в случае оккупации Норвегии Британией (см. пункт 1); понятно, что в данном случае он не просто использовал свое неоспоримое право, но и как главнокомандующий кригсмарине выполнял свой долг. Тогда Редер не знал, что у них с Черчиллем была одна и та же мысль; именно в это время Черчилль, занимавший пост первого лорда адмиралтейства, настаивал на оккупации наиболее важных портов Норвегии, включая Нарвик и Берген, чтобы таким образом обеспечить Англии господствующее положение на норвежском побережье. Фактически было бы серьезным нарушением долга со стороны Редера, не изложи он свою точку зрения, ведь для нее имелись веские основания. Обязанность государственного деятеля – делать выводы из подобных заявлений; таковы, по крайней мере, общепризнанные взаимоотношения между политикой и военной стратегией.
   Гитлер сделал выбор в пользу решения этой проблемы военными методами. В тот же день он обсудил этот вопрос с Кейтелем и Йодлем в рейхсканцелярии. В результате встал ряд вопросов, и оперативному штабу ОКВ предстояло провести некоторые исследования. Йодль так формулирует их в своем дневнике: «…два альтернативных прогноза: что получается, если нас приглашают войти; что мы делаем, если придется войти силой? ОКВ провести необходимые исследования»[63].
   Может показаться, что, отдав приказ соответствующим военным ведомствам изучить альтернативные исходные данные операции, которая ставит перед германской военной стратегией совершенно новые проблемы, Гитлер, как Верховный главнокомандующий, сделал все, что было необходимо. Однако следующая запись Йодля в какой-то степени меняет это представление: «…подключить к этим исследованиям бывшего военного министра». Речь идет о Квислинге, который появился в Берлине без ведома законного норвежского правительства и фактически будучи к нему в оппозиции. Эти фразы из записей Йодля содержат, кроме того, чрезвычайно важный двойной смысл, понятный только посвященным. Гитлер явно думал о Квислинге как о человеке, который «мог бы нас позвать», или как о ценном посреднике в случае, если «нам придется войти силой». Здесь уместно привести для сравнения то место из памятной записки Черчилля, где он обосновывает свое предложение оккупировать Норвегию: «Действуя в соответствии с уставом, а также как фактические мандатарии Лиги, со всеми вытекающими отсюда последствиями, мы имеем право и даже обязаны поступиться на какое-то время некоторыми нормами тех самых законов, которые мы стремимся закреплять и подтверждать»[64].
   Теперь Гитлер окончательно решился на эту авантюру. Первоначальные военные причины проведения такой операции потеряли свою остроту с быстрым завершением Русско-финской зимней войны 12 марта 1940 года; ныне ее единственным обоснованием служили политические соображения и политическая воля диктатора. Инцидент с «Альтмарком» стал еще одним стимулом, и теперь главной заботой Гитлера стало найти не вызывающий сомнений предлог для захвата Норвегии. Когда 10 марта 1940 года поступили первые новости о русско-финском договоре, Йодль записал: «Военная обстановка тревожит, поскольку, раз мир заключили так быстро, трудно будет найти подходящий повод для проведения этой операции». Через два дня он высказался даже еще яснее: «Теперь, когда между Финляндией и Россией заключен мир, у Англии нет политической причины для вторжения в Норвегию, но и у нас тоже»[65].
   Эти события снова привели меня к совершенно иным выводам. Независимо от дискуссий в рейхсканцелярии и фактически не имея о них достаточной информации, я подготовил «оценку обстановки», которую представил Йодлю; в ней я особо подчеркнул, что, на мой взгляд, в оккупации Скандинавии больше нет необходимости. Обосновал я это – по-моему, убедительно – тем, что предстоящее германское наступление на западе свяжет все имеющиеся в наличии британские и французские силы, поэтому в ближайшем будущем не стоит беспокоиться по поводу посягательств британцев на Норвегию[66]. Рассуждения Йодля были прямо противоположными; он считал, что Британия, вероятно, «приберет Нарвик к рукам сразу же», как только Германия нарушит нейтралитет малых государств, начав наступление на западе. Он смотрел на эту ситуацию с совершенно иных позиций, о чем свидетельствует запись в его дневнике от 13 марта: «Фюрер еще не отдал приказ об учениях «Везерюбунг» [кодовое название Норвежской операции]. Пока что ищет для нее оправдания»[67].
   Последующие высказывания и поступки самого Гитлера полностью прояснили, каковы были главные причины, заставившие его твердо держаться планов оккупации Дании и Норвегии, распоряжение о которой появилось 1 марта. Нужные слова были подсказаны ему рейхслейтером Розенбергом вечером 9 апреля, в первый день операции: «Как рейх Бисмарка родился в 1866 году, так Великий германский рейх родится из событий, происходящих сегодня». За такими общими фразами скрывалась возможность заполучить дополнительную свободу действий для ведения войны против Англии на море и в воздухе и, заглядывая в будущее, вывода немецкой военно-морской мощи за пределы узких границ Германской бухты.
   Главнокомандующий кригсмарине показал, что у него имелось достаточно влияния в ставке, чтобы выразить свою озабоченность по поводу возможного захвата Скандинавии англичанами; позднее он пытался, но безуспешно, противодействовать последствиям своего поступка, подчеркивая те преимущества, которые бы мы имели, сохранив Норвегию нейтральной. Генерал Фалькенхорст тоже пытался выиграть время для дополнительных «дипломатических шагов», прежде чем принимать военные меры, надеясь таким образом вообще избежать применения силы. Гитлер ответил категорическим отказом. Офицеров, занимавших важные, но более низкие посты, Йодль осадил точно так же, как перед этим осадил меня. В дневниковой записи от 28 марта говорится: «Похоже, некоторые офицеры кригсмарине относятся к учениям «Везер» без энтузиазма и им нужен стимул. Даже трое непосредственных подчиненных фон Фалькен-хорста поднимают темы, которые их не касаются»[68].
   Его слова повторяли точку зрения и решимость Гитлера; они характерны для «духа рейхсканцелярии», которая рассматривала любое взвешивание за и против как малодушие и признавала одну лишь «храбрость». Вот еще один пример постоянной фундаментальной ошибки верховной ставки: она считала, что может командовать и осуществлять руководство войсками вплоть до мелочей, не держа при этом руку на пульсе своих солдат или их командиров.
   Как всем известно, союзники тоже твердо решили оккупировать Норвегию, и 7 апреля – опять-таки почти одновременно с выдвижением германских войск – начали отправку своих частей с целью оккупации норвежских портов. Не столь широко известно, что мотивы оборонного и экономического характера, служившие поначалу причиной этой акции немцев, быстро оказались задвинутыми на задний план другими соображениями. 24 мая 1940 года британский военный кабинет министров вынужден был в результате мощного наступления немцев на западе отозвать свои войска из района Нарвика – последнего, но самого важного участка норвежской земли, который они все еще удерживали. Эвакуация была завершена 10 июня 1940 года; тем не менее германские войска, хотя они и ни разу не подвергались нападению, оставались в полном составе в Дании и Норвегии вплоть до заключения перемирия в мае 1945 года.
   Другой интересной особенностью Норвежской кампании была организация командования. Его специально создали для этой цели в нарушение всех правил и принятой практики.
   Казалось, это будет совместная операция, которая потребует тесного взаимодействия значительных соединений всех трех видов вооруженных сил. На первый взгляд для этого требовалось объединенное командование вермахта, и тогда существование штаба оперативного руководства ОКВ оказалось бы оправданным. Но, взглянув на ситуацию пристальней, генерал Йодль, должно быть, вспомнил, что малочисленность его собственного штаба на осенних маневрах вермахта в 1937 году вынудила ОКВ ограничиться лишь общими указаниями и возложить проведение учений как в целом, так и частностях на Генеральный штаб армии. С тех пор штаб ОКВ не расширился, и перед лицом настоящей войны Йодлю пришлось покрутиться в поисках такого же выхода из положения, как и два года назад, когда шла подготовка к маневрам. Имея это в виду, а также будучи в полной уверенности, что основная нагрузка в операции против Норвегии ляжет на плечи люфтваффе, он сначала намеревался передать подготовку и командование Норвежской операцией штабу люфтваффе, действующему под общим руководством ОКВ. 13 декабря Гитлер отдал распоряжение, чтобы «очень небольшой круг лиц изучил способы оккупации Норвегии»; вопреки установленной практике, Йодль передал это распоряжение старшему офицеру штаба люфтваффе, числившемуся в отделе «Л», капитану фон Штернбургу. Несколько дней спустя он обсуждал «норвежскую ситуацию» с начальником штаба люфтваффе генералом Ешоннеком, основная тема разговора – «как урегулировать норвежский вопрос в будущем». Похоже, когда Йодль доложил об этом разговоре Гитлеру, тот сразу же вмешался и распорядился «держать Норвежскую операцию в собственных руках». Поэтому вся работа вернулась в штаб оперативного руководства ОКВ[69].
   К концу декабря в отделе «Л» был разработан и представлен Гитлеру первый проект плана. Чуть позднее его переслали главнокомандованию отдельных видов вооруженных сил, но, видимо, неофициально. Лишь с небольшими изменениями этот проект повторял предыдущее предложение создать для дальнейшей подготовки операции высший штаб во главе с главнокомандующим люфтваффе. Гитлер, с его вечным поиском новых структур, которые могли бы удовлетворить его жажду власти, ухватился за это предложение и согласился, что для оккупации Норвегии нужно создать особый штаб, но отверг идею подчинения его люфтваффе и потребовал включить этот штаб в состав ОКВ. Йодль явно намеревался поставить во главе люфтваффе, но Гитлер в итоге отказал ему даже в этом последнем утешении. Он отверг кандидатуру офицера люфтваффе на должность начальника особого штаба и приказал сформировать штаб на основе равноправия трех видов вооруженных сил, чтобы в него вошли по одному опытному офицеру оперативного штаба каждого из них, а возглавил его начальник штаба ОКВ. Геринг, видимо, тут же запротестовал, но безуспешно.
   Причины такой позиции Гитлера четко вырисовывались из первых же фраз приказа от 27 января, где говорилось, что исследования на предмет боевых действий на севере будут вестись «под моим [Гитлера] непосредственным и личным влиянием и в строгой координации с общим ведением войны». Как показали дальнейшие события, под этим он подразумевал всего лишь то, что считает себя самым опытным для осуществления руководства столь необычной и сложной операцией, как «Везерюбунг». Кроме того, он явно нашел самый простой способ подавить в зародыше надежду люфтваффе, которую преждевременно подал им Йодль. В этом и в других аналогичных случаях он объяснял это тем, что, по его мнению, Генеральный штаб люфтваффе и, очевидно, их главнокомандующий, сам Геринг, не имеют достаточного опыта в подготовке широкомасштабных совместных операций. Наконец, он, вероятно, быстрее Йодля сообразил, что основное бремя операции «Везерюбунг» падет не на люфтваффе, а на флот. Однако военно-морской штаб был создан только для руководства боевыми действиями на море, и перед ним нельзя было ставить задачу общего руководства совместной операцией.
   Первым свидетельством ярости и разочарования Геринга по поводу того, как обошлись с «его» люфтваффе, стал тот факт, что, как лаконично отмечает Йодль, «представитель люфтваффе» не появился на совещании 5 февраля, когда Кейтель собрал для краткого инструктажа «особый штаб»[70]. Поэтому в течение нескольких следующих дней в штабе было лишь два офицера, один от флота и один армейский, которые и начали работу над проектом. Они трудились в тесном контакте с отделом «Л» и размещались в соседних кабинетах. Однако кроме общих рассуждений, содержавшихся в «Докладе об изучении боевых действий на севере», работать им было не с чем. В прошлом Скандинавия никогда не являлась предметом исследований для германского Генерального штаба. Не было даже карт. Более того, вскоре стало ясно, что из «особого штаба» не получилось более удачного ядра или каркаса для эффективной командной системы, чем сам оперативный штаб ОКВ.
   Инцидент с «Альтмарком» стал следующим побудительным мотивом, и Гитлер, который так долго колебался, начал теперь оказывать сильное давление на «подготовку операции под названием «Везерюбунг». В итоге 19 февраля Йодль пришел к выводу, что быстрых результатов может достичь только хорошо организованная ставка, обеспеченная всеми необходимыми средствами для осуществления командования. В тот же день Гитлер одобрил предложение Йодля, чтобы «армия назначила нового командира соединения с укомплектованным штабом и поручила ему дальнейшую подготовку и затем командование всей операцией под общим руководством ОКВ»[71].
   Благодаря этому предложению Йодля появилось наконец подходящее ядро для структуры командования операцией «Везерюбунг». Но много необычного еще было впереди. После долгих колебаний сухопутная армия в конце концов вновь оказалась главной движущей силой в предстоящей кампании. Однако ОКВ не обратилось к главнокомандующему сухопутными силами, который, ввиду особого характера операции, несомненно, выделил бы, по крайней мере, штабы армий и групп армий для такой работы; вместо этого ОКВ действовало абсолютно самостоятельно и назначало штабы корпусов, то есть чуть ли не самые низшие командные органы, с которыми следовало считаться. Едва ли в ОКВ думали, что армия не желала создания штаба высшего уровня в связи с предстоящей кампанией на западе. Гораздо вероятнее, что Йодль и начальник кадрового управления увидели в этом возможность подать себя в качестве офицеров нового типа по гитлеровскому образцу, которые придерживаются иных, чем обычные армейские офицеры, взглядов и выдвигают людей, наиболее подходящих, по их мнению, для данной работы, независимо от их ранга. ОКХ просто было сказано, что «фюрер хочет поговорить с генералом фон Фалькенхорстом, поскольку он является экспертом по Финляндии»[72]. Такой формулировкой хотели скрыть истинные намерения Гитлера. Дело в том, что Фалькенхорст, командир XXI корпуса, был офицером штаба во время операций на балтийско-финском участке во время Первой мировой войны.
   Буквально на следующий день Фалькенхорста вызвали к Гитлеру и кратко проинструктировали. Вместе со штабом XXI корпуса, в который включили и бывший особый штаб, он приступил к работе, по-прежнему тесно взаимодействуя с отделом «Л». Получилась странная картина: Верховный главнокомандующий полагался во всем, что касалось участия сухопутных сил в Норвежской операции, не на Генеральный штаб армии, а на штаб корпуса, и последний под руководством ОКВ отвечал за общее командование всей операцией! В то же время Кейтель и Йодль пошли в обход главы ОКХ и, работая напрямую с командующим армейским резервом, приступили к отбору дивизий, которые они считали наиболее подходящими для операции «Везерюбунг». Так впервые начальник Генерального штаба армии узнал хоть какие-то подробности о планах оккупации Дании и Норвегии; его записи на эту тему заканчиваются смиренным замечанием: «Фюрер и главнокомандующий сухопутными войсками не обменялись по этому поводу ни единым словом. Зафиксируем это для военных историков»[73].
   В оправдание беспрецедентного неуважения к ОКХ армия получила лишь следующее: «Штаб XXI корпуса отдается в распоряжение ОКВ во избежание трений с люфтваффе»[74], что прозвучало не очень убедительно, и несколькими днями позже вмешательство Геринга показало, что вообще ничего не означало; на самом деле для Гитлера это был всего лишь еще один способ выразить свою решимость оказывать «лично непосредственное влияние» на предстоящую совместную операцию и заработать лавры командующего-победителя на полях сражений, к чему он так страстно стремился. Другое, более простое объяснение, состоявшее в том, что Гитлер не хотел перегружать ОКХ Норвежской операцией ввиду одновременной подготовки кампании на западе, не выдерживает никакой критики; из командной цепочки оказались исключенными только оперативный отдел и верхушка ОКХ; остальные отделы армейского штаба были полностью задействованы, например отделы разведки, транспорта и снабжения; рабочая нагрузка на последние увеличилась, поскольку теперь они подчинялись двум хозяевам. Структура командования в том виде, в котором она была выстроена для Норвежской кампании, могла показаться импровизацией, но она стала прототипом так называемых театров военных действий ОКВ, которые создавались время от времени на протяжении всей войны.
   Интересно сравнить хаос в военной сфере, возникший в результате авторитарного руководства, с простой и достойной подражания командной системой, принятой демократическими странами во время великолепных операций по высадке англосаксонских войск в Северной Африке в ноябре 1942 года и в Нормандии в июне 1944-го. Вот ее характерные особенности:
   1. Между главами государств было достигнуто соглашение относительно национальной принадлежности Верховного главнокомандующего и выбора наиболее подходящей кандидатуры на этот пост (генерал Эйзенхауэр); затем ему присвоили высшее военное звание.
   2. Объединенный комитет начальников штабов направил короткую директиву Верховному главнокомандующему.
   3. Все штабы и воинские соединения, выделенные для проведения операции, были подчинены Верховному главнокомандующему, независимо от национальной принадлежности и вида вооруженных сил. Верховный главнокомандующий и его штаб несли единоличную ответственность за подготовку и проведение операции и за последующее военное управление.
   Последним любопытным моментом в этой кампании была решимость Гитлера с его ставкой непосредственно отвечать за командование операцией. Их способности подверглись жестокому испытанию вскоре после выхода первой директивы по операции «Везерюбунг». Фалькенхорст со штабом своего корпуса работали быстро и эффективно. Их план был представлен Гитлеру в устной форме, и он его одобрил; вслед за тем Йодль набросал «директиву», которую отдел «Л» должен был просто довести до ума. Йодль явно настолько свыкся с мыслью, что Норвежская кампания это личное дело Гитлера, что даже пренебрегал обычными способами общения с главнокомандованием отдельных видов вооруженных сил; он включил в свою директиву подробные указания о количестве и родах войск, которые должны выделить армия и люфтваффе, и, кроме того, постановил, что части люфтваффе, действующие совместно с сухопутными войсками, по практическим соображениям переходят под начало генерала фон Фалькенхорста[75].
   Это нарушало все правила. Приводимые далее высказывания наиболее заинтересованных в этом деле лиц дают ясную картину последствий этого решения и показывают, как оно повлияло на отношения между Гитлером и руководством вермахта.

   1 марта
   Гальдер. Они не сдержали обещания связаться с нами, прежде чем выставить свои требования.
   Йодль. Бурный протест главнокомандующего сухопутными войсками по поводу выделения войсковых соединений.
   Моя беседа с Ешоннеком. Сокращение требований.

   2 марта
   Гальдер. Кейтелю нужны хорошие части. Фон Браухич подчеркивает, что двадцать процентов нашего общего резерва будет задействовано в этой операции.
   Йодль. С армией договорились. Геринг зол и устроил головомойку начальнику штаба ОКВ. В час дня встречался с Гитлером. Во второй половине дня разослали новые требования. Несколько уменьшенные после беседы с армейскими и люфтваффе.

   3 марта
   Йодль. Фюрер очень настаивает на необходимости быстрых и решительных мер в Норвегии. Главнокомандующий люфтваффе протестует против какого-либо подчинения частей ВВС штабу XXI корпуса.

   4 марта
   Йодль. Все части люфтваффе будут подчинены XX воздушному корпусу. Он будет получать приказы от главнокомандующего люфтваффе в соответствии с требованиями XXI корпуса. Генерал Боденшатц жалуется, что фельдмаршал не держит (Геринга) в курсе относительно операции «Везерюбунг». Не было предварительных консультаций ни с одним офицером люфтваффе. Подчинение XXI корпусу неприемлемо. Он зол на генерала Кейтеля. Я наставлял его на путь истинный.

   5 марта
   Йодль. Совещание на высшем уровне с тремя главнокомандующими тремя видами вооруженных сил по поводу операции «Везерюбунг». Фельдмаршал в гневе из-за того, что с ним предварительно не посоветовались. Требует дать ему слово и продолжает уверять, что вся выполненная на сегодняшний день подготовительная работа бесполезна. Результат:
   а) больше сил задействовать в районе Нарвика;
   б) флоту разместить военные корабли в портах;
   в) …
   г) выделить шесть дивизий для Норвегии.

   6 марта
   Йодль. Подготовительные меры, кажется, утверждены. Фюрер подписал директиву, в которую включены все изменения, появившиеся в результате совещания 5 марта. Никакие дальнейшие изменения недопустимы.

   Далее перечисляю по пунктам самые впечатляющие последствия, вытекающие из того, что изложено выше; их можно рассматривать как типичные для состояния дел в германской ставке на тот момент.
   1. Изданные ОКВ приказы оказались настолько неадекватными, что одному из его распоряжений адресаты воспротивились и его пришлось менять, несмотря даже на то, что оно уже было подписано Гитлером; это, конечно, противоречило всем установленным в армии правилам, кроме правил «государства фюрера».
   2. В результате утверждения особой структуры командования главнокомандующий сухопутными силами остался за бортом; например, его даже не вызвали 2 апреля на последнее совещание с главнокомандующими и генералом фон Фалькенхорстом по поводу операции «Везерюбунг». Тем не менее он не высказал никаких возражений[76]. Главнокомандующий люфтваффе, напротив, отказался сдать командование любым из соединений ВВС, выделенным для поддержки сухопутных сил, и отказался подчинить их даже временно штабу армейского корпуса[77]. Он ухитрился уйти от этого.
   3. Люфтваффе получило свободу действий относительно численности выделяемых для операции военно-воздушных сил. В то же время, несмотря на многочисленные возражения ОКХ, сухопутные силы были увеличены на одну полностью укомплектованную дивизию и большое количество отдельных частей[78].
   4. Военно-морской флот не пытался претендовать на лидерство; тем не менее, когда Гитлер потребовал, чтобы после завершения высадки войск военные корабли остались стоять в норвежских портах, а флот возражал, Гитлер от этого требования отказался[79].
   5. На нескольких совещаниях, где присутствовало много народу, Гитлер не решился выступать против Геринга или Редера. Однако потом в узком кругу он имел обыкновение использовать крепкие выражения, и похоже, что ему удалось настоять на выполнении своих требований.
   Подобные вещи на подготовительном этапе вызывают некоторые сомнения относительно качеств Гитлера как главнокомандующего. Но в гораздо большей степени его недостатки проявились в ходе самой кампании. Вечер первого дня он начал с величественной картины «Великого германского рейха», но совершенно не представлял себе, что в любой крупной операции случаются кризисные моменты, и в должное время они наступили. Эти периоды являли собой жалкое зрелище и демонстрацию нашей слабости, и они затягивались больше чем на неделю. С другой стороны, Йодль оказался на высоте положения, и во многом благодаря ему исход кампании оказался успешным. Записи в его дневнике можно рассматривать как абсолютно надежное свидетельство, и вместе с некоторыми выдержками из записей Гальдера они дают хорошее представление о том, что происходило, и являются великолепной основой для оценки событий.

   14 апреля
   Йодль. Дитля не атакуют, но он оказался отрезанным от Северной группы[80]. Гитлер очень обеспокоен. Любая команда должна исходить отсюда.
   Гальдер. Генерал фон Браухич возвращается с совещания с Гитлером. Итог: считается, что Нарвик удержать невозможно. «Нам не повезло» (слова Гитлера).

   15–16 апреля
   Йодль. Флот критикуют за то, что не задействованы линкоры[81], и за то, что не может заставить транспортные суда двигаться быстрее. Это неоправданно – я (Йодль) энергично возражал.
   Гальдер (разговор с Йодлем[82]). Главнокомандующий узнает от Кейтеля, что Нарвик должен быть оставлен. Мы не можем этого позволить. Ответ Йодля: Нарвик не удержать. Горные части должны быть выведены в горы. Пока не решено, придется ли нам оставить весь район Нарвика.

   17 апреля
   Йодль. Фюрер опять волнуется и считает, что группировка Дитля должна двигаться на юг или ее надо выводить. Я [Йодль] решительно указал ему на то, что:
   а) движение на юг невозможно;
   б) мы можем вывести только ограниченную часть группы, мы потеряем большое количество самолетов, и это плохо повлияет на моральное состояние группировки Дитля.
   Эта группа может длительное время продержаться на шведской границе. Не следует считать ситуацию безнадежной до тех пор, пока она в действительности не безнадежна.
   15.30. Еще один спор по поводу приказов нарвикской группировке. Любая неблагоприятная информация все больше пугает фюрера. Начальник отдела «Л» и армейский офицер связи дали оценку обстановки, с которой я полностью согласен[83].
   Показал эту оценку фюреру. Она подтверждает, что у нас далеко не достаточно дальней авиации, чтобы эвакуировать войска из Нарвика. На основе наших пожеланий [Йодля, начальника отдела «Л» и армейского представителя] составлена инструкция. Соберитесь, держитесь и не сдавайтесь.
   По распоряжению Гитлера из Инсбрука доставили профессора, хорошо знающего Норвегию, чтобы посоветоваться с ним, смогут ли горные части выйти из Нарвика к Сауске. Основываясь на собственных знаниях о восхождениях, я уверен, что это невозможно.
   Вечером фюрер подписывает приказ Дитлю держаться сколько сможет.

   18 апреля
   Йодль. Фюрер опять спокоен. Есть даже шанс, что вчерашний вечерний приказ будет изменен таким образом, чтобы еще больше подчеркнуть необходимость собраться и держаться. День более спокойный. Хорошо для расшатанных нервов.
   Гальдер. А) Звонит Йодль: главнокомандующий должен поговорить с Гитлером о Нарвике[84]. Воздействие на моральный дух армии.
   Б) Ответ фюрера: «Нарвик надолго не удержать». Вчера фюрер хотел эвакуировать войска из Нарвика, хотя сначала от этой идеи отказался.

   19 апреля
   Йодль. Снова кризис.
   Политическая акция провалилась. Фюрер считает, что теперь мы должны действовать силой. Надо посылать за гаулейтером Тербовеном. Геринг действует в том же направлении. Он критически относится к тому, что принимаются недостаточно энергичные меры против гражданского населения и что флот высадил мало войск. Авиация не может делать все. Мы снова перед лицом полнейшего хаоса в системе командования. Гитлер настаивает, чтобы по каждой мелочи отдавались приказы, никакая скоординированная работа существующей командной системы невозможна. Вечером приезжает Тербовен. После обеда Гитлер дает ему краткие указания наедине. Проблематично, сможем ли мы удержать его в рамках действий гражданского комиссара, как предлагает отдел «Л». Надо поговорить с ним лично.

   20 апреля
   Йодль. День рождения фюрера. Все волнения позади. Люфтваффе своими докладами явно вбило в голову фюрера мысль, что норвежцы начнут широкомасштабную партизанскую войну и саботаж. Я уже высказал свои возражения 19 апреля. Мы не должны делать ничего такого, что вызовет пассивное, а тем более активное сопротивление норвежцев. Это было бы просто на руку англичанам.

   21 апреля
   Йодль. Вечером 20 апреля Кейтель вел длительные дебаты с Гитлером с целью получить гарантии, что указания Тербовену составлены с учетом требований военных. Фюрер хочет отправить большой корабль («Бремен») с личным составом и имуществом в Тронхейм. Главнокомандующий кригсмарине считает, что это абсолютно невозможно.

   22 апреля
   Йодль. Фюрера все больше беспокоит высадка английского десанта в Ондалснесе (Намсосе). Я указал ему на сложность положения, в котором находятся англичане; у них нет подходящего порта или аэродрома.

   23 апреля
   Йодль. Беспокойство нарастает. Войска в Нарвике нужно немедленно переформировать, чтобы вновь сделать 3-ю горную дивизию боеспособной.

   24 апреля
   Йодль. Обстановка улучшается.

   25 апреля
   Йодль. Сохраняем оптимизм.

   30 апреля
   Йодль. В 13.55 я смог доложить фюреру, что установлены коммуникации на суше между Осло и Тронхеймом[85]. Фюрер вне себя от радости. Пришлось сидеть рядом с ним за завтраком.

   После всего описанного выше любой беспристрастный наблюдатель должен признать, что успех Норвежской кампании никак не заслуга Гитлера, а выиграна она была, несмотря на его дилетантское вмешательство, объединенными усилиями отлично обученных командиров и воинских частей. В частности, надо заметить, что если бы Гитлер настоял на своем, то из Нарвика, действительно ключевого пункта всей операции, войска были бы выведены без всякой на то необходимости уже через несколько дней после его оккупации и после того, как флот потерял почти половину численного состава своих эсминцев.
   Это была первая попытка диктатора подчинить систему командования и руководство военной операцией личным амбициям и жажде политического престижа. Конечный результат оказался удовлетворительным благодаря разумному взаимодействию на всех уровнях вермахта, но впечатление поистине ужасающей слабохарактерности человека, стоявшего во главе рейха, от этого не исчезло. Дневник Йодля дает достаточно яркую картину нервозности и неуравновешенности фюрера, но я могу добавить некоторые личные впечатления тех критических дней. Так случилось, что мне пришлось встретиться с Йодлем в рейхсканцелярии, и там находился Гитлер, который сидел сгорбившись в кресле в углу кабинета, не привлекая внимания и глядя прямо перед собой, – картина мрачная. Кажется, он ждал каких-то новостей, которые спасли бы ситуацию, и, чтобы не упустить момент, намеревался услышать их по той же телефонной линии, что и начальник оперативного штаба. Я отвернулся, чтобы не видеть столь недостойное зрелище. Но не смог удержаться от мысленного сравнения с великими полководцами германской истории; они, должно быть, чувствовали, что самой судьбой им было предназначено стать лидерами в силу их характера, самодисциплины и опыта. «Изумление, вызванное невозмутимым спокойствием и самоуверенностью Мольтке на полях сражений в Богемии и Франции» – до сих пор ходячее выражение. Великий историк, написавший эти слова, объяснял вид и поведение Мольтке скорее «полной ясностью ума, нежели старанием показать силу воли»; по его мнению, причина спокойствия Мольтке таилась «в глубине его натуры, в которой высокий уровень интеллекта сочетался с непоколебимыми нравственными устоями».
   То, что лежало в глубинах гитлеровского характера, было совсем иным, и это доказала Норвежская кампания, если вообще была такая необходимость что-то доказывать. Определенный хаос в рейхсканцелярии в те дни следует, конечно, записать на счет отсутствия организации в ставке, если только можно назвать ставкой множество разрозненных ее частей.
   В разгар кризиса генерал Йодль часто мужественно вступал в дело; но не следует забывать, что именно он сделал все, что было в его силах, чтобы преодолеть любые возражения против решения Гитлера взять командование на себя, и что он оказал решающее влияние на исключение ОКХ из командной цепочки. Поэтому не могло быть сюрпризом, по крайней мере для Йодля, что теперь амбиции Гитлера перешли все границы и он начал вмешиваться даже в тактические детали, а это являлось предупреждением о том, каким станет его руководство в будущем. Что до частностей, то нахождение старших офицеров ОКВ в рейхсканцелярии оказалось еще одним важным фактором; Гитлеру стало проще, выйдя из одного кабинета, зайти в другой и без конца докучать новыми вопросами и новыми требованиями; своим же подчиненным из отдела «Л» Кейтель и Йодль упорно отказывали в доверии. А те, будучи отдалены физически и потому совершенно свободны от давления, связанного с присутствием Гитлера, могли вносить свой вклад, возможно, в большей степени, чем на любом последующем этапе, ужесточая сопротивление, которое оказывал Гитлеру начальник штаба оперативного руководства.
   Полученный опыт не привел к изменению ни формы, ни сути структуры полевой ставки, которая вскоре должна была появиться. Что касается организации и осуществления командования на высшем уровне, то Норвежская кампания проходила на грани весьма рискованного предприятия, но в результате ее успешного завершения все были готовы забыть ее недостатки и связанные с ней разногласия и, как вскоре выяснилось, считать такую систему нормой. Самым опасным последствием этой кампании стало изменившееся положение Йодля; с тех пор ему «пришлось» сидеть рядом с Гитлером во время трапезы, и это продолжалось больше двух лет; кроме того, он показал свой характер и тем самым укрепил доверие Верховного главнокомандующего к своим суждениям по военным вопросам; такое положение накладывало на него большую ответственность, а было ли это правильно – вопрос, мягко выражаясь, спорный.

Часть третья
Период ошеломляющих военных успехов
Май 1940 г. – декабрь 1941 г

Глава 1
Занавес поднимается

   В начале мая пришло «известие о победе в Норвегии»[86], давшее зеленый свет началу наступления на западе. Йодль предлагал «увязать обе операции между собой как во времени, так и с точки зрения задействованных в них сил»[87]. Гитлер, однако, решил, что новую кампанию надо начинать «после нескольких дней затишья», и из этих двух мнений его оказалось более логичным для значительной части сил люфтваффе, которое в первой половине мая еще оставалось в Норвегии.
   Дни непосредственно перед началом наступления на западе были не из легких; снова метеорологические сводки, приказы и отмены приказов следовали друг за другом со все возрастающей быстротой. Погоду «делал» штаб главнокомандующего люфтваффе, ведь его авиационные и парашютные дивизии больше зависели от хороших метеоусловий, чем другие части вермахта; поэтому на нем главным образом и лежала ответственность за постоянные отсрочки. Армейский представитель по-прежнему не присутствовал на обсуждениях этой темы в рейхсканцелярии, и мнения армии даже и не спрашивали. Армия «просто» должна была держать два миллиона человек наготове, чтобы выступить через двадцать четыре часа после получения соответствующего уведомления. К 7 мая Гитлер стал «из-за опасности утечки информации очень волноваться по поводу постоянного откладывания операции»; на следующий день он заявил, что все-таки «очень беспокоится» и больше ждать не может. Тем не менее он позволил Герингу еще раз добиться отсрочки, по его словам – «вопреки собственной более здравой оценке, но ни днем больше». Это означало, что фактически Гитлер отдал наконец приказ выступать, не дожидаясь благоприятных погодных условий, из-за которых, собственно, и откладывалось наступление все эти месяцы; начальник штаба ОКВ конечно же, как всегда, послушно поддержал его. Но ему повезло. 9 мая в девять вечера, то есть за полтора часа до назначенного «окончательного срока подтверждения фюрером приказа о наступлении», начальник штаба люфтваффе смог доложить, что «10 мая погодные условия будут хорошие»[88]. Начальник метеослужбы люфтваффе заработал на этом золотые часы.
   Ранним утром 10 мая различные группы офицеров, которые в будущем должны были составить германскую полевую верховную ставку, прибыли из разных мест и в разное время в район Ойскирхен, кто поездом, кто самолетом. Поезд фюрера двинулся накануне во второй половине дня с маленькой железнодорожной станции, расположенной по соседству с Берлином, на север; он должен был повернуть на запад только с наступлением темноты. Я с несколькими ведущими сотрудниками отдела «Л» вылетел около полуночи с аэродрома вблизи Шпандау на самолете специальной эскадрильи ОКВ. Остальные офицеры с писарями, машинистками, чертежниками и связистами последовали на специальном поезде нашего отдела. В это же время главнокомандующий сухопутными войсками вместе со своим начальником штаба выехал из Цоссена в охотничий домик, находившийся рядом со штаб-квартирой Гитлера; с ними отправился лишь очень небольшой персонал, состоявший из оперативного отдела и отдела разведки – той его части, которая занималась западными иностранными армиями, оба не в полном составе; остальные отделы ОКХ были размещены в Гессене и Бад-Годесберге.
   К шести часам утра «полевой эшелон» отдела «Л» собрался на большой ферме в деревне Родерт на склоне горы прямо над городом Мюнстерейфель; всего в нескольких сотнях метров на всех дорогах можно было видеть армейские части, движущиеся сплошным потоком на запад; в утреннем небе было черно от наших самолетов. В предшествовавшие недели на ферме были осуществлены некоторые простые, но чрезвычайно полезные переделки, которые обеспечили нашим пятнадцати офицерам и писарям, а также тридцати– сорока сотрудникам из вспомогательного персонала удобнейшие условия для работы и проживания. Однако, ко всеобщему недовольству, обнаружилось, что часть строений заняли люди из личного окружения Гитлера, включая его охрану, которая, как мы вскоре убедились, установила там порядки солдатского лагеря, что выражалось в бесконечном гвалте днем и ночью. Настроение у них было, видимо, развеселое, поскольку их довольствие записывалось на счет гитлеровской челяди и потому не ограничивалось; это относилось и ко всем офицерам, включая тех, кто находился в зоне 1 штаб-квартиры. В отличие от них полевой состав отдела «Л» получал довольствие по тем же нормам, что и любая другая армейская часть. Никаких контактов ни на каком уровне между отделом «Л» и его соседями по ферме не было. На всех других штаб-квартирах они никогда не размещались под одной крышей.
   В первый день в «Орлином гнезде» после обеда в отделе «Л» появился Гитлер со своей свитой. Он промолвил одно-два слова офицерам, с которыми был более или менее знаком, а что касается большинства членов его «рабочего штаба», как офицеров, так и других чинов, то с ними держался сухо, и в будущем так было всегда. Все последующие годы войны он никогда больше не заходил в зону 2.
   Тропка, терявшаяся через сто – двести метров в низком кустарнике, вела с фермы за высокий забор из колючей проволоки в резиденцию Гитлера – зону 1. Здесь он жил со всем своим обычным окружением, состоявшим из генералов и помощников из берлинской канцелярии. Бетонные бункеры, которые служили и рабочими и жилыми помещениями, занимали обширную территорию. Даже столовая находилась в бункере. Однако центральной точкой был деревянный барак, который служил картографическим кабинетом и комнатой для инструктажа и в котором происходили самые важные совещания. Оттуда открывался прекрасный вид на горы и леса Айфеля, мирный весенний пейзаж казался еще более привлекательным из-за наших тесных квартир и непривычного окружения.
   После войны Йодль рассказывал Международному военному трибуналу:
   «Ставка фюрера была неким гибридом между монастырем и концентрационным лагерем. Не считая многочисленных волнующих моментов, жизнь в ставке фюрера в конечном счете была мукой для нас, солдат, потому что эта штаб-квартира была совсем не военной, а штатской, и мы, солдаты, были там гостями. Нелегко оставаться гостем где бы то ни было в течение пяти с половиной лет».
   Хотя в мае 1940 года Йодль был далек от подобных мыслей, в большой степени он нес ответственность за создавшуюся ситуацию, так как позволил втянуть себя в эти «штабные» отношения с Гитлером. Его описание, конечно, относится в первую очередь к ближайшему окружению Гитлера; офицеры из зоны 2, где можно было встретить лишь военных, жили по-настоящему армейской жизнью. Слова Йодля, однако, удивительно точно рисуют атмосферу и жизнь всей ставки. Характерно, что в близком окружении невоенные составляли большинство; характерно и то, что большинство из них вырядились в нечто вроде военно-полевой формы, зачастую со знаками различия на собственное усмотрение. В тот период еще не так сильно беспокоило настойчивое стремление многих партийных лидеров обеспечивать необходимый противовес военным в близком окружении Гитлера; пока что их было сравнительно мало. Нет, в конечном счете в ставке господствовал именно сам Гитлер, и он отвечал за ее мировоззрение, внешний вид и атмосферу в ней.
   Гитлер вовсю использовал свой опыт солдата Первой мировой войны; он оказал большое влияние на создание нового вермахта; с начала войны все свои умственные и физические силы он отдавал военным делам. Но все это не могло компенсировать того, что ему не удалось пробудить тот дух товарищества, который является главным критерием солдатского существования во всех странах и требует от каждого военнослужащего, под страхом заслужить презрение всего воинского содружества, доверия и преданности, честности и самопожертвования. Гитлер не пытался завоевать доверие окружавших его офицеров. Беспощадно отмечал их сильные стороны и слабости и всегда готов был выполнить угрозу, прозвучавшую в его речи перед высшими командирами 23 ноября 1939 года: «Я не остановлюсь ни перед чем и сокрушу любого, кто мне мешает». Он никогда не говорил прямо и честно; он всегда пытался обмануть, разыграть сцену, произвести впечатление или достичь пропагандистской цели. Вот еще один характерный отрывок из показаний Йодля на Нюрнбергском процессе, хотя здесь он описывает лишь частный случай: «Как правило, с политиками и партийными деятелями он разговаривал одним тоном и совершенно другим – с представителями вермахта, с СС – так, а с вермахтом или политиками – совершенно иначе». Он вел себя так даже в высших кругах вермахта; у него была одна-единственная цель: оградить от любой угрозы свой режим, поднять собственный авторитет и авторитет партии.
   Именно все это, столь чуждое привычному для военного человека образу жизни, имел в виду Йодль, когда говорил о «штатской ставке». Именно этим объяснялся тоскливый вид у армейских офицеров в зоне 2, служивших по соседству в ОКХ; хотя они и подчинялись непосредственно Гитлеру, им не приходилось общаться с ним напрямую, и они оставались «среди себе подобных». Хороший индикатор мыслей и настроения большинства офицеров появился вскоре после того, как старшему военному помощнику пришла в голову идея приглашать иногда на трапезу к Гитлеру в зону 1 офицера из отдела «Л». Сначала младшие офицеры восприняли это с энтузиазмом, но потом пришлось составлять «разнарядку», поскольку добровольно никто идти не хотел. Вне службы они предпочитали оставаться со своими коллегами, а не слушать «застольную болтовню Гитлера».
   Распорядок дня в Фельценнесте, а позднее и в других местах, был очень похож на распорядок дня в Берлине. Днем и ночью в установленное время сухопутные, военно-воздушные и военно-морские силы присылали доклады в ставку; по крайней мере дважды в сутки отдел «Л» должен был собирать эти доклады, тщательно анализировать, затем приложить карты и отправить с дежурным начальнику штаба оперативного руководства. Затем генерал Йодль готовил доклад, который проходил в комнате для совещаний в присутствии сидящего в кресле Гитлера и одних только членов его «домашнего воинства». Некоторые особо важные сообщения либо передавались по телефону главнокомандующими непосредственно Гитлеру, либо поступали в отдел «Л» и немедленно передавались Йодлю. Иногда после таких сообщений собирались специальные совещания в узком кругу, которые проходили в специальной комнате в атмосфере вечной сутолоки.
   Примером странного способа ведения дел был порядок доклада и обсуждения событий на фронте. В период между кампаниями в Польше и в Норвегии вошло в привычку пытаться из ставки руководить в деталях ходом сражения, и эту систему опробовали в небольших масштабах в Норвегии. Теперь эта опасная игра продолжилась, несмотря на все предостережения Гальдера и на то, что ныне перед нами грозный противник и мы имеем дело с быстро меняющейся обстановкой. В многословных спорах рождались мнения, мнения приводили к решениям, а решения – к письменным директивам или даже прямому вмешательству в диспозиции, по поводу которых штабами уже были отданы приказы; хотя ОКХ находилось в двух шагах, делалось это, как правило, без предварительной консультации с ним. Самых лучших армейских командиров могли иногда вызвать на инструктаж по какому-то особому поводу, но, как бывало и в подготовительный период, они сталкивались там с заранее сложившимися мнениями, изменить которые мог только утомительный и бесплодный спор. Вот как описывает этот период Кейтель.
   «Я ездил буквально через день, в основном на участок группы армий фон Рундштедта. Начальник его штаба генерал фон Зоденштерн был моим старым приятелем, и я вполне открыто мог говорить с ним обо всем, даже об особых требованиях фюрера. Мне не надо было задаваться вопросом, доложит он ОКХ (Гальдеру) о «вмешательстве» Верховного главнокомандующего, которое снова и снова делало меня непопулярным».
   Поэтому очень скоро между этими двумя соседними штабами высшего уровня возникли трения. Но на стороне ОКВ стоял Гитлер – властвующий над всем, нетерпимый и недоверчивый; он понятия не имел о факторах времени и пространства и не хотел ждать, чтобы посмотреть, как будут развиваться события; в решающий момент, как и в случае с Нарвиком, он, видимо, испугался смелости своих решений и отказался от своих полномочий, допустив неконтролируемое развитие ситуации. Рядом с ним находился Кейтель, который, как всегда, считал своим единственным долгом поддерживать Гитлера, одновременно делая все, что мог, для того, чтобы во всех смыслах облегчить ему задачу и, где можно, устранить препятствия на пути осуществления его желаний. Влияние Йодля оказалось еще сильнее. Вероятно, он забыл обо всех уроках Норвежской кампании и, похоже, решил теперь уверить каждого, что «гений фюрера» одержит победу над «недисциплинированными генералами». Он, очевидно, не понял, что «малодушие», приписываемое им ранее Генеральному штабу, ныне оказалось исключительно прерогативой самого Гитлера. Острота разногласий явно проступает в его дневниковых записях. Наконец, опять выдвинулись на первый план мелкие трудолюбивые помощники, которые выполняли роли офицеров связи с вышестоящими оперативными штабами и просто передавали мнения и решения Гитлера без малейшего учета более широких проблем.
   Вернемся теперь к ОКХ. Главнокомандующий, генерал-полковник фон Браухич, перемещался почти каждый день то по воздуху, то по земле, делая все, что было в его силах, для поддержания личного контакта с войсками. В конечном счете именно они являются самым главным и решающим фактором для любого командира, в штабе ли, в части ли, – они гораздо важнее всех планов и приказов. Однако его личная осведомленность о происходящем, видимо, не придавала ему необходимой твердости, чтобы высказать свою точку зрения в лицо Гитлеру, не мог он, видимо, и отстаивать свое бесспорное право на то, чтобы прислушивались к его советам, а не к советам ОКВ. Даже Гальдер не боролся за это. Как начальник Генерального штаба, он был высочайшим мастером своего дела и имел рядом с собой множество штабных офицеров, столь же хорошо подготовленных, мыслящих в том же направлении и связанных узами взаимного доверия. Он должен был понимать, что если выждать какое-то время, то присущее этому командному органу превосходство в конечном итоге будет доказано. Гальдер действительно в ходе этой кампании множество раз отлично проявлял себя в те моменты, когда у Гитлера сдавали нервы. Его дневник свидетельствует о его собственных заслугах и заслугах его штаба и является дошедшей до нашего времени бесценной хроникой той великой кампании.
   В тени находился Геринг, бывший всегда начеку. Его офицер связи имел генеральское звание и постоянно держал его в курсе изменений взглядов в ставке. Как главнокомандующий военно-воздушными силами и кронпринц национал-социализма, он был полон решимости контролировать любой военный успех, который мог принести славу «реакционной» армии в глазах народа. Его поезд стоял неподалеку, и в критический момент его голос неизменно можно было услышать по телефону, а его внушительную фигуру увидеть входящей в ставку. По-прежнему во время его совещаний с Гитлером, как правило, не было свидетелей. Однако итог этих встреч не оставлял сомнений в том, что он оставался «заслуживающим самого большого доверия сторонником фюрера», во всяком случае, что касалось отношений с ОКХ[89]. Но справедливости ради следует засвидетельствовать, что Геринг прекрасно понимал свое положение как человека военного, и позднее в ходе войны он зачастую успешно заступался за отдельных армейских офицеров, которых Гитлер приговаривал к смерти или позорным наказаниям по каким-то тривиальным мотивам.
   Такое взаимодействие и маневрирование между «сильными мира сего» почти не оставляли отделу «Л» никакой свободы действий. Его сотрудники не посещали гитлеровские совещания, поэтому они даже чаще, чем армейские командиры, оказывались перед лицом готовых решений; как правило, они мало что могли сделать, чтобы оказать какое-то значимое влияние на эти решения, если только, как это было в случае с Дюнкерком, их возмущение не оказывалось столь велико, что переходило все границы. В других, менее стрессовых, ситуациях по-прежнему в ограниченных случаях возникала возможность «интерпретировать» исходящие из ставки приказы с целью либо смягчить их содержание и форму, либо ближе подогнать их к реальной обстановке.
   Побудительным мотивом и основой для этой скромной деятельности с моей стороны и со стороны армейских офицеров отдела «Л» служило то обстоятельство, что мы на своем уровне поддерживали личный контакт со штабом армии и находились с ними в доверительных отношениях[90]; при любой возможности мы ездили на фронт. Однако даже тогда у нас не было особой свободы действий, поскольку, за исключением тех случаев, когда это поручали помощникам Гитлера, его приказы и пожелания передавало лицо не ниже начальника штаба ОКВ.
   Во время этих поездок у офицеров отдела «Л» обычно не было специального задания. Поэтому единственное, что они могли, – это навестить своих товарищей или посетить части, не имея возможности действовать в качестве «связного» ставки. Более того, Йодля на удивление мало интересовали впечатления, привезенные из этих поездок. Например, в тот день, когда был захвачен Париж, я, вернувшись мысленно к Первой мировой войне и потрясенный исторической значимостью этого события, решил вдруг полететь туда на «шторьхе» с еще одним офицером, вылетевшим на другом самолете, и приземлился на площади Согласия, где не было ни души; потом я наблюдал, как входит в город целая дивизия. Тем не менее, когда я вернулся в ставку, ни один из моих начальников не проявил ни малейшего интереса к тому, что я там увидел. Ни Гитлер, ни Йодль не проявляли благосклонности к старшим офицерам ОКВ, поддерживающим контакты с армейским штабом или посещающим передовую; очевидно, боялись, что обе стороны могут дурно влиять друг на друга, – такое никогда бы не пришло в голову любому здравомыслящему военному человеку. Эта и многие другие аналогичные подробности стали известны только после войны.
   С учетом всего этого едва ли кого-то удивит, что в описании жизни в верховной ставке, представленном в последующих главах, доминирующими покажутся трения и разногласия между старшими офицерами ОКВ и ОКХ. Там имел место глубоко укоренившийся антагонизм, и даже в «период ошеломляющего военного успеха» он оказался сильнее, чем чувство товарищества, которое, может быть, на время возникло в результате этих побед. Достаточно часто сами успехи приводили к новым обострениям, ибо, как с военной, так и с политической точки зрения, достигнутые под руководством Гитлера, они были не чем иным, как «тщетными победами».

Глава 2
Кампания на западе

   Уже 14 мая, всего лишь через четыре дня после начала кампании, Гитлер издал директиву № 11 с первыми общими указаниями относительно последующих этапов боевых действий. К тому времени ее содержание частично было известно, и произошедшие события в некотором отношении ее опередили; это относилось, например, к датской армии, «сопротивление которой должно было быть быстро сломленным»; в действительности датчане капитулировали в тот же день. Исходя из этого, истинной целью этой директивы было не оставить у ОКХ никаких сомнений в том, что Верховный главнокомандующий не собирается действовать так, как он действовал в Польше, и решил сам руководить боевыми действиями. В дневнике Йодля по этому поводу есть запись, которая показывает, какова была истинная цель этой первой инструкции; фактически Верховный главнокомандующий намеревался теперь посягнуть на права армии вплоть до отдачи текущих приказов. Но благодаря тому звучанию, которое отдел «Л» смог придать этой директиве на редакционном этапе, внешне она следовала общим направлениям предшествовавших документов и состояла из «указания целей». Запись в дневнике Йодля от 14 мая содержит одну лаконичную фразу: «Издание директивы № 11 с распоряжением о сосредоточении всех танковых и моторизованных дивизий, находящихся под командованием 4-й армии»; в окончательном виде, подготовленном отделом «Л», директива называет в качестве предпосылки успешных действий «удар всеми возможными силами севернее Эны в направлении на северо-запад»; здесь четко видна разница между приказом и директивой.
   Начальник штаба сухопутных войск настолько не придавал значения этой директиве, что в своих записях ссылался на нее лишь походя. Первые сравнительно небольшие волнения в ставке начались, однако, когда стало ясно, что для всех необходимых передвижений войск по флангам понадобится много времени; сюда входила переброска войск из Бельгии на левый фланг ряда танковых и моторизованных дивизий, которые должны были осуществлять наступление. Я сам видел, как Гитлер по полевому телефону устроил нагоняй командующему 6-й армии генералу фон Рейхенау, потому что тот, видимо, медлил с выделением одного из танковых корпусов. Йодль отмечает 16 мая: «Фюрер настоятельно требует передачи всех танковых и моторизованных дивизий из группы армий «Б» в группу армий «А». Кейтель вылетел прямо в штаб-квартиру группы армий «Б», чтобы на месте вдолбить им приказы Гитлера, но времени на переброску войск требовалось много, и она была связана с большими трудностями; из записи в дневнике Гальдера, сделанной им в тот же день, это станет ясно и человеку невоенному; он писал: «Сейчас мы должны сосредоточить силы на флангах прорыва; это означает создание коридора через участок 6-й армии на правый фланг и через участок 16-й армии на левый фланг». Два часа спустя он дописал, что танковые корпуса, назначенные Гитлером, должны оставаться и действовать на своих участках, чтобы полностью использовать достигнутый к тому времени успех.
   На следующий день произошел инцидент другого рода. Видимо, в результате длительной беседы с Герингом накануне вечером Гитлер внезапно отменил все подготовленные приказы относительно военного управления в Нидерландах. Он совсем не учел того, что эта территория вовсе не была мирной и практически все еще находилась в зоне боевых действий, и по чисто партийным и политическим соображениям приказал установить там гражданское правление, как в Польше и Норвегии. Отдел «Л» немедленно выразил протест начальнику штаба ОКВ против такого пренебрежения требованиями военного времени, но безуспешно. Последние фразы в дневнике Гальдера 17 мая, когда он узнал об этом, являются не просто его впечатлением по поводу частного эпизода; он писал: «Их поведение в связи с проблемой военного управления в Голландии – еще одно доказательство полнейшей неискренности Верховного главнокомандующего в его отношениях с ОКХ».
   Таковой была атмосфера, когда между ними произошло первое серьезное столкновение. Поводом для него послужило не что иное, как главное событие всей операции – максимально быстрый прорыв к побережью. Основная часть германских танковых дивизий форсировала Маас и без остановки продвигалась на запад быстрее, чем кто-либо мог предположить; в этот момент взгляды Верховного главнокомандующего и ОКХ полностью разошлись. 16 мая Гальдер с трудом скрывал свою гордость, когда записывал следующее: «Прорыв развивается почти по классической схеме… Контратаки бронетанковых войск противника отбиты. Расстояние, которое прошла пехота, превзошло все ожидания». Он основывался на надежной информации и ясно представлял себе, что французские войска, подходившие с юга, были «слишком слабы в настоящий момент, чтобы атаковать»; поэтому его единственной мыслью было продолжать быстрое продвижение танковых частей как можно энергичнее. По его мнению, следующие действия дивизии могли полностью обеспечить необходимую безопасность южного фланга. На следующее утро, еще раз проанализировав обстановку, он пришел к выводу, что «мы можем обеспечить безопасность этого участка фронта позднее, используя войска второго эшелона». Гитлер мыслил совсем иначе. Хотя он сыграл немаловажную роль в смелом замысле танковой операции, теперь его навязчивой идеей была защита с фланга. Он придерживался плана создать «жемчужное ожерелье» из пехотных дивизий, которые, хотя им надо было двигаться пешком, и должны были, по его настоянию, оказаться на исходной позиции, прежде чем продолжится наступление танковых частей. В полдень 17 мая Гитлер сказал главнокомандующему сухопутными войсками, что «видит главную опасность с юга» (Гальдер просто замечает в своем дневнике: «В данный момент я не вижу никакой опасности»), и в тот же день поспешил на машине к Бастони, чтобы показать свою озабоченность командующему группой армий «А» фельдмаршалу фон Рундштедту. Там он заявил, что ни при каких обстоятельствах не должно быть никакого отступления, потому что оно способствовало бы повышению боевого духа противника. В тот момент решение зависело не столько от быстрого удара в сторону Ла-Манша, сколько от способности как можно скорее обеспечить абсолютно надежную оборону на Эне, а потом на Сомме, даже если это потребует временно приостановить наступление на запад.
   Поэтому к вечеру 17 мая Гальдер обеспокоился; он пишет: «Самый неудачный день. Фюрер ужасно нервничает. Он напуган собственным успехом, не хочет идти ни на какой риск и пытается нам помешать». На следующее утро Гальдер еще раз проанализировал обстановку и снова пришел к выводу, что существует только одно решение – проводить операцию «без малейшей задержки; дорог каждый час». Чуть позже в необычно ранний (для зоны 1 в ставке Верховного главнокомандующего) час – в десять утра – они с Браухичем оказались вовлеченными в «неприятнейший спор» с Гитлером. Йодль отмечает: «Это был очень напряженный день. ОКХ не выполнило распоряжение как можно быстрее укрепить южный фланг. Были немедленно вызваны главнокомандующий сухопутными войсками и генерал Гальдер, и они получили недвусмысленные приказания принять необходимые меры». Не дожидаясь даже, пока ОКХ исполнит эти приказания, Кейтель вылетел в штаб-квартиру Рундштедта, чтобы внушить начальнику его штаба необходимость немедленно выполнить гитлеровские указания. Йодль, явно не желая оставаться не у дел, взял на себя издание дополнительного приказа «1-й горной дивизии и тыловым подразделениям 4-й армии повернуть на юг» – беспардонное, но типичное вмешательство в армейские дела[91]. Гальдер вернулся в охотничий домик взбешенным; еще в пылу злости он записал:
   «У них, в ставке фюрера, совершенно иное представление; фюрер полон непонятного страха по поводу южного фланга. Он бесится от злости и орет, что то, что мы делаем, есть прямой путь к развалу всей операции и что мы рискуем потерпеть поражение. Он наотрез отказывается продолжать боевые действия в западном направлении»[92].
   Однако к концу дня все это снова опередило произошедшие события. В дополнение к новой директиве № 12 в ОКХ был направлен «официальный документ», излагающий результаты утренней дискуссии, с целью еще раз подчеркнуть решимость Верховного главнокомандующего – процедура совершенно неожиданная, никогда прежде не применявшаяся. Тем не менее в шесть вечера того же дня слова Гальдера убедили Гитлера, и он дал разрешение продолжить наступление. Начальник Генерального штаба сухопутных войск оценил такой результат словами: «Итак, все пойдет как надо», но добавил, что происходить это будет «в атмосфере всеобщего раздражения и выглядеть будет так, как будто это результат работы ОКВ». События произошли столь стремительно, что мы в отделе «Л» узнали об этом инциденте, только когда он уже был исчерпан.
   Абсолютную неуравновешенность Гитлера хорошо иллюстрируют дневниковые записи Йодля в последующие несколько дней; Гитлер решил удержать власть, которую сам себе присвоил, но, поскольку он не обладал ни глубокими знаниями, ни опытом, то капризы и эмоции бросали его из одной крайности в другую, и дневник фиксирует их, как термометр. Например, 19 мая ОКВ испытывало «сильную озабоченность» по поводу танковых атак французов и англичан с севера, хотя Гальдер считал, что они точно вписываются в его план боевых действий, и он их «приветствовал»; в результате два высших германских штаба направляли абсолютно противоречивые требования относительно поддержки с воздуха. Вечером 20 мая, когда всего лишь через десять дней с начала кампании наши войска достигли устья Соммы в районе Абвиля и несколько армий противника на севере оказались в окружении, в «Орлином гнезде» наблюдалась картина праздника, необычная для военного штаба. Йодль описывает это так: «Фюрер вне себя от радости. Он высоко чтит германскую армию и ее командиров». Вечером 21 мая Гитлер опять «немного встревожен, потому что пехотные дивизии продвигаются вперед недостаточно быстро». Йодль сам видел, как «он оставался в картографическом кабинете до 1.30 утра»[93].
   На следующий день начались события, которые привели к драме в Дюнкерке. Ежедневно, даже ежечасно Гитлер вмешивался в ход боевых действий, что опровергает миф о его великом «вкладе» и показывает его недоверие к руководству армии. Влияние, которое он оказал в тот момент, стало решающим для исхода кампании, может быть, даже для исхода войны в целом, и оно пошло не на пользу Германии. Ход тех событий хорошо известен, и они уже принадлежат истории, но один-два штриха из моего личного опыта в ставке могут дополнить картину.
   В ней опять шла борьба между обычными противниками: на одной стороне – Гитлер с Кейтелем, Йодлем и прежде всего Герингом; на другой – Браухич и Гальдер, которых полностью поддерживали армейские офицеры из отдела «Л». Опять Гитлер и его сторонники считали себя источником всех знаний и вступили в жестокий бой, чтобы навязывать свою точку зрения и свою волю ОКХ. 25 мая, после многочисленных «неприятных дискуссий», Гальдер в конце концов был вынужден признать, что решение не изменить, заявив: «Те подвижные войска на левом фланге, которые не имеют перед собой противника, должны быть остановлены по ясно выраженному желанию фюрера». На следующий день он подытожил всю эту скверную ситуацию с горьким сарказмом: «По приказу Верховного главнокомандующего танковые и моторизованные дивизии стоят сейчас как вкопанные на возвышенности между Бетюном и Сент-Омером и не имеют права атаковать, хотя они в состоянии напасть на противника с тыла». Тем временем группа армий «Б», полностью состоявшая из пехотных дивизий, «шла вперед через Бельгию и могла натолкнуться на противника, который отступал осторожно и еще не совсем пал духом; поэтому у нее будет возможность добиваться медленного успеха и дорогой ценой»[94]. А противник в это время быстро подготовился к эвакуации окруженных нами войск и затем в течение нескольких дней переправил их через Ла-Манш.
   Армейские офицеры из отдела «Л» точно так же, как Гальдер и его окружение, изумились, когда узнали о приказах Гитлера, что довольно странно, через ОКХ. Для них это было просто непостижимо. Мы с Лоссбергом сразу же направились по тропинке «туда», чтобы для начала хоть немного разобраться в обстановке. Йодль явно не хотел нас видеть и выглядел не совсем уверенно; он объяснил, что во время Первой мировой войны они с Гитлером и Кейтелем вполне достаточно изучили болотистую равнину Фландрии, чтобы понять, что танки там задействовать нельзя. Танки пойдут по узким дорогам и будут подбиты один за другим, и поэтому, если учесть те потери, которые они уже понесли, их не останется для второго этапа наступления во Франции. То, что еще должно быть сделано во Фландрии, можно спокойно доверить люфтваффе. Геринг гарантировал Гитлеру, что его воздушные силы отлично завершат уничтожение противника на побережье. Очевидно, дело было так: 23 мая к концу дня Геринг сидел за тяжелым дубовым столом около своего вагона вместе со своим начальником штаба (генералом Ешоннеком) и начальником связи, когда пришли новости о том, что во Фландрии противник почти окружен. Он моментально среагировал. Ударив своим огромным кулаком по столу, он воскликнул: «Это отличный шанс для люфтваффе. Я должен немедленно переговорить с Гитлером. Свяжите меня с ним». В последовавшей затем телефонной беседе он всячески убеждал Гитлера, что это уникальная возможность для его авиации. Если Гитлер прикажет, чтобы эту операцию возложили только на люфтваффе, он дает безусловную гарантию, что уничтожит остатки противника; все, что ему нужно, – это свободный доступ; другими словами, танки надо увести на достаточное расстояние от западного края котла, чтобы обезопасить их от наших бомб. Гитлер оказался столь же проворен, как и Геринг, утвердив этот план без дальнейших обсуждений. Ешоннек с Йодлем быстро обговорили детали, включая вывод некоторых танковых частей и точное время начала воздушной атаки.
   При таком положении дел мне вскоре стало ясно, что абсолютно бесполезно говорить им, что перед войной я провел не один отпуск на бельгийском побережье и поэтому знаю, что с 1918 года эта местность Фландрии претерпела значительные изменения. Я выразил сомнения относительно эффективности авиации в ночное время или в плохую погоду, но это тоже не произвело впечатления. Вспоминать об этом разговоре до сих пор мучительно, но для последующего анализа событий из него особенно примечательны два момента: Йодль ни разу не сослался на общепризнанное во многих кругах мнение, что фельдмаршал фон Рундштедт согласен с приказами Гитлера, хотя он должен был понять, что ввиду огромного уважения, которым пользовался Рундштедт среди всех штабных офицеров в то время, не могло быть лучшего аргумента для преодоления оппозиции со стороны своих подчиненных; равным образом он даже не намекнул на политические мотивы, которыми, возможно, руководствовался Гитлер в своем желании дать британским экспедиционным силам уйти. Что касается взглядов Рундштедта, то в дневнике Гальдера об этом ничего нет; наоборот, 26 мая он записывает: «Рундштедт тоже явно больше не упорствует и двинулся вперед к Готу и Клейсту, чтобы все прояснить для дальнейшего продвижения подвижных соединений. Из этого следует, что, хотя в некоторых аспектах оценки фельдмаршала фон Рундштедта и его штаба, а также приказы, которые они отдавали, – не говоря уж об ОКХ, – иногда и совпадали с взглядами и приказами Гитлера, цели у них были абсолютно различные. Все указывает на то, что Рундштедт просто временно придерживал танковые дивизии, чтобы дать им соединиться и перегруппироваться. ОКХ, разумеется, не возражало, но Гитлер ухватился за это в качестве оправдания, чтобы прервать боевые действия в решающий момент. На самом деле фельдмаршал фон Рундштедт заявил после войны, что танковые войска придержали «единственно и исключительно по недвусмысленному приказу Гитлера, который испугался, что им не хватит сил для второго этапа кампании; что его [Рундштедта] штаб возражал, подчеркивая, что гораздо важнее успешно завершить первый этап кампании; наконец, что, когда он позднее прибыл в ставку, Гитлер заявил, что надеялся прийти к быстрому соглашению с Англией, если даст британскому экспедиционному корпусу уйти»[95].
   Бронетанковым войскам разрешили в конце концов двинуться снова в начале второй половины дня 26 мая, но, как известно, помешать эвакуации основного контингента британских и французских сил было уже поздно. Действия люфтваффе лишь в какой-то степени затруднили эту операцию.
   Для полноты представления об обстановке в тот период приведу пару впечатлений о последующих этапах кампании на западе; они характерны для атмосферы и методов работы в ставке.
   В отношении Гитлера к своему итальянскому союзнику не было логики, но, видимо, исключительно по причинам военного характера вскоре после взятия 20 мая устья Соммы он отказался от чрезвычайного плана по использованию нескольких итальянских дивизий севернее Альп. Более того, когда от Муссолини пришла нота, датированная 30 мая, в которой объявлялось, что Италия предполагает вступить в войну 5 июня, к ярости итальянского диктатора Гитлер ответил, что лучше несколько дней подождать, – такое отношение едва ли было совместимо с политическими целями оси. Объяснили это тем, что вступление Италии может неблагоприятно сказаться на втором этапе германских операций в Центральной Франции, которые планировались на то же время. В любом случае выглядело это не слишком убедительно, и относиться к этому на самом деле следовало с большим подозрением, так как примерно в эти дни Гальдер записывает в своем дневнике, что главнокомандующего сухопутными войсками проинформировали, что Италия вступит в войну где-то в ближайшие недели[96]. В то же время Муссолини снова настаивал на проведении переговоров между германским и итальянским штабами, но Гитлер отвечал уклончиво. В результате все начинает выглядеть так, будто он увлекся неожиданно быстрой победой, завоеванной вермахтом, и теперь не хотел, чтобы ему докучал какой-то союзник, или боялся, как бы не пришлось делить с ним плоды победы и мира. ОКВ удавалось иногда в большей, иногда в меньшей степени раскрывать явные или тайные намерения Гитлера. Из всего этого, однако, еще яснее, чем прежде, вырисовывался один факт: уже не могло быть и речи о подготовке общего плана военных действий или даже операции, требующей взаимодействия обоих союзников.
   Поэтому, когда 10 июня Италия вступила в войну, на повестку дня встал вопрос о «параллельной» стратегии; у нас не было объединенного командования или другого органа, не было даже наброска договора относительно планов и целей.
   Второй этап военных действий во Франции начался 5 июня. Не успел он начаться, как между Гитлером и армейским руководством возникло новое фундаментальное расхождение во взглядах. Гальдер следовал испытанным принципам Генерального штаба и излагал ближайшие задачи следующим образом: «Целью нашей операции должно быть уничтожение оставшихся войск противника». Но на другой день главнокомандующий сухопутными силами, вернувшись с совещания с Гитлером, так резюмировал точку зрения последнего: «Сначала он хочет заполучить железорудный бассейн Луары, чтобы лишить Францию ее военной промышленности»[97]. Вышло так, что наша победа оказалась столь полной, что цели Гальдера и Гитлера были достигнуты одновременно; но впоследствии Гитлера никогда не удавалось убедить, что «достижение и – самое главное – удержание территориальных завоеваний предполагают разгром вооруженных сил противника» и что до тех пор, пока не решен этот военный вопрос… захват территории в виде экономически важных районов остается проблематичным, а их длительное удержание абсолютно невозможным». Опять-таки в ходе этого спора главнокомандующий сухопутными силами, его начальник штаба и старшие командиры ни у кого не получили поддержки; Йодль промолчал, Кейтель и Геринг согласились с Гитлером, последний, видимо, потому, что был техническим директором «Четырехлетнего плана».
   Пребывание ставки в Фельценнесте закончилось 3 июня. Перед отъездом Гитлер приказал сохранить это место полностью как «национальный памятник»: в помещениях ничего не менять, все дверные таблички с именами оставить на своих местах. Мы с сослуживцами определенно испытывали угрызения совести по поводу превращения ставки в национальный мемориал. Разве мы могли поверить, что роль Гитлера и его ставки в этой великой победе заслуживает этого? Фактически вся операция была детищем генерала фон Манштейна, но поскольку он командовал всего лишь корпусом, то, как сам признавался, «в действительности обречен был оставаться только наблюдателем практически на протяжении всего первого этапа кампании на западе». Приказ Гитлера о консервации не касался охотничьего домика ОКХ, хотя фактически ОКХ стало творцом этой победы.
   Армия рабочих ОТ[98] трудилась на месте размещения новой штаб-квартиры в маленькой деревушке Брюли-де-Пёч на юге Бельгии. Когда прилетела основная часть офицерского состава отдела «Л», отделка бункера, построенного для самого Гитлера, еще завершалась; рабочие разбивали сад и засыпали гравием дорожки; «святая святых» имела даже маленький фонтан. Деревню очистили от жителей, и, когда спустя два часа прибыл Гитлер, она походила на покойницкую. Третий рейх любил «планы, рассчитанные с точностью до минуты», и здесь, в военное время, важное задание, на которое отводилось только восемь дней, было выполнено минута в минуту. Картографический кабинет расположился в местной школе, офицеры отдела «Л» – в деревянных бараках, но жили мы в загородном доме за пределами деревни, так как саму деревню заняли люди из ближайшего окружения Гитлера. ОКХ разместилось в нескольких километрах отсюда вблизи Шиме.
   Однажды перед самым окончанием кампании я стал свидетелем странного разговора Гитлера с Герингом, который происходил на деревенской площади. Они обсуждали британские бомбардировки жилых кварталов некоторых немецких городов, которые еще только начались и не дали особых результатов. Геринг хвастливо говорил что-то о своих предупреждениях противнику относительно подобных авантюр; он не собирался терпеть это дальше и хотел «ответить им десятью бомбами за каждую их одну». Не колеблясь ни секунды, Гитлер запретил любые меры такого рода. Он сказал, что британское правительство, вполне возможно, настолько потрясено событиями в Дюнкерке, что на время потеряло голову, или причина воздушных налетов на гражданское население в том, что у британских бомбардировщиков неточные цели для бомбометания и плохо подготовленные экипажи. Во всяком случае, он считает, что нам надо подождать какое-то время, прежде чем предпринимать ответные меры. Это была позиция, которую рейх занял на международных переговорах в тридцатых годах и которой руководствовался, отдавая приказы до начала большого наступления на Англию с воздуха. Как всегда, когда дело касалось военно-воздушных сил, ОКВ оставалось лишь наблюдателем этой стычки Гитлера с Герингом и не принимало участия в споре.
   В середине июня штаб внезапно столкнулся с задачей, к которой он был совершенно не готов, – подготовка соглашения о перемирии с Францией. 17 июня, как только стало известно, что Франция попросила о перемирии, Гитлер отправился в Мюнхен на встречу с Муссолини, не оставив никаких инструкций. Нас забросали предложениями со всех сторон, но мы пришли к выводу, что в качестве основы не найдем ничего лучшего, чем условия, предложенные союзниками в Компьене в ноябре 1918 года. Картина изменилась, когда 19 июня возвратился Гитлер; он взял за принцип, что действовать надо с предельной осторожностью; он уже убедился в этом в Мюнхене. В договор не следует включать ничего такого, что может поставить под угрозу прекращение военных действий, и поэтому Франции нельзя предъявлять никаких других требований, кроме гарантирующих, что она не сможет их возобновить. Он просто дал понять, что в итоге его требования в окончательном тексте мирного договора будут гораздо выше. В результате такой политики и из-за спешки, в которой готовилось соглашение, была допущена оплошность, которая позднее оказалась катастрофической и шла вразрез с желаниями итальянцев: в него не были включены надежные меры безопасности по отношению к французской Северной Африке.
   После знаменательного дня 21 июня[99] в Компьене, где французские участники переговоров продемонстрировали большое чувство собственного достоинства, ставка разделилась. Гитлер с двумя старыми товарищами отбыл, чтобы посетить поля сражений Первой мировой войны во Франции. Рано утром в один из тех замечательных летних дней, никому не говоря, он заставил какого-то знатока осмотреть с ним великолепные здания и другие архитектурные красоты Парижа. С другой стороны, несмотря на то что вовсю выдвигались планы проведения грандиозного парада, который должен был символизировать тот факт, что отныне столица Франции будет оккупирована до конца войны, он отбросил эту идею. Геринг не взял бы на себя ответственность за защиту от воздушных налетов, о которых предупреждали надписи на стенах домов и которым придавали должное внимание те немногие, кто вообще думал о чем-то в эти пьянящие дни победы. Некоторые офицеры из отдела «Л» воспользовались первой возможностью, чтобы взглянуть на руины в районе Дюнкерка.
   ОКХ получило разрешение от Гитлера отправляться куда захочет, и оно переехало в Фонтенбло. С 25 июня разбросанные группы верховной ставки постепенно снова начали собираться в районе Черного Леса на одном из фортификационных сооружений, подготовленном перед началом войны и названном Танненберг. Гитлер принял решение сделать там краткую остановку перед возвращением в Берлин, главным образом для того, чтобы посетить знаменитые форты французской линии Мажино. Сотрудники отдела «Л» жили и работали в соседней гостинице, стоявшей на шоссе «Черный Лес». Всех постояльцев, конечно, убрали, и мы получили специальную инструкцию компенсировать его владельцу нанесенные таким образом убытки, максимально используя запасы его винного погреба. Что мы и делали.

Глава 3
Поворот с запада на восток мертвая точка пройдена

   Суета в связи с переговорами с Францией о перемирии вскоре закончилась, и офицеры оперативного штаба ОКВ опять очутились в вакууме, который с течением дней казался им все менее и менее совместимым с их представлением о том, какой должна быть работа в штабе перспективного планирования. Разумеется, мы знали, что ведется «осада» Британских островов; в середине июня мы сами готовили приказы об уменьшении численности сухопутных войск до ста двадцати дивизий, с тем чтобы освободившиеся силы и средства передать в распоряжение двух других видов вооруженных сил для войны против Англии, ныне единственного из оставшихся противников[100].
   Вопрос о сокращении сухопутных войск заслуживает краткого отступления. В этом приказе имелось примечание, смысл которого заключался в том, что параграфы, касающиеся танковых и моторизованных дивизий сухопутных войск, не относятся к формированиям ваффен-СС. Это было разъяснение, на которое уже обратил внимание в своем дневнике Йодль, записав следующее: «План неограниченного расширения СС вызывает беспокойство». Когда в середине июня я случайно застал Гальдера в одиночестве, он саркастически заметил, что лучше бы мне поискать другую службу, так как армию вот-вот упразднят. Зимой 1939/40 года Гитлер бросил как бы случайно, но наверняка умышленно, замечание насчет того, что он намеревается использовать ваффен-СС только как «вооруженную государственную полицию»; я включил это в официальную инструкцию, но меня немедленно вызвал Кейтель и попросил убрать. В октябре 1940 года «рейхсфюрер СС [Гиммлер] вновь настаивал на значительном увеличении численности лейбштандарта «Адольф Гитлер». После этого отдел «Л» сделал Йодлю обстоятельное предложение с целью прояснить взаимоотношения между вермахтом и ваффен-СС и предотвратить создание военной организации, не подчиняющейся ОКВ. Основные пункты нашего меморандума были таковы:
   1. Подтверждение первоначального приказа, отданного самим Гитлером, о том, что ваффен-СС являются политической организацией национал-социалистической партии, предназначенной для выполнения внутренних задач политического характера.
   2. Подтверждение уже утвержденного законом факта, что замена личного состава и оснащение вооруженных сил являются прерогативой только ОКВ.
   3. Части ваффен-СС, временно введенные в состав сухопутных войск, сохраняют свой военный статус только до тех пор, пока они туда включены.
   4. Те части СС, которые не принадлежат ваффен-СС, не имеют командных военных полномочий и не имеют права носить военные знаки отличия или военно-полевую форму.
   Об этом меморандуме с соответствующим сопроводительным письмом, адресованным «рейхсфюреру СС», мы так больше никогда и не услышали.
   Вернемся к главной теме. Мы сомневались, принесут ли нам подобные меры быструю победу и мир, учитывая слабость нашего флота и все еще ограниченную ударную мощь люфтваффе, что только что доказал Дюнкерк. Поэтому нам показалось, что в данный момент у оперативного штаба ОКВ есть уникальная возможность выбраться из зависимого положения «рабочего штаба», перестать прислушиваться к каждому слову и пожеланию Гитлера и вместо этого энергично выступить с какой-то оригинальной концепцией относительно нашей стратегии в будущем. В той ситуации, когда, казалось, замаячил конец войне, мы не могли поверить, что было правильным оставить армию, самую эффективную и испытанную силу в распоряжении вермахта, полностью бездействующей.
   Но куда повернуть, где атаковать, чтобы найти решение? Не считая изолированного аванпоста в Гибралтаре, на европейском континенте противника не было. Северная Африка рассматривалась как часть Средиземноморского побережья и поэтому предназначалась для наших итальянских союзников; во всяком случае, общая оценка была такова, что теперь, когда французская и британская армии полностью разгромлены, там не было ничего такого, с чем не могли бы справиться итальянцы. Цель, которая представляла наибольшие возможности, – реальное решение, – находилась гораздо ближе к дому: высадка в Англии! Вопрос об этом был поднят несколько недель назад, в период Дюнкерка, в дискуссии офицеров отдела «Л» у камина в фермерском доме в Родерте. Мы рассуждали, не лучше ли нам гнаться по пятам англичан через Ла-Манш и оставить остальную Францию на какое-то время в покое. Просто эта идея прозвучала в момент царившего тогда воодушевления и так же быстро увяла. Однако теперь она вновь привлекла внимание, и на этот раз ее нельзя было отбрасывать; с ней пришла мысль, что наше серьезное упущение состоит в том, что мы не изучили этот вопрос задолго до этого.
   Вооружившись одним или двумя наполовину готовыми планами, я при первой же возможности прошел двести метров от нашей гостиницы «Черный Лес» до зоны 1 верховной ставки. Там я встретил самый теплый прием у Йодля. Он никогда не любил, чтобы его беспокоили предложениями служащие собственного штаба, если эти предложения каким-то образом расходились с его курсом, но в данном случае он пребывал в нерешительности. Возможно, он сам размышлял в том же направлении, но не хотел проговориться о том, что незадолго до этого гросс-адмирал Редер поднимал эту тему и Гитлер не проявил к ней особого интереса, а фактически отмахнулся от нее без дальнейшего обсуждения. Отсутствие энтузиазма у Йодля показалось мне столь непостижимым, что на обратном пути я зашел к представителю министерства иностранных дел в верховной ставке, поскольку решил, что за всем этим кроется, вероятно, какая-то политическая причина. Там в самых осторожных выражениях мне выдали информацию о дипломатических сигналах по поводу позиции Лондона, которые говорят о том, что военная акция против Англии может не понадобиться. Однако эта информация не представляла уважительной с военной точки зрения причины, чтобы германской верховной ставке явно застрять на мертвой точке. В голову невольно лезли другие мысли, аналогичные мыслям итальянского министра иностранных дел графа Чиано, написавшего после совещания в Мюнхене: «Гитлер теперь как азартный игрок, который сорвал большой куш и хочет выйти из игры, чтобы больше не рисковать».
   Тем не менее мы в отделе «Л» не сдавались. Мы убедились, что снова едины во мнениях с ОКХ, и чувствовали, что можем рассчитывать на ОКМ. Первым результатом наших усилий, пусть не столь серьезным, стало подписанное 28 июня распоряжение ОКВ, в котором говорилось, что для введения противника в заблуждение «все имеющиеся средства информации» должны распространять слух о том, что мы готовимся к высадке в Ирландии с целью потуже затянуть сеть вокруг Англии и усилить «осаду».
   Тем временем Йодль тоже стремился прояснить что-нибудь насчет будущих намерений. На следующий день после приезда Гитлера в Танненберг он представил ему свое видение обстановки. Он явно не упускал из виду сдержанное отношение Гитлера к предложениям Редера, а также сигналы, поступающие по дипломатическим каналам. Поэтому он преподнес вторжение в Англию лишь как «последнее средство». Йодль обосновывал его так: победа Германии над Англией сейчас лишь вопрос времени; так что мы можем и должны следовать в будущем курсу на минимизацию риска и экономию наших сил. Первым шагом должно быть использование превосходства люфтваффе для уничтожения Королевских ВВС и системы их технического обслуживания. Затем должны последовать согласованные атаки с моря и воздуха на торговые пути и склады жизненно необходимых для Британских островов запасов; их следует комбинировать время от времени с устрашающими ударами по населенным центрам. Вторжение десанта должно стать завершающим шагом, и только тогда, когда воля англичан к сопротивлению будет сломлена, а их правительство окажется на грани капитуляции. Подготовку надо начинать немедленно, и можно ожидать, что поставленная цель будет достигнута к концу августа или началу сентября. Кроме того, нельзя забывать о стратегических возможностях на периферии Британской империи, и их необходимо изучить; следует идти на сближение с теми странами, на которых, вероятно, подействует распад Британской империи, в первую очередь с Италией, но также и с Испанией, Россией и Японией.
   Штаб Йодля не знал ни о содержании или даже о существовании этой докладной записки, ни о значительных расхождениях во взглядах начальника оперативного штаба и своих собственных. Он делал все, что мог, для того, чтобы сконцентрировать все имеющиеся ресурсы для осуществления высадки в Англии – операции под названием «Морской лев», поскольку считал, что это будет самая эффективная форма нападения и самый лучший способ успешного завершения германского военного плана; однако в плане Йодля высадка была лишь последним и наименее значимым звеном в цепи других мер, осуществляемых в первую очередь люфтваффе.
   В итоге Гитлер одобрил план Йодля, и этот план послужил основой для приказов от 2 и 16 июля; первый из них дал старт общим долговременным подготовительным мероприятиям к высадке; второй, вышедший всего лишь через четырнадцать дней, содержал более подробные инструкции. 1 августа 1940 года вышел третий приказ, на этот раз это была директива ОКВ (№ 17) под названием «Ведение боевых действий против Англии в воздухе и на море»; помимо всего прочего, в ней указывались объекты, которые германская авиация должна была вывести из строя как можно скорее, «чтобы обеспечить необходимые условия для окончательного завоевания Англии».
   В качестве штриха, характеризующего отношения с Италией, интересно отметить, что 10 июля, то есть в промежутке между появлением двух упомянутых приказов, Гитлер в письме к Муссолини сообщил среди прочего, что «за прошедшие месяцы плану нападения на Англию следовали неотступно и разработали до мельчайших подробностей».
   Все упомянутые приказы, которые готовили офицеры отдела «Л» в соответствии с указаниями Йодля, оставили у этих «младотурок» впечатление, что их идеи одержали победу. Когда мы их читали, нам казалось, что предваряющая битва за господство в воздухе, позднее названная англичанами «блицем», не более чем первый этап десантной операции, которая и станет кульминационным моментом всей кампании, но, разумеется, по-прежнему при условии, что люфтваффе сделает свое дело.
   Предполагая, что замысел был именно таков, офицеры отдела «Л» бросили все свои умственные и физические силы на преодоление различных препятствий, стоявших на пути плана десантной операции, которые возникали, казалось, ежедневно[101]. Никогда прежде или после этого у нас не было такого шанса использовать собственную инициативу в подготовке какой-либо операции, но никогда наше высшее начальство, включая Гитлера, не было столь вялым и равнодушным в своей поддержке. Тому много примеров, но особенно удивительно, что, несмотря на то внимание, с которым Гитлер всегда относился к Герингу и люфтваффе, он практически никак не отреагировал на длительную отсрочку нападения на Англию с воздуха. В итоге оно началось лишь 31 августа, то есть спустя почти два месяца после подписания перемирия с Францией[102]. Я просто не мог понять, что происходит; в самом начале второй половины сентября во время поездки на фронт я побывал в штабе 2-го воздушного флота в Кап-Гри-Нец и там узнал, что обсуждения по поводу обеспечения перехода через Ла-Манш и десантной операции только начались и никаких определенных решений пока еще нет. С другой стороны, как с борта самолета, так и при посещении побережья я видел, что все порты на берегу Ла-Манша забиты транспортными и десантными судами.
   Когда я доложил Йодлю о своей поездке, он, несмотря на то что я был старшим офицером его оперативного штаба, оставил меня в полном неведении относительно своих собственных предложений и намерений Гитлера использовать авиацию в качестве решающего фактора в операции против Англии, а высадку оставить на потом в виде довеска. Офицеры отдела «Л» и, насколько можно было судить, их коллеги в ОКХ и ОКМ продолжали свою работу, предполагая, что достижение превосходства в воздухе над Британскими островами есть лишь необходимое условие для успешной высадки десанта и что именно высадка станет решающей фазой операции. То были две совершенно разные концепции; они различались не только своими целями, но и способами их достижения, сроками и объектами наступления. После войны были опубликованы результаты ряда исследований, которые проводились руководством люфтваффе ближе к концу тридцатых годов; все они пришли к выводу, что, по всей вероятности, люфтваффе, даже при поддержке флота, не сможет добиться капитуляции Великобритании и что достигнуть этого можно только оккупацией Британских островов. Суммируем все это, и станет ясно, что нас, высокопоставленных офицеров ОКВ, вводили в заблуждение и попросту обманывали. По крайней мере, Гитлера Геринг должен был проинформировать об ограниченных возможностях люфтваффе.
   Вторую идею, которую выдвинул Йодль в своей памятной записке в конце июня – атаковать Британскую империю с периферии, – пока не развивали. Однако месяц спустя совершенно независимо друг от друга, но почти одновременно отдел «Л» и ОКХ сделали определенные шаги в этом направлении, хотя и в ограниченном масштабе. Началом послужило устное сообщение от германского военного атташе в Риме генерала Ринтелена, в котором тот высказался в том смысле, что не следует ожидать многого от наступления итальянцев в Египте, которого мы тщетно ждали несколько недель. Поскольку мы тогда все больше сомневались, действительно ли Гитлер намеревается приступить к высадке десанта в Англии, то отдел «Л» включил в «оценку общей ситуации», представленную Йодлю 30 июля 1940 года, предложение «предоставить итальянцам некоторое количество танковых сил для участия в нападении на Суэцкий канал». Йодль связал это предложение с аналогичным предложением главнокомандующего сухопутными силами, которое тот высказал в устной форме Гитлеру[103]. В результате ему удалось, хотя и не без трудностей, заставить Верховного главнокомандующего согласиться на то, чтобы в письменной форме попросить ОКХ и ОКМ исследовать более детально варианты помощи нашему союзнику в этом направлении. Вступительные фразы этого меморандума (от 12 августа) в окончательном виде, утвержденном Гитлером, еще раз ясно показали ту трясину неопределенности, в которой разрабатывалась германская стратегия в этот период. Меморандум гласил:
   «Исходя из того, что: а) операция «Морской лев» не осуществляется в этом году, б) итальянское наступление на Суэцкий канал либо не принесет успеха, либо будет отложено до осени, существует вероятность, что фюрер, может быть, рассмотрит передачу нескольких танковых соединений итальянцам, чтобы помочь им в этом наступлении или в его во-зобновлении»[104].
   По-видимому, получив урок из этого инцидента, а также в ответ на возобновившиеся заявления от ОКХ, требующие сообщить о дальнейших намерениях, Йодль на следующий день, то есть 13 августа, представил Гитлеру еще одну «оценку ситуации». Вновь он высказал исключительно собственную точку зрения, заявив: «Ни при каких обстоятельствах операция по высадке десанта не должна провалиться. Политические последствия провала могут оказаться гораздо серьезнее, чем военные». В том же духе он добавил, что, по его мнению, пока не будут выполнены все необходимые условия, включая те, что касаются обстановки на море, «высадку следует считать отчаянной авантюрой, которую мы могли бы предпринять в безвыходной ситуации, но у нас нет необходимости начинать ее в настоящий момент….Англию можно поставить на колени другим способом», – продолжил Йодль и начал затем предлагать другие варианты реальных совместных с итальянцами военных действий против Британской империи вместо нынешних бесполезных «параллельных войн»; например, итальянскую авиацию и подводные лодки можно было бы направить в максимально возможном количестве на усиление блокады Британских островов; кроме наступления на Египет, можно вести приготовления совместно с Испанией и Италией к захвату Гибралтара[105].
   В той мере, в какой эти планы оказывали поддержку десантной операции в Англии, штаб Йодля их с энтузиазмом подхватывал и развивал. Однако Гитлер принимал все эти предложения с равным отсутствием энтузиазма, и в тех случаях, когда они каким-то образом касались Средиземноморья, рассматривал их только после длительной проволочки, а затем откладывал в сторону точно так же, как поступал с предложениями о высадке в Англии. В начале сентября 1940 года он распорядился исследовать возможность оккупации большой группы островов в Восточной Атлантике: Мадейры, Канарских, Азорских и Кабо-Верде, а также изучить «возможную оккупацию Португалии»; это выглядело скорее как тактика, задуманная для того, чтобы отвлечь всеобщее внимание от операции «Морской лев», а не как серьезные намерения со стороны Гитлера. ОКМ подготовило несколько планов, и первому критическому анализу эти планы подвергались в оперативном штабе ОКВ; Йодль не возражал и даже издал несколько дополнительных инструкций на эту тему, в результате эта бесполезная и бесплодная работа затянулась на месяцы.

   Тем временем произошло событие, которому, как ни одному другому, суждено было положить конец планам высадки в Англии: неожиданно мысли Гитлера обратились к Советской России! Быстрота, с которой принималось это ужасное решение, сравнима только с масштабностью его последствий, ряд которых мы ощущаем до сегодняшнего дня.
   Краткий период времени ставка провела в Берлине, а после выступления Гитлера в рейхстаге 19 июля, когда он почти не оставил надежды на мирное соглашение с Англией, постепенно снова собралась в районе Берхтесгадена; отдел «Л» разместился в своем спецпоезде «Атлас» на станции Бад-Рей-хенхолл. Во время заседания рейхстага некоторым были пожалованы воинские почести, среди них повышение Йодля до звания генерала прямо из генерал-майора. Поэтому мы очень удивились, когда 29 июля Йодль дал знать, что хочет встретиться с офицерами отдела «Л». Хотя не так уж много мы и сделали, но все решили, что это необычное посещение должно быть связано с каким-то особым признанием вследствие нашей победы на западе[106]. Нас присутствовало четверо, и мы сидели за отдельными столиками в вагоне-ресторане[107]. Вопреки ожиданиям, Йодль прошелся по вагону, чтобы убедиться, что все двери и окна закрыты, а затем без всякого вступления объявил, что Гитлер решил «раз и навсегда» избавить мир от опасности большевизма, осуществив внезапное нападение на Советский Союз, которое намечено на ближайшее время, то есть на май 1941 года.
   Эффект от слов Йодля был как удар током. Мы ужаснулись еще больше, когда из ответов на первые же наши вопросы поняли, что нет необходимости доводить сначала до конца войну против Англии и что победа над Россией, последней «влиятельной силой на континенте», – это наилучший способ заставить Англию заключить мир, если не доказана возможность добиться этого другими средствами. Возражали почти хором: не означает ли это, что такое решение приведет нас к войне на два фронта, чего до сих пор нам посчастливилось избежать? И если основная часть вооруженных сил должна направиться на восток, то как быть с воздушными налетами, от которых все больше и больше страдают наши города? Во всяком случае, откуда столь внезапная перемена, если всего лишь год назад с Москвой был подписан и с восторгом встречен пакт о дружбе и ненападении, если, насколько известно, условия этого договора о военных поставках России в Германию выполняются пунктуально и в полном объеме? Йодль отражал каждый вопрос, и на каждый у него имелся ответ, хотя никого из нас он не убедил. Мне особенно запомнились два из его ответов: первый – когда он повторил точку зрения Гитлера и, вероятно, свою собственную, заявив, что столкновение с большевизмом неизбежно, а потому лучше провести эту военную кампанию сейчас, когда мы находимся на пике нашей военной мощи, чем оказаться перед необходимостью снова призывать германский народ к оружию через несколько ближайших лет; второй – когда он сказал, что самое позднее к осени 1941 года всю мощь авиации, боеспособность которой поднимется на новый уровень благодаря грядущим победам на востоке, снова можно будет задействовать против Англии. В конце яростного, продолжавшегося около часа спора стало ясно, что мы должны делать: представить проект приказа о подготовке к немедленной транспортировке, передвижению и размещению большей части сухопутных и военно-воздушных сил на оккупированной территории Западной Польши (где, между прочим, были плохие коммуникации). Под заголовком «Развертывание сил на востоке» этот приказ был включен в протоколы обвинения в Нюрнберге в качестве первого документа, касающегося «агрессии» против Советской России[108].
   Какова была подоплека столь внезапного коренного изменения всех наших планов? Вскоре после откровений Йодля мы случайно узнали, что первоначально Гитлер решил осуществить нападение в конце лета 1940 года. Понадобились настойчивые протесты Кейтеля и Йодля, изложенные в памятной записке, которую я сам видел, чтобы убедить Верховного главнокомандующего в том, что одни лишь факторы времени и расстояния вместе с погодными условиями делают этот план абсолютно невыполнимым. Услугу, которую таким образом оказали эти старшие офицеры ОКВ, не следует недооценивать, хотя есть все основания предполагать, что они думали не более чем о временной отсрочке. Тем не менее она давала возможность другим и более влиятельным голосам использовать выигранное таким образом время, чтобы выступить против такого страшного замысла. Однако, насколько известно, ничего подобного не случилось.
   Для полноты представления стоит упомянуть (в порядке очередности) несколько других важных событий того периода, о которых я узнал лишь после войны. Как уже говорилось, о возможности такого поворота Гитлер намекал своему ближайшему окружению еще весной 1940 года. В разговоре с фельдмаршалом фон Рундштедтом 2 июня 1940 года, который записал присутствовавший при нем ныне покойный генерал фон Зоденштерн, Гитлер сказал, что теперь, когда, по его представлениям, Англия готова к миру, он начнет сводить счеты с большевизмом.
   Дневник Гальдера за тот период иллюстрирует демагогические высказывания Гитлера:

   «22 мая 1940. Главнокомандующий имел беседу с Гитлером и поднял вопрос о позиции России. Фюрер считает, что, если он будет настаивать, Россия ограничит свои притязания на Бессарабию.

   26 июня 1940. Позиция России стоит на переднем плане внешнеполитических вопросов. Общее мнение, кажется, таково, что проблема Бессарабии может быть решена без войны».

   В начале июля 1940 года сэр Стаффорд Криппс, британский посол в Москве, вручил Сталину меморандум от Уинстона Черчилля, содержание которого через несколько дней было передано советским правительством германскому посольству в Москве; меморандум убеждал Россию перейти на другую сторону и действовать против Германии.

   Дальнейшие записи из дневника Гальдера:
   «3 июля 1940. (Запись беседы с начальником его оперативного отдела.) Самые неотложные дела на данный момент – это Англия и… Восток. Что касается последнего, то главный вопрос в том, как нанести России военный удар, который заставит ее признать доминирующую роль Германии в Европе.

   13 июля 1940. (После беседы с Гитлером.) Вопрос, стоящий у Гитлера на первом плане: почему Англия до сих пор не желает заключать мир; он, как и мы, считает, что ответ в том, что Англия все еще надеется на воздействие со стороны России.

   22 июля 1940. (Запись беседы с главнокомандующим сухопутными силами.) Последний, видимо суммируя свои впечатления от вчерашнего разговора с Гитлером, дал следующее указание: «Проблемой России следует заняться. Нам надо начинать думать об этом»[109].

   30 июля 1940. (Выдержка из оценки обстановки, составленной вместе с главнокомандующим сухопутными силами.) Если мы не можем добиться победы над Англией, сохраняется опасность, что Англия вступит в союз с Россией; тогда встает вопрос, надо ли нам вести войну на два фронта, одним из которых будет Россия. Ответ: лучше останемся друзьями с Россией»[110].
   Наконец, запись 31 июля 1940 года некоторых высказываний Гитлера в Бергхофе:
   «Россия является тем фактором, которому Англия придает наибольшее значение… Если Россия побеждена, Англия лишается последней надежды. Тогда Германия станет хозяином Европы и Балкан… Вывод: в силу этого аргумента надо заниматься Россией. Весна 1941»[111].
   Эти несколько цитат безошибочно свидетельствуют о том, что стремление Гитлера напасть на Россию было с самого начала безоговорочным и «неизменным» – если использовать его собственное часто повторяемое слово – решением. Ясно и то, что в окончательном виде это решение формировалось у него приблизительно в середине июля 1940 года, то есть в то самое время, когда военным удалось убедить его дать согласие на высадку в Англии. Реальная причина решения, несомненно, заключалась в его давней, глубокой и смертельной ненависти к большевизму.
   Относительная значимость двух этих решений сейчас ясна как божий день. Она была очевидна для всех посвященных уже летом 1940 года. Так была пройдена мертвая точка в германской военной стратегии; мы не приближались к концу войны; мы начинали новый этап.

Разногласия новые и старые

   И опять перед некоторыми из тех немногих, кто был в курсе дела, – не только сотрудниками отдела «Л», – встал мучительный вопрос: как противодействовать новым замыслам Гитлера, как избежать нового и явно беспредельного распространения военных действий и во времени, и в пространстве? Углубляться в эту проблему не было нужды; ни один человек не мог даже на мгновение усомниться в том, что «с Россией лучше оставаться в мире», или в том, что нападение на Россию несет смертельную угрозу для нашего народа и нашей страны. Что нам нужно было в тот момент, так это военный человек во главе вермахта, кто-то, кто внушал бы доверие, проявлял хоть какое-то понимание, к кому мы могли бы прийти с аргументами военного характера, кто мог бы затем использовать свой личный авторитет, и это обеспечило бы ему прочную поддержку вермахта в противодействии диктатору и решению, которое он принял, исходя из политических и идеологических соображений; но такого человека не было. Теперь мы действительно начали понимать, почему Гитлер действовал столь решительно, чтобы исключить любую подобную возможность, почему он сам захватил пост Верховного главнокомандующего вермахтом и одновременно при поддержке старших офицеров ОКВ превратил этот орган просто в свой «рабочий штаб».
   Отдел «Л» мог действовать не иначе как через начальника оперативного штаба. Но не было ни малейшей возможности заставить его изменить свое мнение, в особенности по вопросу столь большой политической и стратегической значимости; еще меньше надежд было на Кейтеля, который все больше и больше начинал проявлять свою зависимость от Йодля. Тем не менее в начале августа представитель кригсмарине в отделе «Л» отправился в Берхтесгаден, чтобы обратить внимание Йодля на возможные последствия для положения Германии в будущем, если войска вермахта повернутся на восток, оставив несокрушенной английскую военно-морскую мощь. Казалось бы, такой шаг был необходим, тем более что главнокомандующему кригсмарине пока еще не сообщили о планах Гитлера[112] и пока даже не собирались сообщать. Однако эта встреча только подтвердила то, что нам уже было известно: Йодль использовал эту возможность для того, чтобы подчеркнуть, что Гитлер очень высоко оценивает военно-морскую мощь Британии и считает, что мы пока недостаточно сильны, чтобы нанести решающий удар по Британским островам; именно по этой причине мы должны «идти в обход» через Россию.
   Все это прозвучало не более убедительно, чем предыдущие высказывания Йодля. В результате мы в отделе «Л» постепенно пришли к выводу, что должны сделать все, что в наших силах, чтобы оставить зеленый свет для операции «Морской лев». Казалось, что на тот момент это единственная возможность избежать русской авантюры. Трудно было поверить, что Гитлер дал разрешение начать все далекоидущие приготовления к переправе через Ла-Манш только в качестве угрозы и блефа. В ряде высказываний он продолжал создавать впечатление, что готов согласиться с планом высадки при условии, что мы сначала завоюем необходимое превосходство в воздухе; это, по крайней мере, гарантировало бы в дальнейшем безопасность со стороны британского флота и авиации. Я сам слышал, как он сказал, что готов видеть, как умирают немецкие солдаты, сражаясь за Германию, но не возьмет на себя ответственность за отправку их тысячами на дно морское без единого выстрела. Казалось, этим подкреплялось предположение, что он не совсем распрощался с идеей десанта.
   Конечно, при нынешнем положении дел интерес Гитлера к десантной операции ослабевал по мере того, как он углублялся в российский вопрос, а из-за неблагоприятных погодных условий становилось все менее вероятным, что война в воздухе оправдает наши ожидания. Во второй половине лета он все-таки дал разрешение на приготовления к высадке, но, возможно, лишь в качестве блефа или угрозы; в конце концов 12 октября 1940 года погодные условия вынудили его официально проинформировать руководителей вермахта, что от этой операции нам придется отказаться – предположительно, временно. Между прочим, следует заметить, что он воскресил идею операции «Морской лев» на короткое время весной 1941 года в целях введения противника в заблуждение. В это время служба информации получила приказ широко распространять слухи о том, что передвижение войск по направлению к России предпринимается лишь для того, чтобы отвлечь внимание от предстоящей высадки в Англии.
   Флот и военно-воздушные силы не огорчились, узнав, что десантная операция отменяется; первый никогда к ней особенно не стремился, последние были не в состоянии обеспечить для нее существенное предварительное условие – бесспорное превосходство в воздушном пространстве над проливом. Ни ОКХ, ни отдел «Л» не сомневались, что превосходство в воздухе абсолютно необходимо; однако они надеялись, что по мере совершенствования тактики и оснащения люфтваффе сможет достичь необходимой степени превосходства. Хотя ОКХ и отдел «Л» действовали порознь, но они по-прежнему прилагали все усилия, чтобы каким-то образом не дать этой операции угаснуть. История появления директивы № 18 от 12 ноября 1940 года показывает, как упорно бился в этом направлении отдел «Л» и в то же время как ограниченны были наши возможности оказывать хоть сколько-нибудь эффективное влияние. Директива давала общие направления будущей германской стратегии; в первом варианте я поставил операцию «Морской лев» в начало и выдвинул ее в качестве первоочередной задачи на весну 1941 года. На следующий день Йодль указал мне на то, что такой порядок вещей, может быть, отлично согласуется с идеями ОКХ, но не с замыслами Гитлера. Я снова возражал, заявив даже, что вопрос, отменять или не отменять высадку, вполне может оказаться решающим для исхода войны в целом. Йодль согласился со мной, но тем не менее переставил раздел, касающийся операции «Морской лев», из начала в конец директивы, зная, очевидно, лучше меня, чего хотел Гитлер. В то же время он смягчил формулировки в соответствующих параграфах проекта, подготовленного отделом «Л»[113]. Позиция Гитлера в отношении этой операции изложена в следующем отрывке из его письма к Муссолини от 20 января 1941 года:
   «Нападение на Британские острова остается конечной целью. Однако в данном случае Германия напоминает кого-то, у кого в пушке лишь один заряд: если он промахнется, ситуация станет хуже, чем была. У нас никогда не будет второй попытки высадиться, поскольку провал означал бы громадные потери боевой техники. Следовательно, Англии не надо больше волноваться по поводу десанта и она может задействовать свои основные силы, где захочет, на периферии. Однако до тех пор, пока удар не состоялся, Британия всегда должна учитывать, что он возможен».
   Операция «Морской лев», таким образом, сама стала жертвой смертельного удара, который предполагалось нанести по Британским островам.
   Поскольку перспективы предыдущих крупномасштабных операций постепенно сходили на нет, ставка снова распалась на разрозненные группы. 29 августа, сразу после первых налетов британской авиации на Берлин, Гитлер вернулся в столицу и поселился, как и прежде, в рейхсканцелярии вместе со своим ближайшим окружением. Чтобы сохранить мобильность, полевой состав отдела «Л» оставался какое-то время в своем спецпоезде на запасном пути на станции Грюневальд. Поскольку время шло и приближалась зима, мы начали подыскивать постоянную штаб-квартиру, где можно было жить и работать. К середине ноября отдел обосновался в построенных перед самым началом войны казармах кавалерийской школы в Крампнитце рядом с Потсдамом; в итоге мы оказались в часе езды от рейхсканцелярии. Отдел «Л» оставался там в течение первых месяцев нового года, пока Йодль с Кейтелем находились рядом с Гитлером в Берхтесгадене. ОКХ оставалось в Фонтенбло до тех пор, пока не было принято решение по поводу операции «Морской лев», а затем они вернулись в свои бараки в Цоссене. ОКМ размещалось на своих прежних мирных квартирах на набережной Тирпитц в Берлине; ОКЛ возвратилось в свой штаб в Вилдпарке рядом с Потсдамом.
   Так что в целом условия осенью 1940 года были те же, что и перед началом кампании во Франции. Связь между разбросанными группами штабов и штабами трех видов вооруженных сил осуществлялась через курьеров, специально выделенных офицеров или чиновников. Как и раньше, отдел «Л» собирал от всех видов вооруженных сил донесения, на основе которых Йодль проводил ежедневные совещания в рейхсканцелярии или в Бергхофе. Главнокомандующих сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами лишь изредка вызывали для устных докладов или для получения инструкций и информации от Гитлера; во время таких совещаний он часто обсуждал текущую политическую обстановку. Из ОКВ время от времени поступали письменные директивы, чтобы уверить всех в согласованности стратегии.
   Ставка приняла теперь определенную форму, и у стороннего наблюдателя вполне могло сложиться впечатление, что отныне руководство вермахта – это хорошо отлаженный механизм; но любому более внимательному человеку было ясно, что в верховной ставке до сих пор нет ни организации, ни порядка. Во-первых, несмотря на то что мы имели дело уже не с отдельными операциями и театр военных действий занимал добрую часть всего земного шара, все еще не существовало комитета, объединяющего начальников штабов армии, флота и военно-воздушных сил, а также начальника оперативного штаба ОКВ; никто из них даже не предложил создать что-то подобное. Точно так же никогда не встречались главнокомандующие отдельными видами вооруженных сил, за исключением особых случаев, и то только в присутствии Гитлера, который давил на них и делал невозможным любое настоящее обсуждение. Однако еще хуже то, что, пока флот и авиация корпели над тем, как захватить Англию, не имея на то достаточных средств, армия занималась штабными исследованиями и проводила военные учения, в ходе которых постепенно вырисовывались оперативные планы кампании в России, обрекавшей германский вермахт на гибель, – и все это без малейшего участия начальника оперативного штаба ОКВ. Третий, хотя, очевидно, менее важный момент: шел уже сорок первый год, а начальника оперативного штаба ОКВ разделяли с отделом «Л», то есть с его собственным отделом стратегического планирования, расстояния между Берлином – Крампнитцем и Берхтесгаденом; контакт поддерживался только по телефону, иногда начальники отделов летали к нему.
   Объявленное «единство стратегической линии вермахта» в истинном и правильном значении этих слов существовало, таким образом, как и прежде, лишь на бумаге. В период подготовки к высадке в Англии вся штабная работа на высшем уровне велась несогласованно и не имела единого направления; так что теперь начало всплывать множество самых разных точек зрения.
   Ряд высказываний Гитлера примерно того времени о роли ОКВ дают представление о том, насколько двусмысленно было само по себе название этого органа (все равно, как его рассматривать – с Гитлером или без него), и одновременно о том, как Гитлер рассматривал и использовал свое положение военного руководителя. Поводом для этих высказываний послужила проблема оснащения и использования военно-морской авиации, вызвавшая множество споров между флотом и люфтваффе. Хотя оперативный штаб изучил и представил все за и против, Гитлер не принял твердого решения; вместо этого он разразился длинной речью, выдержки из которой приводятся ниже:
   «Такие расхождения во взглядах, какие существуют между отдельными видами вооруженных сил, еще раз доказывают необходимость сильного ОКВ. Если бы не было высшей координирующей инстанции, отвечающей за принятие решений, то, например, в данном случае была бы опасность, что исследования по использованию торпед с самолета не продолжались, а может, даже остановились совсем. С точки зрения войны в целом абсолютно несущественно, кто применяет торпеды – флот или авиация; важно то, что торпеды должны применяться тем видом вооруженных сил, который может воспользоваться ими с наибольшей выгодой.
   Другой вывод из подобных споров заключается в том, что верховная ставка должна держать все дела под строгим контролем, дабы гарантировать, что возможности всех трех видов вооруженных сил используются наилучшим образом. Заниматься этим – дело ОКВ. Сегодня это тем более так, поскольку авторитет фюрера означает, что в конечном счете всегда можно прийти к какому-то решению.
   С учетом будущих задач желательно, чтобы авторитет ОКВ возрастал. Когда-нибудь место фюрера займет, возможно, человек, который окажется самым что ни на есть лучшим политиком, но у него не будет таких военных знаний и способностей. Ему понадобится очень сильное ОКВ, иначе возникнет большая опасность, что силы армии, флота и авиации будут растрачиваться на многих направлениях, вместо того чтобы сосредоточиться на одной-единственной цели. В таком случае вермахт никогда не сможет показать всю свою силу, и это будет ситуация, за которую никто не захочет нести ответственность во время войны, когда на карту поставлено существование рейха».
   До декабря 1940 года у меня и у других офицеров отдела «Л» точно так же, как у Йодля, было мало работы, связанной с подготовкой кампании на востоке, фактически гораздо меньше, чем в предыдущие крупные кампании. Во всяком случае, мы в отделе «Л» по-прежнему делали все, что в наших силах, чтобы содействовать осуществлению тех планов, которые, как нам казалось, могли бы удержать основные силы вермахта на западе. Директива ОКВ № 18 была уже разослана; первые ее наброски были подготовлены в июле и августе 1940 года, а когда 12 ноября она наконец вышла, оказалось, что наши планы в какой-то степени приблизились к желанной цели. На первом месте был план нападения на Гибралтар, которому Гитлер опять стал придавать большое значение, как только отменили высадку в Англии, несмотря на ничего не обещающую его встречу с генералом Франко 23 октября. Сначала было намерение разбомбить базу с воздуха и таким образом заставить британский флот уйти; но теперь отдел «Л» предложил поставить целью операции захват Гибралтара с суши. В дневниковой записи Йодля от 1 ноября 1940 года есть интересный штрих по поводу единства в управлении вермахтом: «Начальник отдела «Л» докладывает, что люфтваффе не хочет, чтобы его привлекали к разведке над Гибралтаром, и Геринг собирается говорить на эту тему с Гитлером»[114].
   Одновременно отдел «Л» продолжал следовать, хотя и менее энергично, второму плану, предполагавшему переброску одного воздушного и одного танкового корпуса для поддержки нерешительного наступления итальянцев на Суэцкий канал. Нам казалось, что такой удар в двух направлениях по основным британским базам позволит «уничтожить британские позиции на Средиземном море» и тем самым повернуть ход войны в другом направлении. Гитлер на время согласился, но впоследствии отказал итальянцам в какой-либо дальнейшей поддержке. В качестве основной причины он назвал нежелание Италии принимать какую-либо помощь для ее нападения на Грецию. На его позицию, несомненно, повлияло и то, что Муссолини со своим Верховным главнокомандующим постоянно отвергали германскую помощь – не заставлять же их после этого. Гитлер, видимо, не сожалел, что пришлось расстаться с идеей об экспедиции в Северную Африку, ибо мыслил совершенно в ином направлении, нежели сторонники этого плана, и не хотел нанести вред своим планам относительно России, откомандировав часть сил в какое-то другое место. По той же самой причине он поставил условие, что удар по Гибралтару должен быть нанесен не позднее начала февраля.
   В этот период «естественным союзником» отдела «Л» оказалось ОКМ; оно к тому времени изучило гитлеровские планы нападения на Советский Союз и сочло их как ненужными, так и губительными. Представитель кригсмарине в отделе «Л» начал действовать спокойно, но решительно, стараясь закрепить такую общность взглядов, и в результате было подготовлено третье предложение, нацеленное на то, чтобы отвлечь внимание от востока; его представили в виде «объединенной германско-итальянской военно-морской стратегии в мировом масштабе». С этой идеей Гитлер тоже поначалу согласился, но в конечном итоге это ни к чему не привело, потому что он не готов был согласиться с ее первым необходимым предварительным условием: Средиземное море должно быть очищено от противника.
   Меня впечатлили возможности этих разработок, и 1 ноября 1940 года во время обсуждения «Целей для ведения войны в зимний период» я попытался еще раз подступиться к Йодлю, заявив, что эти планы «сами по себе неадекватны». Если мы не направим германские войска в Ливию, то итальянское наступление в Египте едва ли приведет к каким-либо убедительным результатам; посему Средиземное море не будет очищено от противника. Итальянский флот окажется там взаперти, и тогда не может быть и речи о его использовании в Атлантике для совместных действий с крупными германскими военно-морскими силами. Не знаю, убедил я Йодля или нет, во всяком случае, он настаивал на том, что мы должны добиться необходимого превосходства в районе Средиземного моря в результате захвата Гибралтара и отправки на Сицилию немецких военно-воздушных частей, о чем тем временем было принято решение[115]. Вот и все, что вошло в директиву № 18.
   В итоге на самом первом месте в этой инструкции оказался план, над которым я потрудился особенно усердно, – план военного сотрудничества с Францией. Смысл, который приобрело слово «коллаборационизм» в результате последующих военных событий, привел к тому, что официально обе стороны рассматривали это как постыдную деятельность; однако для офицеров, которые были вовлечены в этот процесс, оно означало не более чем попытку использовать все имевшиеся у них ресурсы и все доступные им способы для достижения подлинного согласия со своим европейским соседом. В тех обстоятельствах оно могло означать только то, что мы старались убедить Францию перейти на другую сторону и воевать против Англии, или, выражаясь языком директивы, начать с совместных мер безопасности и затем перейти к «полномасштабному участию Франции в войне против Англии». Еще одним оправданием этой попытки служит то, что никакие другие действия, казалось, не давали больше возможностей предотвратить распространение войны на восток и повлиять на США в нашу пользу.
   Здесь не место вдаваться в сложную историю франко-германских военных отношений, которые постоянно омрачались гитлеровской игрой в политическую хитрость. Однако о первых шагах стоит рассказать, поскольку они были тесно связаны с налетами британской авиации в июле 1940 года на французский флот в гаванях Мерсэль-Кебира и Дакара. Представители высших французских кругов несколько раз зондировали почву в Висбадене, а позднее в Виши. Затем, когда 23 сентября 1940 года произошла неудачная высадка в Дакаре, штаб еще раз обратился к Йодлю, и тот наконец заявил, что «он вместе с отделом «Л» старался использовать каждый удобный случай, чтобы убедить фюрера в далеко идущих возможностях, которые давало совместное использование германских и французских сил в главной войне против Англии в недалеком будущем». Потом он бегло упомянул о «перемене во взглядах фюрера», явно уже произошедшей, и полностью продолжил мою линию: «Нам должно быть абсолютно ясно, что это подразумевает кардинальное изменение наших основных планов относительно будущего ведения боевых действий и их целей». Под конец Йодль удивил всех нас, объявив о намерении Гитлера встретиться с маршалом Петеном, что он и сделал месяц спустя, 24 октября.
   Во время наших предыдущих обсуждений Йодль просил меня провести более детальное исследование «форм взаимодействия с Францией». Я сказал, что в качестве первоосновы наших взаимоотношений «необходимо продемонстрировать Франции, что переход на нашу сторону будет служить ее собственным национальным интересам». Это с самого начала исключило бы что-то иное, кроме ее пассивного сотрудничества в войне против Британских островов; с другой стороны, на мой взгляд, безопасность и сохранение Французской колониальной империи были бы в интересах обеих стран. Договор о перемирии следует интерпретировать так, что он служит этой цели, и мы не позволим себе злоупотреблять вниманием к итальянцам, которым одновременно были сделаны специальные предложения. Таковы были военные замыслы, но в последующие недели, как до, так и после встречи Гитлера с маршалом Петеном, «колючие политические вопросы»[116], возникшие в связи с таким курсом, посыпались со всех сторон и еще больше выдвинулись на передний план. Время от времени итальянцы заверяли нас, что не возражают, но на самом деле они понимали, что любое примирение между Германией и Францией поставит под угрозу их собственные военные планы, и потому сопротивлялись; Риббентроп поддерживал их. В этой связи маршал Петен якобы сказал, хотя тогда мы об этом не знали: «Шесть месяцев уйдет на то, чтобы обсудить, и еще шесть месяцев, чтобы забыть это». Кейтель считал себя блюстителем соглашения о перемирии, которое носило его имя; поэтому он энергично поддерживал мысль Гитлера о том, что «если будет достигнуто какое-то соглашение с Францией, то оно должно содержать дополнительные условия, сверх тех, что были заложены в мирном договоре». Посему многообещающие формулировки в директиве № 18 потеряли в основном свое значение еще до появления самой директивы.
   Между тем меня выбрали в качестве помощника посла Абетца на переговорах с французами в Париже. (Позднее стало ясно, что выбрали не столько из-за моего зарубежного опыта и знания французского языка, сколько из-за того, что с моим званием и должностью обеим сторонам было проще отмахнуться от меня.) Я много раз убеждал Йодля, что желательно «благородное решение»; я также подчеркивал, что мы должны руководствоваться одним принципом «сейчас не время для полумер». Тем временем Кейтель укреплял Гитлера в решимости «вести переговоры с Францией только шаг за шагом». Я обращал внимание на то, что «это не будет способствовать германским стратегическим интересам; это до греческих календ отсрочит тот момент, когда в Африке появятся базы для ведения войны против Англии; нельзя надеяться на согласие Франции с требованиями Германии восстановить мир и порядок в африканских колониях, и еще меньше надежд на то, что она действительно будет сотрудничать с нами в борьбе против Англии в обозримом будущем».
   Несмотря на все мои возражения, последней инструкцией Гитлера своему военному представителю стал просто приказ «занять рецептивную позицию».
   Первая встреча с французами происходила в германском посольстве в Париже 29 ноября; атмосфера была легкой и непринужденной, и мы вели переговоры абсолютно на равных – факт удивительный, если учесть, что менее полугода назад стороны находились в состоянии войны. Французов представляли главнокомандующие армией и флотом генерал Хунцигер и адмирал Дарлан вместе с офицером штаба ВВС, который появился в парадной форме. Показательным для атмосферы переговоров был, например, такой факт, что на одной из встреч генерал Хунцигер, с типичным французским остроумием и восприятием исторических событий, заметил, что во время войны 1870 года встречались французский генерал с немецкой фамилией Вимпфен и немецкий генерал с французской фамилией Верди дю Вернуа, и ныне история повторяется. К великому моему удивлению, я узнал, что, кроме этих персон, присутствовал и заместитель премьер-министра Пьер Лаваль. Вскоре стало ясно, что они с Дарланом являлись главной движущей силой. Хунцигер явно намеренно осторожничал и предложил рассмотреть только перспективные проблемы, касающиеся удаленных районов Северной Африки; но я, нарушив инструкции, поставил вопрос об усилении оборонительных мер для территории французской Северо-Западной и Западной Африки, которые с военной точки зрения казались мне ближайшей и самой неотложной задачей военного сотрудничества с Францией. В плане стратегии эти территории обеспечивали защиту слабого южноевропейского фланга; расположенные за пределами британской блокады, они имели и большое экономическое значение. Лаваль и Дарлан поняли эту точку зрения и были вполне готовы вести обсуждение.
   Вторая встреча происходила 10 декабря там же и с теми же участниками. Французы подготовили ответы на поставленные мною вопросы, и, казалось, они сулили большие возможности. Укрепилась моя прежняя уверенность в том, что в общих чертах только сама Франция может успешно защищать свои заморские владения. Поэтому я считал, что цель будущих переговоров должна состоять в том, чтобы обеспечить им для этого возможности, но они повлекли бы за собой щедрые военные уступки, далеко выходящие за рамки условий перемирия, наряду с необходимой политической и военной «интеграцией».
   Но то оказался не единственный и, разумеется, не последний случай, когда офицер германской верховной ставки понял, что с того самого момента, как его откомандировали, у него никогда не будет уверенности ни в том, что цель его миссии останется прежней, ни в том, что его поддержат те, кто его отправил; слишком часто нити деликатных переговоров обрывались или совсем рвались в клочья из-за сиюминутного настроения в германской верховной ставке. После первой встречи с французами Гитлер, вопреки своим правилам, действительно выслушал мой отчет, хотя явно без всякого энтузиазма. А когда я находился в Париже второй раз, до него дошли в подробностях слухи о ненадежности генерала Вейгана, французского главнокомандующего в Северной Африке, к которому уже относились с подозрением; Гитлер тотчас приказал разослать директиву ОКВ, где говорилось, что в случае, если французская Северная Африка разорвет отношения с Виши, вся Франция будет оккупирована, а французский флот взят под арест. Так что, получив в Берхтесгадене мой письменный отчет о второй встрече с французами, он счел его не стоящим даже той бумаги, на которой написан, хотя в дневнике Йодля сказано: «Мы должны ковать железо, пока горячо; если наши союзники и дальше будут терпеть неудачи (имеются в виду итальянцы в Ливии), то результатом наверняка может стать ужесточение позиции Франции». 13 декабря Петен неожиданно уволил и временно арестовал своего заместителя Лаваля, который и был архитектором нашего сотрудничества с французской стороны; Гитлер тут же отбросил все претензии на дипломатию и снова занял по отношению к Франции позицию победителя[117]. Интересно, что, по воспоминаниям Вейгана, Черчилль пытался убедить маршала Петена в ноябре 1940 года отправиться в Северную Африку, обещая ему в этом случае значительные британские силы для «защиты» французских североафриканских владений.
   Только через полгода, во второй половине мая 1940 года, совместными усилиями адмирала Дарлана, заменившего Лаваля на посту главы петеновского правительства, и посла Абетца удалось уговорить Гитлера возобновить неофициальные военные переговоры[118]. В результате продолжавшихся более десяти дней обсуждений, опять-таки между мной и Хунцигером, были достигнуты и подобающим образом запротоколированы твердые договоренности. К сожалению, это не привело к тем политическим или стратегическим результатам, на которые надеялись немецкие сторонники соглашения, поскольку теперь мы оказались на пороге войны с Россией. Достигнутые договоренности включали положения о поддержке французами борьбы за долину Нила и Ближний и Средний Восток, а также гарантии для французской Северной и Западной Африки от посягательств Англии; в ситуации, создавшейся в связи с авантюрой против России, они приобретали даже большее значение, чем прежде, поскольку обеспечивали безопасность в нашем тылу. Но Гитлер так и не использовал предоставленные этим соглашением значительные возможности. Его недоверчивость означала, что любое реальное военное соглашение невозможно. С политической точки зрения он рассматривал себя как неограниченного повелителя Европы и не собирался связывать себе руки, идя навстречу требованиям французов, то есть действовать по принципу «услуга за услугу». Кроме того, следует признать, что и маршал Петен не проявлял желания ратифицировать военные договоренности Парижского протокола и потому все больше и больше завышал свои политические требования, видимо под давлением генерала Вейгана и посла США в Виши адмирала Леги.
   Вернувшись к концу мая из Парижа, я быстро понял, откуда ветер дует. Начать с того, что Кейтель с Йодлем отнеслись к моему отчету холодно и без всякого интереса, что стало еще очевидней, когда они решились на беспрецедентный шаг, позволив мне одному отправиться в Бергхоф, чтобы представить отчет Гитлеру. Далее, пока мы стояли в ожидании у стола для заседаний в Бергхофе, появился немного запоздавший Риббентроп, который производил впечатление человека, несущего на себе непомерное бремя и очень занятого. Мне удалось удержать внимание Гитлера, по крайней мере на тот период, пока я делал доклад; однако, когда я начал перечислять, с одной стороны, преимущества, а с другой – опасности, которые могла представлять для нас позиция Франции на севере и западе Африки, Риббентроп прервал меня памятным комментарием: «Все это не должно вас беспокоить, мой фюрер! Если что и случится в Африке, то генералу Роммелю надо только развернуть свои танки, чтобы усмирить этих подонков. Для этого нам Франция не нужна». Он на минуту вынул руку из кармана и махнул ею через всю карту Средиземноморья, разложенную перед Гитлером, захватив при этом территорию от египетско-тунисской границы через Тунис, Алжир, Марокко до самого Дакара! К счастью, мне не пришлось отвечать ему, потому что Гитлер попросил меня «лишь изложить министру иностранных дел», о каких расстояниях в Африке идет речь, какие на этой территории имеются коммуникации для предлагаемых передвижений танковых частей и какие еще могут встретиться трудности. Гитлер продемонстрировал, по крайней мере, лучшее понимание военных вопросов, чем его министр иностранных дел, но это все, на что его хватило.
   В течение следующих нескольких месяцев произошли важные события: французы потеряли Сирию, которую они никогда бы не смогли удержать даже при поддержке Германии, а к Германии пришел первый успех в России; все это грозило тем, что наше соглашение совсем запихнут под сукно. Только в августе – сентябре 1941 года, в период временного затишья боевых действий на Востоке, отдел «Л» смог подготовить новую инструкцию для Комиссии по перемирию в Висбадене о возобновлении переговоров по выполнению пунктов подписанных протоколов. Большого прогресса мы не достигли, так как наши участники переговоров постоянно оглядывались на Италию и им было запрещено идти на какие-то реальные уступки, которые позволили бы Франции взять на себя предложенные им задачи. Германский посол в Париже ухитрился-таки организовать одно заключительное совещание в Берлине в конце декабря 1941 года; Францию представлял новый главнокомандующий в Северной Африке маршал Жуи, а с нашей стороны предполагалось, что переговоры будет вести Геринг. Однако эту встречу полностью затмили серьезный для Германии кризис в России и вступление в войну Соединенных Штатов. Высокие французские гости больше часа ждали, пока Геринга уговаривали, чтобы он разрешил мне кратко изложить ему военные аспекты переговоров; во время последовавшей за этим беседы с французами он явно все время засыпал. Наверняка это делалось с намерением продемонстрировать отсутствие ко всему этому интереса у Гитлера; тот всегда говорил, что нет нужды вести переговоры, если дела идут хорошо, а если дела шли плохо, как и случилось в тот момент, у него не было желания. Истинное отношение Гитлера к переговорам с Францией выявляется в некоторых конфиденциальных беседах, записанных в дневнике Геббельса:

   «22 января 1942. Французы могут оказать нам некоторые услуги в Северной Африке, но для нас не так уж важно идти навстречу их требованиям.

   7 марта 1942. Французы из Виши готовы при определенных условиях не только отказаться от нейтралитета, но и активно участвовать в войне. Однако это то, чего не хочет Гитлер… Мы должны решительно исключить французскую военную и политическую силу из любого будущего вооруженного конфликта в Европе. Здесь фюрер следует очень острому национально-политическому чутью.

   26 апреля 1942. Разговоры о коллаборационизме предназначены лишь для данного момента».

   При таких обстоятельствах неудивительно, что наши переговоры быстро закончились, не принеся результата.

Средиземное море, Балканы, Средний и Ближний Восток

   Но мы забежали вперед и теперь должны вернуться к концу 1940 года. С момента появления директивы № 18 все другие предложения, предусматривавшие развертывание боевых действий на периферии, постепенно сошли на нет. Такая ситуация была характерна для первых месяцев 1941 года. Истинная ее причина, без сомнения, заключалась в том, что общее руководство военными действиями с германской стороны, должно быть, казалось внешнему миру даже еще более неясным, бесцельным и бессильным, чем было на самом деле. Оно должно было нести часть ответственности за серьезные поражения нашего итальянского союзника на море, в Греции и в Северной Африке. Точно так же генерал Франко отказался дать согласие на нападение на Гибралтар не из-за этих неудач итальянцев, как полагал Гитлер, а из-за того, что до сих пор не состоялась высадка немцев в Англии; по крайней мере, такую причину он назвал адмиралу Канарису, которого направили в Мадрид, чтобы получить согласие. В результате предложение направить в Мадрид Йодля, чтобы тот представил Франко план нападения, так и не имело успеха. Поэтому получается, что мнение Йодля в августе 1940 года, будто «Англию можно поставить на колени и другими средствами», вероятно, оказалось бы ошибочным даже в том случае, если бы Гитлер полностью поддержал все другие планы боевых действий против Англии.
   В середине ноября 1940 года Кейтелю и Йодлю предстояло впервые встретиться с главой итальянского Верховного командования маршалом Бадольо. Отдел «Л» должен был провести большую подготовительную работу, в том числе напечатать текст речи, написанной Йодлем. Ввиду многочисленных признаков опасности для стратегии стран оси в конце 1940 года мы сочли эту речь, мягко говоря, не слишком убедительной. В ней были все признаки принятия желаемого за действительное, например: «Война выиграна, проиграть ее уже невозможно, теперь ее надо просто довести до конца. Все, что нужно, – это заставить Англию осознать, что она проиграла эту войну». Гросс-адмирал Редер был гораздо ближе к истине, когда говорил Гитлеру в конце 1940 года:
   «Военно-морской штаб рассматривает британский флот как решающий фактор для исхода войны; теперь его уже невозможно выгнать из Средиземного моря, что мы так часто предлагали. Вместо этого в Африке развивается сейчас наиболее опасная ситуация как для Германии, так и для Европы».
   Первая германская акция в помощь Италии имела место в середине декабря 1940 года, когда в Южную Италию перебросили X воздушный корпус. В самом начале нового года события в Ливии и Греции заставили нас направить экспедиционный корпус Роммеля в Северную Африку и выделить значительные германские силы для участия в операции на Балканах. Что касается обоих диктаторов, то эта помощь неохотно им оказывалась и неохотно ими принималась. Месяцы ушли на дискуссию между Гитлером и Муссолини с одной стороны и Гитлером и командованием армией и люфтваффе – с другой, прежде чем появилось окончательное решение. Штаб ОКВ во всех этих делах ограничился исключительно ролью рабочего штаба; иначе говоря, его основная работа носила характер полу-военный-полуполитический: согласование взглядов наших друзей и союзников, что было особенно необходимо на Балканах. Кроме того, нам пришлось писать проекты приказов о вступлении в силу решений Гитлера, которые сами по себе полностью основывались на предложениях ОКХ, а мы должны были контролировать подготовку к различным операциям. Меня назначили вести переговоры с болгарским Генеральным штабом, и распоряжения, данные мне Гитлером, являются хорошей иллюстрацией его метода работы с нашими союзниками. В них говорилось:
   «Я намереваюсь держать в своих руках общее руководство этой кампанией, включая определение целей для итальянских и венгерских вооруженных сил в рамках операции в целом. Наши требования должны быть представлены в форме, которая учитывает чувства наших союзников и оставляет открытой для итальянского и венгерского глав государств возможность представить себя своим народам и своим вооруженных силам самостоятельными военными руководителями. Главнокомандующие сухопутными войсками и люфтваффе пришлют мне наши требования по обеспечению согласованности боевых действий, и затем я передам их в личном послании дуче и регенту Хорти в виде предложений и пожеланий».

   «5 апреля. (Относительно заботы Гитлера о чувствах венгров и итальянцев.) Итак, оперативное командование снова должно держаться за юбку политиков, и на сей раз это только вопрос преходящих политических проблем. Мы теряем необходимое четкое представление об операции, и нам грозит опасность проигрывать во множестве отдельные нескоординированные предприятия. Всегда одна и та же картина. Нужны крепкие нервы, чтобы выдержать это.

   7 апреля. Звонок от Ешоннека, говорит, Геринг пожаловался фюреру на недостаточное продвижение XXVIII корпуса. Так что эта проклятая перебранка продолжается.

   11 апреля. Я им резко высказал, насколько мне противно их постоянное вмешательство в боевые действия. Их робость, желание избегать всяческого риска, но при этом добиваться побед, может быть, и неплохая идея с точки зрения политической, но с военной – она просто невыносима».

   Действия Германии в Северной Африке и на Балканах, по сути, были направлены против Англии; однако с самого начала они полностью находились в тени предстоящей русской кампании, и в основном поэтому боевые действия носили исключительно оборонительный характер. Успех их был таков, что к середине апреля 1941 года неожиданно создалась благоприятная стратегическая обстановка, которая, вероятно, могла бы предоставить возможность изменить весь ход войны. Чрезвычайно успешно действовал X воздушный корпус, но важнее всего оказалось стремительное продвижение относительно небольших сил Роммеля до самой ливийско-египетской границы, что превысило все наши ожидания; в это же время очень здорово действовали и командиры, и войска на Балканах. Британцы всегда рассматривали Средиземное море как связующий мост, а не как разделительную линию и поэтому предполагали, что все силы люфтваффе потянутся за Крит, чтобы нанести реальный удар флоту в Александрии и британским базам в центральной и восточной частях Средиземного моря. Взгляды американского флота были еще более экстремальными. По их представлениям, после оккупации Крита британский флот выгонят из Средиземного моря, и возможно даже, что война на этом закончится. Однако единственное, что беспокоило тем временем германскую верховную ставку, – это не увязнуть на Балканах ни на день дольше, чем это необходимо для того, чтобы больше не откладывать начало Русской кампании.
   В тот момент была возможность осуществлять централизованное стратегическое руководство военными действиями на обоих берегах Средиземного моря; в действительности первоначальный приказ ОКВ от 10 декабря 1940 года, санкционировавший отправку X воздушного корпуса, указывал в качестве района ведения боевых действий всю восточную часть Средиземного моря, включая Ионическое и Эгейское моря, как было предложено ОКЛ[120]. Однако сложилась точно такая же ситуация, как весной 1940 года, когда мы столь неожиданно быстро дошли до Ла-Манша; стратегия, за исключением случаев, где она должна была быть чисто оборонительной, полностью подчинялась уже готовым планам, а планы на будущее рассматривали тот период и ту обстановку, которые последуют за успешным завершением кампании на Востоке. Более того, следует признать, что на этом этапе было бы чрезвычайно трудно внезапно изменить стратегию; соединения вермахта оказались так разбросаны, что проблемы снабжения, как по морю, так и по суше, географический фактор и множество других сделали бы это просто невозможным. Убедительным доказательством этому служит тот факт, что наши попытки в мае и июне – июле 1941 года помочь восстанию в Ираке и французам в Сирии ни к чему не привели. Тем не менее, по-моему, ясно: будь у нас гибкое главнокомандование, вовремя принимавшее меры для того, чтобы быть готовыми ко всяким случайностям, тогда это был бы благоприятный случай для пересмотра нашей будущей стратегии; но человек, которого мы имели во главе наших вооруженных сил, был просто знаменосцем в крестовом походе против большевиков.
   Поэтому вместо того, чтобы заниматься перспективным планированием, оперативный штаб решал лишь второстепенные задачи. Например, 22 апреля Гитлер отправил Йодля в Эпир заключать второе соглашение о перемирии с греками, так как оказалось, что первое, подписанное фельдмаршалом Листом, командующим победоносной 12-й немецкой армией, и одобренное Гитлером, не удовлетворяло требованиям Муссолини, – беспрецедентная процедура за всю историю войн. Кроме того, пока шла кампания на Балканах, отдел «Л» должен был подготовить оценку обстановки, чтобы показать, что важнее для будущей стратегии в Средиземном море – оккупировать Крит или Мальту. Все офицеры отдела, и армейские, и флотские, и из люфтваффе, единодушно выступали вместе со мной за захват Мальты, поскольку это казалось единственным способом обеспечить стабильную безопасность морских путей в Северную Африку. Но события опередили наши оценки еще до того, как они дошли до Йодля. Гитлер решил, что нельзя оставлять Крит в руках англичан из-за угрозы воздушных налетов на румынские нефтяные промыслы, и, кроме того, согласился с люфтваффе, что с базы на Крите открываются большие возможности для наступательных действий в восточной части Средиземного моря. В связи с этим имел место любопытный инцидент: вскоре в наших кабинетах появился старший помощник Гитлера полковник Шмундт и потребовал, чтобы в боевом журнале отдела «Л» не было упоминаний об этих разногласиях внутри верховной ставки или о любых других аналогичных случаях, которые могут иметь место в будущем[121].
   Во время Балканской кампании полевая штаб-квартира размещалась в двух специальных составах, стоявших у входов в туннели на закрытом участке дороги в Штирмарке. По возвращении в свои кабинеты в Берлине и его окрестностях оперативный штаб ОКВ столкнулся с новой и совершенно неожиданной задачей – изучить, как и какими силами мы можем выполнить приказ Гитлера «оказать быструю поддержку всеми возможными средствами борьбе Ирака против британцев». Вскоре стало ясно, что быструю помощь можно оказать только легким вооружением, до сих пор хранившимся на складах французской армии в Сирии по условиям соглашения о перемирии. Все имевшиеся в наличии силы люфтваффе были задействованы в предстоящей десантной операции на Крите; в любом случае воздушная операция в Ираке потребовала бы строительства баз, для чего нам надо было иметь не только согласие французской администрации в Сирии, но и молчаливое одобрение турок. Несколько военных летчиков, в том числе один из сыновей фельдмаршала фон Бломберга, долетели до Ирака и были там убиты, но к концу мая иракская революция иссякла под сильным давлением британцев.
   С аналогичной ситуацией оперативный штаб ОКВ столкнулся, когда 8 июня британские и голлистские войска вторглись в Сирию из Палестины; теперь задача состояла в том, чтобы помочь французам в соответствии с ранее достигнутыми в Париже договоренностями. В конце концов, но слишком поздно Гитлер утвердил странный план, по которому несколько французских батальонов должны были быть доставлены по железной дороге из Франции через Южную Германию и оккупированные районы Балкан в Салоники и одновременно части французского флота и ВВС переброшены по Средиземному морю в Грецию. Но после всех предшествующих отсрочек и пререканий это уже не имело большого значения. Войска не могли добраться до Сирии через оборонительное кольцо, в которое британский флот заключил Кипр, и немецкий X воздушный корпус, вынужденный вести боевые действия на предельном для него расстоянии, не мог действовать эффективно против британской эскадры крейсеров у Бейрута. Фактически французы потерпели крах 12 июля 1941 года, после чуть больше месяца боев.
   Этот провал отчетливо показал, что для военных операций в таких отдаленных районах необходима длительная подготовка; тем не менее именно в это время, в июне 1941 года, в германской ставке появился проект директивы № 32, очень важного в истории этой войны документа. Он начинался с оценки ситуации на континенте Европа, которая полностью будет управляться державами оси; далее в этом проекте говорилось, что целью будет «атаковать британские позиции в Средиземноморье и Западной Азии в двух направлениях: из Ливии через Египет и из Болгарии через Турцию, а если потребуется, из Закавказья через Иран». На западе этот план снова включал захват Гибралтара.
   Это была на самом деле самая амбициозная стратегическая идея Германии «всех времен», и исходила она от Гитлера; в феврале 1941 года он даже приказал отделу «Л» изучить возможность похода на Индию через Афганистан. В начале апреля 1941 года, полагая, что кампания на Востоке закончится через несколько месяцев, он обдумывал «крупномасштабное наступление в Северной Африке» осенью[122] и в беседе с графом Чиано по завершении кампании на Балканах коснулся возможности переброски войск через Турцию и Сирию. Наконец, часто рассматривалась идея захвата Гибралтара, а затем оккупации Французского Марокко, и так же часто от нее отказывались, хотя каждый раз предполагалось, что лишь временно. Ввиду всех этих перспектив ОКХ начало требовать «заблаговременной информации об операциях, которые нам предстоят после завершения Русской кампании»; с учетом их опыта за первые два года войны это была не более чем разумная предосторожность. Хорошее представление о том, над чем тогда размышляла армия, дают такие заголовки в дневнике Гальдера 7 апреля 1941 года, как «общие требования относительно будущей группировки» и «список требований»; в последнем дается подробный перечень по номерам частей и родам войск «боевых группировок» для Испанского Марокко, Северной Африки и Египта, Анатолии и Афганистана. Поэтому ясно, что к началу июня штаб сухопутных войск считал, что ОКВ пришло время разослать новую директиву по этим вопросам. Между тем ОКМ представило оценку ситуации, в которой говорилось, что первоочередной целью должно стать достижение абсолютного превосходства в Средиземном море. Спустя несколько дней, 19 июня, оперативный штаб ОКВ направил первый проект этой директивы главнокомандованию трех видов вооруженных сил.
   

notes

Примечания

1

2

   Термин «штаб оперативного руководства» используется в данном случае и в дальнейшем на страницах этой книги для обозначения отдела в составе Верховного командования вермахта (ОКВ), созданного в результате реорганизации 7 февраля 1938 г. Он объединил в себе отдел национальной обороны (отдел «Л» – оперативный отдел) и отдел связи. Сначала (до 8 августа 1940 г.) он назывался оперативным управлением вооруженных сил. Весной 1939 г. к нему добавили отделы печати и пропаганды. Начальник штаба оперативного руководства подчинялся непосредственно начальнику штаба ОКВ и отвечал за упомянутые выше отделы. Краткое время после создания пост начальника штаба оперативного руководства ОКВ занимал офицер в звании генерала (генерал-майор фон Вибан), имевший в качестве личного помощника офицера Генерального штаба. С весны 1938 г. до 23 августа 1939 г. начальник отдела «Л» (до ноября 1938 года полковник Йодль, а затем я) совмещал эту должность со своей собственной должностью в штабе (см. схему 1).

3

4

5

6

7

   В случаях, когда имперский военный министр не имел в собственном штабе (ОКВ) отдела, занимающегося определенными вопросами, он отдавал указания через другие министерства и учреждения в качестве постоянного заместителя главы государства в соответствии с законом об обороне рейха, принятом 21 мая 1935 г. После ухода Бломберга Геринг взял эту функцию на себя. Его обязанности были заново сформулированы во втором законе об обороне, вышедшем 4 сентября 1938 г.

8

   С февраля 1934 г. это управление называлось управлением обороны. В тех случаях, когда управление обороны должно было принимать правительственные решения от имени главнокомандующего вермахта, использовалось название «ОКВ – Верховное главнокомандование вермахта». 2 декабря 1936 г. Кейтель в письме к министру иностранных дел использует название «ОКВ» как уже общепринятое. Часто встречающееся в военных документах мнение, что ОКВ было введено только в феврале 1938 г., неверно. На самом деле в это время была введена должность начальника штаба ОКВ.

9

10

   Йодль Кейтелю. Человек может уйти, но его достижения останутся.
   Гитлер Кейтелю. Я рассматриваю решительное и единое руководство вермахта как что-то святое и неприкосновенное.
   Кейтель Йодлю. Единство вермахта сохранено.
   Йодль. Любой мрачный аспект этого дела затмевается уверенностью в том, что достижение первого фельдмаршала Третьего рейха, объединение вермахта и его руководства, остается жить. Если фортуна будет с нами, оно никогда не сможет быть снова разрушено.

11

12

13

14

   Могу подтвердить это лично. См. также запись в дневнике Йодля 2 февраля 1938 г., в которой есть выдержка из записи спора между Гитлером и Кейтелем по поводу замены генерал-полковника Фрича: «Кадровые назначения являются непременным условием. Фюрер всегда хотел, чтобы так было, и обещал Бломбергу поговорить с Фричем, но ничего не произошло». Впоследствии, 8 ноября 1939 г., Кейтель говорил со мной в том же духе, сказав, что в первую очередь на Бломберга следует возложить ответственность за то, что так и не были призваны на службу лица 1901–1914 годов рождения, в результате чего в начале войны была серьезная нехватка подготовленных резервов.

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

   Следует пояснить, что название «директива» применялось во время в войны только для наиболее важных приказов из верховной ставки.

27

28

29

30

31

32

   Следует определить различие между «директивами на ведение войны» и «оперативными приказами». Последний термин использовался Генеральным штабом сухопутных сил для передвижений больших соединений (группы армий или армии) с началом кампании или нового важного этапа боевых действий. Примеры, приводимые здесь и далее, четко отражают различия между этими двумя типами приказов и постепенное изменение в характере директив, издаваемых ОКВ.

33

34

   Дальнейшие подробности того, что происходило в поезде фюрера, взяты из рассказа Вормана, написанного им после войны. В нем он говорит, что согласно инструкциям Браухича и Гальдера его самой главной задачей, как офицера связи при фюрере и Верховном командующем, было предотвращать вмешательство Гитлера и его штаба (Кейтеля и Йодля) в командование армией. В дневнике Гальдера 24 августа 1939 г., накануне возвращения Йодля в ОКВ, есть заметка о разговоре, должно быть, с начальником штаба ОКВ: «Кейтель, никакого вмешательства в боевые действия (Йодль)».

35

36

37

38

39

40

41

   Такой порядок часто использовался Йодлем. Это важно помнить, когда имеешь дело с документами под грифом штаба оперативного руководства ОКВ и отдела «Л». Такой гриф не всегда означает, что этот отдел в целом, или его начальник, или его офицеры имели какое-то отношение к подготовке текста или вообще знали о нем. Зачастую Йодль просил отдел «Л» просто присвоить документу регистрационный номер, а потом готовил проект сам или заставлял своих помощников.

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

   В этом суть письма, которое я получил весной 1949 г. от ныне покойного фельдмаршала фон Рундштедта, как только появилась история о том, что именно он, а не Гитлер, отдал приказ остановиться перед Дюнкерком. Черчилль и другие, видимо, взяли это из журнала боевых действий группы армий «А». Поскольку исторические исследования привели к различным выводам, следует заметить, что Хойзингер в своей книге описывает ситуацию аналогичным образом.

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

   В начале моего тюремного заключения в мае 1945 г. я изложил эти факты некоторым американским представителям как представляющие исторический интерес. Мне не приходило в голову, что они могут послужить основой для обвинения в «преступлении против мира». Хотелось бы выразить здесь сожаление, что я таким образом помог в предъявлении обвинения против моих офицеров. Для полноты картины хочу сказать, что в апреле 1962 г. компетентные органы США не смогли согласиться с определением «агрессия». США, несмотря на все предыдущие усилия, отказались принимать участие в дебатах, заявив, что это «бесполезная и дорогостоящая трата времени». Советский представитель в одностороннем порядке приводил в качестве примеров «Суэц, Бизерту, Кубу и Конго».

109

110

111

112

113

   Из протоколов совещания отдела «Л» 13 ноября 1940 г.: «Начальник отдела «Л» расстроен изменениями, касающимися операции «Морской лев», внесенными в директиву № 18 по приказу начальника штаба оперативного руководства. 9 января 1941 г. Гитлер заявил главам трех видов вооруженных сил: «Высадка в Англии возможна лишь тогда, когда будет достигнуто полное превосходство в воздухе и Англия в результате окажется частично парализованной. Иначе это будет преступление».

114

115

116

117

118

119

120

   Из дневника Гальдера 17 марта 1941 г.: «Гитлер. Балканская операция должна продолжаться до тех пор, пока мы не получим прочную базу для обеспечения превосходства в воздухе в Восточном Средиземноморье». Запись 24 января 1941 г. показывает, что ОКХ рассуждало так же: «Высказать фюреру, что заблаговременные действия на Балканах ослабят ситуацию в Северной Африке». И 24 апреля 1941 г.: «Скорейший захват Крита явился бы огромной поддержкой Роммелю».
   ОКМ по-прежнему делало большой упор на достижение превосходства в Средиземном море, но не было готово разместить нужные для этого силы из-за необходимости сосредоточения подводного флота.

121

122

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →