Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В "Российских железных дорогах" работает 1 миллион 300 тысяч сотрудников.

Еще   [X]

 0 

Культурология. История мировой и отечественной культуры (Торосян Вардан)

Учебник открывается теоретической, культурологической частью. В ней рассмотрены понятие культуры и его эволюция, сущность и функции культуры, ее компоненты, движущие силы и закономерности развития, соотношение понятий культуры и цивилизации. Представлены основные культурологические концепции – от эпохи Просвещения до конца ХХ века. Далее в свете такого подхода изложена история мировой и русской культуры. Выделены основные типы мировых культур и стадии их развития, прослежена преемственность в смене культурных эпох, взаимосвязь и взаимовлияние различных культур.

Год издания: 2015

Цена: 649 руб.



С книгой «Культурология. История мировой и отечественной культуры» также читают:

Предпросмотр книги «Культурология. История мировой и отечественной культуры»

Культурология. История мировой и отечественной культуры

   Учебник открывается теоретической, культурологической частью. В ней рассмотрены понятие культуры и его эволюция, сущность и функции культуры, ее компоненты, движущие силы и закономерности развития, соотношение понятий культуры и цивилизации. Представлены основные культурологические концепции – от эпохи Просвещения до конца ХХ века. Далее в свете такого подхода изложена история мировой и русской культуры. Выделены основные типы мировых культур и стадии их развития, прослежена преемственность в смене культурных эпох, взаимосвязь и взаимовлияние различных культур.


В. Г. Торосян Культурология. История мировой и отечественной культуры

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Мировая история, представая как череда войн, насилия, борьбы за власть, вместе с тем разворачивается «золотой цепью» культурных свершений, создания непреходящих материальных и духовных ценностей: величественных храмов и дворцов, технических сооружений и изобретений, произведений искусства, философских и религиозных систем, научных теорий, моральных и правовых норм. Культуры разных эпох и цивилизаций, подобно кораблям, связывают континенты и поколения, прошлое, настоящее и будущее.
   Знание мировой и отечественной культуры расширяет кругозор, делает человека образованным и интересным не только для окружающих, но и для самого себя. Оно обогащает мировосприятие, открывает новые грани в явлениях быстротекущей жизни, делает ее полнее и насыщеннее. Изучение культуры, вырабатывая нестандартный, творческий взгляд на вещи, делает более продуктивной деятельность в любой профессиональной сфере. Приобщение к культурам разных эпох и народов воспитывают уважение к различным системам ценностей, понимание естественности и плодотворности взаимодействия культур, формирует бережное отношение к прошлому и ответственность перед будущим.
   Недостаточно знать основные имена, вехи и события истории культуры. Необходимо понимать закономерности культурного процесса, его движущие силы и механизмы, тенденции и логику его развития, взаимосвязь и взаимопронизанность старого и нового. Только на основе этого можно понять настоящее и заглянуть в будущее, прогнозировать и проектировать дальнейшие пути развития культуры. Именно в таком культурологическом освещении и осмыслении предлагается здесь знакомство с мировой и отечественной культурой.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРОЛОГИЯ. СУЩНОСТЬ КУЛЬТУРЫ

Глава 1. Культура как предмет исследования. Культурология как наука о культуре

   По самому определению культурология – это наука о культуре. Она охватывает вопросы о сущности культуры, ее происхождении, исторических типах, закономерностях, движущих силах, внутренней логике ее развития и роли субъекта, творца культуры. Но что же такое культура?

Понятие культуры

   Трудно встретить человека, которому незнакомо это слово. Сегодня очень много говорится о кризисе культуры, сообщается о мерах, направленных на ее развитие, о необходимости культурного образования и т. д. Существует даже своеобразный стереотип культурного человека, в который входят и умение вести себя на людях, одеваться, пользоваться столовыми приборами и т. д. Кто-то добавит сюда умение разговаривать, а кто-то и умение мыслить. Как правило, культура человека связывается с его образованностью, начитанностью. Но говорится не только о культуре того или иного человека, говорится о культуре целой эпохи, тех или иных народов. Говорится о памятниках культуры и составляющих культуры. Наряду с этим употребляется понятие сельскохозяйственных культур. Как все это увязать? Получается так, что хотя понятие культуры широко употребимо, мало кто сумеет дать его определение, раскрыть его содержание, связать различные грани этого понятия.
   Причиной этого можно было бы назвать недостаточную образованность, недостаток той самой культуры, о которой идет речь. Есть, однако, и объективная причина – многогранность этого понятия, исключительно глубокая содержательность. Учтем и то, что это понятие, которому уже более двух тысячелетий, претерпело значительную эволюцию, приобретая все новые смыслы и оттенки. Если с 1871 года по 1919 год было предложено 7 определений культуры (что тоже немало), то в последующие 30 лет появилось еще 157 определений (см. Крёбер А., Клакхон К. Культура: образ концепций и определений. М., 1964). По сегодняшним оценкам, насчитывается уже порядка 1000 определений культуры.
   Как же быть человеку, который не специализируется в культурологии, но хотел бы разобраться с этим неуловимым и необычным понятием? Чем ему в этом могут помочь учебники? К сожалению, порой учебники только запутывают дело. Так, например, желая показать многогранность этого понятия, некоторые учебники начинают с того, что «культура – целая вселенная». Безусловно, этот образ справедлив, но лишь как образ, и им можно было бы подытожить рассуждения о понятии культуры, но никак не начинать. Бывает и так, что приводя то или иное определение культуры, авторы объясняют, почему оно неадекватно или недостаточно. То же происходит и со вторым, и с третьим, и с десятым из приводимых определений, и когда вконец растерявшись, читатель перелистывает страницу, надеясь на «то самое», его и не оказывается. С пониманием отнесясь к авторам таких учебников, постараемся не повторять их ошибок. Для этого обратимся к понятию культуры в его исконном, так сказать, первозданном виде, и проследим основные вехи (и причины) его эволюции.
   Впервые понятие культуры встречается в «Тускуланских беседах» римского оратора и философа Марка Туллия Цицерона (106–43 гг. до н. э.). Уже в своем первоначальном употреблении это понятие имело несколько взаимосвязанных и взаимодополняющих смыслов, означая возделывание, взращивание, вскармливание, воспитание. Понятие культуры выделяло те изменения, которые происходят хотя и в природном объекте, но приобретают свое направление, формируются в результате целенаправленной, сознательной деятельности человека. Поэтому к результатам, воплощениям культурной деятельности можно отнести и колесо, вытесанное нашими далекими предками из камня, и созданные из природных компонентов стройматериалы, и возведенные из них сооружения. Это и живопись, и музыка, улавливающая и отражающая природные ритмы. Это и мифы, в которых человек пытался осмыслить свое место в мире, и научные теории, объясняющие его устройство. Созданием культуры являются и самые абстрактные математические теории, в которых связь с природой не прослеживается напрямую, и шахматы – игра ума, и летательные аппараты, и ЭВМ, которые отнюдь не копируют, а моделируют и даже совершенствуют работу природы.
   В определенном смысле понятие культуры может противопоставляться природе, но в еще большей степени связано с ним, дополняет его. Именно это происходит у Цицерона, который распространяет понятие культуры как возделывания, взращивания уже и на самого человека. Формирование человека, становление его как человека, в отличие от дикого зверя, подчеркивает Цицерон, предполагает неустанную, сознательную, направленную работу над самим собой, возделывание того, что заложено от природы.
   Чрезвычайно важно, что у Цицерона понятие cultura пересекается с понятием humanitas. Как известно, в ренессансном осмыслении античности термин humanitas приобрел смысл, близкий к греческой филантропии (любви к людям, человечности), сохраняя его и по сей день. Вместе с тем, современники Цицерона сближали это понятие с образованием в самом широком смысле – как образования человеческой сущности (что, естественно, включает образование в более позднем, узком смысле приобщения к знаниям, но не ограничивается этим). (См. Батлук О. В. Цицерон и философия образования в Древнем Риме // Вопросы философии. 2000, № 2). «Vir alla humanitae», – говорит Цицерон о человеке образованном, а «науки (искусства), просвещение человека» – это «humanitas artibus». Цицерон постоянно противопоставляет humanitas и immanitas (дикость и бесчеловечность), immanem (дикую жизнь) и perpolitam humanitatem – жизнь, облагороженную влиянием humanitas. Римский мыслитель сравнивает поле и душу – как первое, так и второе без обработки, культивирования остаются бесплодными. Цицерон говорит об обработке души, которая искореняет пороки и готовит почву для благородных посевов (praepetat animos ad satus accipiendis). В трактате «О государстве» Цицерон проводит мысль, что «людьми являются только те, кто обработан науками, отличающими образованного человека». У Цицерона, по существу, прослеживается то важнейшее положение, что человек в равной мере есть и творец культуры, и ее творение – он становится человеком, лишь приобщаясь к культуре, сохраняя и по возможности приумножая, развивая ее.
   В рассуждениях римского мыслителя и общественного деятеля прослеживается и другое важнейшее положение: в человеке следует с особой бережностью культивировать, взращивать то, что является его природной предрасположенностью, наиболее естественно для него (скажем, склонность к ремеслам, музыкальные способности и т. д.). Еще раньше, до появления понятия культуры, об этом писали греческие философы, в особенности Платон. Можно видеть, что эта мысль особенно актуальна сегодня. Действительно, человек подавляющий свою природу, насилующий себя в угоду призрачным, искусственным, суетным, порабощающим целям ломает свою душу, вредя при этом не только себе, но и всему обществу.
   Тот путь, которым пошло развитие цивилизации после античности, не способствовало реализации этого вполне естественного подхода. С развитием науки и техники человек западной культуры переставал ощущать себя органичной частичкой природы, за которой необходимо следовать, учиться у нее, жить в гармонии с ней. Напротив, «культурный» человек возомнил себя ее хозяином. «Знание – сила» (власть – power) – это утверждение, прогрессивное в эпоху Ф. Бэкона, обернулось в дальнейшем насилием над природой, ее подавлением. Пагубность столь самонадеянной и безответственной позиции особенно сказывается в наши дни, и об этом у нас будет отдельный разговор. Пока же обратим внимание, что после Цицерона возник значительный исторический разрыв, провал в употреблении понятия «культура», и лишь в XVIII–XIX вв. это понятие вновь начинает входить в свои права. На это тоже есть свои причины.
   Средние века выдвигали тип человека, по существу, противоположный античному. Если античность возвышала, воспевала человека, его творческие, созидательные способности, то средневековье, проходящее под знаком глубочайшей религиозности, возвышая Бога, предписывало человеку «знать свое место», не впадать в грех гордыни. При таком подходе античная культура во многом отвергалась, а в лучшем случае ставилась на службу христианской религии. Климент Александрийский писал в «Строматах», что Бог «увещевает нас использовать культуру мирян, но не задерживаться на ней и не терять на нее времени. Ибо то, что каждому поколению было с выгодой даровано в надлежащее время, является подготовительным обучением для слова Господа» (цит. по Нибур Х. Р. Христос и культура // Избранные труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура. М., 1966. С. 109). Уже в IV веке Амвросий Медиоланский, хорошо знакомый с трудами Цицерона и по-своему почитавший его, считал цицероново понятие культуры недопустимым как подрывающее значение Бога-творца. Перенося на божественный мир термины, производные от слова «культура», он называет Бога-созидателя словом «cultrix», а его почитателя словом «cultor». Таким образом, культура в значительной степени понимается как культ, как почитание. (См. Неретина С., Огурцов А. Время культуры. СПб., 2000. С. 6–7).
   Возврат к цицероновскому смыслу понятия «культура» оказался возможным лишь в эпоху Возрождения, вновь обратившую взоры к человеку и природе как вершинам Божественного творения (и Божественного могущества). Гуманисты Возрождения даже считали, что человек способен находиться в сотворчестве с Богом, продолжить его дело – созданием новых форм из того, что предлагает природа и на основе знания ее законов. Мыслители уже позднего Возрождения, Томас Мор и Френсис Бэкон именно через идею культуры связывали античность и Возрождение. Понятие культуры становится органичной частью философских систем Нового времени – Дидро, Руссо, Вольтера, позже Канта, Гегеля, Гете, Гердера. Развиваемые этими мыслителями представления культуры, выделяя различные аспекты этого понятия, могут рассматриваться как взаимодополняющие. Приведем лишь некоторые из них:
   Культура как просвещение, обеспечивающее культивирование способностей души человека (Х. Уарте, Ф. Бэкон – XVII–XVIII)
   Культура как приобретенная способность ставить любые цели (И. Кант XVIII).
   Культура как мир образования (Г. – Ф. Гегель).
   Культура как восхождение к гуманизму (И. Г. Гердер).
   Культура как сочетание действительности и идеала (Ф. Шиллер).
   Культура как всеобщий труд человеческого духа (К. Маркс).
   Культура как система ценностей (В. Виндельбанд, Г. Риккерт)
   В XVIII–XIX вв. формируются две основные линии в разработке проблематики культуры. В первой из них культура рассматривалась как процесс развития человеческого разума и разумных форм жизни, преодолевающих дикость и варварство (франц. просветители); как эволюция духовности – морального, эстетического, религиозного, философского, научного, правового и политического сознания, обеспечивающая прогресс человечества (немецкие философы и просветители). Вторая же линия акцентировала внимание не на поступательном историческом развитии культуры, а, скорее, на ее особенностях в различных типах общества. При таком подходе различные культуры рассматривались как автономные системы ценностей и идей, определяющих тип социальной организации (неокантианцы – Риккерт, Кассирер, Вебер, к этой же линии примыкали Шпенглер, Данилевский, Сорокин, Тойнби). (См. Степин В. С. Культура // Новейший философский словарь. Минск, 1999. С. 349). Впоследствии, к ХХ веку, понятие культуры было расширено включением в нее всего богатства материального производства, а с другой стороны – этнических обычаев, различных языков и символических систем. Использование достижений антропологии, структурной лингвистики, семиотики, информатики позволило дополнить представления о культуре рядом новых нюансов и аспектов, в свете чего культура предстала как форма символической деятельности (Э. Кассирер), как знаково-семиотическая система различных уровней (А. Белый, Ц. Тодоров, У. Эко, Ю. Лотман).
   Не вникая здесь в эти нюансы, можно заметить, что все современные представления о культуре объединяет то важнейшее обстоятельство, что культура – это система духовных и материальных ценностей, передаваемых из поколения в поколение и выражаемая в способах организации и развития человеческой деятельности. В качестве своеобразного рабочего определения культуры, которое в той или иной форме вбирает (позволяет выразить) основные особенности приведенных выше представлений о культуре, можно предложить следующее: «Культура – это процесс и результат созидательной деятельности человека». К таковым можно отнести разнообразные формы материального и духовного производства, находящего самые различные воплощения.
   Особо оговорим, что далеко не всякая деятельность является созидательной, она может быть и разрушительной, и попросту бессмысленной («толкание воды в ступе»). Разрушительными становятся научные открытия и технические изобретения, направленные на уничтожение людей, разрушительны и результаты неразумно проводимой, пусть и с самыми благими намерениями, деятельности, разрушительными могут быть идеология и искусство. Не менее важно подчеркнуть и то, что понятие культуры уместно отнести не только к результатам, но и ко всему процессу созидательной деятельности. Ведь ни один результат не бывает окончательным, будь то научная теория или философская система, форма политической или производственной организации. Даже завершенные строительные объекты – дома, парки, фонтаны приводят к новому строительству, задавая ему направление. Непрерывным культурным процессом является образование, которое отнюдь не завершается окончанием школы или вуза, а лишь обеспечивает определяющие базисные знания, без развития которых жизнь просто немыслима.

Структура культуры

   Культура вбирает в себя не только предметные результаты деятельности людей – машины, технические и архитектурные сооружения, не только закреплепленные и зафиксированные на холсте, бумаге, в памяти произведения искусства, научные теории, правовые и моральные установления. К культуре относятся и субъективные человеческие навыки, силы и способности, способы и формы общения людей в семье, коллективе, обществе. Хотя принятые в культуре нормы и идеалы, социальные ценности и предпочтения далеко не всегда выражаются в отчетливой, зафиксированной форме, они пронизывают всю жизнедеятельность, как на обыденном, так и на профессиональном уровне, направляют и ориентируют ее, препятствуют поступкам и действиям, которые не согласуются с принятыми нормами. Выполняя регулятивную роль, нормы и идеалы, исчерпав себя, могут оказывать и отрицательное, тормозящее воздействие, и тогда приходится от них отказываться. В действительности изменение норм и идеалов носит постоянный, непрерывный характер, и поэтому чаще всего оно незаметно, обнаруживаясь уже задним числом.
   Исторически сложилось так, что культуру подразделяют на материальную и духовную. Материальная культура охватывает всю сферу материальной деятельности и ее результаты (орудия труда, жилища, предметы повседневного обихода, средства и связи и т. д.). Понятие духовной культуры, относясь к процессу и результатам духовной деятельности, включает в себя науку, философию, мифологию и религию, искусство, мораль и право, политическое сознание. Каждая из составляющих духовной культуры изучается в конкретных дисциплинах, и поэтому нет смысла здесь останавливаться на подобных рассуждениях о каждой из н их. Точно так же нет смысла приводить их определения, взятые из справочников или словарей – ведь речь не идет о терминах, незнакомых читателю. А вот, как вплетена каждая из этих составляющих в культуру той или иной эпохи, почему та или иная из них является доминирующей в той или культуре, как они связаны между собой и воздействуют друг на друга, мы сможем проследить в Части Второй, посвященной изложению истории мировой и отечественной культуры.
   Можно заметить, что деление культуры на материальную и духовную достаточно условно: если обычный жилой дом мы без раздумий отнесем к материальной культуре, то станем ли так делать в случае прекрасного дворца, который построен как жилище, но при этом представляет особый интерес с точки зрения своих художественных достоинств? Даже не обладая таковыми, какое-либо здание может иметь важное историческое значение. Какую ценность могла бы представлять избушка в Филях, если бы там Кутузов не проводил судьбоносный для России военный совет? Гости Милана часто проходят мимо не слишком примечательного здания «Ла Скалы», останавливаясь лишь тогда, когда узнают, что именно здесь находится знаменитый на весь мир оперный театр. С другой стороны, не вызывают ли восхищение своей эстетикой скоростные поезда и самолеты, имеющие далекое от искусства назначение?
   Отдельно следует сказать о феномене объективированного духовного. Речь идет о том, что, хотя научные и философские идеи, художественные представления обязаны своим происхождением вполне конкретным людям, они затем продолжают существовать и развиваться как бы уже самостоятельно, живя своей собственной жизнью. Их дальнейшее развитие в умах уже других людей происходит вовсе не как тем заблагорассудится – в определенном смысле эти идеи формируют, направляют их мышление, как бы подчиняют его собственной логике развития. Так, даже самая революционная научная теория вырастает из предыдущих. Таким образом, те или иные представления, субъективные по определению, приобретают объективный характер (вспомним, что слово объективный означает существующий вне и независимо от сознания субъекта). Красноречивой и наглядной иллюстрацией феномена объективированного духовного является судьба героев литературных произведений: многие писатели жалуются, что их персонажи выходят из подчинения первоначальному авторскому замыслу, заставляя изменять его!
   Продолжая рассуждения о структуре культуры, необходимо учесть, что имеет смысл говорить о культуре целой эпохи, национальной культуре, культуре тех или иных социальных общностей, индивидуальной культуре. Здесь имеет место своеобразная лесенка: культура эпохи оказывает влияние на национальную культуру и т. д. (как и наоборот). Конечно, ни та, ни другая не являются однородными, монолитными образованиями, и тем не менее подобные термины уместны, выделяя наиболее характерные черты той или иной культуры. Например, говоря о культуре европейского средневековья, принято употреблять эпитет «религиозная» – столь очевидным было доминирующее место религии среди других форм общественного сознания. Столь же уместно понятие гуманизма в характеристике культуры Возрождения – хотя далеко не все люди той эпохи были гуманистами, но именно гуманистическая мысль определяла лицо той эпохи, задавала направление европейской культуре. Далеко не все люди последующей эпохи стремились к просвещению, но именно его идеалы были определяющими для культуры XVII–XVIII вв.
   Естественно, на выделенных нами ступенях культуры происходят движения как «сверху вниз», так и «снизу вверх» – индивидуальная культура не только несет на себе отпечаток культуры эпохи, народа, класса и т. д., но и сама, в свою очередь, их формирует. Важно иметь в виду, при этом, что вклад в культуру вносят не только выдающиеся личности, в нее вливается повседневная, неприметная культурная деятельность самых простых людей, живущих своей обычной, повседневной жизнью, выполняющих обязанности, обеспечивающие их существование, рождающие и воспитывающие детей. Занимается ли культурной деятельностью бабулька, выращивающая картошку на хуторе? Безусловно, хотя она сама никогда так не назовет свою повседневную работу. Замечено при этом, что если человек с любовью относится к своему, пусть даже самому нехитрому делу, оно у него будет получаться лучше.
   Выделяя своеобразные ступени в структуре культуры, необходимо остановиться также на понятиях массовой и элитарной культуры. Сами названия говорят здесь за себя. Если элитарная культура доступна (во всяком случае, поначалу) лишь небольшому кругу изысканных знатоков и ценителей, то массовая является достоянием широкого круга людей. Надо заметить, что в самом по себе этом названии нет никакого унизительного оттенка. Массовой популярностью пользовались у нас поистине народные кинофильмы – «Баллада о солдате», «Когда деревья были большими», «Волга-Волга», комедии с участием Никулина, Вицина и Моргунова, песни в исполнении Клавдии Шульженко и Людмилы Зыкиной. В простой и доступной форме такое искусство выражает душу народа, его радости и горести. Негативный смысл понятия «массовая культура» приобретает в наши дни, когда потакая стремительно, катастрофически падающему культурному уровню обывателя, средства масс-медия лепят «из того, что было» кумиров, обрушивающих на голову непритязательного зрителя самую низкопробную продукцию. Не хочется даже для примера приводить строчки из некоторых современных песенок. Получается тогда, что, скажем, искусство, вместо того, чтобы способствовать развитию вкуса, культурного уровня людей буквально низводит его – за их же деньги – до пещерного состояния. В таком случаем приходится признать, что неладно дело в самом обществе, потребляющем и создающем такую «культуру». Вместе с тем даже в наши дни можно видеть очереди в художественные музеи и концертные залы – вечное, нетленное искусство, даже воспринимавшееся порой как элитарное, все более расширяет круг своих ценителей. Характерный пример – если в первой половине ХХ в. только узкий круг ценителей был знаком с авангардистской живописью или музыкой композиторов того времени, то сейчас альбомы с живописью ХХ в. не залеживаются на полках магазинов, а венгерская фирма грамзаписи «Hungaroton» выпускает произведения композитора Белы Бартока в серии «Музыка для всех», наряду с Бахом и Моцартом. Не менее примечательно, что при жизни И. С. Бах представлялся многим современникам чересчур сложным, математизированным. В конкурсе на освободившееся место кантора церкви Св. Фомы в Лейпциге Бах занял только третье место, пропустив вперед И. Кунау, даже имя которого мало кому сейчас известно.
   Говоря о бедственном состоянии культуры сегодня, особенно в России, надо понимать, что дело не только в пресловутой нищете, на которую удобно все списать. Важнейшая роль здесь принадлежит образованию. Вовсе не обязательно иметь специальное художественное образование, чтобы интересоваться искусством или читать художественную литературу, не обязательно быть ученым, чтобы с уважением относиться к науке. Как, например, могут любить физику ученики, которых натаскивают на решение задачек, вместо того, чтобы показать, благодаря изучению подобных предметов, как интересно и мудро устроена природа, как в ней все взаимосвязано, как с ней связан человек. Ну и конечно, любя и понимая физику, человек сможет решать и задачки, если в этом будет необходимость. При всех пороках советского образования школьники знали, по крайней мере, имена великих представителей отечественной и зарубежной культуры – писателей, художников, композиторов, ученых. В конечном счете, роль образования не просто в том, чтобы дать те или иные знания – в сегодняшнем динамичном мире очень трудно угнаться за стремительно возрастающим потоком информации. Цель образования еще и научить учиться, выработать стремление к учебе, сделать жизнь в культуре естественной потребностью.
   Выделяя важнейшую роль образования в сохранении и развитии культуры, следует учитывать и то, что его нельзя рассматривать как какой-то структурный элемент культуры, подобно науке, искусству, религия и т. д. В образовании все эти элементы тесным образом переплетены. Отдельно следует сказать и о месте в культуре спорта, физической культуры. Еще в античности физическое воспитание занимало почетное место в образовании, формировании человеческой сущности, а наиболее пренебрежительным отзывом о ком-то было «он не умеет ни читать, ни плавать». «В здоровом теле – здоровый дух», – провозгласил античный мудрец Пифагор, который к тому же был чемпионом древних Олимпийских игр (в кулачном бою). Конечно, спорт не относится к созидательной деятельности в буквальном смысле – его созидательность в том, что это такое же средство самовыражения, самореализации, как искусство или наука. Известно, что занятия спортом служат своего рода клапаном, выходом энергии, физической и психической, которая при иных обстоятельствах могла бы оказаться агрессивной, разрушительной. Спортивные состязания привлекают борьбой человеческого духа, характеров, ума и воли, многие виды спорта чрезвычайно эстетичны. Недаром чемпионаты мира и Европы по футболу, баскетболу, хоккею, фигурному катанию становятся буквально событиями мировой культурной жизни, а в справочниках мировых культурных центров перечисляются и города со спортивными событиями и традициями.
   Порой к структурным элементам культуры относят и традиции, в одном ряду с наукой, искусством, религией и т. д. Можно заметить, однако, что логического ряда здесь не получается – в действительности в традициях переплетены (явно или неявно, осознанно или неосознанно) все структурные элементы культуры. Роль традиций исключительно велика в качестве своеобразной формы жизни культуры, ее функционирования и развития. Традиции (от лат. tradere – передавать) выполняют функцию транслятора культуры от поколения к поколению, механизма, во многом родственного генетическому. Не случайно принято говорить о традициях как генетическом коде культуры, наследственной памяти человечества. При этом в традициях происходит своеобразный естественный отбор – сохраняется, закрепляется то, что наиболее естественно, целесообразно для данной культуры в данную эпоху и отсеивается то, что может для нее оказаться опасным или возникло «раньше своего времени».
   Для понимания механизмов развития культуры в связи с этим важное значение приобретает проблема «вписанности в культуру». Так, гелиоцентрическая система была предложена за 18 веков до Коперника Аристархом Самосским, причем она была не просто случайной догадкой, озарением (как иногда пишут даже в учебниках), система Аристарха строилась на основании скрупулезных астрономических наблюдений, вычислениях угловых расстояний звезд, свидетельствующих об их большой удаленности и т. д. Тем не менее она «не вписалась» в развитие христианской культуры, где Земле отводилось особое, богоизбранное место. Другой пример – очки в современной форме известны по крайней мере с XIII века, и казалось бы уже тогда, в чисто техническом плане, было подготовлено создание телескопа. Однако он появился только в XVII веке, четыре столетия спустя, в течение которых человек обращал взор к душе, а не к звездам. Научные знания позволили бы создать механические часы по крайней мере столетием раньше – если бы в них была потребность.
   Важнейшим условием здорового функционирования культуры является ее избыточность. Речь идет о том, что подобно тому, как естественный отбор в природе нуждается, для проб и ошибок, в гораздо большем разнообразии видов, чем их оставляет, так и культура создает множество потенциальных возможностей и направлений, лишь часть из которых реализуется. Порой бывает и так, что традиция сохраняет некоторые из них как бы в законсервированном виде – «замороженные семена» дают всходы, когда для них оказывается подготовленной почва и атмосфера. Так происходило неоднократно с научными, философскими, художественными идеями, техническими изобретениями.
   В связи с этим необходимо также сказать об условности, даже вредности оценки культуры с позиций «полезности» или «ценности». Далеко не все в культуре дает пользу непосредственным образом, не всякая научная теория и не сразу находит практическое применение. И можно ли измерить «пользу» музыки, живописи, художественной литературы, мифологии и религии?
   Ущербность, вредность такого утилитарного отношения к культуре очевидна. Не менее опасно отрицание прошлых или иных культур. Когда кто-то заявляет, что он признает (ценит) только свою родную культуру (русскую, немецкую, татарскую), как правило, это признак просто бескультурья, такой человек и своей культуры не знает (проверено многократными наблюдениями). Просто ужасает безразличное или даже враждебное отношение к культуре так называемых обывателей (которых, увы, становится все больше). Еще более ужасает фарисейское отношение к культуре многих людей, ответственных за ее развитие. Грустно становится от заботы о культуре по «остаточному принципу», от обещаний повысить расходы на культуру на целых 0,5 процента. Это похоже на то, как родители успокаивают ребенка – «не плачь, со следующей зарплаты папа точно купит тебе машинку (шоколадку)».
   Неоспоримым уроком истории является то, что сохраняются и развиваются те народы, даже немногочисленные, которые сумели сохранить свою культуру – язык, литературу, музыку, традиции. В таких случаях им удается сохранить и свою государственность даже во враждебном окружении могущественных соседей. В маленькой Армении хорошо известна история о двух неграмотных крестьянках, которые во время нашествия турков спасали не драгоценности, а две телячьи шкуры с письменами на них (обвязавшись ими) – как величайшую драгоценность, которая передавалась в этой семье из поколения в поколение. Ныне они выставлены в Матенадаране – хранилище древних рукописей, где есть также уникальные, уцелевшие в единственном экземпляре античные тексты. А вот те, кто делает ставку не на созидание, а на захват чужих культурных ценностей, приговорены историей, ее ветра рассеивают их, как песчинки. Где могущественная империя Чингисхана, что стало с Египтом фараонов, а что осталось от Ассирии, наводившей ужас на древний мир?

Функции культуры

   Настало время подытожить основные функции культуры. Важнейшая из них заключается в трансляции (передаче) социального опыта, иногда она называется еще и информационной. Культура может рассматриваться как «социально значимая информация, регулирующая деятельность, поведение, общение людей. Эта информация, выступающая как совокупный исторически развивающийся социальный опыт, частично может осознаваться людьми, но часто она функционирует и как социальное подсознательное. (Новейший философский словарь. Минск, 1999. С. 345). Ее передача от поколения к поколению требует закрепления в знаковой форме – это могут быть естественные и искусственные языки, в том числе язык искусства, науки, системы символов и сигналов, обеспечивающих коммуникацию.
   Познавательная функция культуры связана с тем, что в ней накоплена вся совокупность знаний о мире, более того, изучение культуры позволяет узнать и понять, как и почему устройство мира представлялось в различные эпохи и в различных культурах. С познавательной функцией тесно связана и эвристическая (от греч. эврика – нашел). Знание культуры, усвоение ее опыта помогает находить новые пути в новой сфере деятельности. Характерный пример – в США, стране, где умеют считать деньги, фонд Саманты Смит финансирует поездку студентов технических вузов в страны с иной культурой (Францию, Китай), знакомство с которой помогает выработке нестандартного взгляда на вещи, умению объединить достоинства различных подходов.
   Семиотическая, или знаковая функция культуры связана с тем, что любая культура или любые ее компоненты представляют собой определенную знаковую систему. Устный или письменный язык является необходимым средством общения людей. Для овладения художественной культурой необходимо изучение языка музыки, живописи, театра. Своим языком обладают любые науки, философия, различные религии. Только благодаря освоению знаков и смыслов культуры возможна ее коммуникативная функция.
   Ценностная (аксиологическая) функция обусловлена тем, что, как уже неоднократно говорилось, культура представляет собой определенную систему ценностей. Приобщение к культуре формирует у человека соответствующие ценностные потребности и ориентации. Несомненна воспитательная функция культуры. Воспитательное значение имеет и само отношение к культуре.
   Наконец, регулятивная функция культуры заключается в том, что она регулирует, направляет любые стороны и формы жизни людей – семейные отношения, производственную деятельность, политические и правовые отношения.

Культура и цивилизация

   Впервые понятие цивилизации появляется в европейской мысли XVII в., а утверждается в XVIII в. Происходя от латинского civilis (гражданский), понятие цивилизации относилось к свойствам, присущим члену общества, гражданину. Цивилизованность включала в себя законопослушность, умение общаться с людьми, соразмерять свои интересы и поступки с окружающими. Противостоя понятию дикости (как и понятие культуры), цивилизованность служила показателем благовоспитанности, включая в себя законы общежития и общие правила поведения граждан в обществе. Именно так понятие цивилизации трактовалось во «Всеобщем словаре» А. Фурьетера, изданном в 1659 г. в Голландии. (Сорокин П. О концепциях основоположников цивилизационных учений // Сравнительное изучение цивилизаций. М., Аспект-пресс. 1998. С. 38–46). Считается, что в широкий обиход понятие цивилизации ввел маркиз Мирабо своим трактатом «Друг законов», где «цивилизация» определяется как «смягчение нравов» (См. Наука, технология, культура. М. ИНИОН. 1999. С. 14).
   Исторически сложилось так, что во Франции культура, отождествляемая с моральными и интеллектуальными навыками и установками, составляла органичную часть цивилизации. В «Великой Французской энциклопедии» XVIII в. понятие цивилизации увязывалось с идеями прогресса, основанного на разумных началах и обеспечивавшего выход человечества из варварского состояния. Идеология Просвещения предполагала наступление и утверждение «всемирной цивилизации». Более того, именно Франции предназначалась миссия ее носителя и «внедрителя». Характерно, что даже походы Наполеона расценивались именно в таком свете – как в свое время походы Александра Македонского. В Германии же, в силу исторических причин и, прежде всего, сохранившейся со средневековья государственной раздробленности, преобладала идея национальной самобытности, выраженной как раз в культуре. Именно культура осознавалась как область свободы индивида и выражения народного духа. Более того, в трудах немецких мыслителей культура и цивилизация во многом стали противопоставляться по принципу «моральное – аморальное», «творческое – омертвляющее». Впервые границу между культурой и цивилизацией провел И. Кант (1724–1804), а столетие спустя другой немецкий философ, О. Шпенглер представил цивилизацию как заключительную стадию любой культуры, имеющую такие признаки, как развитие индустрии и техники, возникновение огромного скопления людей в больших городах, превращение народов в безликие массы, переставшие впитывать живительные соки культуры, нарастающий упадок искусства и литературы.
   Таким образом, уже к ХХ веку оппозиция понятий «культура» – «цивилизация» стала вполне отчетливой: в культуре усматривается «выражение души, подлинной и свободной жизненной общности в противовес урбанизированному, технизированному, безличному, усложненному и космополитическому цивилизованному образу жизни… Культура отождествляется с чем-то органическим, а цивилизация – с механико-техническим» (Неретина С., Огурцов А. Время культуры. С. 8). В оппозицию вступают плюрализм культур как органических целостностей и единая цивилизация, навязывающая унифицированный, технизированный образ жизни. Понятие культуры подчеркивает национальные различия, своеобразие, цивилизация же – общее либо то, чему предписывается стать таковым, вступают в противоречие динамизм, подвижность, естественность развития – и навязанное, обезличенное.
   Вот что пишет немецкий ученый ХХ в. Р. Демоль: «Культура – это стремление к развертыванию и повышению своих способностей, благороднейший культ души, несение службы Бога в нас. Цивилизация же – лишь стремление господствовать над миром независимо от того, означает ли это духовное возвышение или нет. Микроскоп и рентгеновский аппарат также входят в понятие цивилизации, как и адские машины и отравляющие газы. Поэтому человек не всегда может быть оправдан в своей деятельности в области цивилизации, в своем стремлении господствовать над природой и над людьми. Человек должен жить согласно природе, но не вопреки ей». (См.: Теория культуры. Отечественные исследования. М.: ИНИОН. 1996. С. 184). Таким образом, культура выступает как самореализация, преобразование себя, а цивилизация – как преобразование среды, реализация господства над ней. Другой философ ХХ в., испанец Х. Ортега-и-Гассет расценивает культуру как самосовершенствование человека, как «направление, которое мы придаем развитию наших жизненных потенций».
   Французские ученые Ж. Лалу и Ж. Нели относят к понятию культуры концепции, теории, рассуждения, которые формируются в связи с развитием религии, науки, искусства, техники и т. д. А вот их осуществление и реализация принадлежат к понятию «цивилизация». Электромеханические законы входят в культуру, электротехника же – сфера цивилизации. Культура – это преобразование человеком самого себя, цивилизация же – преобразование окружающей среды. Ж. Лалу и Ж. Нели утверждают, что духовные ценности более, чем материальные, вскрывают природу цивилизации: «Для понимания западного средневековья недостаточно наблюдать развалины замка, а нужно понимать связи, которые объединяли феодала и крепостного». (Там же. С. 186–187).
   Продолжая подобные же рассуждения, можно сказать, что атомная бомба является порождением именно цивилизации, такой цивилизации, которая использует культурные достижения, научные, технические, эстетические (!) для уничтожения людей, тех самых, что создают культуру, веками приумножая ее достояние, готовое погибнуть в одночасье. Попробуем рассмотреть соотношение культуры и цивилизации на таком хрестоматийном примере, как египетские пирамиды, одно из чудес света, достояние мировой культуры. Мы многое знаем о Древнем Египте из учебников, научных исследований, популярных книжек. Представим себя, однако, на месте их первоисследователей. Что может сказать о культуре, породившей эти пирамиды, ученый, впервые их обнаруживший? Шаг за шагом он будет узнавать о чрезвычайно высокой строительной культуре древних египтян, позволяющей обтачивать и перетаскивать огромные каменные глыбы, соединяя их затем намертво без всяких строительных растворов. Он засвидетельствует необычайно высокие математические и астрономические, медицинские познания, тонкий вкус и высокое мастерство древних художников и т. д. А сможет ли он что-то сказать о цивилизации Древнего Египта, его государственном устройстве, о господствовавших в этом государстве отношениях? Да. Можно будет заключить не только о безраздельной власти одного человека, ради мумии которого десятилетиями строились эти огромные сооружения. (Можно только попытаться представить себе, какой расцвет ожидало бы это государство, если бы столь грандиозные средства и усилия были бы потрачены на строительство дорог и каналов!). Можно догадаться и о том, что там царил рабовладельческий строй – ни одно государство не смогло бы и не захотело оплачивать непроизводительный труд сотен тысяч людей.
   Перенесемся в близкие нам времена. Помогут ли культурологические познания нашего читателя догадаться, какие государства строили в ХХ веке самые крупные монументы, то есть сооружения, восхваляющие ту или иную личность или события. Одно из них – СССР. Памятник «Родина-Мать» на Мамаевом кургане в Волгограде остается крупнейшим в мире. Не оспоряя художественных достоинств этого сооружения (скульптор – Вучетич), напомним, что монумент стремительно разрушается, представляя серьезнейшую угрозу для города – особенно если учесть, что, сам грандиозный, он еще и стоит на высоком холме, продуваемом сильнейшими ветрами, к тому же порядком обветшал. Между тем если бы он был всего лишь вдвое меньше, его устойчивость была бы выше, по подсчетам специалистов, в 8 (!) раз. Неужели этого не знали при сооружении монумента и неужели, будь он вдвое меньше, недостаточно бы наполнял гордостью за победу советского народа в Великой Отечественной? Давно известно, между тем, что грандиознейшие монументы – верный признак тоталитарных режимов. Мог ли советский режим похвалиться тем, что советский народ стал жить так, как подобает победителю в самой кровопролитной войне в истории человечества, победителю «коричневой чумы»? А вот грандиозные монументы, самые мощные в мире ядерные подводные лодки могли представляться как выражения могущества «лучшего в мире строя». Там же, в Волгограде, возвышается крупнейший в мире памятник Ленину, а раньше стоял еще больший монумент Сталина. В свое время, когда в ереванском Парке Победы стягивали танками другой памятник Сталину, он при падении убил нескольких солдат, как бы продолжив список жертв сталинизма.
   Мы пока не сказали, в каком еще государстве стоял другой грандиознейший монумент. Можно догадаться, что это был памятник завоевателю (конкретно, Фридриху Барбароссе) и был он сооружен в гитлеровской Германии. О нем мало кто сейчас знает, так как после войны он был разрушен. Конечно, Фридрих Барбаросса сыграл огромную роль в объединении и укреплении Германии, но разве мало других имен, составляющих ее гордость – своим вкладом в мировую культуру? Пришло бы кому-нибудь в голову соорудить столь же грандиозные памятники Баху, Бетховену, Гете, Шиллеру, Кеплеру, Дюреру? А у нас – Пушкину, Чайковскому, Айвазовскому? Они в этом не нуждаются. Не нуждаются и заказчики.
   Было бы кощунственным относить к монументам грандиозную скульптуру Иисуса Христа, распростертую над бразильским Рио-де-Жанейро. Однако сам факт ее существования в не самой богатой стране мира тоже может послужить пищей для серьезных культурологических выводов, как и то, что Бразилия буквально живет и страдает успехами своей футбольной сборной, а зимой – знаменитыми ежегодными карнавалами, подготовка к которым длится как раз целый год. По другой стране, США, можно сделать весьма неутешительные выводы обо всей современной цивилизации: если это наиболее могущественное государство готово обрушить всю свою техническую мощь на страны, которые даже не в состоянии оказать ей сопротивление – Югославию, Ирак, на невидимого и во многом надуманного врага в Афганистане, чье устрашение преследует скорее пропагандистские цели. Еще не так давно мировая цивилизация была расколото на два лагеря, во главе с США и СССР, чье противостояние буквально истощало их, держа в напряжении весь мир, мешая осуществлению проектов, которые могли бы объединить все человечество.
   Удивительное пророчество сделал более столетия назад великий знаток античной, немецкой, мировой культуры Ф. Ницше, предсказав, что «в ХХ веке пойдет борьба за мировое господство, и пойдет она под знаменами основоположников философских учений». По горькой иронии именно Ницше фашисты провозгласили своим идейным учителем. С другой стороны, так же не повезло К. Марксу, который по поводу ужасных искажений своего учения восклицал: «Если это – марксизм, то я не марксист». Тот же Ницше, позже О. Шпенглер и Н. Бердяев предрекли: «Культура породила цивилизацию, которая ее же погубит». Сегодня мы в полной мере может оценить истинную силу и этого пророчества.
   Весьма интересны наблюдения о том, что в периоды относительно устойчивого состояния общества понятия культуры и цивилизации сближаются, сливаются (прежде всего в сознании современников, а затем и последующих поколений), в эпохи же разлада, развала, деструкции больших социально-исторических систем налицо расхождение и даже противоречие между цивилизационными и культурными регулятивами и моделями деятельности, ведущее к социально-политическим стрессам и кризисам и даже исчезновению данной социально-исторической общности. (См.: Ракитов А. И. Наука, технология, культура в контексте глобальных трансформаций и перспективы устойчивого развития России // Наука, технология, культура. Глобальный процесс и проблемы России. М.: ИНИОН, 1999. С. 17). Замечено и то, что культура изменяется в течение долгого времени, цивилизационные же стандарты и нормы – быстро. Каждая культура имеет своеобразный защитный пояс, тем не менее противодействие культуры цивилизации может приводить к крайне серьезным напряжениям и последствиям, в том числе и для культуры (Там же. С. 23). Речь должна идти не о выборе между культурой и цивилизацией, а о трансформациях, снимающих эти напряжения и приводящих их в соответствие. Для этого опять же требуется не просто желание, а очень серьезные и глубокие культурологические знания, знания концептуального, а не просто описательного (когда что происходило) характера.
   Подытожим рассуждения о соотношении понятий культура и цивилизация. Как мы видели, в первоначальном употреблении понятие цивилизации включало в себя основные признаки культуры и, действительно, могла с ним отождествляться. Вместе с тем в своем историческом развитии понятие цивилизации оказывалось по своему смыслу шире понятия культуры, включив в себя, в той или иной форме, определенную совокупность общественных отношений – производственных, семейных, тот или иной образ жизни, важнейшие признаки и принципы государственного устройства. Приняв этот вывод в качестве своеобразного рабочего определения цивилизации (подобно тому, как мы это сделали в отношении понятия культуры), заметим, вместе с тем, что «цивилизации не могут отождествляться с социоэкономическими и социополитическими системами общества, функционирующими в их рамках». (См.: Российская цивилизация: этнокультурные и духовные аспекты. Энциклопедический словарь. Отв. ред. Мчедлов М. П. М.: Республика, 2001). Хотя конкретные экономические и социально-политические отношения (способы хозяйствования, политические режимы) оказывают значительное влияние на цивилизацию, не они определяют ее сущность, ибо преходящи. Цивилизации – это устойчивые общности, функционирующие благодаря целому набору социокультурных черт, воздействующих на различные сферы и формы жизнедеятельности социального организма. Собственно благодаря механизмам преемственности и устойчивости этих социокультурных черт цивилизации и сохраняют свою качественную определенность (См.: Вопросы философии. 2002, № 7. С. 179).
   Итак, понятия культуры и цивилизации составляют своеобразное единство противоположностей. Именно взгляды на их соотношение образуют ядро различных школ и концепций культуры.

Вопросы и задания

   2. Есть ли связь между понятиями культура, гуманизм, образование?
   3. Какова структура культуры? Перечислите и кратко охарактеризуйте компоненты культуры.
   4. В каком смысле можно говорить об объективированном духовном?
   5. Что можно сказать о соотношении массовой и элитарной культуры?
   6. Каково место в культуре образования и спорта?
   7. Какова роль в культуре традиций и «вписанности в культуру»? Что значит «избыточность» культуры?
   8. В чем опасность утилитарного отношения к культуре?
   9. Охарактеризуйте функции культуры.
   10. Как соотносятся понятия «культура» и «цивилизация»?

Рекомендуемая литература

   Библер В. Цивилизация и культура. М., 1993.
   Культурология. Приоритетные направления фундаментальных исследований. Дайджест. М., 2001-1.
   Маркарьян Э. С. Очерки теории культуры. Ереван, 1965.
   Наука и общество на рубеже веков. Рефератив. сборник. М., 2000.
   Наука, технология, культура (Глобальный процесс и проблемы России). М., 1999.
   Неретина С., Огурцов А. П. Время культуры. СПб., 2000.
   Степин В. С. Культура. // Новейший философский словарь. Минск, 1999. С. 349.
   Теория культуры. Отечественные исследования. Хрестоматия. М.: ИНИОН. 1996.

Глава 2. Концепции культурологии в их исторической ретроспективе

Проблемы и перспективы культуры у просветителей

   Начало культурологии, как и начало любой другой науки, практически невозможно отследить. Проблемы культуры, ее места в общественной жизни, явно или неявно, в различных трансформациях всегда оставались в поле зрения мыслителей различных эпох. Однако до уровня философской рефлексии над культурой ее исследования впервые достигли, вероятно, в трудах великого немецкого философа Иммануила Канта (1724–1804). Кант, в свою очередь, обобщил и критически развил идеи французских просветителей-энциклопедистов Гельвеция, Кондорсе, Тюрго, Монтескье, Вольтера, Руссо.
   Просветители видели содержание культурно-исторического процесса в «развитии разума» и именно со всеобщим просвещением связывали надежды на вступление человечества в своей «золотой век». Цели культуры – соответствуя высшему назначению разума, сделать людей счастливыми, живущими в гармонии с запросами природы, своего естества. Правда, уже со стороны самих просветителей появились первые предостережения, сомнения в том, что именно это предназначение выполняет культура. Наиболее последовательно скептицизм в отношении состояния и перспектив культуры выразил Жан-Жак Руссо (1712–1778). Руссо считает, что уже длительное время культура развивается в искаженном, неестественном, противоречащем природе направлении. По мнению Руссо, она подавляет человека, его способности и предрасположенности, служит источником общественного неравенства, а просвещение вовсе не обеспечивает рост мудрости. Хотя общественный прогресс и имеет место, он подчинен корысти и поэтому крайне противоречив. В трактате «Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» (1749), а затем в «Рассуждениях и происхождении и основаниях неравенства между людьми», Руссо показывает, что хотя «человек рожден на началах удивительной гармонии», общество разрушило ее и принесло ему несчастья. Общественная среда, вместо того, чтобы раскрывать, развивать человека, формировать его «вторую природу», в действительности калечит его, ограничивая свободу личности и естество индивида. Более того, это насилие начинается уже с раннего детства. Подвергая суровой критике жесткую регламентацию жизни и существующую практику организованного образования, Руссо бичует кастовость, ограниченность, антигуманность воспитания, принятого в аристократической среде. Наряду с этим дети бедняков вовсе лишены возможности образования, приобщения к культуре, лишены возможности что-то изменить в своем положении. Существующее социальное неравенство воспроизводится в новых поколениях.
   У Руссо, таким образом, имеет место не отрицание культуры как таковой (в чем его обвинял Вольтер, видя в позиции Руссо «призыв вновь встать на четвереньки»), а культуры «сделанной, искусственной, рассудочной, провозглашающей господство преследующего свои цели разума». Прослеживая истоки такого состояния в общественном разделении труда, Руссо показывает, как «человек, становясь собственной дробью теряет сам себя, не смеет быть собой, иметь собственное мнение». Он пишет: «Нельзя не представить, до какой степени здесь все рассчитано, соразмерно, взвешено в поведении: все то, чего больше не существует в их чувствах, люди возвели в правило… Даже наука, на которую возлагается столько надежд, превратилась в «инструмент для вычислений», в схоластику. «Не науку я порицаю, – пишет французский просветитель, – а защищаю добродетель». Руссо восклицает: «Человек, будь человеком, это твоя первая обязанность».
   Единственный выход Руссо видит в новом подходе к образованию. Идеи естественного, природосообразного воспитания Руссо изложил в философско-педагогическом романе «Эмиль», имевшем всеевропейский резонанс. Задачу воспитания и образования Руссо видел не в подготовке к какой-то конкретной профессии, а в формировании человеческой сущности, устойчивого стержня. Средство такого воспитания – свобода. Надо сделать так, чтобы стремление к образованию стало естественной потребностью, чтобы «природа сама действовала в человеке», ибо природа – наилучший воспитатель.
   В значительной степени под влиянием Руссо находился и И. Кант, один из последних представителей Просвещения. Разделяя критический пафос Ж. – Ж. Руссо в отношении состояния и перспектив культуры, скептицизм по поводу результатов Просвещения, немецкий философ ставит задачей поиск путей для спасения лица культуры или, как сказали бы сейчас, для обретения культурой «человеческого лица». Выход видится Канту в теории морали, которую он считает центральной для любых философских систем. В отличие от французских просветителей, Кант скептически относится к человеческой сущности: «из столь кривой тесины, из которой сделан человек, нельзя сделать ничего прямого» (Кант И. Сочинения в 6 тт. Т. 6. М., 1966. С. 14). Человек – существо биологическое, и в нем неистребимы инстинкты агрессивности, стяжательства, корысти. Именно эти качества, а не нравственность изначально присущи человеку. Однако тысячелетия общественной жизни вынуждают человека вырабатывать нормы морали и следовать им. Такое следование вызвано не инстинктами и даже не общественным принуждением, оно может быть только добровольным и совершается свободным человеком. Именно здесь – роль культуры, образования, воспитания. (Подобных взглядов придерживались и античные мыслители. Так, Ксенофон видел роль образования в том, что его ученики «добровольно делают то, к чему других понуждает закон»).
   Нравственные поступки – удел свободного человека, чья внутренняя свобода есть мера его самоуважения и достоинства. Кантовский «категорический императив поведения» гласит: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству». (Там же. С. 270). В более доступном изложении это выглядит так: «Относись к другим так, как ты хотел бы, чтобы отнеслись к тебе», и здесь вновь налицо перекличка с античностью.
   Лишь возделывая, культивируя себя, человек преодолевает путы экономической, политической, идеологической и прочей необходимости, сам становясь наивысшей культурной ценностью. Именно это возвеличивает человека, делает достойной частью великой природы: «Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем более мы размышляем о них – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне». (Там же. С. 499).
   Сходное отношение к культуре разделял и младший современник и соотечественник Канта Фридрих Шиллер (1789–1805). Он также считал, что только культура (и прежде всего искусство) может вывести человека из варварского состояния. Вместе с тем Шиллер замечал и то, что общество, разделив людей имущественно, разделило их и культурно. Мало того, что не все люди имеют доступ к богатству культуры и культурному творчеству, развитие общества, все более проникаясь духом меркантилизма и стяжательства, приводит к тому, что на «этих грубых весах духовные заслуги искусства вовсе не имеют веса, и лишенное поощрения, оно исчезает с шумного рынка столетия» (Шиллер Ф. Собр. соч. в 7 т. Т. 1. М., 1955. С. 290). Писатель-романтик усматривает выход в эстетическом воспитании, обращая внимание и на то, что все народы, вышедшие из состояния варварства, склонны к эстетическим наслаждениям, к украшениям в игре.
   Своеобразная концепция культуры развивается в трудах еще одного современника Канта, также одного из последних представителей немецкого Просвещения, Иоганна Готфрида Гердера (1744–1803). В труде «Идеи к истории философии человечества» он пишет: «Нет ничего менее определенного, чем это слово – «культура», и нет ничего более обманчивого, как прилагать его к целым векам и народам. Как мало культурных людей в культурном народе! И в каких чертах следует усматривать культурность? И способствует ли культура счастью людей?» (Гердер И. Идеи к философии истории человечества. М., 1977. С. 6–7).
   Культура представляется Гердером как ключевой элемент некоего развивающегося целого, проходящего определенные, необходимые ступени развития – от «организации материи» (теплота, огонь, свет, воздух, вселенная), организации Земли, неживых вещей, затем растений и животных. Далее следуют ступени: люди – рассудок – разум; последняя ступень – «мировая душа: все» (Там же. С. 623). Таким образом, в представлениях Гердера, история природы и история культуры сливаются, по существу, в единый процесс. Чертой, с которой культурные силы, заложенные в лоне природы, вырываются из нее и начинают действовать самостоятельно, является возникновение языка – с него начинаются всякий разум, всякое искусство. Язык – не просто показатель перехода к культуре, но и связующее звено между поколениями, средство воспроизведения прошлого. Именно благодаря языку культура может выполнять свою воспитательную функцию. Гердер пишет: «Мы можем как угодно назвать этот генезис человека во втором смысле, мы можем назвать его культурой, то есть возделыванием почвы, а можем вспомнить образ света и назвать его просвещением, тогда цепь культуры и просвещения протянется до самой земли» (Там же. С. 230). В «Письмах для поощрения гуманности» Гердер пишет: «Природа человека есть умение. Все, к чему есть склонность в его бытии, со временем становится предметом его умения… Бесконечны связи, в которые могут быть включены предметы природы; дух изобретательства с целью их использования ничем не ограничен и прогрессирует». (Там же. С. 631).
   Таким образом, культура соразмерна целому процессу исторического развития человеческого сообщества. Вместе с тем Гердер также не мог пройти мимо вопроса – все ли элементы человеческого общества и человеческой деятельности относятся к культуре? Можно ли назвать культурой войны и насилие? Нет, конечно. Это – остатки бескультурья, варварства, которые культура предназначена искоренять и преодолевать. Подлинный смысл культуры – в гуманизме. Гуманность заложена в природе человека и культура способствует ее скорейшему достижению, выходу из состояния, подавленного варварством. Если люди не достигли этого, то должны винить только себя. Вся история народов является, по Гердеру, «школой соревнования в скорейшем достижении гуманизма», понятие которого охватывает «воспитание благородства, разума, свободы, высоких помыслов и стремлений, сил и здоровья, господства над силами Земли» (Там же. С. 636).
   Еще один современник Канта, также представитель немецкой классической философии, Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831), также доводит философский анализ культуры до уровня разработанной, последовательной концепции. Условия для философской рефлексии над культурой возникают, когда культурные процессы принимают достаточно сформировавшийся вид. Именно эту мысль сам Гегель выразил в своей знаменитой фразе «Сова Минерва вылетает в сумерки».
   В определенном смысле всю философию Гегеля можно охарактеризовать как теорию культуры. В работах «Философия истории», «История философии», «Философия права», «Эстетика» Гегель проследил весь путь развития мировой культуры, выявил логику этого развития. Особенности гегелевской концепции культуры – в том, что в рамках его объективно-идеалистической философской системы культура выступает как реализация разума, но не абстрактного человеческого разума, а «мирового, или абсолютного Разума», мирового духа. Философия Гегеля пронизана диалектикой настолько, что даже «абсолютный дух» не рассматривается неизменным, он развертывается, реализуется в судьбе целых народов, воплощаясь в мифологии, религии, философии, искусстве, науке и технике, формах социально-политического устройства и экономической жизни. Абсолютный дух направляет все развитие природы, общественной жизни, познания к некой всеобщей цели: «Такие… цели не может проводить в жизнь ни один индивид… они сами пролагают себе дорогу – отчасти по воле многих, а отчасти против их воли и помимо их сознания» (Гегель Г. Эстетика. В 4 т. М., т. 3. 1971. С. 603). Таким образом, по Гегелю, индивидуальные действия людей, преследующих свои собственные цели, складываются, суммируются в том направлении, которое задает мировой дух: «Можно назвать хитростью разума то, что он заставляет действовать для себя страсти… Частное в большинстве случаев мелко по сравнению со всеобщим, индивиды приносятся в жертву» (Гегель. Соч. М. – Л., 1935. Т. VIII. Философия истории. С. 25, 32).
   Несколько позже Гегеля сходные мысли, но не связываемые ни с каким надмировым духом, развивал шотландский политэкономист Адам Смит (1723–1790) в своей концепции «невидимой руки», направляющей в единое русло действия людей, каждый из которых преследует собственные цели. И «абсолютный дух» Гегеля, и, «невидимая рука» А. Смита понадобились для того, чтобы объяснить, как действия множества людей и целых народов складываются в сложную мозаику истории, объяснить удивительную логику и целостность развития мировой культуры. Эта логика должна быть выражена в логике понятий. Гегель пишет: «Философия… должна способствовать пониманию плана, осуществление которого и есть всемирная история. Перед чистым светом этой божественной идеи… исчезает иллюзия, будто мир есть безумный, нелепый процесс» (Там же. С. 35).
   Гегель вовсе не отрицает многообразия национальных культур, существующих или существовавших в истории человечества. Однако он рассматривает их как ступени в саморазвертывании мирового духа. Более того, по Гегелю, дух вселяется то в один, то в другой народ, и в эпоху, современную Гегелю, выбрал как раз Германию. До этого Гегель выделяет в мировой истории три этапа: 1) восточный, на котором мировой дух проходит через Китай, Индию, Персию, Египет; 2) греческий; 3) римский. Древний Восток – это младенчество духа, Греция – юность, Рим – зрелость, Германский мир – старость, но не дряхлая и бессильная, а вобравшая в себя достижения всех предшествующих стадий, создавшая условия для дальнейшего развития. Гегель рассматривает свою эпоху как наиболее приближенную к последней ступени реализации мирового духа, когда тот достигнет всей полноты своих определений и сольется сам с собой в созданном им современном культурном мире.
   Критерием развития культуры у Гегеля является состояние свободы и понимание свободы в этой культуре. Гегель остается одним из последних представителей Просвещения, продолжающих верить в идеалы свободы. Свобода рассматривается как основа мирового духа и его «инобытия» в форме культуры: «субстанцией, сущностью духа является свобода… Все свойства духа существуют благодаря свободе… все они являются лишь средствами для свободы» (Гегель. Сочинения. М. – Л., 1935. Т. VIII. Философия истории. С. 17). Проведение принципа свободы в мирских делах являлось, по Гегелю, дальнейшей задачей, разрешение и выполнение которой потребовало «тяжелой продолжительной культурной работы». (Там же. С. 18).
   Культурологическая концепция Гегеля вызвала много споров, и не только из-за идеалистической основы. Ожидание завершения мирового процесса противоречило не только самой диалектике Гегеля, но и реалиям общественной жизни. При этом совершенно отчетливо обнаруживалось, сколь далеко от совершенства то состояние культуры, которое идеализировал Гегель, и наиболее серьезные болезни выявлялись как раз в европейской культуре. Серьезные возражения вызывал не только европоцентризм Гегеля, но и идея единой мировой культуры, эволюционирующей от низших ступеней к высшим – в действительности обнаруживалось много типов культур, несводимых к одной.

Социокультурная история у Маркса

   На более реалистической основе концепцию последовательного культурно-исторического процесса развил соотечественник Гегеля, в молодости находившийся под его значительным влиянием, Карл Маркс (1818–1883). Маркс рассматривает социально-культурную историю как естественноисторический процесс: любые социокультурные изменения происходят естественным образом, когда они созревают, подготавливаются объективной логикой общественного развития. Маркс пишет: «Ни одна формация не погибает прежде, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые, более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые может разрешить, ибо при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда… условия ее решения уже имеются или, по крайней мере, находятся в процессе становления». (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 8). Эти идеи обосновывались Марксом прежде всего в экономической области, но их правомерно распространить на культуру в целом. Отчасти он успел это сделать сам, в частности в отношении развития науки. (Затем, в ХХ веке, эти идеи были основательно развиты в… американской философии науки).
   Маркс проводит всесторонний анализ социально-культурных условий в раскрытии и развитии личности. Маркс развивает идею человека как «высшей цели, а не орудия для достижения целей». На первый план при таком подходе выдвигается проблема творчества. Всю прошедшую историю Маркс рассматривает как «предысторию», «царство необходимости», за которым должен последовать «скачок в царство свободы». Приобретя «свободу от» – сил природы, болезней, экономической зависимости, губительных стремлений (к вещам, деньгам, власти) человек может распорядиться «свободой для» – творчества, самореализации. «Творчество по законам красоты» может и должно стать естественной потребностью.
   Важнейший смысл гуманизма, по Марксу – в овладении сущностными силами человеческого рода. Главной помехой в этом виделся капитализм, который, развивая науку и технику, использует их для еще большего порабощения человека. Отчужденный от результатов своего труда, тот отчуждается от культуры, от других людей, от своего «Я». Надо сказать, что критический анализ «нечеловеческих, порабощающих потребностей» приобрел особую остроту для нас сегодня, когда сломав естественный ход истории и потерпев в результате крах «в строительстве коммунизма», мы еще более лихорадочно «наверстываем упущенное» – в форме дикого капитализма, давно уже преодоленного цивилизованным миром.
   Маркс подчеркивает, что развитие способностей к познанию, творчеству, универсальному общению кроется в условиях человеческого существования». Рассматривая сущность человека как единство биологических и социальных качеств, Маркс уже в ранней молодости обосновывал программу «превращения природного бытия человека в его человеческое бытие, законченное сущностное единство с природой, осуществленный натурализм человека и осуществленный гуманизм природы».
   Предвидя будущее всех наук как «единой науки о человеке», Маркс особо выделял значение гармоничного образования для формирования человека как человека и его отношения к миру как человеческого отношения, при котором «любовь обменивается на любовь, доверие – на доверие», а наслаждение искусством – достояние художественно образованного человека.
   Многие исследователи разделяют творчество К. Маркса на два этапа – ранний, критический и второй, когда он, начиная с «Манифеста коммунистической партии» (1848), выдвигает конкретные рецепты преобразования общества. Справедливо полагая, что капитализм добровольно не отдаст власть, Маркс стал видеть единственный выход в «диктатуре пролетариата». К сожалению, именно это положение взяли на вооружение большевики, полностью игнорируя основное положение Маркса: «жизнеспособно только то общество, которое развивается естественноисторическим образом». Маркс, став уже при жизни свидетелем грубейших искажений его учения, восклицал: «если это – марксизм, то я – не марксист».

Проблемы развития культуры в философии позитивизма

   Современник Маркса, французский философ Огюст Конт (1798–1857), вслед за своим соотечествен- ником, социалистом-утопистом Клодом Сен-Симоном (1760–1825) разработал учение, в котором развитие общества рассматривалось как строго последовательный переход от низших форм к высшим. Конт выделил в этом развитии три основных ступени, которые уподоблял детству, юности и зрелости. Подобно тому как каждая ступень развития личности характеризуется соответствующим «состоянием ума», так и стадиям культуры присущи определенные состояния духа.
   Первая стадия («детство») – теологическая, когда основой культуры, ее доминантой является мифология, затем религия. Этот период весьма длительный, в его течение происходит переход от идолопоклонства и языческого политеизма (многобожия) к монотеизму – в иудейской, а затем христианской религии.
   Вторую ступень («юность») Конт называет метафизической (от греч. «мета фюзеос» – за природой, после, вне природы). На этой стадии развивается философское мышление, а сверхъестественные силы смещаются абстрактными, «метафизическими» понятиями, которыми объясняются и описываются наблюдаемые природные и общественные явления (в некотором роде на смену «богу» приходят понятия всемирного тяготения, эфира и т. д.).
   Третья стадия – зрелости названа Контом позитивной. Здесь преобладает «позитивное», освободившееся от теологии и метафизики, «подлинно научное» знание, доминантой культуры становится наука, добывающая практически полезные, обоснованные и достоверные знания, позволяющие рационально обустраивать общественную жизнь.
   К середине XIX в. в развитии естественных наук обозначились серьезные проблемы, указывающие на ограниченность классического естествознания, которое считалось эталоном научного знания как такового, и Конт созданием своего шеститомного «Курса позитивной философии» (1830–1842) надеялся поставить науку и философию на «подлинно научные основания». Однако эту задачу не удалось решить и последующим модификациям позитивизма – развитие науки, а тем более общества не подчинялось навязываемым им стандартам научности.
   Как бы то ни было, созданная Контом наука социология снимала противоречие между социальным прогрессом и «социальным порядком», обосновывая путь эволюционных, а не революционных социальных преобразований. К концу жизни Конт убедился, что даже совершенное изложение системы наук не способно изменить жизнь общества – хотя бы потому, что оно лишь в малой своей части состоит из ученых. Конт создает «вторую социологию». В «Системе позитивной политики, или Трактате о социологии, устанавливающем религию Человечества» (1851–1854) он обращается к религии как «наиболее реальной организующей и воспитательной силе».
   О. Конт был одним из последних мыслителей, кто рассматривал социокультурную историю как линейный, последовательный, неуклонный прогресс. На смену концепциям единого и линейного социокультурного процесса приходят концепции, выделяющие различные, не сводимые друг к другу типы культур.

Возникновение концепций культурно-исторических типов

   В числе первых, кто развивал концепции типологии культур, можно назвать немца Г. Рюккерта (1823–1875) и русского историка Н. Я. Данилевского (1822–1885). Позже типологические концепции культуры развивали О. Шпенглер, А. Тойнби, П. Сорокин. Мало было заметить различия в культурах, следовало их еще и объяснить. Не довольствуясь чисто описательной культурологией, Рюккерт, Данилевский, Шпенглер сравнивали типологию культур с морфологией, а свои концепции расценивали как «морфологию культурной истории».
   В труде с характерным названием «Учебник мировой истории в органическом изложении» Рюккерт категорически возражал против идеи единой культуры человечества: в его истории обнаружено множество самостоятельных типов культур, многие из них сосуществуют одновременно, сохраняя тенденции к дальнейшему обособлению. Эти культуры представляют собой своеобразные исторические организмы, своеобразные настолько, что не может быть и речи о единстве человечества как субъекте исторического процесса, о поступательном характере последнего.
   Важнейшая особенность организменного подхода к культуре состоит в том, что, будучи органической целостностью, каждый тип культуры, подобно живым организмам, не только появляется, но и исчезает в определенный исторический момент. Вовсе не обязательно, чтобы культуры исчезали бесследно, культурно-исторические организмы могут сливаться с другими, поглощаться ими, порождать новые. Рюккерт заметил и опасность, которая уже в ХХ веке приобрела угрожающую и разрушительную степень – притязания той или иной культуры на абсолютный характер, попытки навязывать свои ценности другим культурам.

«Россия и Европа» в концепции Н. Я. Данилевского и его последователей

   В острой форме эта проблема поднималась русским мыслителем Н. Я. Данилевским (1822–1885) в книге «Россия и Европа» (1869). Европоцентризм отвергается в этой работе с «философских, этических, практических позиций». Данилевский замечает смутность и неоднозначность идеи научного прогресса, связываемого обыкновенно с Европой. Еще серьезнее опасность европоцентризма обнаруживается в экспансии на другие культуры – прямо заявляется о враждебности европоцентризма русской культуре. Не соглашаясь с тем, что прогресс – свойство именно европейской культуры, а застой – азиатской, Данилевский рассматривает и прогресс, и застой как «характеристические признаки того возраста, в котором находится народ». (Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991. С. 75). «Народу одряхлевшему, отжившему, свое дело сделавшему и которому пришла пора со сцены долой, ничто не поможет, совершенно независимо от того, где он живет – на Востоке или Западе. Всему живущему… дается только известная сумма жизни, с истощением которой они должны умереть». (Там же. С. 74).
   Данилевский замечает и то, что «прогресс» и «застой» – весьма короткие периоды в жизнедеятельности любого организма. Подобно естественной систематике организмов, созданной ботаникой и зоологией в XVIII–XIX вв., Данилевский предлагает «естественную систему культур». Как и в случае живых организмов, планы или типы организации культур представляются принципиально несоизмеримыми. Выделяя культурно-исторические типы по характеру организации религиозной, социальной, бытовой, промышленной, политической, научной, художественной жизни, Данилевский насчитывает 13 «состоявшихся» типов культур: это – 1) египетский; 2) ассиро-вавилоно-финикийский; 3) иранский; 4) индийский; 5) китайский; 6) греческий; 7) римский; 8) еврейский; 9) новосемитический или аравийский; 10) германо-романский. Кроме того, существовали два американских типа культуры: 11) мексиканский; 12) перуанский, погибшие насильственно и не успевшие завершить свое развитие. И еще есть тринадцатый, славянский тип культуры, которому русский историк прочит большое будущее. Подобно живым организмам, культуры находятся в постоянной борьбе за место под солнцем – друг с другом и с внешней средой. При этом каждая культура может расти только на подходящей для нее почве.
   Данилевский различает культуры «преемственные» и «уединенные». К первым он относит 5 типов, сменявших друг друга: египетский; ассиро-вавилонский; греко-римский; еврейский; германо-романский. К культурам, существовавшим изолированно и поэтому пришедшим к застою и упадку, Данилевский относит индийскую и китайскую. Продолжая биологические аналогии, Данилевский пишет: «Ход развития культурно-исторических типов всего ближе уподобляется тем многолетним растениям, у которых период роста бывает неопределенно продолжителен, но период цветения и плодоношения – относительно короток, истощает раз и навсегда их жизненную силу». (Там же. С. 92).
   В книге «Россия и Европа» достаточно отчетливо проводится различие между культурой и цивилизацией. Цивилизация у Данилевского связана с достижением политической независимости и целостности, расцветом культуры, развитием всех ее компонентов. Цивилизация рассматривается как раскрытие начал, лежащих в основе духовной природы народов, составляющих тот или иной культурно-исторический тип. Поскольку эти типы замкнуты, воздействие одного на другого еще не есть передача культурного наследия, хотя возможны «прививки», когда один культурно-исторический тип «приносится в жертву другому». Возможны также случаи, когда, сохраняя свою самостоятельность, определенный тип культуры служит материалом для органичного строения нового типа, служа «удобрением» для того.
   Важное условие цивилизационного расцвета, полноты жизни и подлинного развития – в разнообразии состава народов, входящих в данный тип. Период «цивилизации» крайне короток, после чего наступает период застоя, иссякания творческой активности, «апатии самодовольства» (Китай, по Данилевскому) или «апатии отчаяния» (Рим). Любой тип культуры проходит 4 стадии: 1) длинный (порядка 1000 лет) этнографический, или подготовительный период, когда происходит накопление сил для будущей сознательной деятельности, формирование языка, этноса, мифологии, быта, психологического строя народов; 2) период цивилизации – полезной затраты творческой энергии, государственной организации и политической независимости (длится не более 400 лет); 3) период плодоношения – в религии, философии, праве, науке, искусстве. Этот период особенно короток. Наконец, 4-ый период – застоя и крушения культурного типа.
   Не всякие культуры проходят все 4 стадии. Были культуры, развитие которых насильственно прерывалось, что не позволяло им пройти весь жизненный цикл, были и такие, что не достигли исторической индивидуальности и сгодились лишь как этнографический материал. Наконец, не могли пройти все фазы те культуры, которые носили разрушительный характер.
   Надо сказать, своеобразное развитие, на основе уже естественнонаучных данных, эти идеи получили в ХХ веке в концепции Льва Гумилева, где фазы человеческой истории и выдвигаемые ею типы личностей связывались с космическими циклами.
   Важным критерием для выделения культурных типов служил элемент культурной деятельности, преобладающий в той или иной культуре. В первичных, или аутохтонных типах культур еще отсутствует такое доминирование, в них смешаны различные формы. Лишь на достаточно зрелых стадиях начинает выделяться какая-то сторона культурной деятельности: в египетской – религия, в римской – политическая, в европейской – научная деятельность. Это одноосновные типы. В двухосновных типах могут сочетаться различные компоненты культуры, например, наука и промышленность в Европе. Особенности культуры Данилевский прямо связывает с этнонациональной психологией. Так, в европейской культуре выражена «насильственность энергетического характера романо-германских народов».
   Как считает Данилевский, в современный ему период начинает складываться славянский тип культуры, от которого он ожидает синтеза всех видов культурной деятельности. Залог этого Данилевский видит в особенностях русского национального характера, который «исполнен мягкости, покорности и почтительности, доверия и уважения к власти». Данилевский как бы отвечает тем самым П. Я. Чаадаеву, как раз очень скептически относившегося к пути России, которая, «опираясь одним локтем на Китай, другим – на Германию», казалось бы, должна была указать путь человечеству. Вместо этого, считал Чаадаев, мы «не принадлежим ни к Востоку, ни к Западу и не имеем традиций ни того, ни другого, прежние идеи выметаются новыми, так как последние не вырастают из первых… Словом, мы… живем лишь для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам». Впрочем, и Чаадаев разделял «глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество».
   Концепция Н. Я. Данилевского приобрела значительный резонанс в России, найдя продолжение, причем по-разному. Так, К. Н. Леонтьев (1831–1891) усмотрел в ней способ апологии панславизма и идей исключительности русской культуры. Как крайнее выражение славянофильства расценивались идеи византизма (который прослеживается в русской истории еще от идеи «Третьего Рима»), противостоящего разлагающейся римской культуре.
   К. Леонтьев четко разводит культуру и цивилизацию. «Бесцветной идее всемирного сознания» противопоставляется самобытность национальных культур. Леонтьева ужасает перспектива русской культуры, как части однородной всемирной цивилизации. Он вовсе не разделяет идеалы западной цивилизации, усматривая в требованиях равенства и демократии «губительное упрощение, господство среднего человека» – либерального буржуа, воспитанного потребляемой им массовой, обезличенной, денационализированной культурой. В освобождении от религии, происходящем в западной культуре, Леонтьев видит элементарное безбожие, утрату моральных принципов. «Человечество износилось», и чтобы «спасти от гниения» хотя бы Россию, Леонтьев предлагает «подморозить» ее – благодаря государственному деспотизму и религиозному аскетизму. Только в таком случае Россия сможет выполнить предписываемую ей мессианскую функцию в отношении всего мира.
   Другой современник Н. Данилевского, Вл. Соловьев (1853–1900), также исходя из организмических представлений, считает, что в истории действуют три силы. Первая из этих сил стремится «подчинить человечество во всех сферах и ступенях одному верховному началу». Вторая «стремится разбить твердыню мертвого единства, дать везде свободу», но тогда общее превращается в нечто отвлеченное, пустое, что может обернуться всеобщим эгоизмом и анархизмом. И лишь третья сила, примиряющая «единство высшего начала со свободной множественностью частных форм и элементов», созидательная, обеспечивает «целостность общественного организма» (Соловьев В. С. Философские начала цельного знания // Соч. в 2-х т. Т. 2. М., 1988. С. 198–199).
   Доминирование той или иной из этих сил определяет лицо, сущность культур и цивилизаций. В мусульманской культуре преобладает первая из них, с вытекающими отсюда «гнетом одностороннего религиозного начала, бессилием и подавлением личности». В европейской цивилизации преобладает вторая сила, с «исключительным самоутверждением всех частных форм и индивидуальных элементов», раздроблением общего организма на атомы, разложением». И только славянская культура, по В. Соловьеву, соединяет человечество с вечным божественным началом, сводя все частные формы и элементы жизни и знания в единый организм. Именно России предстоит соединить Восток и Запад.
   Еще один современник Н. Данилевского, П. Н. Милюков (1859–1943), также рассматривая культуру как организм, проводит идею его эволюции. В отличие от Данилевского, который строил свою концепцию культуры на основании теории метаморфоз Гете и даже теории катастроф Кювье, Милюков верит в последовательную поступь эволюции. Будучи сторонником европейской демократии и либерализма и отвергая идеи национальной исключительности, Милюков пытается объединить концепцию Данилевского и трехфазную схему мировой истории О. Конта, где каждая национальная культура проходит три стадии – теологическую, метафизическую и позитивно-научную. Милюков напрямую связывает особенности культурной истории с условиями окружающей среды, «место-развитием» (выражение П. Савицкого) культуры. Высказывается идея «солидарности между различными сторонами исторической эволюции, сопряженности между различными рядами эволюции культуры». Останавливаясь на особо дискутируемой тогда роли личности в истории. Милюков пишет, что «при стихийном характере, с которого начиналась всегда и везде эволюция общественности, действительно, только личности – официальные или моральные руководители масс – служили инициаторами и исполнителями общественно-целесообразных поступков» (Милюков П. Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 1. М., 1993. С. 50).

Концепции евразийства

   Более реалистичную позицию в отношении места России и русской культуры занимают концепции евразийства. С одной стороны, они выделяют связанное с историческими и географическими особенностями место России. Вместе с тем представители евразийства проводят идею принципиальной равноценности различных культур, включая сюда не только одновременно существующие, но и более ранние. Так, Вячеслав Иванов (1866–1949) обращается к эллинской культуре, с ее «мудростью формы и меры». В ее возрождении он видит путь к возрождению современной ему культуры.
   Один из основателей евразийства, Н. С. Трубецкой (1890–1938), автор десяти статей в изданиях евразийцев, книги «Европа и человечество» (1920) делает упор на том, что евразийство расширяет понятие личности от частночеловеческой к многочеловеческой, «симфонической личности, когда таковой становится целый народ или даже группа народов». Всякая культура есть «исторически непрерывно меняющийся продукт коллективного творчества прошлых и современных поколений данной социальной среды», причем каждая отдельная культура имеет целью удовлетворение материальных или духовных потребностей именно данного социального целого или входящих в его состав индивидов – общечеловеческая культура невозможна. Стремление же создать единую, унифицированную культуру характерно для Европы, насаждающей материально-утилитарную, рационалистическую культуру, подавляющей национальное своеобразие развивающихся на ее территории культур. Трубецкой подчеркивает: «для евразийства самым важным является изменение культуры: изменение же политического строя или политических идей без изменения культуры… отметается как несущественное и нецелесообразное» (Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. М., 1995. С. 352). Уместно добавить, что оно еще и разрушительно – именно так произошло с русской революцией.
   Если Трубецкой основное внимание уделял таким элементам культуры, как религия и язык («великие культуры всегда религиозны, безрелигиозные – упадочны»), то П. Н. Савицкий (1895–1965) и П. П. Сувчинский (1892–1982) фокусировались на экономических и эколого-географических условиях жизни этносов и наций. В статье «Миграция культуры» (1921) П. Савицкий утверждает, что «эволюцию культуры можно… рассматривать с точки зрения географического перемещения ее центров». В свете этого преемницей западноевропейской культуры станет, с одной стороны, североамериканская, с другой – «евразийская».
   Видным представителем евразийства был Л. Н. Карсавин (1882–1952). В центре его внимания – понятие «души», характеризующей каждую культуру. Любая культура неповторима в своих проявлениях – языке, этнических признаках, психологии, географическом ландшафте. Высшие – это религиозные культуры, тем самым приобщающиеся ко Всеединому. Соответственно, культура любого народа – индивидуализация религиозно понятой самой идеи культуры. Допуская «коллективную индивидуальность», «симфоническую», «соборную» личность, высшей формой субъекта Савицкий считает государство (и церковь).
   Наступившие вскоре трагические события русской истории заставили усомниться в идеях славянофильства, а тем более, евразийства. Более того, кризис русской культуры и государственности представал как звено общего кризиса, резко поднявшихся эсхатологических настроений.
   Все сказанное нашло яркое выражение в концепциях ряда немецких мыслителей.

Концепции «заката культуры» (О. Шпенглер, Ф. Ницше)

   В 1918 году вышел первый, а в 1922 – второй том книги Освальда Шпенглера (1880–1936), известной в русском переводе как «Закат Европы». Писалась она в годы первой мировой войны и остро передает трагическое мироощущение конца целой эпохи, заката великой культуры. Нелишне будет отметить здесь, что в оригинале, на немецком языке, она называется «Der Untеrgang des Abendlandes», то есть буквально – «закат вечерних (западных) стран» – тем самым речь идет о культуре, которая составляла основу не только западноевропейской, но и интенсивно развивавшейся американской цивилизации. Это – книга-пророчество, книга-диагноз, констатирующая смерть «души культуры», переход ее в состояние исчерпания, омертвения, «мумии», каковой является цивилизация.
   Ни одна книга о культуре не вызвала столько противоречивых откликов, не взбудоражила умы в такой степени, как это удалось первому же законченному труду (до этого было лишь несколько статей) безвестного учителя истории и математики мюнхенской гимназии. В оценке его соотечественника Г. Зиммеля – это наиболее значительная книга в области философии истории со времен Гегеля. Американский историк культуры Л. Мэмфорд нашел работу Шпенглера «дерзкой, глубокой, филигранной, абсурдной, подстрекательной (provocative), великолепной». Книга Шпенглера действительно и будоражила, и пугала – глубиной мрачных пророчеств, яркой образностью, далекой от строгих канонов научной литературы. Л. Нилсон откликнулся книгой «Нечистая сила. Посвящение в тайну искусства ворожбы О. Шпенглера». Критики заметили и огромное количество фактических неточностей, искажений, исторических и теоретических натяжек. В России вышел целый сборник критических статей крупных философов Н. Бердяева, Ф. Степуна, С. Франка и др. Англичанин Ф. Теннис, немец О. Нойрат, наш соотечественник П. Сорокин утверждали, что шпенглеровская типология культур неоригинальна и заимствована у Н. Я. Данилевского (чья книга выходила во французском переводе уже в 1880 г.).
   Шпенглер не отрицал знакомства с работой «Россия и Европа». Опираясь на морфологию культур Данилевского, его организмический подход к культуре, Шпенглер дал свое развитие этих идей. Наиболее значительное расхождение с Данилевским было у Шпенглера в оценке цивилизации. С мрачной живописностью Шпенглер представляет мировую историю как протяженное во времени поле, в разных местах которого разгораются и гаснут костры культурных миров, оставляя после себя пепелища с затвердевшими в цивилизации останками созданных ими ценностей.
   Шпенглер отказывается и от гегелевского логицизма, подчинения культурно-исторического процесса пронизывающей его логике, направляющей его к некой высшей точке. У Шпенглера нет единой мировой культуры, воплощающей какую бы то ни было идею. Вместо этого – различные культуры с собственной душой, собственной судьбой: «У человечества нет никакой идеи, никакого плана… Вместо безрадостной картины линеарной всемирной истории… я вижу настоящий спектакль мощных культур, с первозданной силой развивающихся из лона материнского ландшафта, к которому каждая из них строго привязана всем ходом своего существования, чеканя на своем материале – человечестве – собственную форму и имея каждая собственную идею, собственные страсти, собственную жизнь, воления, чувствования, собственную смерть» (Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., 1993. С. 151). Шпенглер подчеркивает, что у каждой культуры есть своя собственная «душа», реализующаяся во множестве индивидуальных жизней. Душа каждой культуры уникальна и не может быть до конца выражена рациональными средствами. Поэтому так трудно вникнуть во внутренний мир людей иной культуры, понять природу их символов, чувств, верований: «Каждой великой культуре присущ тайный язык мирочувствования, вполне понятный лишь тому, чья душа принадлежит этой культуре» (Там же. С. 342).
   Чрезвычайно характерен такой образ: «Культуры живут бесцельно, подобно цветкам в поле». Каждая культура – это организм, на жизнь которого судьба отводит не более 1000 лет. На последней стадии культура становится цивилизацией, срок жизни которой – не более 200–300 лет: «Каждая культура проходит возрастные ступени отдельного человека, – пишет немецкий историк – у каждой есть свое детство, своя юность, своя возмужалость и старость» (Там же. С. 155). Рождение каждой культуры происходит «в тот миг, когда из прадушевного состояния вечно-младенческого человечества пробуждается и отслаивается великая душа… Она умирает, когда эта душа осуществила уже полную сумму своих возможностей в виде народов, языков, вероучений, искусств, государств, наук» (Там же. С. 264). Как писал уже позже голландский культуролог Й. Хейзинга, зрелые культуры – одновременно и надламывающиеся.
   Культура – «нечто, лежащее между жизнью и смертью», – пишет Шпенглер, – «противостоящее им, но и объединяющее их». Со временем «жизнь» как источник творческой энергии омертвляется, и тогда инстинктивный импульс к действию превращается в разумно рассчитанное удовлетворение потребностей, творческое горение духа застывает в законченных, неподвижных, приобретающих конкретную цену продуктах творчества. Это и есть цивилизация, окостеневшая мумия культуры, ее «самые крайние и самые искусственные состояния». Они – завершение, они «следуют за становлением как ставшее, за жизнью как смерть, за развитием как оцепенение» (Там же. С. 164). Произведения искусства, научные достижения, культурные символы, конечно, не погибают, они остаются, но жить они могут только в душах людей, наполненных смыслами и ценностями данной культуры. Закат Европы Шпенглер отсчитывает с 1800 года, предрекая конец европейской цивилизации в начале XXI века.
   Весна культуры описывается как ландшафтно-интуитивная стихия, пробуждение окутанной снами души, с чувствами мирового страха и тоски, как формирование мистико-метафорического мировоззрения. Лето культур связано с созреванием сознательности, возникновением гражданско-городского сословия, формированием философского мировоззрения. Осень культур связывается с кульминацией интеллектуального творчества, рассудочности. Наконец, зима – начало космополитической цивилизации, угасания душевной творческой силы, утверждения утилитаризма и прагматизма, сводящих все к практической пользе (выгоде), максимальному потреблению жизненных благ.
   Указанные периоды могут приходиться у различных культур на разные века и годы, и в этом смысле одновременными оказываются «Веды» и греческая мифология, Гомер и Евангелия (весна), философия Августина и Реформация (лето), Аристотель и Гегель (осень). Шпенглер даже строит таблицы «одновременных» эпох искусства и политики.
   О. Шпенглер насчитывает восемь великих культур, каждая из которых равноправна и равнозначна. Более того, он считает их непроницаемыми друг для друга, несовместимыми. Так, даже в европейской культурной истории существуют три Аристотеля – античности, арабской философии и схоластики, точно так же существуют совершенно различные христианства – арабское, готическое, русское и т. д. Каждая культура имеет не только свое искусство, но и собственное естествознание, выражающее уникальность описываемой им природы. Так, усматривается глубокая взаимосвязь между дифференциальным исчислением и династическим принципом государства Людовика XIV, пространственной перспективой западно-европейской живописи и преодолением пространства посредством железных дорог и т. д. (Позже подобные исследования были продолжены, связав, скажем, волновую теорию света с французской культурой, а корпускуларную – с английской, и т. д. см. Гачев Г. Национальные образы науки. Ростов-на-Дону. 1987). «У каждой культуры есть собственный тип истории, в… стиле которой непосредственно созерцается, чувствуется и переживается общее и личное, внутреннее и внешнее, всемирно-историческое и биографическое становление», – пишет Шпенглер (Цит. Соч. С. 289).
   «Великие культуры», выделенные Шпенглером, это: 1) египетская; 2) античная; 3) индийская; 4) вавилонская; 5) китайская; 6) арабская; 7) западная; 8) мексиканская. Не выпала из поля зрения и Россия – таинственный мир, в котором, вероятно, зарождается душа еще одной великой культуры. Очень интересно проводится выделение «прасимволов» культур. У египетской – это дорога, у античной – материальное тело, у арабской – мир-пещера, у западной – бесконечное пространство (подробнее на этом мы остановимся в соответствующих главах). Каждая культура имеет свой стиль, своего рода образный язык. Египетская душа выражает себя посредством камня, фаустовская же душа, рассчитывающая на бессмертие после смерти телесной, выражает свой порыв вверх в шпилях готической архитектуры. Характерно, что саму концепцию Шпенглера часто сравнивают с романтической теорией музыки. Создание «биографии больших стилей» представляется автору «Заката Европы» одной из важнейших задач искусствоведения и культурологии.
   При всей спорности многих положений «Заката Европы», эта книга дает обширнейший материал для размышлений. Прежде всего это относится к противоставлению культуры и цивилизации, что особенно актуально сейчас, почти век спустя после Шпенглера. Словно сегодня написаны строки о том, что в самой сущности цивилизации заложено стремление к экспансии на все человечество, к превращению мира в один громадный город, о том, что империализм, неизбежно порождаемый цивилизацией, насаждает гигантские машины и гигантские промышленные предприятия в гигантских, задыхающихся под собственной тяжестью городах, где умирающее искусство вырождается в массовые зрелища, арену сенсаций и скандалов. Людей привлекают насилие, власть, деньги. «Хлеба и зрелищ» – это было сказано еще Цицероном о Риме, то же происходит в Европе, закат которой Шпенглер постоянно сравнивает с крушением Римской империи. Нельзя не обратить внимание и на то, что описывая разные способы «душевного участия» культур на стадии цивилизации (римский стоицизм, ислам), Шпенглер зафиксировал «предсмертное убежище» западной души в социализме.
   После шумного резонанса, вызванного «Закатом Европы», выяснилось, что подобные идеи высказывались и раньше. Во всяком случае, противопоставление культуры и цивилизации можно встретить уже у «философа неприятных истин» (в собственной оценке), Фридриха Ницше (1849–1900). Этот мрачный пророк, который оказался прав буквально во всех своих предсказаниях, писал о том, что к концу XIX века «умер Бог» (Gott ist tot), а его место занял «неуемный дух наживы». Сытый буржуа не нуждается в культуре, не уважает историю и священные ценности, ему чужды возвышенные идеи и дерзновенные порывы в неведомое. Вместо этого – карьера, деньги, легкие развлечения, потребительское отношение ко всему, включая культуру. «Вся наша европейская культура… как бы направляется к катастрофе» (Ницше Ф. Полн. собр. соч. Т. 9. М., 1910. С. 3) – это написано задолго до «Заката Европы». Настороженно и даже враждебно Ницше относится и к науке с ее трезвым расчетом. Противоядие сухому расчету, нигилизму немецкий философ видит в искусстве, лишь оно позволяет понять и развить импульсы воли. «Люди придумали искусство, чтобы не умереть от истины», – писал он, видя плоды европейского рационализма.
   Ницше различает два вида искусства – аполлоническое (критическое и рациональное) и дионисийское (творчески-чувственное, иррациональное). Подчинение Диониса Аполлону – источник трагедии. Именно трагическое мировосприятие питало греческую культуру, обеспечив ее расцвет. Теоретический же разум уничтожил юношеское мироощущение. Восстановление культуры Ницше видит в восстановлении трагического мира. Особые надежды он связывал в этом плане с музыкой Р. Вагнера – до глубокого разочарования в нем как человеке и разрыва с ним.
   Выражением трагической эпохи, которая характеризуется взлетом искусства, в философии Ницше выступает сверхчеловек, освободившийся от общественного влияния и стадной морали, преступающий ее во имя создания подлинно моральных принципов, лишенных фальши. «Прекрасному противостоит не ужасное, а фальшивое», – замечает «учитель недоверия к истине». Он же пишет: «враг истины – не заблуждения, а убеждения». Философия лишилась аристократизма, христианство навязало сострадание и милосердие к тем, кто ни на что не способен и ни к чему не стремится. Ницше протестует против морали нищеты, обезличивания людей, превращения их в винтики бездушной машины. Большие надежды Ницше связывает с «воспитанием гениев», которое по плечу гениям же. Упрекая гимназии в излишней специализации, узком прагматизме, Ницше видел далеко идущие последствия пренебрежения гуманитарной культурой. Оно приводит к снижению общей культуры, в плен обывательской психологии, к эгоизму и серости. Важной причиной падения нравов Ницше (сам филолог по образованию) считал недостаток изучения родного языка и литературы – ретрансляторов духовной культуры.
   Многие взгляды Ницше были истолкованы односторонне и предвзято, долгое время его даже числили во вдохновителях фашизма. Между тем философия Ницше – это призыв к преодолению в человеке «твари» – его же собственными усилиями, путем приобщения к культуре и культурному творчеству.

Дальнейшее развитие концепций культурно-исторических типов. А. Вебер

   Выделяя стадии и формы культурно-исторического процесса, А. Вебер, в отличие от Шпенглера, видел в них движение по восходящей линии. Наряду с этим А. Вебер допускает и параллельное развитие культур, когда «судьба различных культур превращается в универсальный исторический процесс». Культура не движется к какой-либо заданной цели, она надцелесообразна, надбиолична и формируется на тех высотах нашего бытия, где встречаются мир и духовная личность (Вебер А. Избранное. Кризис европейской культуры. СПб., 1909. С. 74). У Вебера, как и у Шпенглера, культура выражает себя в символах, при этом она всегда направлена на создание новых. Как новые по содержанию трактуются даже культурные заимствования.
   Если развитие культуры органично и создает множество различных, неповторимых исторических миров, то процесс цивилизации объективен, общезначим и имеет характер исторической необходимости. Цивилизационный процесс универсален – в технике, научных открытиях. Вместе с тем А. Вебер, в отличие от Шпенглера, рассматривал цивилизацию не как конец культуры, а как равнозначный с ней элемент общественного процесса. Вебер считает односторонним и эволюционный подход, который не ухватывает своеобразия культур, и морфологический, неспособный осмыслить развитие цивилизации как единый процесс. Первоисточник же кризиса европейской культуры А. Вебер усматривает в искажении образа и сущности человека. Констатируется, что на смену «третьему типу» человека – создателю всех достижений европейской культуры приходит «четвертый» – складывающийся под воздействием террора цивилизации, бюрократизма, голой, сухой рациональности. Выход из распада личности и духовного кризиса общества А. Вебер надеется найти в обеспечении новой концентрации, преодолевающей декристализацию внутреннего мира, позволяющей понимать связь между природой и культурой, общность структур биологических организмов и человеческого общества.

Концепция «Вызова-ответа» А. Тойнби

   Значительное место в истории культурологии занимает английский историк, автор 12-томной «A Study of History» (1934–1961), Арнольд Тойнби (1889–1975). Также различая культуру и цивилизацию, Тойнби, тем не менее, не считает цивилизацию универсальным образованием. Единства цивилизаций нет, а ложная концепция единства истории на базе западной цивилизации страдает европоцентризмом. Даже общепринятая периодизация истории – «древняя», «средневековая», «новая» применима, и то с оговорками, только к Западной Европе. Концепция единой цивилизации имеет еще и серьезный теоретический изъян – представления о прямолинейном и прогрессивном развитии. Непрерывность истории допускается Тойнби лишь как непрерывность между фазами развития одного и того же общества или же как связь во времени обществ «родительских» и «дочерних».
   А. Тойнби выделяет в цивилизациях конкретно-исторические типы, беря в качестве их определяющих срезов экономические, политические, культурные характеристики. Таким образом, культура рассматривается лишь как один из способов исследования целостных цивилизаций. Критериями выделения цивилизаций берутся: вселенская церковь, государство, степень удаленности от того места, где возникло данное общество. Тойнби насчитывает 7 существующих цивилизаций и 14 уже исчезнувших. К существующим он относит западную, православную, христианскую, иранскую, арабскую, сирийскую, индийскую, китайскую. Среди исчезнувших – минойская, эллинская, индская, шумерская, хеттская, вавилонская, египетская, дальневосточная, цивилизации майя, юкатанская, андская, мексиканская. Те или иные цивилизации могут рассматриваться как дочерние или сыновние, однако цепочка между ними никогда не насчитывает более трех членов (например: минойская (о. Крит) – эллинская – западная; шумерская – древнеиндийская – индуистская).
   Если в примитивных обществах основным механизмом их функционирования является сохранение и подражание, обеспечивающие устойчивость, то на зрелых стадиях устойчивость может быть обеспечена только гибкостью, динамичностью, постоянным развитием и совершенствованием. Именно эта идея является центральной в концепции «Вызова-ответа», составляющей наиболее важный и оригинальный вклад А. Тойнби в культурологию. Любая цивилизация формируется, обретает жизнеспособность, если ей удается давать ответы на те вызовы, которые бросают ей создавшиеся условия. Так, процесс иссушения дельт Нила, Тигра и Евфрата был вызовом, ответом на который стало возникновение египетской и шумерской цивилизаций. Минойская цивилизация была ответом на постоянные «вызовы Посейдона», то есть моря, цивилизация майя – ответ на вызов тропического леса. Таким образом «вызов-ответ» – механизм возникновения и развития цивилизаций, благоприятные же условия не создают цивилизационных стимулов. Правда, бывает и так, что вызов настолько силен, что не удается дать на него адекватный ответ. Тогда цивилизация так и не рождается (эскимосы, полинезийцы, кочевники) или погибает. Гибель цивилизации может быть связана с непосильным давлением ее окружения, но на гибель обречены и те цивилизации, которые сами не создают культуру, а делают ставку на захват плодов других культур. Печальную участь Спарты, например, определила совокупность обеих этих причин, обречены были в цивилизационном плане орды Чингисхана. (Характерно, что захватив и разграбив богатейший и процветающий Пекин, они не нашли ничего другого, как сжечь его – цивилизованная жизнь им не была нужна). Территориальная экспансия также вовсе не является гарантией развития цивилизации, такой гарантии не дает и развитие техники, которое не остановило распада эллинской цивилизации.
   Критерий роста, по Тойнби, это «прогрессивное движение в направлении самоопределения». Такой рост связан с деятельностью творческих личностей, которые «вдыхают новую жизнь в социальную систему». Происходит это в форме «Ухода – и – Возврата» – «творческая личность, уходя, выпадая из своего социального окружения, затем, преображенная, возвращается в то же самое окружение, возвращается, наделенная новыми способностями и силами» (Тойнби А. Постижение истории. М., 1996. С. 267). Такими личностями были Будда и Магомет, создавшие свои учения после долгих лет странствий, поиска самих себя, библейский Моисей, который уединяется на горе для беседы с Господом, а возвращается оттуда с заповедями. Уход – и – Возврат имели место в жизни Конфуция, апостола Павла, Данте, Макиавелли, Игнатия Лойолы и т. д. Даже в мифах – Зевс был вскормлен на уединенном острове козой, основатель Рима Ромул – волчицей, Ясон и Одиссей выполнили свое предназначение тоже после долгих странствий. А, Тойнби пишет: «Меньшинство уходит, чтобы найти ответ на брошенный вызов, противопоставляя тем самым себя остальному обществу. Затем творческие личности возвращаются, чтобы убедить нетворческое большинство следовать за собой по дороге, которая им открылась». (Там же. С. 279).
   Как правило, творческое меньшинство в состоянии дать ответ только на один вызов. Оно затем уступает место на исторической сцене правящему меньшинству – социальной элите, способной продолжить их дело, но не склонной к новациям, осторожной, духовно косной. Она всячески сопротивляется новым порывам нового творческого меньшинства. И тогда правящее меньшинство постепенно утрачивает преданность и доверие народа, делая основой власти – вместо творческой энергии и вдохновения – грубую силу. От него отчуждается противостоящее ему еще более нетворческое большинство – «пролетариат». Наступает период нового «Ухода – Возврата».
   Распад цивилизаций сопровождается расколом в душе (что выражается в альтернативном поведении, отшельничестве, аскетизме, мученичества, отказе от традиционных норм, отрешении и преображении). Отчетливым симптомом такого раскола является чувство неконтролируемого потока жизни. «Формы распада цивилизация – вертикальная (раскол общества на локальные государства или общины) и горизонтальная (правящее меньшинство, внутренний и внешний пролетариат). А. Тойнби пишет: «Цивилизацию, находящуюся в процессе роста, можно определить по гармоничному сочетанию культурных компонентов в едином целом, у распадающейся же элементы культуры (экономические, политические, собственно культурные) – рассогласованы. Расщепление культуры, таким образом – это символ социального недомогания». (Там же. С. 443).
   Осуществление свободного, творческого духа Тойнби иллюстрирует притчей о вечной борьбе Бога и Дьявола. Дьявол бросает Богу вызов, провоцируя его к ответу, то есть новому творчеству: «Дьявол обречен на проигрыш… Зная, что Господь не отвергнет… предложенного пари, Дьявол не ведает, что Бог молчаливо и терпеливо ждет, что предложение будет сделано. Получив возможность уничтожить одного из избранников Бога, Дьявол в своем ликовании не замечает, что он тем самым дает Богу возможность совершить акт нового творения. И, таким образом, божественная цель достигается с помощью Дьявола, но без его ведома» (Там же. С. 109). Конечно, все это делается руками человека, но ведь человек, предмет спора Бога и Дьявола, есть существо, которое несет в себе и божественное, творческое начало и дьявольское стремление к разрушению. Культурное творчество и есть ответ на вызов, единственная возможность для сохранения и развития человека и человечества. При этом возможны разные варианты ответов на один и тот же вопрос, разные культуры и цивилизации.
   А. Тойнби выделяет две «революционные волны духовного прогресса». Первая из них связана с объединением людей для проведения крупномасштабных общественных работ (строительство дорог, храмов, ирригационных сооружений), вторая же, прокатившаяся от VIII в. до н.э. (ранние еврейские пророки) до VII в. нашей эры (Мухаммед) связывается с «появлением высших религий». Уникальным свойством «непобедимости», по А. Тойнби, обладает христианство. Особо выделяется роль религий в смене цивилизаций и цивилизаций в смене религий.
   Рассматривая цивилизации как замкнутые и обособленные, Тойнби, вместе с тем, не отрицает и возможности контактов между ними, с различными социальными последствиями. Бывает, что заимствования разрушают цивилизацию, но возможно также создание общих культурных форм.
   Концепция А. Тойнби приобрела многих сторонников и последователей. Оригинальную типологию культур предложил Дж. Фейблман, выделивший 7 типов культур: 1) допервобытный; 2) первобытный; 3) военный; 4) религиозный; 5) цивилизационный; 6) научный; 7)постнаучный. Сам Фейблман при этом подчеркивает, что «выделенные типы являются скорее идеальными и абстрактными, чем существующими в реальности. Реальные культуры представляют собой сочетание различных типов». (Антология исследований культуры. Т. 1. Интерпретация культуры. СПб., 1997. С. 224).

Концепции культуры в российской общественной мысли первой половины ХХ века (П. Сорокин, Н. Бердяев, П. Флоренский, Г. Федотов, В. Вейдле, М. Бахтин)

   «Серебряный век», по существу, был прерван революцией 1917 года, и наиболее ощутимый удар ею был нанесен философии. Осенью 1922 года правительство Советской России арендовало два немецких парохода («Пруссия» и «Бургомистр Хаген») и выслало на них выдающихся представителей русской мысли (причем за их же счет) – и прежде всего философов. Само по себе это – красноречивее свидетельство состояния культурной жизни революционной России. Среди пассажиров этих пароходов был и Питирим Сорокин (1899–1968) снискавший славу одного из крупнейших мыслителей ХХ века, преподававший в Гарварде, а также детям американских президентов.
   Еще в России П. Сорокин разработал оригинальную культурологическую концепцию. Сорокин так же, как и Шпенглер, ставит весьма неутешительный диагноз современной ему культуре и цивилизации: «Без сомнения, наступил жесточайший кризис. Мы оказались в эпицентре громадного пожара, сжигающего все до основания. Всего за несколько недель он уносит миллионы человеческих жизней, за несколько часов он уничтожает города с их многовековой историей, за несколько дней стирает с лица земли целые королевства… На земле исчезли мир, безопасность и уверенность. Во многих странах люди забыли, что такое процветание и благополучие, свобода превратилась просто в миф. Солнце западной культуры закатилось». (Сорокин П. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 428). Вместе с тем Сорокин рассматривает кризис как неизбежный этап в становлении новой цивилизации, объединяющей все человечество (Такой подход вообще характерен для русской мысли. Вспомним наблюдение Ф. Достоевского: «Если уж спасать, так все человечество»).
   Свои представления о культуре и цивилизации П. Сорокин развил в США в книге «Социальная и культурная динамика», изданной в преддверии уже следующей мировой войны (1937–1941). В этой работе культуры выделяются по ценностям, которые они выдвигают или разделяют: «Всякая великая культура есть не просто конгломерат разнообразных явлений, сосуществующих, но никак друг с другом не связанных, а есть единство или индивидуальность, все составные части которого пронизаны одним основополагающим принципом и выражают одну и главную ценность… Именно ценность служит основой и фундаментом всякой культуры» (Там же. С. 429).
   В ходе развития общества возникают различные культурные системы – познавательные, религиозные, этические, эстетические, моральные, правовые… эти системы обладают тенденцией объединяться в системы высших рангов. И вот эти сверхсистемы обладают собственной ментальностью, собственным мировоззрением, своими представлениями о правом и должном, собственными образцами «святости», собственными формами словесности и искусства, правами, законами, кодексом поведения, собственными доминирующими формами социальных отношений, собственной экономической и политической организацией, собственным типом личности» (Sorokin P. Social and Cultural Dynamies. N.Y. 1937–1941. Vol. 1. Р. 67).
   П. Сорокин выделяет в культурных сверхсистемах три главных типа, соответственно доминирующим в них ценностям. Идеационные системы базируются на принципах сверхчуственности и сверхразумности Бога как единственной реальности и ценности. К образцам такого типа можно отнести средневековую европейскую культуру, а также культуру брахманской Индии, буддийскую и даоистскую культуры, греческую культуру VIII–VI вв. до н.э. Стиль этой культуры символичен, искусство религиозно, героями могут быть боги, ангелы, святые и грешники. В ней мало внимания уделяется личности. Следующая, «идеалистическая» система ориентируется в своих ценностях как на Небо, так и на Землю. Ее посылка такова, что объективная реальность частично сверхчувственна и частично чувственна. Такова западноевропейская культура Проторенессанса (XIII–XIV вв.) и древнегреческая культура V–IV вв. до н.э. Культуру ХХ в. П. Сорокин называет чувственной: «только то, что мы видим, слышим, осязаем, ощущаем и воспринимаем через наши органы чувств – реально и имеет смысл». Формирование чувственной культуры начинается с XVI века и характеризуется стремлением освободиться от религии, морали и других ценностей идеационной культуры. Ее ценности сконцентрированы в повседневной жизни, ее герои – рабочие, домохозяйки, даже преступники и сумасшедшие.
   Эта культура обречена, доказывает П. Сорокин, поскольку она ведет к деградации человека и обесцениванию ценностей. Но это означает не гибель, а необходимость трансформаций, которые есть удел и условие жизни всех великих культур. Как считает философ, новая идеационная культура уже начала формироваться, и ее ценностями будут альтруизм (любовь к человеку) и этика солидарности.
   Яркое ощущение кризиса, болезненное раздвое- ние в поисках путей выхода выражены у Ник. Бердяева (1874–1948), еще одного пассажира «философского парохода». Стремление к переменам, ожидание и страх перед ними характерным образом выражены в таком признании: «Одни и те же истины привели меня к революции и к религии. И в том, и в другом случае я отталкивался от недовольства «миром сим», желая выйти из него к иному миру». Н. Бердяев относится к охватившему Европу кризису как к одной из «священных неудач истории», неизбежных в ней и необходимых для нее. Он пишет: «Смысл истории заключается не в том, чтобы она была разрешена в какое-либо мгновение, … а в том, чтобы раскрылись все духовные силы истории, все ее противоречия, чтобы было внутреннее движение трагедии истории, и лишь в конце явлена была «все-разрешающая истина», проливающая «обратный свет на все предшествующие периоды». (Бердяев Н. А. Опыт эсхатологической метафизики. Париж, 1940. С. 219).
   Сама культура рассматривается Бердяевым не как «осуществление новой жизни, нового бытия», не как «реализация, осуществление истины жизни, добра, жизни, ее красоты, могущественности, божественности», а как «великая неудача жизни». (Там же. С. 254). Имеется в виду, что «творческий акт… притягивается в культуре вниз и отяжелевает»: «Невозможен уже Шекспир и Байрон в могущественной цивилизации Британской империи. В Италии, где создан раздавивший Рим памятник Виктора Эммануэля, где социалистические движения, невозможен уже Данте и Микеланджело». (Там же. С. 255). Бердяев рассматривает кризис культуры как симптом некоего глубокого космического процесса, в котором культура – весьма тонкий слой.
   Если у Шпенглера опасность кроется в цивилизации, то Бердяев видит также в культуре и ее формах нечто противостоящее личности, принудительное и сковывающее творческую свободу. Вместе с тем это лишь один из ликов культуры – ведь эта «принудительность» оберегает от опасного произвола и своеволия». Выходом из такого раздвоения является дух как внерациональное начало в человеке, выводящее его за пределы мира, за пределы необходимости. Именно дух соединяет человека с божественным, и именно поэтому свобода есть великая неопределенность и великий риск, возможность и для возвышенного, для добра, и для падения, для зла. Поэтому постоянно борются между собой воля к культуре и упорная, но прагматическая и бескрылая воля к жизни, характерная для цивилизации.
   Н. Бердяев надеется на «чудо религиозного преображения жизни», которое сделает путь цивилизации плодотворным, поставив на благо и технические достижения. Бердяев критикует популярную в его время концепцию «симфонической личности» (Н. С. Трубецкой, Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин), вия в ней «метафизическое обоснование рабства человека… Личности коллективные, личности сверхличные в отношении к личности человеческой суть лишь иллюзии». (Бердяев Н. О рабстве и свободе человека. Париж, 1972. С. 36).
   Большие надежды философ возлагает на «русскую идею», которая соответствует характеру и призванию русского народа».
   Интересные идеи развивал отец Павел Флоренский (1982–1937), ставший трагической жертвой революционного режима, погубившего его в лагере. Будучи физиком по образованию, Флоренский также рассматривал культуру в глобальном контексте космических процессов. Жизнь и культура представляются как антиэнтропийные процессы, то есть процессы, препятствующие неограниченному росту энтропии, который означал бы сваливание в хаос, распад и разрушение. Как показывает естествознание ХХ века, избежать этого можно только благодаря непрерывному развитию, когда состояние хаоса – лишь промежуточный этап от одного уровня организации к новому, более высокому.
   В своей антроподицее (оправдании человека) Флоренский усматривает смысл существования человека в его свободном культурном творчестве. В каждом произведении культуры «произрастает ход истории», даже технические несовершенства – выражение души культуры, любая вещь в своем эстетическом воплощении нагружена историзмом, и поэтому «о каждой вещи нельзя говорить иначе как об истории вещи». Будучи религиозным мыслителем (как и большинство русских философов начала ХХ века), Флоренский расценивает любые произведения культуры как откровения Бога человеку и человека Богу, как станции на пути к Божественному, в построении Храма. В «Философии культуры», написанной в 20-х гг. и опубликованной уже после смерти Флоренского, он рассматривает культ как источник культуры.
   Культура как строительство нового града предстает в философии Г. П. Федотова (1886–1951). Истоки кризиса культуры, кризиса человека – в том, что, благодаря Ренессансу и Реформации, церковь отдалилась от культуры, а культура отделилась в собственном секуляризованном мире. Поэтому Г. Федотов требует нового религиозного обоснования и культуры, и свободной человеческой деятельности. История и культура должны быть человеческими составляющими религии. «Культ – зерно, из которого развиваются культуры» – пишет философ. Чем отличается христианская культура от всякой иной? Тем, что целью ее познания является не просто Бог, но Бог воплотившийся, распятый и воскресший». (Федотов Г. П. Собр. соч. Т. 2. М., 1998. С. 302). «В лучших созданиях нашей культуры есть воплощение Духа святого», – пишет он дальше (Там же. С. 306), выделяя затем ступени боговдохновенного культурного творчества.
   Различая культуру и цивилизацию, Федотов указывает, что «культура построена на примате эстетических элементов, а цивилизация – научно-технических» (Там же. С. 208). Цивилизация представляет собой универсальные элементы культуры – науку, технику, хозяйство, спорт. Но есть и иррационалистическая сторона культуры, составляющая культуру гуманистическую. Культура, освобожденная от рациональных, научно-технических, то есть универсальных и обезличивающих элементов, и есть культура национальная.
   Для большинства культурологических трудов первой половины ХХ века характерен эсхатологический настрой (от эсхатос – ожидание конца), о чем свидетельствуют уже сами их названия. Помимо «Заката Европы», это «Утрата сердцевины» (Х. Зельмайр), «Кризис европейских наук» (Э. Гуссерль), «Дегуманизация искусства» (Ортега-и-Гассет). В России это – «Кризис искусства» (Н. Бердяев, 1924), «Трагедия интеллигенции» (Г. Федотов, 1926), «Русские мыслители и Европа. Критика европейской культуры у русских мыслителей» (В. Зеньковский, 1927), «Разложение личности и внутренняя жизнь» (М. Бахтин, 1930), «Кризис нашего времени» (П. Сорокин, 1941). Одной из таких работ является «Умирание искусства» (1937) В. В. Вейдле (1923–1979).
   Этот российский мыслитель видит в умирании искусства лишь одно из звеньев умирания культуры вообще. Особенно отчетливо это видно на примере Советской России, переживающей после кратковременного подъема жестокий провал. Путь выхода В. Вейдле видит в воссоединении искусства и религии: «Искусство должно окунуться в христианскую купель веры», поскольку «в мире померкнувшем, остывшем, искусство не может быть единственным источником света, оно само в таковом нуждается». Такое положение дел создано научно-технической цивилизацией, которую Вейдле расценивает как варварство. Он пишет: «Человек продолжает природу не тем… что эксплуатирует природные ресурсы с помощью своих технических достижений, а тем, что он, как и природа, непосредственным образом творит – и сообщает своим творениям дыхание новой жизни. Искусство – это новая природа, принадлежащая иной сфере бытия» (Вейдле В. В. Умирание искусства. СПб., 1996. С. 238).
   Русские мыслители озабочены проблемой «среднего человека». Любой, даже средний человек может преображаться в сиянии духовных ценностей эпохи. «Но «средний человек» и «типичный человек» – не одно и то же» (П. Бицили). Они «конструируются по разным меркам». Культура ХХ века, как замечает М. М. Бахтин (1895–1975), формирует человека в весьма опасном направлении. Дело в том, что «созданная человеком культура, в силу м меру своего совершенства, оказывается независимой от человечества и перестает с ним считаться» (Бахтин М. М. Статьи. Эссе. Диалоги. М., 1995. С. 43). В культуре заключена роковая двойственность и противоречивость, «изначальный непримиримый конфликт», поскольку культура есть мятежное сопротивление вечному порядку, вмешательство в надчеловеческий строй вещей, за что приходится платить громадной ценой: культура из формы самоутверждения человека превращается в форму саморазрушающую и самоотрицающую.
   Культура как система неумолимых, разрушительных принуждений расценивается многими западными мыслителями. Особенно критичным было отношение к ней у З. Фрейда.

Культура как подавление естественного (З. Фрейд, К. Юнг, Э. Фромм)

   Двадцатый век характеризуется все более противоречивым отношением к культуре со стороны не только обывателей, но и философов, ученых-естествоиспытателей. К исследованиям культуры подключается психология. Здесь одним из первых оказался австрийский ученый, основатель психоанализа Зигмунд Фрейд (1856–1939). Докапываясь в своей медицинской практике до глубин человеческого сознания, до бессознательного и подсознательного, Фрейд пришел к выводу, что их истоки следует искать не только и не столько в биологической природе человека, сколько в генезисе и развитии культуры.
   В основе фрейдовой концепции лежало убеждение, что бессознательное – это вовсе не периферийный компонент сознания, не некое дополнение к нему, а весьма активный и во многом определяющий элемент. Фрейд принимал, что «Оно» (так он назвал бессознательную основу человеческой души) имеет природное происхождение. Сосредоточив в себе основные природные влечения (сексуальные желания, влечение к смерти и разрушению), темное и таинственное бессознательное подчиняет себе наше «Я», управляет им. В связи с этим «Я» находится в постоянной борьбе с «Оно». «Я» подобно всаднику, который должен обуздать превосходящую силу лошади, однако чаще всего бывает так, что «всаднику, если он не хочет расстаться с лошадью, остается вести ее туда, куда ей хочется, и в итоге «Я» превращает обыкновенно волю «Оно» в действие – как если бы это было его собственной волей». Таким образом, подобно человеческой «хитрости разума», в действие вступает своеобразная «хитрость бессознательного».
   Единственный путь выжить и сохранить свою сущность в такой постоянной борьбе – это разум и культура. Правда, в лобовом столкновении они обречены, и поэтому психологическая энергия, заключенная в «Оно», сублимируется (термин из химии, означающий возгонку) – из (вместо) примитивных биологических влечений – в творения культуры. Фрейду принадлежит интереснейший анализ творческой деятельности великих художников, писателей, ученых, рассматриваемой как раз в плане сублимации. Получалось даже так, что у подавляющего большинства гениев обнаруживались значительные отклонения от психической нормы – если исходить из общепринятых стандартов.
   Согласно Фрейду, культура сама проникает в сферу бессознательного, пропитывает его, превращает в некое «сверх-я» – внутреннего цензора, подавляющего темные страсти или направляющего их в созидательное русло. Однако, как считает Фрейд, достигается это очень высокой ценой, ибо требования (принуждения) культуры «вызывают у индивида бунт или неврозы, либо делают его несчастным». (Фрейд З. Недовольство культурой // Фрейд З. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1992. С. 132). «Сколь же сильным должно быть выдвинутое культурой против агрессивности средство защиты, – пишет ученый, – если оно делает людей не менее несчастными, чем сама агрессивность» (Там же).
   Фрейдовские установки во многом развил его ученик и сотрудник, швейцарский ученый Карл Юнг (1875–1961). Также сосредоточившись на сфере бессознательного, Юнг перешел от исследований индивидуального бессознательного к коллективному бессознательному. В частности, это выразилось в анализе сновидений, которому Юнг, как и Фрейд, придавал исключительное значение. Однако если у Фрейда такой анализ ограничивался диагностикой неврозов конкретных пациентов, (расшифровке загнанных в подсознание и выплывающих во сне подавленных импульсов), то у его ученика такая расшифровка выявляла импульсы, носящие массовый характер и лежащие в основе всей культуры.
   Выявив наиболее характерные, типичные образцы бессознательного, Юнг обратил внимание на то, что они буквально совпадали с символами, проходящими через всю историю мировой культуры (при этом принимая в разных культурах различные формы, выражения, названия). Такие формы Юнг назвал архетипами (то есть древними, первичными типами) коллективного бессознательного. Новым в этих исследованиях было то, что формы коллективного бессознательного выявлялись не в биологической сущности человека, а в самой культуре: «Безмерно древнее психологическое начало образует основу нашего разума точно так же, как строение нашего тела восходит к общей анатомической структуре млекопитающих» (Юнг К. Архетип и символ. М., 1991. С. 64).
   Юнг сравнивает архетипы культуры с осями, по которым наращивается кристалл в насыщенном растворе. По Юнгу, коллективное бессознательное, имея культурное происхождение, в то же время настолько прочно вошло в психику, что передается наследственным путем, биологически. Наиболее отчетливо архетипы отслеживаются в мифах. Потребность в мифах не исчезла и сейчас, поскольку они «представляют собой вид ментальной терапии для обеспокоенного и страдающего человечества в целом», для людей, находящихся в страхе перед голодом, болезнями, войной, старостями, смертью. С другой стороны, «Древние боги и демоны вовсе не исчезли, а лишь обрели новые имена. И они удерживают современного человека на ходу… беспокойством, нечетким пониманием, психологическими сложностями, ненасытной жаждой лекарств, алкоголя, табака, пищи и прежде всего огромной массой неврозов» (Там же. С. 76).
   Как бы то ни было, борьба с бессознательным не только безуспешна, она еще и вредна. Ведь бессознательное – источник жизненных сил, творческого вдохновения. Поэтому культуре надлежит вести не борьбу, а диалог с бессознательным. Другое дело, что этот диалог неуклонно сходит на нет, утрачивается с развитием цивилизации, с тоталитарной рационализацией жизни, когда человек не живет, а «рационально функционирует». Именно поэтому ХХ век стал источником «неслыханных психических эпидемий, распространяющихся под маскирующей их природу идеологической окраской». Как подчеркивает Юнг, психические опасности куда страшней эпидемий и землетрясений – средневековые эпидемии бубонной чумы и черной оспы не унесли столько жизней, сколько их унесли, например, «различия во взглядах на устройство мира в 1914 г. или борьба за политические идеалы в России». (Там же. С. 137).
   Конечно, за указанными событиями отчетливо проступают такие архетипы (выражаясь юнговской терминологией), как борьба за власть, экономическое и политическое господство. Это блестяще показал австрийский философ и психолог Эрих Фромм (1900–1980) в таких работах, как «Анатомия человеческой деструктивности», «Иметь или быть», «Пути из больного общества»: Фромм показывает, в частности, что приход к власти некрофилов (некрофилия – с греч., букв. любовь к смерти), таких как Гитлер и Сталин, происшедший в государствах с наиболее антигуманным, тоталитарным режимом – это неизбежный результат искажений естественного пути, по которому пошла цивилизация ХХ века. С таких позиций Фромм даже различает культуры «добрые» и «злые».
   Современное общество ставит человека перед дилеммой – «Иметь или быть?» «Иметь» означает реализацию себя через потребительское отношение ко всему – людям, деньгам, образованию, культуре как таковой, когда все продается и покупается. «Быть» же означает – быть личностью, выработать свой внутренний стержень, хранить Бога в душе. «Когда нет Бога в душе, его место занимает неуемный злой дух», написано было еще в Библии. Если Ницше констатировал «смерь Бога», то Фромм и М. Фуко идут еще дальше, обнаруживая, что в ХХ веке «умер человек».
   В числе наиболее разрушительных пороков нашей цивилизации Фромм выделяет «современную форму каннибализма» – стремление использовать людей для себя, когда человек воспринимается лишь как средство. Разрушительной силой в «больном обществе» становится манипулирование людьми, подчинение их мыслей установкам, навязыванием им и воспринимаемым как свои собственные. Вслед за Марксом, увидевшем эту опасность уже в XIX веке, Фромм пишет: «Единственным условием отказа от иллюзий о своем положении является такое состояние общества, при котором нет нужды в иллюзиях».
   Культура как ошибка (помеха – Fehler) – такой мотив настойчиво проходит через философские и научно-фантастические произведения современного польского писателя Станислава Лема (р. 1921). Лишь при поверхностном подходе могут выглядеть смешными шутками его рассказы «Человек-бутерброд» (латанный-перелатанный автогонщик сплошь состоит из запчастей представляя большую проблему для юристов) и «Стиральная трагедия» (миром правят замаскировавшиеся под людей бывшие стиральные машины). Тема ответственности человека – уже в космических масштабах – поднимается С. Лемом в его знаменитом романе «Солярис».
   Завершая эту часть изложения, необходимо внести уточнение, к которому уже должен быть готов наш читатель – в современных бедах человечества виновата не культура сама по себе, а то направление, которое ей придало развитие цивилизации.

Игровые концепции культуры (Й. Хейзинга, Э. Финк, Х. Ортега-и-Гассет, Г. Гессе)

   У целого ряда мыслителей ХХ века проводится мысль о необходимости не подавлять, а как раз поощрять заложенные в нас природой стремления и расположенности. Среди них важное место занимает игра как культурно-историческая универсалия. Именно в «играх мира» (П. Мераль) обнаруживаются наиболее глубокие пласты генезиса и эволюции культуры. Игра старше культуры, и она – форма, наиболее естественная для нее – как на стадии формирования, так и в период зрелости культуры. Утрата же культурой игры является верным признаком ее стагнации, омертвения.
   Как подчеркивает голландский исследователь культуры Йохан Хейзинга (1872–1945) в своей знаменитой книге «Homo Ludens» («Человек играющий»), «культура не происходит из игры, как живой плод отделяется от материнского тела – она развивается в игре и как игра. Все культурное творчество есть игра: и поэзия, и музыка, и человеческая мысль, и мораль, и все возможные формы культуры». Игра присуща даже животным, в том числе в такой сфере, как продолжение рода. Своеобразной игрой является искусство – игрой со звуками, объемами, красками, игрой с природой является естествознание, игра мысли – философия, одно из величайших достояний культуры, признак ее зрелости. Именно в игре человек наиболее раскрепощен, свободен от постоянных забот, сковывающих его дух, и поэтому она наиболее продуктивна, «Игра – маяк для будней» (Э. Финк). А вот что писал Платон: «Игра – наиболее серьезное из занятий, и поэтому жизнь следует постигать играючи».
   Конечно, роль игры неодинакова в различные исторические эпохи. Нельзя не заметить, что место игры в культуре наиболее заметно в ее наиболее продуктивные эпохи – античности, Возрождения. Напротив, игра подавляется и даже преследуется в тоталитарных обществах, когда вся жизнь подчинена беспросветным, суровым будням («делу, а не игре»), и тогда даже обычные полевые работы превращаются в «битву за урожай». Люди, воспитанные в постоянных «битвах», таким же образом воспринимают даже семейную жизнь, учебу, вместо поиска и исправления собственных ошибок они заняты поиском врага (у нас им может быть по старой памяти американский империализм, но удобнее всего когда это – «коммуняки», «дерьмократы», «лица кавказской национальности», «жиды» и т. д.).
   Если в подлинной культуре доминирует игра как форма «незаинтересованной» свободной деятельности, то в массовой культуре все подчинено прозе материальных, прагматических интересов, и тогда культура, вместо того, чтобы поднимать, возвышать, вести людей потакает их наиболее примитивным, убогим желаниям. Это и есть условие для «охлократии» (букв. греч. «власть толпы») – этот вывод обстоятельно аргументирует философ ХХ в. Х. Ортега-и-Гассет в своих знаменитых работах «Восстание масс», «Дегуманизация искусства» и др. Как считает Ортега, ярким выражением дегуманизированного и дегуманизирующего мира является искусство ХХ в., которое не ограничивается дереализацией человеческого бытия, но стремится избегать даже реальных форм в его изображении, в стремлении замкнуть произведения искусства в мире искусства, в превращении искусства и всей культуры в игру символов и знаков, в некий гротеск. Еще более ужасный термин – симулякр (от – симуляция) предложила уже в конце ХХ в. философия постмодернизма. Здесь мы сталкиваемся с опасностью игры в том случае, когда она становится самоцелью, перестав быть естественной. Это уже симптомы ХХ века.
   Интересную утопию, основанную на игровом подходе к культуре, развивает немецкий писатель Герман Гессе (1877–1962) в получившем Нобелевскую премию романе «Glasperlenspiel» («Игра бусинок»; в русском издании – «Игра в бисер»). В этом романе обществом управляют люди, прошедшие длительную подготовку в так называемой Касталии, заключавшуюся в обучении, казалось бы, совершенно бесполезной деятельности. Но именно игра ума, живое, непосредственное восприятие жизни – единственное условие для выхода из «фельетонической эпохи», которую писатель относит к концу ХХ в. (сам роман написан в 1943 г.).
   Чрезвычайно плодотворны языковые игры, игра с мыслями, которые анализируются в философии постмодернизма (Ж. Деррида, Ж. Лиотар, У. Эко).

Проблемы культуры в философии экзистенциализма (М. Хайдеггер, К. Ясперс, А. Камю, Ж. -П. Сартр)

   Озабоченность судьбами культуры, человека в культуре, человечества как такового характерна для философии экзистенциализма. Истоки этой философии можно отследить с середины XIX века, от произведения датского философа Сёрена Кьеркегора (1813–1855) с характерным названием Timоr et Tremоr» (лат. «Страх и трепет»), в какой-то степени – от немецких философов А. Шопенгауэра (1788–1860) и Ф. Ницше (1844–1900). В полной мере экзистенциализм заявляет о себе после первой мировой войны, еще один его мощный импульс приходится на вторую мировую, особенно в Германии и Франции. Связь экзистенциализма с войнами, с «пограничными» состояниями (между жизнью и смертью, бытием и небытием, здоровьем и болезнью, страданием и просветлением) вполне закономерна. Главная тема «философии существования» (так переводится название экзистенциализм) – тема заброшенности человека в мире, который враждебен человеку, духовности, культуре. Человек не может существовать вне этого мира, но платой за существование является нивелирование, стирание личности, особенно заметное и болезненное для подлинных, ярких личностей, выделяющихся из толпы.
   Как видим, в философии экзистенциализма тесно сопрягаются судьбы личности и судьбы культуры. Общую концепцию экзистенциализма можно назвать «антикультурной», в том смысле, что она отвергает не культуру как таковую, а в том виде, какой она приобрела в ХХ веке. Экзистенциалистская критика культуры – это критика «неподлинного бытия» человека, все действия которого представляют собой своеобразные муки Сизифа. Именно так переосмысливает античный миф французский философ и писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе Альбер Камю (1913–1960).
   Своеобразным манифестом такой позиции может служить знаменитое «Письмо против гуманизма» Мартина Хайдеггера (1889–1976). В нем речь идет о том, что под маской гуманизма человек прикрывает эгоизм, безответственность, нежелание прислушаться к «неслышному зову бытия», подчиненность искусственным, навязанным ценностям. То, что происходит в «цивилизованном» мире – это крах классического разума: призванный стать панацеей от всех бед человечества, «рациональный разум» приводит к уничтожению человека – духовному и физическому.
   Хайдеггер проводит развернутую критику аксиологической трактовки культуры как системы ценностей. Немецкий философ расценивает культуру как форму замещения религиозного культа. Он не боится даже высказать такую мысль: «Может случиться и так, что само христианство представляет собой следствие и определенную форму нигилизма» (Хайдеггер М. Работы и размышления последних лет. М., 1993. С. 177). Ценностное определение культуры рассматривается как «немощное и прохудившееся для потерявшего объем и фон предметности сущего» (Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993. С. 56), когда происходит «забвение Бога» в широком, экзистенциалистском смысле этого понятия. Философа тревожит, что ценностный подход утвердился даже в отношении к бытию – в мире, где правит расчет. (Как еще раньше заметил русский философ Г. Шпет: «Мы имеем поколение, которое знает цену всему, но не знает ценности ничего»). В таком мире идет непрерывная переоценка ценностей, что исключает какую либо устойчивость. Такова «эпоха нигилизма», поставившего себе на службу все и вся, включая человека, эпоха «забвения человека во имя планирующе-рассчитывающего обеспечения результатов, самоорганизующегося процесса всеохватывающего изготовления». Когда в таком мире объявляют «высшей ценностью» Бога, это тем более означает принижение и смерть Бога. «Люди против человеческого», «К трагической мудрости и за ее пределы» – сами за себя говорят названия главных трудов философа Габриеля Марселя (1889–1972).
   Призвание культуры – вырвать человека из «неподлинности», помочь услышать «зов бытия» и, откликнувшись на него, озарить человека тем бытийным светом, которым светятся подлинные творения культуры. Самые различные ветви экзистенциализма (религиозная, атеистическая, немецкая, французская) сходятся в одном: «человек создает себя сам», «человек есть лишь то, что сам из себя делает» (Ж. – П. Сартр). «Человек отвечает за все», соответственно, человек ищет путь между двумя разрушительными крайностями – «неумением верить» и «внушающим ужас оптимизмом».

Религиозные концепции культуры в ХХ веке (А. Швейцер, П. Тиллих, Р. Нибур, Р. Гвардини)

   Судьбы человечества и судьбы культуры органично связаны в протестантских концепциях ХХ века. Выдающийся общественный деятель и протестантский мыслитель Альберт Швейцер (1875–1965), вся жизнь которого являет яркий пример служения людям (он отправился в пораженные проказой районы Африки как врач и миссионер), замечает (как и экзистенциалисты), что «война сделала по-настоящему актуальной проблему нашей культуры и цивилизации». Согласно Швейцеру, культура – это «духовный и материальный прогресс во всех сферах человеческой деятельности, сопровождаемый этическим развитием каждого человека в отдельности и человечества в целом» (Швейцер А. Упадок и возрождение культуры. Избранное. М., 1993. С. 195). Швейцер не принимает противопоставления культуры и цивилизации как этичной и неэтичной соответственно. Как он считает, и культура, и цивилизация бывают и этическими, и неэтическими. Протестантский теолог, он замечает: «Христианство отрицает культуру, так как оно возникло из ожидания конца света и поэтому не проявляет интереса к улучшению условий существования в этом мире. Но в то же время оно энергично утверждает культуру, поскольку включает в себя активную этику» (Там же. С. 182).
   Видный протестантский теолог и философ Пауль Тиллих (1886–1965) выдвинул программу построения теологии в условиях ХХ века – утраты жизненного смысла и абсурдности бытия, «Теологии после Освенцима» (сам Тиллих был вынужден еще задолго до войны эмигрировать из фашистской Германии). В работе «Теология культуры» (1959) ставится задача «выявить религиозную составляющую во многих конкретных областях культурной деятельности человека». Тиллих подчеркивает, что религия – не познавательная, не этическая или моральная функция, а характеристика глубины всех функций души. Он замечает, что человеку всегда присущи формы «предельного интереса», озабоченности Абсолютом, которые проявляются также в формах секуляризованного (мирского), гуманистического опыта. Правда, всегда есть опасность демонизации секулярного, превращающей священное в объект манипуляции, опасность секуляризованных квазирелигий, утвердившихся вследствие технической революции, нацизму в Германии и социализму в СССР.
   Получается так, что человек свободен, поскольку обладает способностью играть и строить воображаемые структуры, создавать новые миры сверх мира данного, создавать мир технических средств и его продуктов, мир теоретических структур и художественного выражения. Человек свободен еще и в том, что способен противостоять себе и своей сущностной природе. «Человек свободен даже от своей свободы, то есть он может отказаться от своей человечности» (Там же. С. 339). Но именно поэтому такая свобода – это «свобода в тревоге», страхе утраты смысла жизни. По этой причине культура ХХ в., пронизана страхом свободы, «бегством от свободы» (так, кстати, называется знаменитая книга Э. Фромма), отчуждением человека.
   Х. Ричард Нибур (1894–1962), профессор христианской этики Йельской богословской школы (США) в книге «Христос и культура» осмысливает «наиболее значимые типы ответов христианства по проблемам культуры». Отношение христианства к культуре определяется как нескончаемый диалог, пронизанный отрицаниями и утверждениями, возвратом к прошлому и компромиссами, новыми отрицаниями. Р. Нибур замечает, что человек научился обходиться без «рабочей гипотезы о Боге не только в области науки, искусства, этики, но даже в религии».
   Проблемы войны и мира, разрушения окружающей среды, техники и ее взаимоотношений с человеком, разрыва между массовой и элитарной культурой привлекали внимание и теологов-католиков. Наиболее значимая фигура среди них – Романо Гвардини, итальянец, всю жизнь проживший в Германии, где стал доктором теологии, профессором университета, а позже был отстранен от должности за «антигосударственное поведение» (в связи с книгой «Христианин перед лицом расизма»). Как считает Гвардини, религиозную установку грядущей эпохи определяет эсхатология (греч. учение о конце). Эсхатология, не тождественная плоской апокалиптике (то есть ожиданию конца света), а такая, которая ставит человека перед необходимостью «принятия абсолютного решения и его последствий», подводя его к «области величайших возможностей и предельных опасностей» (Гвардини Р. Конец нового времени // Вопросы философии. 1990. № 9. С. 163).

Культура в концепциях постмодернизма (Р. Барт, М. Фуко, Ж. Делез, Ж. Деррида, Ж. Лиотар, Ж. Бодрийар, У. Эко)

   Во второй половине двадцатого века и начале двадцать первого наиболее будоражащей, вызывающий ожесточенные споры и совершенно полярные оценки явилась концепция постмодернизма. Надо сказать, что баталии, развернувшиеся по его поводу и во многом спровоцированные им, в значительной степени обусловлены тем, что очень трудно вообще определить, что такое постмодернизм. Чаще всего под это название подводится вообще все, что отходит от привычных стандартов, раздражает и пугает.
   Попробуем найти соответствующее определение в «Новейшем философском словаре» (Минск, 1999, 2001). Там говорится: «Постмодернизм – понятие, используемое в современной культурологии для обозначения специфических тенденций духовной жизни западной цивилизации конца ХХ века. Возникая как своеобразное продолжение… авангардистских экспериментов начала века… постмодернизм переходит от констатации несостоятельности «притязаний разума» к попыткам обозначить ориентиры «пост-неклассического» интеллектуального опыта. Констатируя упадок тоталитарных идеологий, экстремистскиреволюционных попыток подчинить им ход истории, постмодернизм выдвигает в качестве главного творческого принципа плюрализм стилей и художественных программ, мировоззренческих моделей и языков культуры» (Новейший философский словарь. Минск, 1999. С. 536). Как видим, это скорее не определение, а достаточно развернутая характеристика, по которой вполне можно составить представление об этом явлении. Действительно, его невозможно втиснуть в рамки строгих дефиниций, что вообще симптоматично для современной культуры. Далее там же отмечается, что, согласно постмодернизму, «естественный, подлинный мир культуры лишен привычной для нашего сознания иерархичности. Все элементы культурного пространства абсолютно самоценны и равнозначны, любое деление на «высокое» и «низкое», «элитарное» и «массовое» изначально абсурдны» (Там же).
   Впервые термин «постмодернизм» появился в книге Р. Панвица «Кризис европейской культуры» (1917), а в 1934 г. его использовал Ф. де Ониз для обозначения авангардистских поэтических экспериментов начала ХХ в., отвергающих традиции. Затем, в работах А. Тойнби 1939–1947 гг. понятие постмодернизма было использовано для размежевания от модернизма, пришедшегося на самое начало ХХ в. И, наконец, после работы Ж. Лиотара «Постмодернистское состояние: доклад о знании» (1973) понятие постмодернизма утверждается в качестве философской категории.
   Вырастая из модернизма, постмодернизм концептуально отличается от него: если первый провозглашал революционное ниспровержение старого, его крушение и даже приветствовал его, то постмодернизм, также выступая как идеология постоянного обновления, принимая развитие и постоянную динамику во всем, вовсе не ставит задачу разрушения старого (Правда, критики постмодернизма считают, что де факто именно это он и проделывает). Парадигма, установка постмодернизма – динамичная устойчивость, устойчивость, возможная только через движение. Важнейшей особенностью постмодернистского стиля мышления является открытая к изменениям рациональность, допущение различных путей развития и его описания, существование и дополнение различных мнений и даже различных «миров».
   В стремлении к новизне и свежести допускается ироническое и даже пародийное отношение к любому явлению человеческой культуры. Это оправдывается тем, что «в мире все больше информации и все меньше смысла» (Ж.Лиотар). Потеря «веры в смысл» снимает с повестки дня поиск истины, во всяком случае, в ее традиционном смысле: любое знание есть «языковая игра», где действуют принципы свободы воображения, когда субъект играет по правилам, им же самим введенным, он же волен их изменять на ходу. При таком подходе главным становится новизна, способная приносить наслаждение, подобное эротическому (Р.Барт).
   Свобода от общепринятых научных норм и принципов рассматривается как органичное звено в «свободе от разума», «свободе от чего бы то ни было», что в свою очередь, является этапом на пути к свободе от любого диктата, – «главной цели человечества».
   «Считая идею прогресса одним из мертвых мифов», постмодернизм рассматривает ход культуры с точки зрения архетипических представлений (Там же. С. 536). Характерным образом для культуры постмодернизм считает ризому. Это, понятие, введенное Делёзом и Гваттари, возникло по аналогии с ризофорами, много-корневыми растениями, которые могут давать побеги в самых различных местах гибкого основания – в зависимости от импульсов из окружающей среды: «любая точка ризомы может и должна быть связана с другой, в отличие от дерева или корня, которые фиксируют точку, порядок в целом». Эти же авторы вводят понятие «хаосмоса» – островков организованности, созданных человеком и находящихся между хаосом и космосом (то есть порядком в античном смысле этого понятия).
   Постмодернизм генетически и методологически оказался тесно связан со структурализмом и постструктурализмом, основные идеи которых выдвинули французские ученые К. Леви-Стросс (1908-2009), Ж. Деррида (1930-2004), Ж. Лакан (1901–1981), М. Фуко (1926–1984) и др. Структурализм ставил задачу преодоления описательности в культурологическом анализе и исследования культуры на строго научной основе, с использованием точных методов естественных наук, математического моделирования, формализации, компьютеризации и т. д. Образцом была избрана лингвистика, где и был разработан (Ф. де Соссюр) структурный метод, перенесенный затем на другие сферы духовной деятельности. Понятие структуры использовалось здесь для обозначения всеобщих форм и схем деятельности интеллекта. Структура рассматривается как совокупность отношений, которые остаются устойчивыми на протяжении длительного исторического периода и в различных регионах мира. Структуры действуют как бессознательные механизмы, регулирующие всю духовно-творческую деятельность.
   Таким образом, и здесь мы сталкиваемся с коллективным бессознательным, однако упор делается на то, что оно обладает структурой, доступной и подлежащей исследованию. Если у Юнга в качестве первичных оснований культуры выступают архетипы, то в структурализме – знаковые системы, самой простой (и самой важной) из которых является язык. Структурный метод анализа был применен Клодом Леви-Стрессом в его ставших классическими исследованиях первобытных обществ. Структурный анализ науки проведен в не менее знаменитых работах Мишеля Фуко «Слова и вещи», «Археология знания».
   Признавая успехи методологии структурализма, его критики видят опасность в действительно имеющей место в современной культуре абсолютизации формализованных структур, в том, что в «объективном» структурном анализе из него выпадает сам субъект культуры – человек. Более того, постмодернизм провозглашает даже «смерть автора». Имеется в виду, что любой текст, любое художественное (и даже научное) произведение претерпевает переосмысление и переинтерпретации со стороны «читателя», который волен превращать их в объект своеобразных языковых игр, отстраняясь от того смысла, который был заложен автором («автор сделал свое дело, теперь пусть уходит»). Литературное творчество рассматривается в некотором роде, как самоцель, не направленная на результат, подобно тому как Пенелопа ткала покрывало и каждый раз снова распускала (кстати, греческое слово «текст» означает ткань).
   Критики постмодернизма, не отрицая интеллектуальной продуктивности подобного подхода, видят в нем, однако, не просто смерть автора, но смерть культуры как таковой, ее вырождения в некий артефакт, «симулякр», утрату ею своего предназначения.

Тенденции и перспективы культуры в XXI веке. Культура как самоорганизация

   Идеи конца культуры весьма симптоматичны для рубежа тысячелетий, который перешагнуло человечество. Порой они связываются с идеей «конца истории». Концепция «конца истории», одна из наиболее известных на Западе, была сформирована в конце 80-х гг. ХХ в. Ее автор, Френсис Фукуяма, занимал во время написания работы под таким названием должность зам. директора отдела политического планирования в администрации Дж. Буша-старшего. Фукуяма пишет: «То, свидетелями чего мы являемся, есть не просто конец холодной войны или окончание какого-либо периода послевоенной истории, но конец истории как таковой, то есть конец идеологической эволюции человечества и универсалилации западной либеральной демократии как окончательной формы человеческого правления» (Fukuyama F. The End of History? The National Interest 16, Summer 3–16. P. 4).
   Казалось бы, следует приветствовать написанное здесь: действительно, холодная война закончилась, сменившись, по крайней мере, «холодным миром» (выражение А. Арбатова). Однако нельзя не заметить, что окончание идеологического, политического, военного противостояния Востока и Запада Фукуяма воспринимает как переход к некой универсальной, типовой цивилизации по западному, точнее, американскому образцу. Такой подход вызвал волну протестов, не утихающих и сегодня: движение антиглобалистов утверждает, что при таком имперском подходе «богатые (страны) будут становиться еще богаче, бедные – еще беднее». Но это означало бы еще и конец культуре – национальным культурам и культуре как таковой: она растворится в цивилизации жвачек и МакДоналдсов.
   Более сдержанную позицию занимает бессменный советник последних американских президентов (они сменялись, он оставался) – Олвин Тоффлер (р. 1928). В вызвавших всемирный резонанс работах «Шок от будущего» (1970), «Культурные потребители» (1973), «Третья волна» (1980) Тоффлер исходит из того, что историческая эволюция не может быть описана в виде линеарного, плавного развития по стандартной модели, а неизбежно проходит через социальные противоречия и конфликты, которые, однако, вовсе не хаотичны, а имеют свою логику и свою структуру. Развитие общества подобно живому океану, через который перекатываются огромные волны, вовлекая в поток изменений всех людей, которые в той или иной степени становятся участниками цивилизационных трансформаций. Выделяя четыре сферы общественного развития: техно-, социально-, инфо- и психосферу, Тоффлер важнейшей и определяющей для цивилизаций считает первую из них.
   В результате первой технологической революции, аграрной, возникла гигантская волна сельскохозяйственных цивилизаций. Ее сменила цивилизация индустриальная, характеризуемая гигантизмом и единообразием (массовидностью) во всех сферах, включая труд, досуг, образ жизни, культуру, стиль мышления. Аналогичный характер приобретает и базирующаяся на индустриальной техносфере социосфера – семья, образование, искусство, клубы, библиотеки, церкви, профсоюзы, политические партии, даже правительства: они функционируют по образцу фабрики, «ориентированной на рынок, то есть анонимного (безликого) потребителя. Индустриализм расслаивает общество, разделяя человеческие жизни на две половины – производства и потребления, наполняя такой образ жизни экономической напряженностью, социальными конфликтами, семейными драмами, неврозами. Эти пороки неизбежно вытекают из действия шести взаимосвязанных принципов индустриализма – стандартизации, спецификации, синхронизации, концентрации, максимизации и централизации.
   К концу ХХ в. индустриальная цивилизация изжила себя, прежде всего из-за того, что биосфера не в состоянии выдерживать все нарастающие индустриальные атаки, достигнуты «пределы роста» в использовании природных ресурсов, прежде всего энергетических. Поднимается «третья волна» технологической революции, которая делает современную цивилизацию «информационной». В отличие от индустриального общества, главным фактором общественного развития становится информация. На смену пролетариату как придатку машины приходит когнитариат (от cognition – мышление), способный оптимально действовать с нарастающим валом информации, принимающей все более сложный и разнообразный характер. Ныне вместо разделенных производителей и потребителей на арену выходит единый «произтребитель» – потребитель все более активно определяет производственную политику, вплоть до управленческих решений. Конечно, неизбежен рост безработицы, которая преодолима перестройкой не только производства, но и образования.
   Согласно Тоффлеру, на один доллар, вложенный в экономику третьей волны, должно приходиться несколько долларов, вложенных в образование, переучивание работающих, переселение, социальную реабилитацию и культурную адаптацию. Самое важное здесь – трансформация не машин, а менталитета людей, переход к осознанию первичной значимости в их жизни культуры. Мир в целом окончательно перестает выглядеть машиной, он заполняется инновациями, для восприятия и осмысления которых необходимо постоянное самосовершенствование, непрерывное образование, широкомасштабное, гибкое мышление, позволяющее видеть связь между событиями, на первый взгляд не зависимыми друг от друга. Анализируя достоинства и недостатки планирования и прогнозирования общественного развития, Тоффлер в своей практопии (практической утопии) считает необходимым и возможным их органичное единство в план-прогнозах.
   В концепции Тоффлера нащупываются важные черты концепции самоорганизации, которая, возникнув в естествознании конца ХХ в., все настойчивее переносится на любые области не только природы, но и на общество, экономику, политику, культуру в целом. Если в классическом естествознании устойчивость связывалась с неизменностью, строгим порядком, то в неклассический и постнеклассический период стало очевидным, что таковые недостижимы, а чересчур настойчивое стремление к ним приводит к стагнации (омертвению) любых систем, в том числе социокультурных. Еще в начале ХХ в. Поль Валери заметил: «Две наибольшие опасности, угрожающие человечеству, это беспорядок и порядок». Эта мысль, высказанная историком культуры, может быть оценена по достоинству только в конце ХХ в., после крушения казавшихся незыблемыми социально-экономических систем (СССР и весь социалистический блок), а также в свете современных естественнонаучных исследований.
   В середине ХХ в. в качестве наиболее перспективной научной программы был назван синтез отрицательной и положительной обратной связи. Не вдаваясь в детали, заметим, что первая обеспечивает стабильность любых систем (от кибернетических до структуры ДНК и температуры тела), вторая же не позволяет структурам сохранять постоянство, грозящее омертвением, стагнацией. Такое сочетание форм обратной связи не просто позволяет системам выправляться согласно намеченной цели, но и гибким образом ставить новые цели, корректировать их.
   Любая система при переходе на новый, более высокий уровень, неизбежно должна в процессе перестройки пройти некое состояние хаосмоса (воспользуемся этим постмодернистским выражением). Одним из важнейших условий такой перестройки является открытость системы, то есть способность ее к энергетическим и информационным обменам. Любая же закрытая система обречена на стагнацию, и чем надежнее ее «защищает» «железный занавес», тем неотвратимей ее гибель (достаточно свежий пример – так называемая система социализма).
   В этой связи особый смысл приобретает проблема диалога культур. Такой диалог можно представить в различных аспектах. Один из них касается гуманитарной и сциентистской (букв. по подобию науки) культур – их размежевание, провозглашенное в конце XIX в. и достигшее пика в середине ХХ в., выявило свою искусственность, бесперспективность, ныне мы становимся очевидцами и участниками их сближения, движения к единой культуре. Еще один аспект диалога культур – это непрерывная цепь культур прошлого и настоящего, их преемственность. И, наконец, очень актуальна сегодня проблема диалога культур, существующих и развивающихся в современном мире. С достаточной условностью его принято называть диалогом «Восток-Запад». Очевидно одно, что культурное взаимодействие не только не следует пресекать, это и невозможно. Другое дело, что в случае естественного развития любая культура производит своеобразный отбор из того, что в нее проникает из других культур: отсекая, отбрасывая то, что чуждо ей – и обогащаясь тем, что пришлось впору. Здесь также уместно говорить о действии механизмов самоорганизации.
   Можно предложить и такое, возможно, спорное наблюдение. В ситуациях, когда подавление культуры цивилизацией принимает угрожающий характер, в культуре формируются процессы и тенденции, предотвращающие вырождение культуры и гибель цивилизации. В ситуациях «вызова-ответа» культура, улавливая «неслышный зов бытия», обнаруживает удивительную мудрость, которая проявляется в форме своеобразного телеономизма (целесообразности). Так, средневековье взрастило эпоху Возрождения, триумфальное шествие механико-математического естествознания, задолго до его исчерпания, натолкнулось на «романтическую реакцию» против механицизма, и т. д. Конечно, сказанное не означает, что мы можем пассивно уповать на очередной мудрый выбор. Тот путь, который выбирает культура, складывается из наших действий. А вот мы в своем выборе должны быть вооружены знанием истории культуры, ее достижений и нереализованных возможностей. Этому посвящена следующая часть книги.

Вопросы и задания

   2. Кому принадлежит понятие естественноисторического процесса и в чем его смысл? Как соотносятся понятия «свобода-от» и «свобода-для»?
   3. Какие особенности развития науки и культуры в целом подмечены позитивизмом? В чем ограниченность позитивистских концепций культуры?
   4. В чем особенность типологических концепций культуры? Назовите основных их представителей.
   5. Какие типы культур, и с каких позиций выделяет Н. Я. Данилевский? Какие стадии он усматривает в развитии культуры? Как он, его современники и последователи оценивали проблему «Россия – Европа»?
   6. Назовите основных представителей концепции «евразийства» и ее важнейшие положения.
   7. На чем основывались идеи «заката культуры» и кем они развивались?
   8. Охарактеризуйте концепции культуры А. Вебера и А. Тойнби. Какие конкретно-исторические типы цивилизаций выделяет Тойнби и в чем суть концепций «Вызова – Ответа» и «Ухода – Возврата»?
   9. Какие концепции культуры развивались в российской общественной мысли первой половины ХХ века? Какие культурные сверхсистемы выделяет П. Сорокин? На чем основаны ощущение кризиса культуры и надежды на его преодоление у Н. Бердяева, П. Флоренского, Г. Федотова, В. Вейдле?
   10. Кто и почему рассматривал культуру как подавление естественного, как «помеху»? Какова аргументация «игровых» концепций культуры?
   11. Как рассматриваются проблемы культуры в экзистенциализме и религиозной философии? Что их объединяет в отношении к культуре ХХ в.?
   12. Как рассматривается развитие культуры в структурализме и постмодернизме?
   13. В чем суть концепций «Конца истории» и «информационного общества»? Можно ли развитие культуры представить как самоорганизацию?

Рекомендуемая литература

   Вебер А. Избранное: Кризис европейской культуры. СПб., 1999.
   Взаимодействие культур в условиях глобализации. М., Канон, 2010.
   Глобальный кризис западной цивилизации и Россия./ Отв. Ред. Г.В.Осипов, М., 2009.
   Данилевский Н. Я. Россия и Европа. М., 1991.
   Диалог цивилизаций: Повестка дня. М., ИФРАН, 2005.
   Евразия. Исторические взгляды русских эмигрантов. М., 1992.
   Единство мира и многообразие культур./ Кр.стол. «Вопросы философии» № 9, 2011.
   Кармин А.С. Культурология. «Планета музыки. Лань» 2009
   Карсавин Л. П. Восток, Запад и русская идея. М., 1991.
   Культурология. Учебное пособие для студентов вузов. / Под ред. Г.В.Драча. – Ростов н /Д., 2008.
   Культурология. ХХ век. М., 1995.
   Неретина С., Огурцов А. Время культуры. СПб., 2000.
   Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.
   Проблема человека в западной философии. М., 1988.
   Россия и мусульманский мир. Инаковость как проблема./ Отв.ред. А.В.Смирнов. М., 2010
   Самосознание европейской культуры ХХ в. М., 1991.
   Современный экзистенциализм. М., 1966.
   Степин В. С. Цивилизация и культура. СПб., 2011.
   Теория культуры: Учебное пособие для вузов, / под ред. С.Н.Иконниковой, В.П. Большакова. СПб.: Питер, 2010.
   Тойнби А. Постижение истории. М., 1991.
   Философия. Религия. Культура. М., 1982.
   Философия эпохи постмодернизма. Минск, 1996.
   Фундаментальные проблемы культурологии. СПб АЛЕТЕЙЯ. 2008-2012
   Том 1. Теория культуры.
   Том 2. Историческая культурология.
   Том 3. Культурная динамика.
   Том 4. Культурная политика.
   Том 5. Теория и методология современной культурологии
   Том 6. Культурное наследие: от прошлого к будущему
   Том 7. Культурное многообразие: теории и стратегии
   Хейзинга И. Homo Ludens М., 1992.
   Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ИСТОРИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРОЛОГИЯ. ТИПОЛОГИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ МИРОВЫХ КУЛЬТУР

О принципах изложения культурной истории

   Исходя из этого, Часть вторая состоит из разделов «Первобытная культура», «Культуры Древнего Востока», «Европейская культура», «Культуры американского континента», «Русская культура». Конечно, внутри каждого из этих разделов изложение следует хронологическому принципу.
   Думается, такой подход гораздо целесообразнее (особенно для учебника), чем тот, при котором все разнообразие мировых культур представлено «вперемежку» следуя только хронологической последовательности. Тогда рядом оказываются европейское Возрождение (XV–XVI вв.) и культуры американских индейцев того же периода. Между тем они отнюдь не одновременны в своем смысловом содержании (вспомним О. Шпенглера). Столь же очевидно, что имеется гораздо больше общности между европейской культурой XIII и XVII вв. (даже разных народов), чем между европейской и японской культурой одного и того же века. «Восток и Запад, Джомолунгма и Эверест никогда не сойдутся», – писал английский писатель Редьярд Киплинг.
   Конечно, интересно и поучительно видеть, сколь разные культуры существовали одновременно в чисто хронологическом плане, однако выделение типов культур (в соответствующих разделах) позволяет представить более цельную их картину.

Раздел 1. Первобытная культура

Генезис культуры как антропосоциогенез

   Истоки культуры теряются в неимоверно глубокой древности. Первые орудия, обнаруженные в раскопках, датируются возрастом 2–2,5 миллиона лет. «Небольшое расхождение», связанное с различиями в способах оценки, не столь принципиально, когда речь идет о миллионолетиях. Одно можно сказать, что история культуры и история человечества совпадают. Речь идет о том, что человек сформировался как человек, стал выходить из животного состояния по мере потребности и способности к культурному творчеству. Поэтому в равной мере можно говорить о том, что человек – и творец культуры, и ее творение.
   В биологическом и физическом плане человек изменялся сравнительно мало, и его эволюция – прежде всего культурная эволюция, в которой выделяются вехи: homo erectus (человек прямоходящий), homo habilis (умелый, букв. обладающий навыками), homo faber – человек творящий. Осмысление своей деятельности, внесение в нее целенаправленности формировали homo sapiens – человека разумного. Все эти этапы складывались естественным путем, отвечая объективным жизненным запросам. Жизнь вынуждала первобытного человека к созданию не только материальной культуры (оружия, орудий труда, одежды, жилищ), но и духовной, что выражалось и в формах организации жизни, ее социализации. Люди не смогли бы выжить, если бы не объединялись для охоты, земледелия, скотоводства. В этом процессе неизбежной оказалась выработка определенных социальных регулятивов – предписаний и запретов. Все это позволяет ставить в один ряд, в одно связное целое генезис (греч. – происхождение) культуры и антропосоциогенез (от антропос – человек, социум – общество): формирование человека могло состояться только через формирование общества, и эти два взаимосвязанных и взаимополагающих процесса были возможны через формирование культуры. именно поэтому единым процессом являются генезис культуры и антропосоциогенез.

Периодизация древнейшей культуры

   Всю древнейшую историю человека принято объединять понятием первобытность, вполне осознавая при этом, что столь длительный путь был весьма неоднородным и извилистым, включая в себя целый ряд этапов и выделяемых на них вех. В 1836 г К. Ю. Томсон предложил делить первобытную историю на каменный, бронзовый и железный века (по материалам, используемым для изготовления орудий). Позже Дж. Лебок выделил в «каменном веке» палеолит (букв. древний каменный век) и неолит (новый каменный век). Палеолит, период дикости, теряясь в глубинах миллионов лет, простирается примерно до отрезка 35–10 тысяч лет до нашей эры. К неолиту, характеризуемому как период варварства, приложимы более определенные (хотя, конечно, тоже условные) временные границы: VIII–IV тысячелетия до н. э. для Ближнего Востока и Египта, IV–III тысячелетия до н. э. для Индии и Китая. Примерно к тому же времени относится неолит в Европе, хотя в некоторых ее регионах он растянулся до II тысячелетия до н. э. Принято также выделять мезолит (средний каменный век) – с двенадцатого по шестое тысячелетия. Медный век, или энеолит охватывает отрезок между IV и II тысячелетиями, бронзовый – между вторым тысячелетием и началом первого, железный отсчитывается от начала первого тысячелетия до н. э. Понятие бронзового века можно отнести к разным земледельческо-скотоводческим цивилизациям и культурам Египта, Месопотамии, Индии и Китая, Крито-микенскому и Крито-минойскому царствам. Цивилизации Древней Греции и Рима открывали железный век.
   Как мы помним, в древнейшей истории цивилизация и культура, в сущности, совпадают, и правомерно говорить в равной степени о начале и той, и другой. Исторические исследования обнаруживают три этногеографических пространства формирования человечества, Евроафроазиатское (IV тысячелетие до н. э.), с центрами в Египте, Месопотамии, Средиземноморье, Южноазиатское (II тыс. до н. э., в бассейне Инда) и Восточноазиатское (II тыс. в бассейне Хуанхэ). Есть свидетельства того, что не менее древнюю историю имеют культуры и цивилизация коренных народов Америки, разрушенные европейскими колонизаторами.
   Человек современного типа, кроманьонец (от названия долины Кроманьон во Франции, где была обнаружена одна из первых стоянок древнего человека) появился в эпоху позднего палеолита, тогда же наши предки стали переходить к оседлой жизни. Благодаря земледелию и скотоводству начинается производство человеком продуктов, необходимых для его жизнеобеспечения. Этот переход часто называют неолитической революцией (термин Чайлда) – вытеснение охоты и собирательства организованной производственной деятельностью радикально изменило отношения людей не только с природой, но и между собой. Посетители музеев Древней истории могут видеть продукты материальной культуры той эпохи – каменные топоры, молотки, мотыги, кремневые ножи и иглы, наконечники стрел и копий, глиняную посуду, изделия из кости, рога, китового уса, лодки с веслами, сани и лыжи.
   Земледелие, как и скотоводство (поначалу кочевое), начинается примерно в Х–VIII тысячелетия до н. э. в Малой Азии, Палестине, Месопотамии, Средней Азии и Северной Индии, примерно в VI тысячелетии – в Средиземноморье (Египет, Крит, Балканы), в IV–III тысячелетиях зарождается культура рисоводства в Юго-восточной и Восточной Азии. Рис и по сей день является основной пищей половины человечества. Важнейшую роль в жизни древнего человека играл огонь, и не случайно в древних мифологиях и религиях, как правило, присутствует огнепоклонство, а миф о Прометее в различных формах повторяется в разных культурах. Постоянное поддержание огня (скажем, после удара молнии) было одной из главных забот первобытного человека. Вот почему открытие способов добывания огня можно назвать одной из наиболее знаменательных вех культурной истории.

Жилища и погребения

   Неизбежным спутником окультуривания жизни стали первобытные жилища и погребения. Поселения были как неукрепленные (стоянки, селища), так и укрепленные (городища). Стоянки относятся к каменному и бронзовому векам, селища и городища характерны для бронзового и железного веков. Особое место в древних поселениях занимал очаг – место обогрева жилища, приготовления пищи, а также ритуальных плясок и жертвоприношений, предмет поклонения.
   Погребения делятся на два вида: с надмогильными сооружениями (курганы, мегалиты, гробницы) и грунтовые, без таковых. Наиболее сложными являются мегалитические (от греч. мегас – большой, литос – камень) – погребения в гробницах, сооруженных из больших камней – дольменов, менгиров. Дольмены (от бретонского tol – камень и men – камень) обнаружены в Западной Европе и на Юге России – в Краснодарском и Ставропольском краях. Менгиры (от бретонских men – камень и hir – длинный) представляют собой каменные столбы, длиной до 21 м и весом свыше 300 тонн. Самые знаменитые – менгиры в Карнаке (Франции), составляющие аллею из 2683 столбов. Иногда камни расположены в виде круга – это кромлехи (от бретонского crom – круглый и lech – камень), культовые сооружения.

Архетипы культуры

   Важным открытием оказалось обнаружение сходных черт, архетипов (букв. древние типы, термин К. Юнга) в многообразии древнейших культур. Мы уже могли обратить внимание на сходство в дольменах, сходства обнаруживаются в древнейших орудиях, средствах передвижения, они присущи и духовной культуре – искусству (например, так называемые первобытные Венеры), верованиям и обрядам, причем в областях Земного шара, разделенных тысячами километров, что исключает какие-либо контакты и заимствования. Исследователи древних культур объясняют это сходством пути, который наши предки люди прошли на стадии формирования человека. Так, невозможно даже попытаться определить, где (и когда) появились первое колесо, праща и лук. Несомненно, эти первые культурные изобретения появились в результате наблюдений – вольных или невольных – над природой. Наблюдениями над природой были порождены и мифы – как попытки объяснить мир, в котором находится человек и место, которое он в нем занимает.

Духовная культура первобытной эпохи (мифология, искусство, мораль)

   Древний человек, еще не способный к систематическим рассуждениям, жил в безотчетном ощущении вращенности в природу – без такого ощущения, без согласования своей жизни с природными ритмами он попросту не смог бы выжить. В природе прослеживаются истоки и мифологии, и искусства, обрядов и ритуалов. Замечено, что в любых культурах мифы антропоморфны (от греч. антропос – человек и морфос – форма): герои мифов, их характеры, поступки и отношения несут на себе естественный отпечаток создавших их людей – характеров, образа жизни, отношений в соответствующих культурах. Так, в греческих мифах боги гораздо более демократичны, действуя бок о бок с людьми, добиваясь любви земных красавиц, чем, скажем в египетских и вавилонских мифах и религиях: в их различиях отпечатались различия между демократическим устройством античных полисов и тоталитарным характером цивилизаций Египта и Двуречья.
   Боги могут быть капризны, сварливы, злопамятны, мстительны, коварны – совсем как люди. В древнейших мифологических представлениях самых различных культур прослеживается такой, например, мотив: даже Солнце, верховное светило, вынуждено каждый день отвоевывать свое, пусть и законное, место у сопротивляющихся ему ночи и мрака, порядок устанавливается преодолением хаоса, в чем боги неоднократно прибегают к помощи своеобразного войска из мифологических существ более низкого ранга, каждое из которых выполняет свою, определенную функцию – как это происходит в общественной жизни.
   Антропоморфность древнейших представлений о силах природы делала естественным стремление умилостивить, а может, даже запугать их. Вот как об этом писал З. Фрейд: «С безличными силами и судьбой не вступишь в контакт, они остаются вечно чужды нам. Но… если повсюду в природе тебя окружают существа, известные тебе из опыта собственного общества, то ты облегченно вздыхаешь… можешь психически обрабатывать свой безрассудный страх… а может быть, ты даже не беззащитен… почему бы не ввести в действие… против сил внешней природы те же средства, к которым мы прибегаем в своем обществе, почему бы не попытаться заклясть их, умилостивить, подкупить?» (Фрейд З. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1992. С. 29).
   Вращенностью в природу порождены такие архетипические явления первобытной культуры, как анимизм, тотемизм и магия, фетишизм. Анимизм (от лат. аnima – душа) выражается в одушевлении, приписывании души также животным и растениям и даже предметам, которые мы привычно называем неодушевленными – камням, скалам, рекам и озерам. В частности, этим объясняется наиболее распространенный мотив древней наскальной живописи – там преобладают изображения животных – не только потому, что охота, а затем скотоводство занимали важнейшее место в первобытном укладе жизни. Изображение животных, умерщвленных людьми было выражением своеобразного «комплекса вины» перед ними: отняв у них физическое тело, люди пытались изображением сохранить их душу. Первобытные люди часто называли себя именем животного, считая его своим «братом». Этим объясняется и запрет на умерщвление и употребление в пищу определенных животных в тех или иных культурах. Такое животное называлось тотемным (от сев. – индейского «о тотеман» – его род). Роль тотема могли выполнять и природные объекты, и созданные человеком; им поклонялись, их задабривали своими подношениями и жертвами – в виде животных и даже людей. В жертву приносились молодые, сильные животные, здоровые юноши и девушки. Только так можно было предотвратить одряхление и упадок племени, оскудение мест его охоты, сбора плодов и злаков. Такое отношение к окружающим вещам и явлениям могло порождать их фетишизацию (от фр. fetiche – идол, амулет), фетишизация могла распространяться и на создаваемые людьми вещи (например, поклонение «золотому тельцу» живуче и по сей день, в весьма прозаичном выражении – денег). К первобытному фетишизму относится и вера в амулеты (от араб. hamala – носить), также весьма живучая.
   Вращенностью в природу порождена и первобытная магия – определенными мистическими действиями специально обученные им люди пытались нанести урон, увечье, смерть или, наоборот, вылечить от хвори (так, втыкая иглу в сердце фигурки своего врага или врага племени, древний шаман насылал на него смерть). Можно заметить, что магия, привороты и отвороты достаточно распространены и в наш век компьютеров и космических ракет, более того, они вовсе не идут на убыль, если не наоборот. Причины живучести шаманства, магии, идолопоклонства – прежде всего социальные: в широком смысле – это результат отсутствия культуры, пустоты жизни, отчаяния и неверия. Разве не этими причинами объясняются современные, еще более дикие, чем в древности, формы идолопоклонства – исступленные драки футбольных фанатов (одно слово чего стоит!), истерические толпы на концертах рок-звезд, молодые люди, готовые во всем копировать своих кумиров и готовые завестись по любому поводу, ощущающие в себе силу в толпе таких же, как они, дикарей современной цивилизации.
   Наблюдения над природой порождали также табу – запреты. Важно заметить, что любые предписания и запреты складывались естественным образом, проходя затем многовековую апробацию и поэтому максимально соответствуя требованиям, которые способствовали сохранению и приумножению человеческого рода. Именно поэтому к запретам на убийство себе подобных, воровство и т. д. добавлялись и табу на кровосмесительные связи – заметив, что в их результате рождаются дети с физическими и психическими отклонениями, наши древние предки пришли к выводу, что такие связи неугодны богам.
   Неверие в магию, табу и тотемы могло привести к болезни, увечью и даже гибели. Сила веры в них столь велика, что даже в наши дни некоторые индейские племена безошибочно определяют виновных в тех или иных преступлениях: все члены племени съедают ядовитое растение, которое, после приема в большом количестве, вскоре отрыгивается (то есть невиновному оно не страшно), «хитрецы» же, желающие скрыть свою вину и поэтому съедающие его как можно меньше, обречены медленно переваривать его и в страшных муках погибают.
   Важнейшее значение в древних обществах играл культ предков. Предписания старших – по возрасту и социальной роли – должны были неукоснительно соблюдаться. Стабильность общественной жизни обеспечивалась неизменностью сложившихся в ней порядков. Как замечает один из наиболее авторитетных исследователей древней культуры, Дж. Фрэзер, «представление о дикаре как наисвободнейшем из людей противоречит истине. Он – раб, но раб не какого-то отдельного господина, а раб прошлого, духов умерших предков, которые преследуют его от рождения до самой смерти и правят им железной рукой. Деяния предков являются для него настоящим неписанным законом, которому он слепо, без рассуждения, повинуется. (Фрэзер Д. Д. Золотая ветвь. 2-е изд. М., 1983. С. 51).
   Важную и многоплановую функцию выполняло и первобытное искусство. Уже то, что древний человек, находящийся в непрерывной борьбе за существование, все же испытывал потребность в искусстве, которое не выполняло напрямую никаких практических функций (представляясь и сегодня многим лишь как некоторое украшение, наполнение досуга) говорит об очень многом. Судя по всему, досуга в современном понимании у первобытных людей не было, а потребность в искусстве была. Древнейшие памятники искусства датируются тем же возрастом, что и первые поселения. Это говорит о том, что эстетическое восприятие жизни является одним из важнейших культурообразующих факторов, делающих человека человеком – когда бы это ни было. Особенно об этом думается при взгляде на безликие и унылые бетонные склепы современных городов, на которых хочется вывесить табличку: «В этом доме жил и поэтому умер такой-то». Помимо ритуального значения, наполняющего любое действие древнего человека, искусство было для него важным, совершенно особенным средством самовыражения. Оно выполняло также функции познания, общения, даже защиты. Можно представить себе пляски наших предков вокруг костра с его завораживающим огнем, грубую нежность первобытной матери, баюкающей своей, нечленораздельной поначалу, песней младенца, засыпающего возле этого костра под украшенной нехитрым орнаментом звериной шкурой.
   С культом матери-прародительницы связаны первые дошедшие до нас произведения изобразительного искусства. Это так называемые «первобытные Венеры» – статуэтки из глины и камня с гипертрофированными формами тела и угадываемыми головами. Насчитывая возраст 20-35 тысяч лет, они обнаружены на обширнейшей территории от Италии и Австрии до Чехии и России. Красочные изображения палеолитической эпохи обнаружены в пещере Альтамира в Испании. Целые картинные галереи с изображениями животных (до ста) найдены во Франции, в пещерах Ле-Комбатель. Секрет стойкости охры и других красок, использованных первобытным человеком, не открыт до сих пор.
   Именно в первобытную эпоху родились все виды изобразительного искусства: графика (рисунки и силуэты), живопись, скульптура, архитектура. Обращает на себя внимание, что буквально все предметы домашнего обихода – примитивная одежда, посуда, орудия – украшены богатым орнаментом, настолько утонченным, что не верилось в его создание первобытным человеком. Исследования показали, однако, что в основе такого орнамента каждый раз лежали природные линии и узоры – линии, нанесенные природой на рога и шкуры животных, оперение птиц, листья деревьев, льдинки и снежинки. Имитация природы – в интонации и мотивах – составляла основу музыкальных инструментов, также сопровождавших жизнь наших древнейших предков. Простейшие флейты – свистульки из полых костей с отверстиями для пальцев (от трех до семи) обнаружены во Франции, Восточной Европе и России. Конечно, первобытный оркестр был богато оснащен трещотками и барабанами, позже появились струнные инструменты, также рожденные наблюдениями над природой.
   В эпоху неолита и бронзы появляются изображения, передающие уже достаточно сложные и отвлеченные понятия, в том числе мифологические. Впервые использовался материал, созданный человеком – огнеупорная глина, изготовлялась керамика, производилась обработка металлов. Древние художники, за тысячелетия до открытия законов перспективы, научились передавать объем градацией живописных тонов. В поздний период первобытного общества появляются и художественные ремесла, продуктами которых были изделия из бронзы, серебра, золота, различных сплавов, искусно орнаментированные.
   Наблюдения над природой ложились в основу архитектуры металлургии, земледелия, скотоводства. Первобытные люди обладали медицинскими познаниями, позволяющими лечить зубы, переломы костей и даже проводить своеобразные хирургические операции (в том числе на черепе). Возникали зачатки научных представлений, порожденных как практическими, так и мировоззренческими запросами, извечно присущим человеку стремлением к познанию мира. Такое сочетание отчетливо проявлялось в математике – геометрии (букв. землемерие – греч.), арифметике, астрономии. Играя важнейшую практическую роль (в вычислениях периодов разливов и засух, в мореплавании), астрономия занимала особое место еще и потому, что она как бы соединяла земной и небесный миры, постижимое и таинственное. Уже в древнейшие эпохи строились своеобразные астрономические обсерватории, одной из которых, судя по всему, является знаменитый Стоунхендж, возведенный из каменных глыб на территории Британии в период с 3000 по 1500 гг. до н. э.

Формы организации общественной жизни и естественноисторический характер их изменений

   Нельзя не заметить, что многие социальные предписания и запреты по содержанию сходны с теми, которые сформировались в форме заповедей в мировых религиях, как нельзя не заметить и сходства между заповедями в религиях иудаизма, христианства, ислама. Это обусловлено не только тем, что указанные религии возникли, хотя и в разное время, в географически близких регионах, но и тем, что сами социальные регулятивы формировались естественноисторическим образом (вспомним это ключевое понятие К. Маркса), затем уже получая религиозное закрепление. Естественным образом происходили и другие важнейшие шаги в социокультурной истории – в любых регионах. Так, общими в различные эпохи (и здесь вспомним О. Шпенглера – «одинаковые эпохи в различные времена») оказались объективные предпосылки общественного разделения труда. Пока малочисленным еще древнейшим племенам хватало того, что им давали земля, охота и рыболовство, необходимости в новых формах труда не было, к тому же совместный образ жизни в тех условиях наиболее надежным образом обеспечивал защиту. По мере истощения земли и оскудения живности, пригодной для еды, приходилось менять формы организации общественной жизни – возникли земледелие и скотоводство, началось разделение производственных функций. Одновременно с развитием агрокультуры и ремесел происходило совершенствование орудий труда и охоты, создание крупных поселений. Возникла членораздельная речь, необходимая в новых условиях общественной жизни, позже развились зачатки абстрактного мышления, появились простейшие счет и письменность.
   С разделением труда стал происходить переход от матриархата к патриархату; беспорядочные половые отношения, естественные в стадном образе жизни, сменились неким прообразом семьи, в чем огромную роль сыграли экономические факторы. С появлением частной собственности, неизбежного следствия разделения труда, семья приобретает значение экономической ячейки общества, сохраняющееся и по сей день. Если на ранних стадиях первобытного общества общественное управление могло находиться в руках старейшин, то теперь появляется потребность в структурах, предвосхищавших государство. Разделение труда тем самым происходило и в общественном управлении, а это означало дополнение морали как общественного регулятива и правовыми установлениями, закрепляемыми в письменной форме. Ф. Энгельс (1820–1895) ставит в один ряд «Происхождение семьи, частной собственности и государства» – так называется один из его наиболее значительных трудов.
   Новые формы общественной жизни потребовали закрепления трудовых и социальных навыков в воспитании и образовании. «Поскольку мир первобытного человека сосредоточен в настоящем», у него почти нет сознания прошлого и будущего, его воспитание есть лишь непрогрессирующее приспособление к среде» (П. Монро) – воспитание в первобытную эпоху сопутствовало всему процессу передачи жизненного опыта. «В первобытном обществе ребенок обучался в процессе повседневной жизни. Он не готовился к жизни, как это стало значительно позже, а прямо включался в нее» (Джуринский А. Н. история зарубежной педагогики. М., 1998. С. 6). По существу, в первобытном воспитании уже содержалось повседневное знание: это и производственные навыки, приобретаемые с самого раннего детства, и социальные установки, усваиваемые в форме предписаний и запретов. С развитием общественных отношений накопление и передача знаний, выходя далеко за пределы простого приспособления к среде, приобретали все более сознательный и целенаправленный характер. Это уже начало образования, которое отстоит от нас на несколько тысячелетий. Появляются организованные формы образования и воспитания, определенные дидактические приемы, появляются и «учителя» – члены общины, выполняющие вполне конкретные функции в разделении труда, обладающие соответствующими этим функциям правами и обязанностями. Важную роль в первобытном воспитании и образовании играет семья. Единое для общины воспитание все более приобретает сословно-имущественный характер: по-разному обучались дети вождей, воинов, ремесленников, так как, как правило, дети наследовали образ деятельности («профессию») отца.

Первобытные культуры в современном мире

   В силу различных исторических, географических и прочих обстоятельств в различных регионах нашей планеты сохранились места, где достаточно отчетливо проглядывают черты и традиции первобытнообщинного, родоплеменного общества. Такие островки первобытной культуры есть и сейчас в джунглях Амазонки – там все еще обнаруживают племена, ни разу не видевшие белых людей и, как правило, относящиеся к ним очень агрессивно, как к чужакам (что вполне характерно для любых традиционных обществ). В значительной степени черты первобытных родовых отношений и древней культуры (включая шаманство, различные ритуалы) сохранились у коренных жителей Аляски, эскимосов, чукчей, эвенков. В свое время и советская власть, и правительство США совершили в их отношении одну и ту же ошибку, сравнимую с преступлением. И там, и тут решили ускорить их приобщение к цивилизации, построили коттеджи и стали принуждать к смене кочевой жизни на оседлую. Это имело очень тяжелые последствия – болезни, депрессию – для людей, привыкших к оленеводству и промыслу китов и тюленей. Пришлось оставить их в покое (а в США и Канаде – построить резервации для желающих сохранить такой образ жизни). Более того, хотя международная конвенция запрещает китовый промысел, для этих этносов он был разрешен – в тех квотах, которые необходимы для выживания и тех и других. «Приобщение к цивилизации» имело еще и такое неожиданное последствие. Организм коренных жителей Крайнего Севера устроен так, что не переносит алкоголя. Много людей спилось и продолжает спиваться там и сейчас, когда водка служит своеобразной условной единицей оплаты и обмена. В свое время испанские конкистадоры в обмен на «огненную воду» выманили у индейцев несметные сокровища – в виде золота и ювелирных украшений.
   В конце XIX века французский художник Поль Гоген, разочаровавшись в европейской цивилизации, уехал сперва на о. Мартиник, а затем и вовсе на о. Таити. В числе многих картин, созданных им там (тотемы и духи, обряды, быт местных жителей) есть замечательное полотно «Плоды» (Нью-Йорк, Музей Современного искусства) – таитянская девушка несет на подносе тропические плоды, а с ними соприкасаются ее обнаженные груди – плоды естественного образа жизни, свежего воздуха и воды, отсутствия условностей. Гоген даже женился на таитянской девушке. Оказалось, однако, что художник идеализировал эту жизнь – он заболел неизлечимым тогда сифилисом: до него там уже успели побывать носители цивилизации – моряки и миссионеры, колониальные чиновники.
   Как бы то ни было, черты первобытной культуры сохранились хотя бы в достаточной для изучения степени в Астралии и на островах Океании, в государствах Черной Африки.
   Почти нетронутый общинный строй уцелел у аборигенов, оттесненных в пустынные районы Австралии. Для них решающее значение продолжает играть система родства, тщательно запоминается до десяти колен родовое дерево, соблюдается сложная классификация степени родства, которая исключает слишком кровосмесительные браки. Так, племя урабунна делится на две группы – матури и киравава. Мужчина из группы матури, имеющий тотем страуса эму, может жениться только на такой женщине из группы киравава, тотем которой – крыса, динго – на водяной курице, сверчок – на вороне, чирок – на змее. То, что племена имеют тотемами животных или носят их названия, является характерным архетипом самых различных первобытных культур. Не случайно названиями животных (обезьяны, крокодила и т. д.) наделяются и участники популярного телевизионного шоу «Последний герой», которые, по условиям игры, помещаются на необитаемом острове в типично первобытные условия. Происхождение и в современных первобытных племенах считается по матери, в самых различных племенах (у австралийцев, чукчей, индейцев) сохранился обычай обмениваться женами, отдавать их во временное пользование, предлагать гостям как элемент угощения (сомнительное удовольствие, с учетом гигиенических особенностей жизни таких племен).
   Среди австралийских аборигенов, как и тысячелетия назад, строго регламентированы добыча и распределение пищи, обучение детей, подготовка к браку. Ребенок обучается, просто участвуя в повседневной жизни общины. Более или менее формализованное обучение начинается только в период инициации: сложные и длительные обряды и испытания, связанные с серьезными психологическими потрясениями, позволяют воспитывать качества, необходимые для взрослого мужчины. Девушки же, как правило, не проходят предварительного обучения, их инициация – это обряды, связанные с наступлением половой зрелости.
   У коренных жителей Австралии и Океании в классическом виде сохранились тотемизм, магия, шаманство. Считается, например, что есть люди, обладающие особым даром убить или наслать порчу даже без специально выполненных ритуалов. При этом есть разница между ведуньями, чародеями и служителями культа – знахарями, гадателями, жрецами. Ведуны и колдуны занимаются неконтролируемым вторжением нечеловеческого в человеческий мир, в отличие от тех, у кого это входит в общественную и обществом же контролируемую обязанность.
   Важным условием жизни является неизменность того, что установилось испокон веков. Власть у аборигенов слабо организована и имеет неофициальный характер, также установившийся в течение столетий. Разрешение конфликтов производится старейшиной или советом племени, часто на основе таких церемоний, как «суд испытанием» или «урегулирование единоборством».
   Весьма необычным является австралийский бог Бай-яме – тем, что в нем буквально перемешаны божественные и дьявольские качества, в отличие от религий, где Богу прямо противостоит Дьявол. В целом австралийская мифология чрезвычайно антропоморфна. Тот же самое можно сказать о культурах ОкеанииПолинезии, Микронезии и Меланезии, включающих в себя тихоокеанские острова: Новая Зеландия, Фиджи, Гавайи, Новая Гвинея, Самоа, Тонга, Каролинские и Марианские, о. Пасхи. В мифологии всех этих этносов есть «культурные герои», создатели мира, часто братья-близнецы или брат и сестра (это характерно для многих других мифологий – китайской, японской, шумерской). Во всех этих мифологиях описывается отделение неба от земли, создание людей, света и тьмы, моря и леса, а в островных мифологиях – обязательно происхождение островов, например, благодаря песку, набрасываемому в океан. Звезды считаются детьми богов или животными, поднявшимися в небо, Млечный путь – тело измученного разделением неба и земли угря. Люди возникают из ветвей мирового дерева, глаз и рук божества или даже сгустка крови или волдыря на его теле (Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 321). В мифологии народов Австралии и Океании могут прослеживаться и отголоски древних преданий, например, о борьбе ханау-еепе (тощих-длинноруких) и ханау-момоко (тучных-короткоруких) на о. Пасхи. (Там же).
   Во всех перечисленных мифологиях люди и животные могут превращаться друг в друга, предполагается наличие особой жизненной силы – у людей, животных, предметов. Считается, что такой силой обладают предки, в общении с духами которых следует соблюдать особую осторожность. Вообще культ предков, как и культ смерти, стоит на особом месте в любой из традиционных культур.
   Весьма специфично искусство Австралии и Океании. Оно буквально неотделимо от других областей деятельности. Так, татуировка на различных частях тела имеет не только эстетическое, но еще и символическое и религиозное значение, является своеобразной маркировкой социального статуса (для сравнения – подобную же роль играют в некоторых племенах Африки удлиняемые с детства шеи женщин с нанизанными на них металлическими кольцами). Столь же символично у аборигенов любое искусство. Нельзя понять их рисунки, просто рассматривая, нельзя понять песни, буквально воспринимая каждое слово. Более того, их смысл далеко не всегда понятен и далеко не всегда открывается даже участникам музыкальных представлений.
   Не менее интересны во всех указанных отношениях культуры Черной Африки, сохранившиеся у племен йоруба, догонов, бамбара, масаи, ашанти, бушменов, проживающих на территории Мали, Танзании, Руанды, Бурунди, Дагомеи, Судана, Уганды, Кот д’Ивуар, Буркина Фасо, Нигерии, ЮАР и др. государств. Основным стержнем, упорядочивающим знания и отношения в таких культурах, является миф, который в «бесписьменных культурах выполняет ту же роль, что догмат в религиях письменных культур» (Поликарпов В. С. Лекции по культурологии. М., 1997. С. 175)
   Различные традиционные религии Черной Африки – анимистические, полидемонические, политеистические – обладают рядом сходных архетипических особенностей. Здесь также важнейшую роль играют табу и тотемы, фетиши, также племена носят имена животных, также верят в магию и используют ее, особая сила и способности и функции приписываются различного рода колдунам, особое значение имеют культ предков и обряды инициации. Важное значение имеет культ Бигу – «ушедших и вернувшихся».
   Религиозные представления играют столь огромную роль, что могут даже приводить к длительным кровопролитным столкновениям. Так, межэтнические конфликты продолжались, с огромными жертвами, потребовав вмешательства миротворческих сил ООН, даже после того, как маленькое африканское государство Руанда – Урунди разделилось на Руанду и Бурунди. До этого оно было известно чуть ли не только филателистам благодаря красивым почтовым маркам с изображениями экзотических животных. Исследователи религий первобытных культур Африки отмечают, что развитие образа Омана в Руанде, Бурунди, Танзании могло бы привести к превращению подобных ему «великих духов» с их воинством из младших духов в богов политеистических религий, если бы они не были вытеснены распространением христианства и ислама. Замечено также перенесение пантеистических религий йоруба, эдо и др. этносов Бенинского залива африканцами-рабами на восточный берег Южной Америки – в Бразилию, Гвиану, Антильские острова.
   Весьма показательным результатом синтеза традиционных африканских верований с христианством (уже в ХХ в.) является кимбангизм, где традиции фетишизма и анимизма дополняются христианскими крестом и исповедью. Подобным же образом произошел синтез верований банту и ислама.
   В последние годы интерес к мифам африканских этносов особенно возрос в связи с сенсационными исследованиями, в которых доказывается, что догоны, например, обладают астрономическими знаниями, которые немыслимы при том первобытном состоянии, в котором они находятся. Делаются даже выводы, что это можно объяснить только посещением этих районов Африки космическими пришельцами тысячелетия назад. Страсти подогревают и обнаруженные во многих регионах Центральной Африки зон с радиацией, значительно превышающей обычные ее значения. Мало того, что это не отражается на здоровье проживающих там людей, но еще и представляется как подтверждение довольно популярной в научных кругах гипотезы о том, что возникновение человечества было обеспечено умеренными мутациями в результате как раз таких доз радиации.
   Чрезвычайно интересно и искусство догонов, и не только их. Так, во многих музеях мира хранятся маски Баконго, восхищавшие Пикассо и других европейских художников и скульпторов ХХ в., керамические портреты культуры Нок, пластика Ифе. Город Ифе в Нигерии называют иногда Черными Афинами. Прекрасны бронза Ифе, терракотовые портреты, мужская и женская головы с классическими чертами удлиненных лиц и диадемами из жемчуга, обнаруженные в дворцовых раскопках. Высоко ценятся изделия из слоновой кости и бронзы. Литейные изделия из бронзы, изготовленные в Бенине, ажурны и тонки – не более 2 мм. Единственными в своем роде являются дагомейские статуи божеств, отлитые из металла. Наконец, в традиционном искусстве Черной Африки обнаруживаются истоки джазовой музыки. Осталось добавить, что искусство в традиционных культурах Африки – дело только мужчин, женщины к нему не допускаются.

Вопросы и задания

   2. Можно ли утверждать, что человек – и творец культуры, и ее творение? В каком смысле генезис культуры является антропосоциогенезом?
   3. Какие периоды (эпохи) принято выделять в истории первобытной культуры?
   4. Каковы были жилища и погребения первобытной эпохи?
   5. Чем можно объяснить антропоморфность мифов? Как она выражалась?
   6. Как возникали анимизм, тотетизм, фетишизм, магия, табу?
   7. Какие функции выполняло первобытное искусство и какие формы оно принимало?
   8. Каковы были формы организации общественной жизни, каковы механизмы их изменений?
   9. Какие особенности характерны для первобытного воспитания?
   10. Что вы можете сказать об архаичных культурах в современном мире?

Рекомендуемая литература

   Культурология. История мировой культуры / Под ред. А. Н. Марковой. Изд. 2-е. М., 2001.
   Маркарьян Э. С. О генезисе человеческой деятельности и культуры. Ереван. 1997.
   Мифы народов мира. В 2-х т. М., 1982.
   Свасьян К. А. Человек как творец и творение культуры // Вопросы философии. 1987. № 6.
   Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1968.
   Традиционные и синкретические религии тропической Африки. М., 1986.
   Фейнберг л. А. У истоков социогенеза. М., 1980.
   Фрэзер Д. Д. Золотая ветвь. М., 1980, 1983.
   Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21.

Раздел II. Культуры Древнего Востока

Общие замечания

   Каждая из этих культур самобытна и уникальна, каждая из них, придя к фазе своего заката, не погибла, а продолжилась в новых, нарождающихся культурах. Закат древних культур знаменовал одну из важнейших фаз истории – осевое время (термин К. Ясперса). Осевое время характерно тем, что позволяя погибнуть, исчезнуть великим культурам, существовавшим тысячелетия, оно как бы вбирает их в себя, отбирает из них то, чему уготованы тысячелетия. Будучи ограничено в пространственном отношении, осевое время становится исторически всеохватывающим. Дело в том, что человечество и по сей день живет многим из того, что было создано и проверено древней историей. Именно поэтому «в каждом своем порыве люди, вспоминая, обращаются к осевому времени. С тех пор принято считать, что воспоминание и возрождение возможностей осевого времени… ведет к духовному подъему. Возврат к этому началу – постоянно встречающееся явление в Китае, Индии и на Западе» (Культурология. История мировой культуры / Под ред. А Н. Марковой. 2-е изд. М., 2001. С. 21).
   К культурам Востока относят также японскую культуру, весьма интересно впитавшую в себя китайскую культурную традицию, а также культуру Арабского Востока (исламскую), которая возникла как своеобразный сплав весьма разнообразных культурных влияний, прежде всего Ближнего Востока.
   Переходя к рассмотрению древневосточных культур, важно заметить и такую особенность. При всех своих различиях, неизбежных при такой пространственной (да и временной) разнесенности, культуры Древнего Египта, Двуречья, Китая и Индии имеют общность в, так сказать, цивилизационном базисе. Все они являются продуктами «речных цивилизаций» (выражение К. Маркса). В ту эпоху, когда жизнь людей напрямую зависела от природных условий, цивилизации и культуры могли возникать только в бассейнах великих рек. Такими оказались Нил, Тигр и Евфрат, Хуанхэ и Янцзы, Инд, Ганг, Брахмапутра.

Глава 1. Культура Древнего Египта

Географические и временные границы

   Осью древнеегипетской культуры и цивилизации стала величайшая река Северной Африки – Нил. Жизнь была сосредоточена по берегам Нила на протяжении тысячи километров – вплоть до нынешней границы с Суданом, до порогов, делавших с этого места Нил несудоходным. В «ширину» же жизнь простиралась не более чем на 20–30 км, охватывая не более 3–4 % территории Египта. Эта картина не слишком изменилась и по сей день. О значении Нила в жизни Египта говорит такой курьезный факт. Когда египтяне стали переплывать Средиземное море, добираясь до Европы, они были удивлены не тем, что и там кипит жизнь, есть горы и реки, но тем, что «реки текут вспять» (с Севера на Юг, в противоположность Нилу).
   До того места, куда разливающиеся из года в год воды Нила доносили ил, земля была черной и плодородной. Поэтому народ Египта так и называл свою страну – Кеме, что значит Черная. Реальная граница причудливо извивающейся линией проходила там, где кончалась черная земля. За нею начинался суровый мир песчаных и каменных пустынь, Красная странаДезире. Правда, и эти земли не были совершенно пустынны. На запад от долины Нила, возле оазисов, пасли свои стада кочевые племена ливийцев, на восток – семитов. Кеме также состоял из двух частей, Верхнего и Нижнего Египта. Верхний Египет постирался от первого водопада до первого ответвления дельты, Нижняя страна же представляла разрезанную речными рукавами заболоченную местность и, хотя ни один из рукавов не был длиннее 150 км, по величине она примерно равнялась Верхнему Египту. Вместе Верхний и Нижний Египет занимали территорию, равную лишь половине сегодняшней Венгрии. Тем не менее на ней кормилось огромное количество людей, и в тогдашнем еще малонаселенном мире Египет был, во всяком случае, наиболее густонаселенной страной.
   Справиться с непростыми природными условиями можно было, только объединив усилия. Кто не рыл каналы, не носил землю, не возводил насыпи, был обречен. Поэтому в Египте сложилась форма добровольно-принудительного труда, сравнимого с рабским. Она была применена впоследствии и на строительстве пирамид, которое вменялось огромному количеству людей как трудовая повинность.
   Сохраненная в записях история Древнего Египта включает в себя 6 периодов:
   Раннее царство (ок 3000 – ок 2800 до н. э.)
   Древнее царство (ок 2800 – ок 2250 до н. э.)
   Среднее царство (ок 2050 – ок 1700 до н. э.)
   Новое царство (ок 1580 – ок 1070 до н. э.)
   Поздний период (ок 1070 – ок 332 до н. э.)
   Греко-римский период (ок 332 – ок 395 до н. э.)
   Между Древним и Средним царством, а также Средним и Новым были два периода распада, а после разделения Римской империи в 395 году Египет стал провинцией Византии. В 638–642 гг. он был завоеван арабами, которые и поныне населяют его территорию, мало что имея общего с исконным населением Египта. Таким образом, история Древнего Египта длится, в сущности, до начала христианской эры. Надо заметить, что часть доарабского населения Египта приняла христианство. Их потомки, известные под названием копты, живут в основном в городах Верхнего Египта, а также Ближнего Востока. В Каире и сейчас действует храм, где можно посетить коптскую службу, услышать коптские религиозные песнопения.

Социальная основа культуры Древнего Египта

   В одном из учебников культурологии верно замечено, что «своеобразие восточной истории лучше всего постигается через сравнение восточных и западных государств, способов их происхождения и их отношения к человеческой индивидуальности и свободе» (Культурология. Курс лекций. Авт. сост. Радугин А. А. М., 1997. С. 116). Там же замечено, что «в восточной истории потребность в государстве возникла раньше, чем стали обнаруживать себя ростки внешних проявлений свободы и индивидуальности человека». В Египте (как и в Двуречье) можно было выжить, лишь практикуя орошаемое земледелие и постоянно создавая общественные запасы зерна на случай неурожая и стихийных бедствий, весьма частых. Целенаправленное накопление запасов и их рачительное использование были немыслимы без жесткого администрирования. Таким образом, ответом на вызов природы в Древнем Египте (как и в других цивилизациях Древнего Востока) явилась такая форма государственного устройства, которая известна под названием восточная деспотия.
   В условиях Древнего Египта природа была и отцом-кормильцем, и карающим мечом. Только такой могла быть и государственная власть. Любая восточная деспотия управляется огромным количеством государственных чиновников, а налаженная бесперебойная работа бюрократического аппарата цементируется безраздельной, буквально божественной властью верховного правителя. В Египте таким был фараон (от пер-ао – большой дом; судя по всему, такое же происхождение имеет и название пирамид).
   Если в западной цивилизации государство в той или иной степени зависит от общества, подотчетно ему, то в восточных деспотиях даже формально свободные люди являются государственными рабами. Даже возвышавшись по службе, подданный такого государства остается бесправным рабом правителя, а точнее – всей тоталитарной системы. Здесь верховный властитель почитается не за личные качества (мужество, ум), а как воплощение Бога на земле. Власть передавалась династийным образом, и не случайно в истории Древнего Египта так много правителей с психическими и физическими отклонениями. Правда, это вовсе не означало, что на власть никто не мог покушаться. «Величество ушло», – говорили в Египте, когда фараон в силу тех или иных обстоятельств утрачивал свое могущество. Так, известна история о том, как стодесятилетний кудесник предсказал фараону Хеопсу конец его династии. Фараон хотел добыть свиток, содержащий тайные сведения и хранившийся в городе бога солнца Ра. Лишь старый чародей Джеди знал, где находится помещение под названием «Привлекающий к ответу» с кремниевым сундуком, содержащим заветный свиток. Однако Джеди не подчинился приказу фараона принести его. Это было грозным знаком. Джеди же остался ненаказанным, более того, он предсказал, что после сына Хеопса трон унаследует тот из трех близнецов, рожденных женой жреца от бога Ра, который первым появится на свет: сил Хеопса не хватило даже на сохранение трона для своего внука.
   В этой мистической истории просматривается и важная роль жрецов, посредников между божественной природой и человеческой общиной. Будучи столпами власти фараона, хранителями знаний, они могли в силу особенностей своего положения держать в подчинении невежественный и не допускаемый к образованию народ, они же нередко свергали фараонов.

Феномен пирамид

   Уникальными памятниками древнеегипетской культуры и цивилизации являются пирамиды. Это не просто усыпальницы фараона, но и символ государственной мощи – особенно если учесть, что они сооружались при жизни фараона в течение многих лет. На их строительство принудительно направлялись десятки (порой сотни) тысяч «государственных рабов», использовались и рабы, захваченные в плен. Участие в постройке пирамид представлялось как религиозная обязанность, попытки же уклонения от нее жесточайшим образом карались.
   Согласно вероучениям египетских жрецов, всякий человек обретал бессмертие, если полностью соблюдался ритуал погребения. Однако тела бедняков не бальзамировались, а просто заворачивались в циновки и опускались во рвы. Древнейшая из египетских пирамид была возведена около 5 тысяч лет назад для фараона Джосера, который считается открывателем камня как строительного материала. Строитель пирамид, Имхотеп, также был обожествлен как «первый после царя, управитель великого дворца, покровитель плотников и писцов». Самая же грандиозная пирамида Хуфу (Хеопса), высотой 147 м, и занимающая площадь пять гектаров. Она сложена из 2 300 000 гигантских камней по 2–3 т, столь плотно пригнанных, что между ними невозможно просунуть даже иглу. Немногим уступает ей (143,5 м) пирамида Хафры (Хефрена). Греческий историк Геродот сообщает, что гробницу Хуфу сооружали в течение 20 лет до ста тысяч человек одновременно, сменявшихся каждые три месяца. Огромное количество рабочих погибало, но это не могло задержать строительство. Можно только попытаться представить себе, какие успехи могли быть достигнуты, если бы столь колоссальные усилия и средства были направлены на строительство дорог и каналов, а не на хранение мумий.
   Египетские пирамиды считались одним из семи чудес света. Начиная с II тысячелетия до н.э. их стали строить не из камня, а из кирпича – это было проще и менее разорительно, но такие размеры уже не могли быть достигнуты. Вовсе было прекращено строительство пирамид к началу 1-го тысячелетия до н.э. Для усыпальниц фараонов отводились теперь хитроумные тайники-лабиринты, имелись они и в самих пирамидах. Они стоили жизни многим грабителям, но все равно не могли их остановить, так же как и грозные боги. Подавляющее большинство пирамид разграблено, поэтому столь знаменита далеко не самая богатая, но зато чудом сохранившаяся усыпальница Тутанхамона (1351–1342 гг. до н.э.), откопанная в 1922 г. Г. Картером. Известно, что практически все участники его экспедиции (кроме него самого!) вскоре погибли, вероятно, от скопившихся в склепе ядов, наверняка такая же участь (божья кара!) постигла и большинство грабителей. Удивительные открытия в пирамидах продолжаются и до сих пор, привлекая новейшие технические средства (в том числе создаваемые специально для этих исследований).

Особенности духовной культуры Древнего Египта

   Вероятно, наиболее специфической особенностью египетской культуры был своеобразный культ смерти. Вся египетская культура пронизана протестом против смерти и одновременно приготовлением к ней (проникнутым верой в обретение бессмертия). Ни в какой другой культуре мотив смерти не нашел столь отчетливого выражения, как в египетской. Буквально во всех древних мифологиях и религиях присутствует вера в бессмертие, искупление, воскресение и т. д., но ни одна культура не пронизана в такой степени подготовкой к смерти. Мумифицирование позволяло сохранить тело, в которое мгла вернуться душа, а мощные стены пирамид должны были обеспечить им покой; погребенные в пирамидах рабы, утварь были одинаково необходимы в жизни как до смерти, так и после нее. Сами пирамиды возводились не в насыщенной влагой долине Нила, а на краю соседних с нею пустынь.
   Сохранился и по сей день, привлекая туристов со всего мира, Город Мертвых, расположенный западнее древней столицы, Мемфиса (Мен Нофера). Древние египтяне называли его просто Западным городом, а находившихся здесь называли не мертвыми, а утомившимися. Город мертвых в итоге занял территорию, превышающую любой город живых, простираясь до 60 км. Само название Мемфис – Мен-Нофер происходит от имени первого фараона, Мена. Согласно преданию, собственные псы загнали однажды Мену в озеро Мерида, где бы он и погиб, если бы его не взял в пасть крокодил. В этом месте Мена основал город и велел почитать крокодилов. Считается, что именно Мена заложил единую столицу Верхнего и Нижнего Египта. Вначале ее называли Белыми Стенами, позже она получила более возвышенные названия: Весы Двух Стран, Жизнь Двух стран, Непреходящая Красота (Мен Нофер), Дворец Души Птаха – Хет-Ка-Птах. Мен Нофер стало звучать у греков как Мемфис, а название Хет-КаПтах трансформировалось в Айгуптос (Египет).
   В египетской культуре постоянно просматривается причудливое сочетание «первобытности» со сложным мировосприятием, отличающим «высокоразвитую цивилизацию» (Павлова О. И. Культура Древнего Егип- та // Древние цивилизации. М., 1989. С. 45). О. Шпенглер, исследуя прасимволы различных культур, считает таковым для египетской культуры дорогу. Египетская душа ступает по заданному раз и навсегда направлению: «мощные стены храмов, торжественные ряды статуй, длинные ленты рельефов и рисунков, изображающих шеренги смотрящих и идущих в одном направлении фигур, аллеи сфинксов – все это подчеркивает идею дороги. Пирамида – гигантский треугольник стрелки, указывающей конец пути» (Кармин А. С. Культурология. СПб., 2001. С. 749). Шпенглер видит здесь выражение «отважной души».
   Общий дух египетской культуры определяет ее мифологию, религию, искусство. Египетская душа наиболее естественно выражает себя языком камня, и не случайно базисом искусства выступает архитектура. Египетская архитектура лишена каких бы то ни было декоративных, чисто «украшательских» элементов. Египетская статуя же представляет собой как бы отделившийся от стены рельеф, и установлена всегда так, чтобы наблюдалась спереди. Столь же характерно дух египетской культуры выражен и в живописи. В отдельных рисунках, помещенных рядом друг с другом, одно и то же явление растягивалось по плоскости. Было бы упрощением объяснить это лишь незнанием законов перспективы – здесь опять налицо прасимвол дороги. Как считает Гегель, своеобразным символом египетского духа может считаться сфинкс: «Человеческая голова, выглядывающая из тела животного, изображает дух, который начинает возвышаться над природой, вырываться из нее и уже свободнее смотреть вокруг себя, однако не вполне освобождаясь от оков» (Гегель Г. Ф. Соч., М. – Л., 1935. т. VIII. Философия истории. С. 186). Он же добавляет: «Чело духа еще как бы стянуто железным обручем, так что он не может дойти до самосознания своей сущности и мысли, но порождает это самосознание лишь как задачу, как загадку, относящуюся к самому себе» (Там же. С. 193).
   В религиозном культе Египта центральное место занимало обожествление фараонов. Фараон – живое подобие Солнца с его «сияющим светом и ужасным блеском», и после смерти плавает по небосводу – на солнечной ладье днем и на лунной – ночью. Среди великого множества богов Древнего Египта (своих богов имели даже отдельные города) верховным был бог Солнца – Ра. Вторым по значению, как можно догадаться, был бог смерти – Усири (от греч. – Осирис), олицетворяющий умирающую и воскресающую природу. Усири был своеобразным «богом-царем, который научил людей земледелию и виноградарству, научил их вести оседлый образ жизни, почитать богов, научил их пению, танцам, музыке и отучил пожирать друг друга» (Варга Д. Древний Восток. У начал письменности. Будапешт. 1979. С. 51). Брат же его, Сет, уповающий на насилие и разрушение, завистливый (сравни: Авель и Каин), желал гибели Осирису. Поскольку же в египетской мифологии даже боги смертны, дело было за малым. Обманом вынудив Осириса лечь в приготовленный по его мерке гроб-сундук, Сет велел заколотить его, запаять свинцом и бросить в море. Жена Осириса, Есит (по греч. Изида), сумела отыскать его далеко от берегов Нила. Рыдая, она упала на труп Осириса, целовала и обнимала его, пока не зачала от него ребенка, божественного Гора (сокол или, точнее, высоколетящий), который вновь и вновь воплощался в каждом фараоне. Осирис же стал царем подземного мира. Сет, не желающий сдаваться, вызывал Гора перед сонмом Девяти Богов на все новые испытания. В итоге бог Ра, покровительствовавший Сету, все же склонился в сторону Гора, передав ему египетское царство. Сета же он взял с собой в ладью, в которой каждый день проплывает по небесным водам с Востока на Запад, а ночью – с Запада на Восток.
   Столь же антропоморфны и другие египетские мифы. Исида, богиня плодородия и материнства, была одновременно женой и сестрой Осириса. Имелся и бог Луны, одновременно бог письменности. Богиней истины и порядка была Маат, беспристрастно взвешивающая души умерших. Обожествлялись также животные, растения, некоторые предметы. Божественным символом был жук скарабей, облик животных имели многие боги: Апис – бык, корова – Хатор, баран – Амон, крокодил – Сабек, кошка – Баст, множество богов воплощались во льве. В виде сокола изображался Гор, бог мудрости Тот имел облик ибиса, сезонные перелеты ибисов напрямую связывались с сезонными разливами Нила. Боги изображались с головами птиц и животных, полностью человеческий облик имел мемфисский Птах.
   Боги имели свои столицы в областях-номах. Им возводили храмы, боги почитались в статуях, которые участвовали в жертвоприношениях и ритуальных процессиях, к ним обращались с просьбами и молитвами. Прорицанья статуй истолковывались жрецами. Они же единственные квалифицированно разбирались в иерархии составляющих человеческой души, числом не менее пяти. Ка – духовно-телесный двойник, олицетворение жизненной силы человека до и после смерти, которую и сохраняли мумифицированием усопших. Пребывающая в сердце Ба сообщает знания, дает советы. В Ах, сверкающий дух, находящийся вблизи звезд, человек превращается после смерти. Рен, или Имя, предопределяет судьбу. Наконец, Шуит, Тень, спутник и защитник своего хозяина до самой смерти. Боги и фараоны имели несколько Ка (у Ра – 14), а Ба богов пребывает в священных животных.
   Многобожие препятствовало централизации государства, и фараон Аменхотеп IV (правил в 1419–1400 гг. до н.э.) попытался ввести культ единого бога, объявив таковым солнечный диск (под именем бога Атона, трактуемого как тело Ра). Столицей он объявил город Ахетанон (совр. Эль-Амарна), а сам принял имя Эхнатон (угодный Атону). Культы других богов были отменены, их храмы закрыты, имущество конфисковано. Однако Эхнатон был отравлен, а его преемники вынуждены были, под натиском жрецов, пойти на восстановление старых богов.
   Особенности древнеегипетской культуры отчетливо проявляются и в искусстве. Многие произведения изобразительного искусства (скульптура, живопись) дошли до нас почти в такой же сохранности, как пирамиды. Перед храмами и дворцами возводились высокие обелиски, покрытые иероглифами – письмом в виде символов, которое само стало символом египетской культуры – в неменьшей степени, чем пирамиды. Заупокойные храмы стерегли сфинксы – каменные изваяния с телом льва и головой человека. Самый большой из них, «Отец трепета», стоит и по сей день перед пирамидой Хефрена (III в. До н.э.). Он высечен из цельной скалы, длина его тела равна 57 м, а голова в 30 раз больше человеческой. В XVI веке до н.э. между его передними лапами был построен храм.
   Не менее привлекательны для туристов статуя фараона Аменемхета III, стела вельможи Хунена, голова фараона Сенусерта III. Восхищение вызывает рельеф, изображающий на крышке ларца умершего в 20-летнем возрасте фараона Тутанхамона с еще более юной женой. Остается только гадать, какие бесценные памятники египетской культуры оказались разграбленными и, возможно, просто переплавленными или, в лучшем случае, надежно скрытыми в частных коллекциях. Жемчужиной музея Лувр является скульптурный портрет Нефертити, жены Аменхотепа IV, предстающий для последующих поколений как символ женской красоты. Вандомскую площадь в Париже украшает изящная колонна с иероглифами, вывезенная Наполеоном. Даже он был потрясен величием древнеегипетской культуры. «Остановитесь, – сказал он своей армии, – на нас смотрит вечность».
   Установленные в египетском искусстве каноны остались неизменными в течение трех тысячелетий: строгая линейность композиции, плоскостное изображение фигур, условности в передаче туловища и ног, геометрическая декоративность с симметричным узором, ясность и четкость линий. Величайшим открытием не только для искусства, но и для науки стало золотое сечение (1:3:7), обеспечивающее максимальную прочность архитектурным и скульптурным сооружениям, задающее эстетические каноны живописи. Золотому сечению подчиняется «архитектура» скелета, оно лежит в основе глубочайших природных соотношений. Вообще искусству предписывалось магическое значение. Не менее примечательно и то, что искусство носило безымянный характер – художник не выпячивал свою индивидуальность, а передавал общие смыслы.
   Одной из древнейших в мире является музыкальная культура Египта. Музыка сопровождала религиозные обряды и празднества, распространена была и в повседневной жизни. Музыка в Египте называлась «хи» – удовольствие. Ей приписывалась мистическая сила, и в этой связи инструменты подбирались не по тембру, а по назначению. На фресках II тысячелетия до н.э. можно встретить изображения лиры, арфы, барабанов.
   До нас дошли также памятники художественной литературы, относящиеся ко второму тысячелетию до нашей эры. Она представлена мифами, сказками, получениями и наставлениями мудрецов и царей. Самое знаменитое и совершенное в художественном плане творение древнеегипетской литературы – «Беседа разочарованного со своей душой», или «Песнь арфиста». Все обречено на тлен, разрушение, исчезновение, говорится в ней, и никто еще не подал вестей о себе после смерти. Раз так, надо успеть насладиться земной жизнью: «Проведи праздничный день и забудь заботы». Другим замечательным памятником являются созданные в конце II тысячелетия до н.э. «Прославления писцов»: «Они не строили себе пирамид из меди и надгробий из бронзы, Но оставили наследство в писаниях, поучениях, созданных ими, Их пирамиды – книги поучений». (Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 102). Существовала и любовная лирика.
   Уважение к слову, к письму было буквально благоговейным. По сути дела, именно Египет дал человечеству письмо и традиции письменных записей, там же был создан папирус для письма. Составлялись своды законов, писались долговые расписки, в Египте использовались металлические деньги. В древнем Египте были созданы прообразы школ, первые сведения о которых датируются третьим тысячелетием до н.э. Существовала и своеобразная высшая школа, названная Домом жизни. Здесь обучали главным наукам древности – астрономии, математике, врачеванию, к не менее полезным знаниям отнеслись волшебство и заклинания.
   В древнем Египте были накоплены значительные знания как теоретического, так и прикладного характера. Астрономам удавалось предсказывать затмения (чем ловко пользовались жрецы, устрашавшие ими народ), была высказана догадка о том, что звезды не уходят с небосвода и днем, но их затмевает Солнце, Египетские математики умели вычислять объем шара, значительных успехов достигла медицина: была установлена роль мозга в организме, проводились операции даже по трепанации черепа. Были изобретены первые в истории часы – водяные и солнечные, ниломер – устройство для измерения уровня воды в Ниле, позволяющее предсказывать урожай.
   Египтяне первыми освоили пчеловодство, догадались хранить зерно в амбарах, изобрели агротехнические приемы интенсивного возделывания почвы, плуг, гончарное колесо, развивали керамическое и ткацкое производство, металлургию. В эпоху среднего царства египтяне приручили кошку, позже – верблюдов, они разводили антилоп и газелей, с дрессированными гиенами охотились!

Эллинистический Египет

   Египет дважды был завоеван иностранными захватчиками. С VI в до н.э. до 405 г. длился период персидского владычества, а в 332 г. до н.э. здесь установил свою власть Александр Македонский, основавший Александрию. Египетские жрецы предпочли объявить его сыном бога. Был установлен культ нового бога – Сераписа. Александрия стала вскоре центром Греко-восточного мира, крупным портом, центром торговли и науки. В III в. до н.э. там был создан Мусейон – своеобразная академия наук. В нем были залы для заседаний, столовые и комнаты отдыха для ученых. Приезжая из различных стран, они содержались там за государственный счет. В Александрии работали Архимед, географ Эратосфен. Там же во II в. до н.э. был создан музыкальный инструмент с необычным звучанием – гидравл (водяной оргран), был сконструирован гидравлический насос. Александрийский маяк (280 г. до н.э.) стал еще одним из семи чудес света, наряду с пирамидами. В правление Клеопатры история Древнего Египта завершается, Египет становится провинцией Рима.

Вопросы и задания

   2. Каковы особенности государственного устройства в Древнем Египте и чем они были вызваны? В чем были особенности рабства, какова роль жрецов?
   3. В чем было особое значение пирамид? Назовите самые знаменитые из них.
   4. Какие особенности определяли мифологию, религию, искусство Древнего Египта?
   5. Что известно о письменности? Какие дошли до нас памятники художественной литературы Древнего Египта?
   6. Что известно о науке и образовании в Древнем Египте?
   7. Что известно об эллинистическом Египте?
   8. Какие из «чудес света» располагались на территории Египта?

Рекомендуемая литература

   Варга Д. Древний Восток. Иллюстрированная история. Будапешт, 1979.
   Варден Б. Л. ван дер. Пробуждающаяся наука. Математика Древнего Египта, Вавилона и Греции. М., 1959.
   Древние цивилизации. М., 1989.
   Культурология. История мировой культуры / Под ред. А. Н. Марковой. М., 2001.
   Матье М. Искусство Древнего Египта. М., 1970.
   Мифы народов мира. В 2-х т. М., 1982.
   Франкфорт Г., Франкфорт Г. А., Уилсон Дж. Якоб-сен Т. В преддверии философии. М., 1984.

Глава 2. Культура Двуречья

Географические и временные границы

   К древнейшим в мире относятся также культуры, возникшие в IV–III тысячелетиях до н.э. в долине рек Тигр (шумер. Идигина) и Евфрат (Пуратту-Прат). Этот очаг цивилизации, в отличие от долины Нила, был представлен различными народами и государствами. За сравнительно короткий срок в южной части Двуречья (известной под название Месопотамия) сменились такие государства, как Шумер, Аккад, Лагаш, Вавилония. В начале IV тыс. возникла цивилизация и культура шумеров, во второй половине III тысячелетия – Аккад, во втором тысячелетии до нашей эры их объединила Вавилония. Она, в свою очередь, в XIII–XII вв. до н.э. была побеждена Ассирией, государством, образовавшимся в северном Междуречье. В конце VII в. до н.э. уже Нововавилонское царство отвоевало себе свободу, которой, однако, суждено было пасть под натиском персов. Основанное ими государство Иран, стало, в качестве завоевателей, наследником культур Месопотамии и Египта (который находился в составе персидской империи в 525–331 гг., до ее разгрома Александром Македонским).
   Как бы обретая собственную жизнь, культуры Междуречья, взаимообогащаясь, развивались даже при падении тех или иных государственных образований. «Вавилонское перемешение» сделало их намного более динамичными, чем культура Египта. Сыграло роль и географическое положение Двуречья, которое находилось между Египтом, Индией и Китаем. Не столь далеко оно было и от Европы, где зарождались ростки античной культуры. Замечательного расцвета достигли в Двуречье математика, механика, агротехника, различные искусства. Была создана не только письменность (клинопись), но даже система музыкальной записи. В Вавилонии было создано одно из древнейших правовых установлений, законы Хаммурапи (1750 г. до н.э.). В древних городах возводились дороги и каналы, акведуки и мосты, роскошные дворцы. Появились такие спутники культурной жизни, как бульвары и парки. В число семи «чудес света» вошли с IX в. до н.э. висячие сады Семирамиды (ассир. Шамурамат).
   На широкую ногу было поставлено образование. Учебные заведения появились в Месопотамии в III тысячелетии до н.э. и имелись почти в каждом городе. Грамотные люди, в первую очередь писцы, стояли на высших ступенях социальной лестницы, существовали платные школы, где их готовили – дома табличек (Эд-дубы по шумерски). Эддубы открывались также для девушек, создавались библиотеки.

Шумеро-аккадская культура

   К очень многим порождениям культур Шумера и Аккада применима оценка «первые». Первая дошедшая до нас поэма – «Золотой век», первые стихотворные элегии созданы в Шумере. Библиотеки были столь богаты, что пришлось даже создавать – первые в истории – библиотечные каталоги. Шумеры составили первые в мире сборники медицинских рецептов, первый календарь, который уже тогда делился на 12 месяцев по 29 и 30 дней. Шумеры создали первую (глиняную) географическую карту, первые музыкальные инструменты – лиру и арфу, которые положили начало целому созвездию инструментов, распространившихся уже в арабском мире и Греции.
   В Шумере была создана первая в мире письменностьклинопись. В отличие от иероглифов, она очень декоративна, в ней отчетливо прослеживается ее происхождение из рисунков. В то же время язык шумеров, как и язык древних египтян, относится к единой семито-хамитской группе. Почти все записи, сохранившиеся на глиняных табличках, удалось расшифровать. Нетрудно догадаться, что в основном это гимны богам, мифы и легенды, описывающие их роль в возникновении земледелия и ремесел, сохранились и деловые сообщения, долговые расписки. Надо сказать, что уже тогда процветали ростовщичество (до 20–30 % годовых), купля-продажа земли.
   До нас дошли примерно из 2800 г. до н.э. гимны в честь богов и храмов поэтессы Энхедуанны, дочери легендарного аккадского царя Саргона, которая сама была верховной жрицей. Древнейшим памятником литературы является поэма о сотворении мира из первобытной бездны Нун – «Энума Элиш». Семь небес в ней отделены от воды крепостной стеной, а Млечный путь – веревки, которыми Земля закреплена к колышкам. Верхняя земля принадлежит богу Эн-Лилю. Его храм Экур (Дом Горы), и одна из его центральных частей, Дуранки (связь небес и земли) символизирует строение мира. Самым известным из памятников шумерской литературы стал проникший в культуры многих народов цикл сказаний о «Гильгамеше, все повидавшем». Царь Урука, города-государства в Шумере, сын богини Нинсун и смертного мужчины, «На две трети – бог, на одну треть – человек», Гильгамеш – больше чем полубог, но все же в достаточной мере человек, чтобы умереть. Человек – единственное существо, способное осознавать смерть, о ней размышлял 4000 лет назад и Гильгамеш. Ради чего стоит жить, если все равно жизнь конечна? В поисках ответа на этот вопрос Гильгамеш повел своих воинов от вод Буранунны (так в совсем глубокой древности назывался Евфрат) к поросшим кедром горам. После смерти своего друга Энкиду, раненного в бою, Гильгамеш остался совсем один, бродя по пустыням, всходя на хребты гор, преодолевая пропасти. Он сошел во тьму чрева земли, вышел оттуда под пламенеющее небо, пересек море Смерти и, наконец, услышал из уст своего предка Утнапишти, ставшего богом, то, что знал и так:
Ярая смерть не щадит человека
Разве навеки строим мы дома?
Разве навеки ставим мы печати?
Разве навеки делятся братья?
Разве навеки ненависть в людях?
Разве навеки несет река полные воды?

   Жена Утнапишти, пожалевшая странника, подсказывает ему, где можно найти «траву жизни». Достав ее со дна моря, он не съедает ее тут же, а прячет под одежды, чтобы отнести своему народу. Однако ее похищает змея. Все тщетно. Надо жить, пока жив.
   Жена Утнапшити рассказала Гильгамешу еще одну древнюю историю, о всемирном потопе, когда «люди, словно сбившиеся в кучу дохлые рыбешки, плавали в море», а уцелел только праведник Зиусудра, который по совету богов заранее построил корабль. Как видим, и эта история, пусть и с другими именами, прочно осела в последующих культурах.
   В шумерской культуре было очень много богов. Большую часть их составляли местные божки, с весьма ограниченной властью. Более могущественными были боги крупных городов, наконец, были и, так сказать, общешумерские боги. Самые могущественные из них – Ан, Энлиль, Энки. Первый, покровитель Урука, считался богом неба и отцом других богов и был известен злым нравом. Энлиль – бог ветра и воздуха, выполнял в шумерском пантеоне богов своеобразную роль «министра сельского хозяйства», он изобрел мотыгу, был покровителем земли и плодородия. Его главный храм находился в Ниппуре. Энки (Аккад Эа), покровитель города Эриду, был богом океана и пресных вод, тем самым он нес и жизнь, и разрушения. Важные места в сонме богов занимали боги Луны – Нанна, Солнца (также источника жизни и губительного жара) – Уту. Инанна (аккад. Иштар) была богиней плодородия и плотской любви, и т. д. Ежегодно отмечался брак Инанны с богом-пастухом Думузи, со вполне реалистически исполняемым половым актом. Задолго до античности боги были соотнесены с планетами, дав им свои имена. Боги существовали задолго до людей, они сами трудились, «бремя несли, таскали корзины». Тогда они догадались создать людей, перемешав глину и кровь одного из низших богов, которым пришлось пожертвовать ради общего дела.
   Люди вполне справились с задачами, возложенными на них могущественными богами. Они научились гончарному и строительному искусству, пряли и ткали, приручили верблюдов и лошадей, запрягали в ярмо ослов и волов, варили пиво. В Шумере были созданы первые в истории защитные насаждения, рыбный заповедник, строились многокилометровые каналы.
   «Вызовом», взрастившим шумерскую цивилизацию и культуру, были болота. Предшественники шумеров отвоевали у болот острова, шумеры же – целую страну. В то же время болота были естественной защитой, не менее надежной, чем крепостные стены и рвы. В Шумере процветала торговля, в ходу были деньги разных государств. Характерно, что именно оттуда пришло понятие «капитал» (шумерское «саг-ду», голова, трансформировавшееся затем в латинское «caput»).
   Падение Шумера длилось долго. Поначалу соперничавшие между собой города объединялись против нашествий жителей гор, но междоусобные распри сказались сильнее. Сперва Шумер властвовал над Аккадом, затем властвовал правитель Аккада, Саргон I. Согласно легенде, его нашли, как и библейского Моисея, в реке. Саргон вырос в бедности, стал садовником, но затем в него влюбилась богиня, позволившая ему обрести власть и над Аккадом, и над Шумером. В Аккаде была создана первая в мире постоянно действующая армия. Однако и Аккаду пришел конец, горные племена так разрушили его, что не удалось обнаружить даже его следов. Преемницей шумеро-аккадской культуры стала Вавилония.

Вавилонская культура

   Главным городом Вавилонии был Вавилон (аккад. Бабилу – Врата бога). Во II веке до н.э. Вавилония объединила под своим главенством все области Шумера и Аккада. Наибольший расцвет Вавилонского цар- ства произошел при царе Хаммурапи (правил в 1792–1750 гг.), носившем титул «Вечный царский плод», «Гроза четырех стран света, упрочитель славы Вавилона», «Могучий буйвол, поднимающий на рога врагов», «Совершеннейший среди царей». При нем появился знаменитый свод законов, записанных на двухметровом каменном столбе и отражавший буквально все стороны жизни государства и его подданных. Законы Хаммурапи отводили имя «авилум» (человек) только свободным полноправным гражданам. Были также «склоняющие голову» – граждане с ограниченными правами (имевшие, тем не менее, права на имущество и рабов). Низший слой составляли рабы, которыми обладала каждая семья. Даже рабам, однако, были представлены права на имущество, на брак – в том числе со свободными гражданами, причем дети от такого брака также получали свободу.
   282 раздела свода Хаммурапи содержат все возможные в то время случаи судебного разбирательства, вполне в духе времени разработана и система наказаний. Клеветники карались смертью, грабителя убивали на месте преступления, мародера на пожаре бросали в огонь, женщину, убившею своего мужа ради другого, сажали на кол, гулену и мотовку бросали в воду. Смерть ожидала строителя, если построенный им дом рухнул и погубил хозяина, если же погиб его сын, лишали жизни сына строителя. Легче отделывался хирург, неудачно проведший операцию – правой рукой. Потерей руки карался сын, ударивший отца, цирюльник, удаливший клеймо раба. За неумышленное убийство можно было откупиться одним манумом (0,25 кг) серебра, пять манумов платил ударивший равного себе. В первую очередь закон защищал воинов, вплоть до попавших в плен и вернувшихся из него. Законы Хаммурапи возмещали убытки пострадавшим от наводнения или невыявленного грабителя.
   Общие же грехи искупались человеческой жертвой. Они должны были ограждать от наводнений, неурожая, моровой язвы, нашествия врагов. На новый год царь передавал свой трон на пять дней мужчине простого звания, после чего того торжественно убивали. Огромную роль в жизни Вавилонии, как и других государств Двуречья, играл культ воды. От воли богов зависело, будет вода источником доброй воли, обеспечивающей урожай или же принесет разрушения и гибель. Неудивительно, что именно в Месопотамии родилась легенда о всемирном потопе. Не менее важным был культ небесных светил. Считается, что именно астрономические наблюдения позволили впервые выдвинуть идею природных закономерностей. Эти наблюдения занимали столь важное место в жизни вавилонян, что отразились даже в созданной ими шестидесятеричной системе исчисления времени – в минутах и секундах. Характерно, что астрономические и математические исследования носили не только практический, но и мировоззренческий характер, составляя основу религиозной картины мира.
   Вавилонских богов было еще больше, чем у покоренных Вавилоном государств. Антропоморфность религии нашла яркое выражение в том, что вавилонские боги «подчинили себе» шумеро-аккадских, хотя и сохранив многих из них. Верховным был Мардук, городской бог Вавилона. Далее в табели о рангах шла богиня Солнца Шамаш, бог Луны – Си, Адад – бог непогоды, Инанна (Иштар) – богиня любви и плодородия, утренней звезды (позже – это Венера), Нергал – бог смерти, Ирра – бог войны, Вильги – бог огня. Боги были похожи на людей даже в пороках и слабостях – зависти, ревности, злобе. Они ели и пили как люди. По существу, их отличала от людей безмерная власть, часть которой передавалась и земным властителям. В целом, мировоззрение вавилонян, в отличие от египетского, было более устремлено к жизни. Характерно, в этом смысле, что в Вавилонии покойников хоронили поближе к жилищам (во внутреннем дворике или даже под полом) – они могли дать добрый совет живым. Находясь в «стране без возврата», усопшие могли рассчитывать хотя бы на питьевую воду. У каждого человека был свой личный бог – Илу.
   Религиозность вавилонян нашла, как и у египтян, выражение в монументальном искусстве. Здесь, однако, не строилось грандиозных пирамид – вавилонские зиккураты значительно скромнее, впрочем, это могло быть обусловлено особенностями не только религиозными, но и техническими – в Двуречье не было гигантских камней, и приходилось довольствоваться кирпичом. Наиболее грандиозными сооружениями были зиккураты, храмы, посвященные богам. Они строились в виде ступенчатых башен, составленных из уступов-террас, каждая из которых была меньше находящейся в ее основании. Верхние террасы были озеленены, а стены зиккуратов раскрашивались, купол часто был позолоченным. Во внутреннем зале храма помещали статую соответствующего бога, облаченную в «пышные одежды», покрытую пластинками из золота и слоновой кости. Собственно святилище, то есть жилище бога, находилось в верхней башне. Доступ в храм был открыт только жрецам, статуя же выносилась на улицы по праздникам. Самым знаменитым зиккуратом можно считать храм Мардука в Вавилоне. Согласно легенде, ее хотели вознести до небес, но такая форма поклонения показалась богам угрожающей и дерзкой, и их волей произошло такое перемешенье языков строителей, что работы пришлось прекратить. Вавилонское столпотворение упоминается в Библии, и это выражение стало с тех пор нарицательным, а Вавилонская башня была отнесена к семи чудесам древнего мира.
   Вавилонских архитектурных памятников дошло до нас значительно меньше, чем египетских, что во многом может быть объяснено недолговечностью использованных в них строительных материалов. Наиболее монументальным и впечатляющим из сохранившихся памятников являются украшенные изразцами ворота богини Иштар, для размещения которых в ХХ в. пришлось отвести всю центральную часть четырехэтажного берлинского Пергамон-музея. Сохранились также замечательные мраморные статуэтки из Тель-Асмара – группа мужских фигур, поставленных так, чтобы зритель всегда встречал их взгляд. Очень популярным было изображение зверей, чаще – львов и быков, иногда стилизованных. Их характеризует более утонченная проработка деталей, большая живость изображения, чем у египетских. Такого рода статуи распространились и далеко за пределы Вавилонии, они были обнаружены даже в раскопках холма Эребуни в окрестностях Еревана.
   Современные исследователи склоняются к выводу, что архитектурные формы, разработанные в Вавилонии, легли в основу романской архитектуры, перешедший из Рима, в свою очередь, в средневековую Европу. Основные элементы этой архитектуры составляют купола, арки, сводчатые потолки, сочетание горизонтальных и вертикальных сечений.
   Еще одним из семи чудес света стали сооруженные уже в Нововавилонском царстве висячие сады Семирамиды (Шамурамат, ср. также армянское Шамирам). Традиция связывает их создание с именем царицы, жившей в IX в. до н.э. – она так скучала по своей зеленой родине – Мидии, что ее супруг повелел создать для нее своеобразный оазис в шумном и пыльном Вавилоне. Есть точка зрения, однако, что в действительности они были созданы лишь в VI в. до н.э. при царе Навуходоносоре II (Набу-Куду-ушшур). Как бы то ни было, они просуществовали несколько веков, известно, что в них окончил свою жизнь уставший от войн Александр Македонский, их описание оставил античный историк Геродот. Четырьмя ярусами они возвышались над городом, вода подавалась в них насосами, приводимыми в движение сотнями рабов.
   Вавилон был шумным, кипучим городом с населением в 200 тысяч человек. Он торговал со всем древним миром. Сам город долгое время был неприступной крепостью, окруженной рвом с водой и двумя мощными стенами, на которых свободно могли разъехаться две колесницы по четыре лошади. В городе имелось 24 проспекта, в середине стояла знаменитая башня высотой 90 м.
   Но и Вавилону суждено было пасть. В Библии это отмечено как обреченность вавилонской блудницы – имеется в виду, что Вавилон погряз в роскоши и праздности. Пророк Даниил будто жил тогда при дворе, уже глубоким старцем. На пиру царя Белшарусура (в Библии – Валтасара) появилась человеческая рука, начертавшая на стене «Мене, текел, перес». Пророк сумел разгадать их: «Мене – бог исчислил царство твое и положил конец ему, текел – ты взвешен на весах и найден очень легким, перес – разделено царство твое и отдано мидянам и персам». Далее в Библии рассказывается, как той же ночью Валтасар был убит. Это произошло в 558 г. до н.э. Царь Куруш (Кирос по греч.) велел отвести воды Евфрата в специально прорытые для этого каналы, и по сухому руслу его воины ворвались во дворец, застав пирующих врасплох.
   Между историей Старого и Нового Вавилона лежит промежуток времени в несколько веков, относящийся к еще одному древнему государству Двуречья – Ассирии (Ашшур).

Культура Ассирии

   Ассирийцы подчинили себе Вавилонское царство в VIII в. до н.э. Расцвет же Ассирии произошел при царе Ашшурабанипале (VII в. до н.э.), вошедшем в историю как просвещенный деспот и изверг. В развалинах дворца в городе Ниневия была обнаружена громаднейшая библиотека, насчитывавшая десятки тысяч клинописных текстов на глиняных табличках. Библиотека Ашшурбанипала сохранила для потомков все важнейшие памятники древневавилонской литературы, в том числе «Сказание о Гильгамеше». По собственному свидетельству царя, величайшей радостью для него было разбирать красивые и таинственные тексты древних шумеров, живших за 2 тысячелетия до него. Не меньшее наслаждение ему доставляло наблюдение за страшными пытками провинившихся или попавших в плен людей – им вырывали язык, сажали на кол, с них живьем сдирали кожу. Жестокость нравов, вообще царившая в Ассирии, в значительной степени была сопряжена с ее невысокой религиозностью.
   Ассирийские правители делали упор не столько на созидание, сколько на завоевания, господство над другими народами. Ассирийское искусство прославляет победоносные войны. Рельефы из ассирийских дворцов изображают грозных и беспощадных царей. Даже животные в скульптурных изображениях грозны и надменны, как, например, львы или крылатые быки с человеческими лицами, сверкающим взглядом и пятью копытами во дворце Саргона II (VII в. до н.э.). До нас дошли великолепные скульптурные изображения и домашних животных – коней, верблюдов. Высокого развития получило и инженерное искусство Ассирии – здесь был построен канал-водопровод Паллукат и акведук длиной 3 км. и шириной свыше 10 м. Столицу Ассирии, Ниневию, однако, больше знали как «Львиное логово» или «Город крови». Пока жил Ашшурбанипал, никто от Элама до Египта, от Вавилона до Урарту, не мог сопротивляться ему. После его смерти, однако, потребовалось лишь два десятилетия, чтобы мидийцы и персы разрушили город и империю.

Культура Ирана

   Наследницей культуры Вавилона и Ассирии стала в VI в. до н.э. Иранская империя. Персы стали властителями державы, в состав которой входили на востоке – Иран и часть Индии, на Западе – Египет (в течение двух веков). Создатель державы, Кир (Куруш) проявил себя реалистом. Уже в первый год своего правления он позволил вернуться на родину угнанным в плен народам, в том числе переселенным в Междуречье иудеям. Он также приказал вернуть всем священным городам захваченные Вавилоном изображения их богов, золотые и серебряные сосуды для жертвоприношений. Кир рассуждал так: «пусть каждый народ поклоняется своим богам и чтит своих господ. Пусть будут у него свои жрецы, своя знать, свои богачи, и пусть они помогают облагать налогами простой народ». (Варга Д. Древний Восток. Будапешт, 1979. С. 120).
   Более сдержанный и спокойный характер культуры Ирана прослеживается в особенностях его искусства. В искусстве Ирана сохранены традиционные сюжеты – торжественные процессии воинов, изображения крылатых быков, львов и грифов, но нет в них ассирийской свирепости, популярны сюжеты, подчеркивающие благородство победителей-персов, сохранивших не только жизнь, но и привилегии поверженных ими царских фамилий. В литературе достаточно распространена любовная лирика, достигшая своего расцвета уже в более поздние века (знаменитые рубаи). На весь мир славятся персидские ковры.
   Наиболее оригинальные особенности присущи, вероятно, религии Древнего Ирана – зороастризму. Основатель этой религии, пророк Заратустра (греч. Зороастр), жил, предположительно в 599/598 – 522/521 гг. до н.э. в Восточном Иране. Как и многие другие пророки, он не был признан на родине и обречена на «уход», в терминологии А. Тойнби. Проповедуя в других землях, где он нашел могущественных покровителей, Заратустра все же был убит одним из врагов, преследовавшим его всю жизнь.
   Заратустра считается составителем древнейшей части Авесты, древнейшего канона иранской религии. Авеста содержит свод религиозных и юридических предписаний, молитв, гимнов. В поздней части Авесты, «Младшей Авесте», образ пророка мифологизирован. Согласно этому источнику, Заратустра был создан верховным божеством не как человек во плоти, а как духовная сущность в самом начале бытия, помещенная в ствол дерева жизни. Он сумел отвергнуть нападки духа тьмы, искушавшего его безграничной властью над миром. Через 6000 лет после своего появления Заратустра был озарен неземным светом истины для достижения победы добра над злом.
   Как учил пророк, борьба добра-света (олицетворяемого богом Ахурамаздом) и зла-тьмы (носителем которого был Ахриман), лежит в основе мироздания, а исход ее зависит от свободного выбора человека. Вся история природы и человечества представляет собой смену циклов огня и космического холода, гибели и возрождений. «Младшая Авеста» предсказывала гибель мира и страшный суд через три тысячи лет.
   Зороастризм привлекал внимание многих позднейших философов, в том числе Фридриха Ницше. Ницшеанская интерпретация зороастризма подверглась диким искажениям немецким фашизмом, который считал себя носителем огня, пожирающего прогнивший мир. В последние дни войны Гитлер приказал затопить берлинское метро, где скрывались от бомбежек дети, женщины, старики – чтобы ускорить новый виток в космическом круговороте огня и холода. К самому Ницше надолго прилепился ярлык идеолога фашизма.
   Религия зороастризма была утверждена в качестве государственной в период Сасанидской империи (в III в. до н.э.). По всей стране были построены храмы огня. Огонь Бахрам был символом Правдивости. «Благие мысли – благие слова – благие дела» – вот что было условием праведного образа жизни.
   Смещение зороастризма как господствующей религии произошло лишь к VII веку нашей эры, когда завоевавшие Иран арабы стали насаждать ислам. Впрочем, Сасанидская культура и, особенно искусство, оказало сильное влияние на арабский мир, а через арабов – на Испанию и всю Западную Европу. Это влияние прослеживается даже в Индии и Китае.

Культурная экспансия Месопотамии в Израиль

   Еще одной областью влияния культуры Месопотамии стала Земля Ханаанская. Группа еврейских племен, первоначально кочевых, с XVIII века до н.э. стала известна под именем израильтян. Первым из них был «призван» Авраам – «отец верующих». Его потомкам была обещана во владение земля Ханаанская: «И благословятся в ней все народы земли» (Библия. 18.18). Примерно в 1760 г. до н.э. Авраам с семьей перебрался из Шумера в Ханаан – территорию, расположенную между рекой Иордан и Средиземным морем. Позже Иосиф, внук Авраама, привел свой народ в Египет, где он оказался обреченным на фактическое рабство. Библия описывает, как Моисей организовал исход израильтян из Египта, и после сорокалетнего скитания по пустыне, питаясь «манной небесной», они вернулись в свою обетованную землю.
   Религиозные представления израильтян по-своему уникальны для той эпохи. В иудаизме, религии евреев, есть и высочайший бог, Яхве (Иегова), и Элохим (боги во множественном числе). Не имеет, однако, аналогий в древней культуре облик Бога, в котором он открылся Моисею. Возвестив о себе пламенем в терновом кусте, а затем трубным звуком в облаке над горой Синай, где проводил моление Моисей, Бог заговорил с ним. Он назвал себя Сущим (Иеговой), то есть не нуждающимся ни в каких наглядных формах воплощения (как это всегда было у язычников). Он выше всего, абсолютная сущность, закон и основа всего существующего. Его нельзя созерцать, но можно узнать и исполнять его волю.
   Моисею были сообщены «Десять заповедей»:
   1. Я Господь, Бог живой… да не будет у тебя других богов.
   2. Не сотвори себе кумира и никакого изображения… не поклоняйся и не служи им.
   3. Не произноси имя Господа всуе.
   4. Помни день субботний, чтобы святить его.
   5. Почитай отца и мать.
   6. Не убий.
   7. Не прелюбодействуй.
   8. Не кради.
   9. Не лжесвидетельствуй.
   10. Не возжелай ничего у ближнего своего.
   (Исход 20, Второзаконие 5, с сокращ.)
   Эти заповеди легли затем в основу всей христианской культуры. Считается, что само христианство и появление Мессии, сознательно принесшего себя в жертву во искушение грехов человеческих, были предсказаны пророком Исайей.
   Священные книги иудеев – Тора, или Пятикнижие, книги Пророков и Писания. Древнейшая часть Пятикнижия записана в Х в. до н.э., а последние – восемь веков спустя. Это прослеживается в сравнении текстов: если в первых книгах наряду с Яхве упоминается и Элохим, то затем происходит переход от языческих богов Месопотамии к монотеизму (единобожию), а «в движении к Новому завету очевиден рост Бога вместе с взрослеющим в его присутствии человеком». (Скляр В. В. Великие цивилизации древности. Краснодар, 2002. С. 65). Налицо формирование «идеации», духовности, обретение человеком Бога в качестве запредельного в земном, сверхъестественного в обыденном и повседневном. Возможно, поэтому в иудаизме не акцентируется идея посмертного существования, в отличие не только от языческих религий, но даже возникших позже иудаизма христианства и ислама.
   Интересно также сравнить ситуацию праведного страдальца, характерную и для религий Египта и Месопотамии. В иудейской притче об Иове, благополучном и благочестивом отце большого семейства, тот искушается Сатаной, пытающимся доказать, что в основе любви к Богу лежит корысть. Иов не просто переносит страдания, обрушившиеся на его голову, но требует от Бога объяснений (хотя и не соглашаясь хулить его), настаивая на своей невиновности и несправедливости наказаний. И тогда сам Господь вступает в диалог «речами из бури». Не давая прямых ответов Иову, он как бы ведет его, расширяет его кругозор, углубляет его знание о Сущем. Таким образом, активность Иова, его чувство собственного достоинства вынуждают Бога стать «живым и открытым».
   В заключительную эпоху древнееврейской истории формируется христианский библейский канон. В апокалипсической литературе (греч. апокалипсис – откровение) изображается решающая битва между добром и злом, исход которой значительно зависит от человека, его свободного выбора. В «Книге пророка Даниила» (II в. до н.э.), книгах Еноха и Ездры (I в. до н.э.), недавно обнаруженных на берегу Мертвого моря Кумранских рукописях предсказывается будущее всего мира. В Кумранской «Книге тайн» заповедано: «И вот всем знамение того, что произойдет: когда чрево, порождающее беззаконие, будет заперто, нечестие отдалится от лица праведности, как тьма отступает перед светом, и как рассеивается дым… Тогда знание заполнит мир, и никогда не будет в нем больше безрассудства». Таков будет «конец истории».
   События, которые происходят сейчас на Ханаанской земле, показывают, сколь далеко еще от этого, сколь незрело человечество. Город Иерусалим, «столица трех религий», иудаизма, христианства и ислама, находится в эпицентре кровавых столкновений, террористических актов, используемых как средство создания арабского государства Палестина, существующего ныне как автономия внутри государства Израиль, (созданного в 1947 г. усилиями всего мирового сообщества в значительной степени как компенсация за страдания и жертвы, понесенные евреями в ходе Второй мировой войны). В дальнейшем усилия крупнейших государств мира сводились скорее к разжиганию конфликта между евреями и арабами, испытанию в этом регионе новейшего оружия. Этот конфликт, далеко переросший рамки собственно религиозного, является испытанием для всего человечества в борьбе между силами Добра и Зла.
   Не земле Ханаанской находятся города Вифлеем, в котором, по преданию, родился Иисус Христос, и легендарный Иерихон, один из древнейших в истории человечества (10 000 лет!). Ханаан находится у истоков христианства, определившего многие особенности европейской культуры. В сокровищницу мировой культуры вошли Притчи Соломона и его же Песнь Песней, книги Экклезиаста, Пророков и Иова.
   Выражение «Соломоново решение» стало нарицательным. Притча рассказывает, как две женщины спорили, кто истинная мать ребенка. Когда их привели на суд Соломона, тот предложил разрубить ребенка пополам и вручить по половине каждой. Одна согласилась («ни мне, ни тебе»), вторая же готова была отказаться от ребенка, лишь бы его не трогали. Именно в ней мудрый царь признал истинную мать. Еще одна притча рассказывает о перстне Соломона. И в минуты радости, и в минуты горя надпись на нем напоминала «Все проходит». Однажды все же Соломон не выдержал – в отчаянии и гневе он отшвырнул перстень. Тот покатился, и тогда царь заметил, что и на внутренней стороне есть надпись. «И это пройдет», – гласила она.
   А вот образец из любовной лирики – «Книги Песней» («Песнь Песней») Соломона, включенной в Библию: «Ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов! Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста, мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежд твоих подобно благоуханию Ливана».
   Заключая эту главу, можно сказать, что культуры Египта, Двуречья и сопредельных территорий в дальнейшем, через Грецию и Рим, вошли в европейскую и, в итоге, всю мировую культуру. Влияние этих древнейших культур сказалось в Индии и Китае, арабском Востоке.

Вопросы и задания

   2. Охарактеризуйте шумеро-аккадскую культуру, ее достижения, характерные черты мифологии и религии, художественной культуры.
   3. Что можно выделить в культуре Вавилона? Расскажите о законах Хаммурапи, религии, искусстве, о состоявшихся и несостоявшихся «чудесах света». Как в Библии описывается падение Вавилона?
   4. Какое государство подчинило себе Вавилон, что известно о его правителях и культуре, что обрекло и его на падение?
   5. Как связана с культурой Вавилона и Ассирии культура Ирана? Какие ей присущи особенности? Расскажите о зороастризме.
   6. Какое влияние культуры Месопотамии оказали на Землю Ханаанскую? Остановитесь на религиозных представлениях израильтян и их священных книгах, памятниках художественной литературы.

Рекомендуемая литература

   Дмитриева Н. А., Виноградова Н. А. искусство Древнего мира. М., 1986.
   Древние цивилизации. М., 1989.
   Культурология. История мировой культуры. / Под ред. А. Н. Марковой. 2-е изд. М., 2001.
   Литературы Древнего Востока. Тексты. М., 1984.
   Мифы народов мира. В 2-х т. М., 1982.
   Скляр В. В. Великие цивилизации древности. Краснодар, 2002.

Глава 3. Культура Индии

Географические и временные границы

   Почти одновременно с культурами Египта и Двуречья возникла еще одна самобытнейшая культура, индийская. Есть свидетельства, что уже в III тысячелетии до н.э. на полуострове Индостан сложилась достаточно развитая цивилизация. Пространство, которое она занимала, располагается к югу от горной цепи Гималаев, высочайшей в мире, откуда берут начало великие реки Инд и Ганг. Их бассейны составляют территорию Хиндустана, Северной Индии. Юго-восточную часть полуострова Индостан занимает равнина Тамилнад, с относительно самостоятельной культурой дравидийских народов, населяющих также и остров Шри Ланка (Цейлон), являющийся географически и исторически продолжением Индии (что нашло отражение даже в индийской мифологии). В сферу индийской цивилизации и культуры длительное время входил и нынешний Пакистан, исламское государство на северо-западе Индостана, которое выделилось из состава государства Индия в 1947 г. Областями распространения индийской цивилизации и культуры являются также нынешние Непал, Бутан и Бангладеш. Значительное влияние индийская культура имела и на территории современного Афганистана. Именно через эту территорию происходило общение культур Месопотамии и Индии, проходил знаменитый «шелковый путь». Через Индию шла связь с Китаем, расположенным еще дальше на Восток.
   Европейцам Индия предстала – не как сказочная, а реальная страна – после походов Александра Македонского, создавшего в ее северных частях своеобразные индо-эллинские области. История сохранила упоминание о «долгом посольстве» (302–291 гг. до н.э.) грека Мегасфена, доставившего в Европу описания брахманизма, буддизма, кастового строя Индии.
   В отличие от египетской цивилизации, прилепившейся к берегам Нила, долины Инда и других великих индийский рек – Ганга, Джамны, Брахмапутры были заселены на территории около миллиона квадратных километров. Древнейшие поселения на территории Индии раскопаны на территории городов МохенджоДаро и Хараппа. Иногда названия этих городов применяют к целой культуре. Считается, что именно в культурах Мохенджо-Даро и Хараппы в наибольшей степени сказалось месопотамское влияние, особенно в области образования и градостроения. Древние города Индии застраивались двух и трехэтажными домами из обожженного кирпича, они были снабжены водопроводом и канализацией, в них имелись бани. Улицы располагались строго перпендикулярно друг другу, углы домов на перекрестках были округлены (видимо, для удобства проезда повозок). Жители долины Инда первыми в мире стали культивировать хлопок и разводить домашнюю птицу (кур). В хозяйстве и военных действиях незаменимыми оказались индийские слоны, легко приручаемые, в отличие от африканских. Древние жители Индии обладали письменностью (которая до сих пор не расшифрована), умели плавить бронзу и медь.
   Древнейшая цивилизация Инда поначалу была представлена народами, этнически близкими дравидам, населявшим юг Индостана. На дальнейшую ее историю, однако, значительное влияние оказало вторжение, через Афганистан, захватчиков, в числе которых были и индоевропейцы, известные нам по самоназванию родственных им иранцев как арии или арийцы. Большой интерес для науки представляет лингвистическое родство европейских языков, прежде всего латыни и греческого, с санскритом, на котором говорили древние покорители и который сохранил значительное распространение на территории Индии. К семье индоевропейских языков принадлежит и такой специфический язык, как армянский. Все это говорит о том, сколь тесны были культурные связи уже в Древнем мире.
   Археологи отследили ареалы первоначального проживания древних индоевропейцев от нижнего бассейна реки Волги. К 2500 г. до н.э. заселенные ими территории простирались от Урала до Луары и от Балтики до Балкан. Именно они «сокрушили крито-минойскую цивилизацию и основали Рим, мигрировали по Европе, смешиваясь с ее древним населением, и стали в ней германцами, ирландцами, кельтами, славянами и балтами (за исключением угро-финнов). Они же, повернув на юг, основали империи хеттов и иранцев» (Скляр В. В. Великие цивилизации древности. Краснодар, 2002. С. 164).
   Характерно, что в их мифологии рано выделился верховный повелитель богов и людей. У греков это – Зевс, у римлян – Диеспитер, Юпитер, у ариев – Дьяус – питар (Дьяус – отец). Дьяус, вместе с богиней Земли, прославляется в гимнах индийской «Ригведы». Земля, как прародитель людей (наряду с небом), в своем названии тесно связана с именованием людей: лат. «homo» – человек, «humus» – почва; лит. Zmones – люди, zeme – земля. Громовержец (древнеинд. Parjania, хеттск. – Pirua, слав. – Перун, лит. Perkunas) во всех случаях переводится как «находящийся наверху».
   В наибольшей степени близки между собой языки индоариев и иранцев, во многом похожи боги индийской «Ригведы» и иранцев Авесты, близки, даже по названиям, обряды, культовые напитки, ведические и авестийские гимны – мантры. Из Индии в Европу пришли многие знаки и символы (в том числе свастика, крайне примитивно использованная в ХХ в. фашизмом). Из Индии пришла в Европу форма написания чисел, известная нам под названием арабской.

Философско-религиозные основы индийской культуры

   Завоеватели презрительно относились к покоренному ими коренному населению, называл его словом «дасью» – черные. В этот же период утверждается разделение людей на касты, не преодоленное даже в современной Индии. Происхождение каст исходно связано с обособлением профессий и сходным образом жизни их представителей. Помимо этого, индийское общество разделялось еще и на четыре сословия – варны: брахманов – духовных учителей и жрецов; кшатриев – воинов, правителей и знати; вайшьев – скотоводов, земледельцев и торговцев; шудр – несостоятельного населения. Под эти различия, исторически сложившиеся, подводились еще и религиозные обоснования: якобы самый великий из древнейших богов – Брахма, из уст своих сотворил касту жрецов, брахманов, из рук – воинов, из бедер – прочих свободных людей, из ног – касту слуг.
   Брахманизм был древнейшим из отчетливо сформировавшихся и дошедших до нас религий Индии. Основным источником, в которых он изложен, являются принесенные ариями Веды. Созданные примерно за две тысячи лет до начала христианского летоисчисления, Веды являют собой смесь гимнов, молитв, ритуальных песнопений, описаний жертвоприношений, поэтических образов природы, мифологических представлений. Крупнейший индийской писатель ХХ в. Рабиндранат Тагор усматривал в ведических гимнах «поэтическое свидетельство коллективного выражения народного восторга и благоговейного ужаса перед жизнью». Вед было четыре – «Ригведа» (Веда гимнов), Самаведа (песнопения), Яджурведа (веда жертвенных изречений) и Атхарваведа (заклинания). К ведам примыкают брахманы – религиозные толкования ведических ритуалов, араньяки – «лесные книги» (произведения странствующих мудрецов и отшельников-аскетов), а также Упанишады, появившиеся примерно в 800 г. до н.э. произведения, проникнутые религиозно-философскими раздумьями о внутреннем мире человека, реальности и нереальности существования, жизни и смерти, пути к истине и т. д. Веды, брахманы, араньяки и упанишады образуют своеобразный Канон, подобный Библии, и изложенный на санскрите, священном языке арийцев.
   Для индийской культуры на самых различных ее стадиях характерно органичное слияние религии и философии. Как пишет Гегель, «Индусская культура весьма развита и величественна, но их философия тождественна с их религией, так что философия интересуется теми же самыми вопросами, которые мы находим в религии, равно как и священные книги, Веды, являются общей основой также и философии» (Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. 9. Л., 1932. С. 116).
   Известно шесть школ классической индийской философии, которые в брахманизме, древнейшей религиозно-философской системе Индии, расцениваются как равноправные формы толкования истины. Это – миманса, веданта, санкхья, йога, ньяя, вайшешика. Все они значительным образом отличаются от канонов классической европейской философии, пронизанной строгим рационализмом.
   Миманса дает разъяснения религиозных ритуалов, в частности, обосновывая жертвоприношения, которые необходимы для выполнения долга-дхармы, без чего, в свою очередь, невозможно избавление от кармы. Понятие кармы занимает особое место в индийской культуре. Карма образуется из совершаемым любым живым существом поступков и их последствий, тем самым определяя его участь в последующих рождениях и воплощениях.
   Веданта описывает возникновение мира из Брахмы. Индивидуальная душа способна достичь состояния тождества с Брахмой, которая называется Атман. Если Брахма – абсолютная реальность, абсолютная духовность, то Атман – осознание собственного «Я». Атман обеспечивает освобождение от смерти благодаря возрождению души.
   Санкхья – учение о слиянии двух реальностей – материальной и духовной. В телесном бытии человека изначально заложено страдание, избавление от которого возможно лишь благодаря возвышению над телесным, его подавлению. Отсюда – прямой путь к буддизму.
   Учение йога разработало целый комплекс приемов для достижения особого духовного состояния, преодолевающего ограниченность физических, телесных возможностей. Приемы йоги известны и используются и в наши дни.
   Ньяя – своеобразное логическое учение, позволяющее строить суждения, ведущие к освобождению души.
   Вайшешика рассматривает шесть видов положительной реальности (субстанция, качество, действие…) и один вид отрицательной – небытие. Бытие и небытие органично взаимосвязаны, дополняя друг друга. Характерно, что именно знакомство с идеями небытия, пустоты как самостоятельной сущности позволило Демокриту развить догадку его учителя, Левкиппа, о существовании атомов, неделимых мельчайших частичек, носящихся в пустоте. Своеобразное атомистическое учение было разработано и в вайшешике.
   Лейтмотивом для всех философско-религиозных учений брахманизма является положение о скоротечности и незначительности земной жизни. Бесконечный круговорот вещей подчинен карме. Убийца превращается в последующем рождении в хищное животное, похититель зерна – в крысу, убивший брахмана – в собаку или осла, брахман – вор или пьяница превращается в моль или ужа (См. Иллюстрированная история религий. Т. 2. М., 1992. С. 54–55).
   Следующей вехой в развитии индийской философии и религии, определившем, без преувеличения, все развитие индийской (и не только индийской) культуры стал возникший в VI в. до н.э. буддизм. Основателем этой – в равной мере философии и религии – стал Сиддхартха Гаутама (623–544 гг. до н.э. по буддийской традиции, 563/560–483/480, в оценке историков), известный также как Шакьямуни (отшельник из племени Шакья). Имя Сиддхартха, данное ему при рождении, означает «стремящийся к цели», Буддой же (просветленным) он стал после многих лет странствий, поисков истины и самого себя. Сын царя, он с самого детства поражал всех своими способностями, умом, силой, добротой. Согласно преданию, Сиддхартха сразу после рождения сделал семь шагов и воскликнул: «Это мое последнее рождение – отныне рождений у меня больше не будет». Как ему удалось установить уже в зрелом возрасте, такое возможно лишь при достижении высшего духовного состояния, преодоления всего материального.
   До 29 лет царевич Сиддхартха жил во дворце, окруженный роскошью и всячески ограждаемый от любых тревог и неприятностей. Он блистал остроумием, побеждал соперников на рыцарских турнирах, наслаждался пением и танцами, его безоблачное счастье дополняли красавица-жена и сын. Но вот однажды он случайно увидел за стенами дворца нищих, страждущих и больных, которых оказалось к тому же значительно больше, чем праздных жителей дворца. Эта изнанка жизни, которая к тому же оказалась ее подлинной стороной, так потрясла царевича, что он тут же покинул дворец и пустился в скитания. Это было скитание в поисках смысла жизни и своего места в ней, скитание в поисках самого себя. Надежду в него вселил умиротворенный вид нищего странника. После семи лет странствий, почти без пищи, на грани жизни и смерти, Сиддхартха оказался в лесной школе близ г. Бенарес, на берегу Ганга (такие школы и сегодня существуют в Индии). И вот, сидя под могучим деревом, он впервые испытал состояние просветления, став Буддой. Вспыхнул свет, и его пронзила мысль: «Появиться, чтобы исчезнуть».
   Еще сорок девять дней размышлял мудрец, прежде чем вернулся к своим товарищам-монахам и обратиться к ним с проповедью, названной Бенаресской (вспомним: уход-возврат, по Тойнби; ср. – Нагорная проповедь Христа). Вот ее основные положения: Существуют две крайности, от которых следует оставаться вдали. Одна – жизнь наслаждений, преданная похоти и удовольствиям, это жизнь низменная, недостойная, ничтожная, противная духу. Другая крайность – жизнь добровольных страданий (к этому призывал джайнизм, возникший одновременно с буддизмом – В. Т.) – это жизнь мрачная, недостойная, ничтожная. Совершенный далёк от этих крайностей, он познал срединный путь, который открывает глаза, ведет к покою, познанию, просвещению, ведет к нирване! Это есть восьмичленный путь, в который входят: праведная вера, праведное решение, праведное слово, праведное деяние, праведная жизнь, праведное стремление, праведное воспоминание, праведное созерцание и самоуглубление… Святая истина о страданиях такова: рождение есть страдание, болезнь есть страдание, соединение с немилым, разлука с милым, недостижение желаемого – короче, пятикратная привязанность к земному есть страдание… Святая истина о прекращении страданий такова: устранение жажды наслаждений, жажды бытия, жажды могущества». (См.: Иллюстрированная история религии. Т. 2. С. 82–83). Только тогда достигаются подлинная свобода, состояние нирваны – безмятежности, покоя, высочайшего подъема духа. Последними словами Будды, перешагнувшего порог восьмидесятилетия, были: «Все, составленное из частей, разрушатся. Неустанно стремитесь к освобождению». По одному из преданий, Будда вернулся в Бенарес и сменил старика-паромщика, который перевозил его через Ганг и дождался его возвращения, т. к. понимал: неважно, где ты находишься и что делаешь, важно, чтобы ты нашел себя (См.: Гессе. Г. Сиддхартха).
   Учение Будды действительно срединное – между эгоизмом брахманизма и самоистязанием джайнизма. Оно глубоко нравственно. Будда учит: «никогда в этом мире ненависть не побеждается ненавистью», «пусть человек одолеет гнев благодушием, а зло – добром», «можно победить тысячу людей в бою, но величайший победитель – тот, кто одержит победу над самим собой». Четыре нормы поведения, проповедуемые Буддой – это: «предотвращать зло, пресекать зло, способствовать возникновению добра, поддерживать добро», сюда можно добавить: «Не отвечай злом на зло, всегда твори добро. Умение прощать – удел сильных. Слабые никогда не прощают».
   Буддизм оказался приемлемым для самых различных слоев населения не только Индии, но и других государств. Наиболее привлекательными в нем остаются идея гармонии с природой, в том числе с собственной природой, идея возвышения над суетой и разрушительными стремлениями, поиска нравственной основы в жизни, мысль о том, что ничего нельзя добиться насилием (в том числе над самим собой). Буддизм и по сей день распространен, кроме Индии и Цейлона, также в Китае, Японии, Непале, Таиланде, Бирме, Камбодже, Вьетнаме, Монголии, на территории России – в Калмыкии и Бурятии.
   Различия исторических и культурных условий, в которых распространялся буддизм, привели к формированию двух его ветвей – махаяны (широкий путь, или колесница) и хинаяны (узкий путь), которая распространена в Бирме, Таиланде, на Цейлоне (Шри-Ланка). В хинаяне Будда – человек, полностью отрешившийся от мира, архат. Этический же идеал махаяны – не аскет, погруженный в безразличие нирваны, а боддхисатва – святой, ставший Буддой, то есть достигший просветления, но не скрывающийся от сансары (букв. блуждание, переход) – суетного потока реальной жизни.
   Махаяна оказалась более подходящей для исторических и культурных традиций Индии. Своеобразный синтез буддизма и брахманизма произошел в индуизме, религии, наиболее влиятельной в сегодняшней Индии. Это – более жизненная, реалистическая религия, не отказывающаяся от простых земных радостей – песен, танцев, которыми так богата культура Индии. Индуизм оказался более подходящим к реалиям индийской жизни еще и в том, что собственно буддизм несовместим с кастовым делением общества, которое слишком глубоко укоренилось в Индии.
   Важнейшие положения буддизма и индуизма продолжают и сейчас оказывать огромное влияние на образ жизни и менталитет индийцев. Особо здесь следует отметить философию ненасилия. Именно она оказалась решающей в освобождении Индии от колониального владычества англичан, установившегося с XVIII века вплоть до 1947 года. Не в силах оказывать вооруженное противодействие колонизаторам, население Индии последовало призывам своих духовных и политических литеров – Махатмы Ганди, Джавахарлала Неру и фактически парализовало деятельность английской администрации – не прибегающим к насилию полным неподчинением ей. Применение силы в отношении 400 млн. людей (таково было тогда население Индии) оказалось бессмысленным – даже когда англичане стреляли из пушек, привязывая людей к их жерлам.
   Идеи ненасилия всю жизнь проповедовал выдающийся борец за права человека, чернокожий американец Мартин Лютер Кинг. «Возлюби своего ближнего», – учил он. «Никого не рассматривай как врага: если ты чувствуешь, что твой оппонент прав, не считай зазорным признать это. Если ты остаешься в убеждении, что прав ты, найди слова, чтобы убедить других». Судя по всему, он эти слова находил. В 60-е гг. ХХ века он собирал на своих выступлениях-проповедях до миллиона человек, и эти миллионы людей, вместе с ним, сумели остановить позорную войну Америки во Вьетнаме. Даже выстрел убийцы не смог остановить дело, начатое им. На надгробии Мартина Лютера Кинга высечены слова «Свободен, свободен, свободен наконец» (вспомним слова Будды).

Индийская мифология

   Значительное большинство ведических богов, как и в других древних мифах, связано с природой. Некоторые из них олицетворяют определенные качества души. В ведической мифологии насчитывается 33 земных, «атмосферных» и небесных, высших богов, среди которых так и не удалось установить достаточно четкую иерархию. Возможно, это связано с тем, что «Веды», скорее всего, вобрали в себя и верования дравидов, коренного населения Индии. Достаточно сказать, что в ряде более древних книг удалось насчитать 3333 (!) бога. Впрочем, мудрец Яджнявалкью, назвав такое число, добавил, что это – различные проявления 33 главных богов, а, в сущности, бог один. Если невозможно однозначно выделить верховное божество, то можно установить, по крайней мере, что наиболее популярным богом в «Ведах» является Индра, который олицетворяет силу, плодородие и, при этом, мужское начало. Этот творец неба, солнца, зари, вдохновитель поэтов и певцов, постоянно сопровождаем божествами дождя и ветра. Судья и хранитель закона – бог Варуна, наказывает за грехи не только людей, но и богов. На людей он насылает болезни и стихийные бедствия. Агни – бог огня, похищенный с неба одним из жрецов, Сома – хранитель божественного напитка, Сурья – солнце, Ушас – заря, Ваю – ветер, Сарасвати – дочь молнии.
   Сотворение мира происходит в «Ведах» из некой первоначальной неразличимой пустоты. Первоосновой его стало тысячеглазое, тысячеголовое, тысячерукое и тысяченогое существо Пуруша, расчлененное богами. Властитель царства мертвых – Яма. В нем люди встречаются с тенями своих предков. Индоарии, еще не возводившие храмов, задабривали богов жертвоприношениями на пирах в их честь.
   Во второй половине I тысячелетия до н.э. была завершена редакция Брахман – комментариев к Ведам для жрецов, а также Упанишад и Араньяков. В брахманизме творец Вселенной Брахма рождается из золотого яйца, плавающего в безбрежном океане. Сила его мысли делит яйцо на две части – небо и землю, затем образуются вода, огонь, земля, воздух, боги, звезды, время, животные и растения, мужское и женское начало, люди. Брахма обычно изображается четырехглавым гигантом, сидящим на лотосе, священном цветке индусов. В его руках – ритуальный кувшин с водой, ложка со священным маслом для жертвоприношений, жезл, священная книга.
   По слову Брахмы родился бог Вишну, один из главных в индийской мифологии, хранитель всего существующего. Вишну изображается великаном, лежащим на космической змее Шеше. Он погружен в сон, выходя из которого творит миры. Вишну летает на исполинском орле с получеловеческим лицом – Гаруде, жена его – прекрасная Шри-Лакшми. В «Бхагавадште» описывается девять нисхождений его в мир в девяти различных воплощениях.
   Из лба Брахмы, сморщенного во гневе, явился другой бог, Шива, олицетворение одновременно плодородия и разрушения. Шиву окружают духи и призраки, на его шее – ожерелье из черепов, он незримо присутствует на полях битв, в местах сожжения трупов, перекрестках (они в Индии считаются опасными местами). Противоречивость образа Шивы, причастность одновременно разрушению и возрождению, возможно, связаны с тем, что он пришел еще из мифологии Хараппы и Мохенджо-даро, то есть из глубочайшей древности. Добавим сюда и то, что в индийской мифологии и религии окружающий нас мир – лишь видимость, иллюзия. На лбу Шивы – третий глаз, символ высшей мудрости, а горло его черно от яда, выпитого для спасения богов, его тело обвивают змеи, оно покрыто золой – символом аскетизма и чистоты. Шива – великий любовник и прекрасный семьянин, его символ – лингам (фаллос), мощь его в энергии шакти, животворящей силы, накапливаемой в медитациях. Танцующий Шива – одно из наиболее популярных изображений в индийском искусстве.
   Животворность или разрушительность Шиву зависят от отношений с его женскими ипостасями. Жены Шивы, которым поклоняются в Индии, часто изображаются с зеркалом – как его отражение, усиление, умножение. Шива созерцателен и аскетичен, жены – активны и деятельны, в момент их соития божественная энергия многократно умножается. Ей поклоняются в тантризме, завершающем уже индуизм. В тантризме человеческое тело рассматривается как космос с шестью энергетическими центрами – чакрами. Высшая из них соответствует головному мозгу, где она соединяется со своим атманом – духом, как Шива с Шакти. В итоге достигается полное освобождение, родственное состоянию нирваны. Однако тантризм предупреждает – пробуждение чакр доступно и позволительно только подготовленным людям.
   Индуисты делятся на вишнуистов и шиваистов, но оказалось возможным и их примирении в концепции тримурти, единого бога в трех ипостасях (Брахмы, Шивы и Вишны). В индуизме отчетливо проступает идея цикличности вселенной: мир гибнет, когда Брахма засыпает, с его пробуждением он оживает.
   Религиозно-мифологические представления индийцев нашли выражение в самобытных в самобытных праздничных ритуалах. В конце октября в Индии отмечается праздник полной луны, есть праздники в честь священного дерева, змей и других представителей животного мира, среди которых индийская мифология особо выделяет обезьян и коров. Самый массовый и продолжительный праздник – с января по февраль проводится у слияния Ганга и Ямуны. Раз в 12 лет сюда приходят для священного омовения до 5 миллионов людей. Самый красочный индуистский праздник, Холи, отмечается в день полнолуния в период март-апрель и символизирует весеннее расцветание природы. На перекрестках изгоняют злых духов кострами, все поливают друг друга, подкрашенной водой, невзирая на различие полов и даже каст, обнимаются и угощаются сладостями. Этот праздник посвящен победе пастуха Кришны над дьяволицей Холика. В этот же период празднуется день рождения царевича Рамы. Конечно, есть праздник и в честь Шивы, Шиваратри, с экзальтированными плясками. Герой еще одного праздника – Ганеш – бог с головой слона, восседающий на лотосе, покровитель знаний и искусств, устроитель препятствий.
   Индийские праздники в равной мере могут считаться частью не только религиозно-мифологических, но и художественных традиций.

Художественная культура

   Художественная культура Индии – не только одна из богатейших, ей посчастливилось еще и достаточно хорошо сохраниться. Прежде всего сказанное относится к уже неоднократно упоминаемым «Ведам». Веды представляют обширную панораму всей жизни древней Индии. Они содержат сведения о повседневном труде, войне и мире, борьбе за власть, в них можно найти сведения об агрикультуре, обработке металлов, медицине, математике, шахматах. В содержание «Вед» входят также басни и сказки, порой – с элементами сатиры. К ведическому канону примыкают эпические поэмы «Рамаяна» (IV–III вв. до н.э.) и «Махабхарата» (V–IV вв.), а также «Родословная Кришны» (IV в. до н.э.) и священные тексты – пураны, созданные уже в I тысячелетии нашей эры.
   «Рамаяна» повествует о приключениях принца Рамы, освободившего свою жену Ситу от демона Раманы, унесшего ее на остров Ланка – здесь в сказочной форме нашло отражение продвижение арийских племен на Юг. «Махабхарата», или «Великая битва Бхаратов», по объему в восемь раз больше созданных в ту же эпоху «Одиссеи» или «Илиады». Ее 107 000 двустиший рассказывают о войне за власть в стране, упоминаемой еще в «Ригведе». Здесь эта война представлена как битва народов, предвещающая конец света в нынешнем его состоянии. Особое место в культурной истории человечества занимает философская часть «Махабхараты», «Бхагавадгита». Она включает раздумья о смысле жизни, о карме и дхарме, связи человека с мировым процессом.
   Полководец Арджуна, увидев в рядах противников своих родственников и учителей, поначалу отказался сражаться (хотя Кришна все же вынудил его к исполнению долга – дхармы). Однако мысль о бессмысленности войны, иллюзорности достигнутых в них побед затем проходит через всю индийскую литературу и религию. Глубокой горечью оказывается полон правивший в III веке царь Ашока: одерживая все новые победы и расширяя свои владении, он пришел в ужас от цены – пролитой с обеих сторон крови.
   В эпической литературе содержатся развернутые образцы идеального воспитания. Мудрый Кришна и царевич Рама были примерами человеческого совершенства, владея разнообразными умениями и искусствами, ведийской ученостью. Исполненные высочайших достоинств, они не кичились ими, были чисты душой, приветливы и почтительны в обращении. Чрезвычайно интересно изображено, как учился у божественного Кришны царевич Арджуна. Кришна задавал вопросы, ставил перед ним различные цели, расширяя и углубляя их и тем самым побуждая ученика к самостоятельному поиску истины, выработке методов познания. Процесс обучения сравнивался со сражением, победы в котором вели Арджуну к совершенству.
   «Веды», «Упанишады», «Махабхарата», «Рамаяна» – своеобразная энциклопедии народной мудрости. Вот ее образцы: «Украшение человека – мудрость, украшение мудрости – спокойствие, украшение спокойствия – отвага, украшение отваги – мягкость»; «Бесполезна ученость, лишенная добродетели».
   Значительным памятником индийской культуры является созданная в IV веке Калидасой поэма «Облако-вестник». Попавший в плен воин просит облако передать любимой, как он томится по ней. По преданию, Калидаса был бедным и необразованным бедняком, которого жена выгнала из дома. Проведя ночь в храме богини любви, Кали, он приобрел знания и поэтический дар.
   Огромное место в индийской культуре во все времена занимали музыка, пение и танцы. Неотъемлемой частью народных празднеств всегда был театр «сангит», объединяющий пение, игру на национальных инструментах, танец, богатый выразительной мимикой. Без музыки, пения, танцев не обходится и сейчас ни один индийский кинофильм. Весь мир пленили песни из кинофильмов «Бродяга» и «Господин 420»; со знаменитым Раджем Капуром в главной роли, повествующих о жизни, горестях и радостях простых людей.
   Высочайший художественный уровень присущ индийскому изобразительному искусству скульптурам, фресковой живописи, дворцовой и городской архитектуре, парковому искусству. Дворец царя Ашоки (273–232 гг. до н.э.) в Паталипутре имел три яруса, балконы и арки, был украшен статуями и росписями богов и людей. Ашока насадил рощи для отдыха простых людей, распространены были загородные парки. Мировой известностью пользуются пещерные храмы Аджанты, которые строились буддистами с III в. до н.э. Росписи Аджанты характерны эротикой, лишенной какой-либо непристойности. Можно лишь попытаться представить себе, как были шокированы первые европейцы (португальцы), наткнувшиеся в джунглях на знаменитый Голубой храм, стены которого облеплены скульптурами божеств, совокупляющихся в самых невероятных позах. Здесь не было, однако, никакого богохульства, а лишь выражение мысли о природосообразности, естественности любви – даже для богов. Тем же можно объяснить и появление «Кама-сутры», знаменитого индийского трактата об искусстве любви с обилием иллюстраций. Небольшие, гармоничные, изящные храмы появились в IV–V вв. н.э., в эпоху династии гуптов. Большую художественную ценность представляют в них скульптуры, роспись и резьба, выполненные с высокой реалистичностью и композиционным мастерством. В эпоху Гуптов создавались также монументальные каменные скульптуры.
   Значительный архитектурный и художественный интерес представляют также ступы – культовые буддийские сооружения. Их форму определил Будда – когда его спросили, каким он хочет видеть свое погребальное сооружение, он постелил плащ и перевернул на него круглую чашу для сбора подаяний. В Индии усопших не хоронят, а сжигают (из-за жаркого и влажного климата), и многие выдающиеся люди Индии завещали развеять их прах после сожжения над священной рекой Ганг. Это – еще одно из свидетельств любви индийцев к природе, их вращенности в нее.
   В художественной культуре индо-буддийского Востока упор делается на скрытой, не вполне явленной красоте, требующей неспешного созерцания и проникновения, размышления. Подобная созерцательность определила и особенности индийской науки.

Наука

   Основные достижения древнеиндийской науки связаны с выполнением практических задач, а не с направленностью на рациональное постижение мира, характерного для европейской мысли. В Индии созданы десятичная система исчисления, действительно чрезвычайно удобная по сравнению с месопотамской шестидесятеричной, «арабские цифры» (ср. с громоздкими латинскими). Индийские математики умели извлекать квадратные и кубические корни, рассчитывать арифметические и геометрические прогрессии. Известна легенда о том, как изобретатель шахмат ответил готовому одарить его любым подарком радже: «Пусть за первую клеточку мне выплатят 1 зернышко риса, за второе – 2, третье – 4, четвертое – 8, и т. д., в геометрической прогрессии», Перед отходом ко сну раджа поинтересовался, «вынесли ли этому несчастному его мешок риса?», но математики все еще считали. Лишь наутро ему сообщили, что если он собирается сдержать обещание, то придется распахать все пустыни и ледники, и в случае хорошего урожая, может быть… Индийские астрономы знали о разнице в продолжительности дня и ночи на различных широтах, о шарообразности Земли и ее вращении вокруг оси. В Индии умели изготовлять кислоты, краски, лекарства, духи, цемент. Хирурги проводили операции с использованием до 200 инструментов. Не достигла, однако, сколько-нибудь значительного уровня техника, что также связано с созерцательностью индийского подхода к природе. С трудом приживались даже исторические исследования. Положения о цикличности событий, иллюзорности жизни лишали их ценности. Характерно, что в Индии не было ничего подобного олимпийским играм в Греции – «сама культура, где у каждого – свое место, не способствовала соревновательности» (Скляр В. Великие цивилизации древности. Краснодар. 2002. С. 191).

Проникновение в Индию эллинизма и ислама

   В 331 году до н.э. северные области Индии завоевал Александр Македонский. Он был одержим идеей создать некую мировую, космополитическую (греч. космополит – гражданин мира) империю, в которой сплелись бы все культуры под началом греческой, относясь к ней «как части к целому». С этой целью он включал в состав своей армии ученых, которые изучали бы культуру покоренных народов, учились у них и учили их (позже так же поступал Наполеон). Жизнь, однако, оказалось значительно прозаичней. Когда Александр понял иллюзорность своих замыслов, увидел, что армию интересует только материальная добыча, он решил повернуть назад. Но… армия не подчинялась владыке, покорившему мир. Покинув ее, уставший от жизни и смерти завоеватель уединился в Вавилоне, в висячих садах Семирамиды, где вскоре и умер. Об этом сказано: «Александр победил Восток, но Восток победил Александра». Ему также не удалось «соединить Восток и Запад».
   Значительно ощутимей оказалось проникновение в Индию ислама. В XIII веке на севере Индии утвердилось крупное мусульманское государство – Делийский султанат, которым правили исламские военачальники из среднеазиатских тюрков. Исламские государства возникли и в других регионах Индии. Ислам насильственно насаждался как государственная религия, хотя искались и компромиссные пути. На индийской культурной почве ислам принял форму суфизма – мистического учения о наличии различных путей к единению с Богом. Своеобразное слияние ислама и индуизма породило в XV веке сикхизм (от шишья – ученик), религию, распространившуюся на севере Индии и влиятельную там и сегодня.
   В начале XVI веке возникла Могольская империя, охватившая почти весь Индостан и просуществовавшая до XVIII в. Основателем ее был правитель Кабула тимурид Бабур (1483–1530), прославившийся и как создатель трактата «Бабур-наме». Наибольшего расцвета империя достигла при Акбаре (1556–1605), который перенес столицу в г. Агру на р. Джамне. В Агре был создан знаменитый мавзолей Тадж-Махал («Венец Дворца»), построенный правителем Шах-Джаханом в память о любимой жене-персиянке, умершей при родах. Он примечателен не только своей красотой, но и тем, что кажется парящим в воздухе. Всемирную славу имеет и Золотой храм в Амритсаре. К сожалению, сейчас этот храм служит и форпостом сикхских сепаратистов.
   В результате религиозных и политических распрей в XVIII в империя моголов пала, и Индия на два века стала колонией Великобритании. Непростым оказалось и приобретение независимости, из Индии выделилось (в 1947 г.) исламское государство Пакистан, с которым Индия постоянно находится в состоянии не только политического, но и военного противостояния, особенно опасного тем, что оба государства имеют в своем арсенале ядерное оружие.

Вопросы и задания

   2. Какие касты сложились в Индии и почему?
   3. Каковы религиозно-философские основы культуры Индии? Почему в ней философия и религия органично связаны? Расскажите о школах классической индийской философии.
   4. Расскажите о возникновении и основных положениях буддизма и его разновидностей. Какие из них оказались наиболее приемлемыми для современной Индии?
   5. Что вас больше всего заинтересовало в индийской мифологии? Какие в ней существуют боги и какие функции они выполняют?
   6. Расскажите об индийских ритуалах и празднествах.
   7. Каковы особенности художественной культуры Индии? Что вы можете рассказать о ее памятниках и современном состоянии?
   8. Каковы особенности индийского образования и воспитания, науки?
   9. Как происходило проникновение в Индию эллинизма и ислама, какие это принесло результаты?

Рекомендуемая литература

   Ганди И. Моя вера в ненасилие // Вопросы философии. 1992. № 3.
   Индийская культура и буддизм. М., 1963.
   Индо-буддийский тип культуры // Введение в культурологию. Отв. Ред. Е. В. Попов. М., 1996.
   История и культура Древней Индии. М., 1963.
   Культурология. История мировой культуры. / Под ред. А. Н. Марковой. М., 2001.
   Скляр В. Великие цивилизации древности. Краснодар, 2002.

Глава 4. Культура Китая

Географические и временные границы

   Считается, что Китай представляет собой наиболее обособленную из крупных цивилизаций. Если так, то здесь не последнюю роль сыграли географические факторы. На Севере от Китая находится пустыня Гоби и отделенная горами степь, где было раздолье для кочевников, в том числе монгольских. На Западе Китай упирается в горы Тибета, на Востоке – в океан, на Юге находятся тропические леса. Страна состоит из трех различных географических поясов: северного – с рекой Хуанхэ, центральную часть составляет бассейн Янцзы, южного – бассейн реки Сицзян. Речная цивилизация Китая в каждом из этих регионов имела свои особенности. В бассейне Хуанхэ климат сухой, резко континентальный, почвы неплодородны из-за пыли, наносимой из монгольских степей, и требуют специальной обработки. Здесь испокон веков выращивали пшеницу и кукурузу. В бассейне Янцзы климат влажный и жаркий, позволяющий выращивать хлопок, табак, шелковицу, чай. Именно Китай является родиной шелка и, вероятно, чая. В долине Сицзян, в условиях субтропиков, выращивается огромное множество фруктов, развито скотоводство.
   Раньше других стал осваиваться бассейн Хуанхэ, позже – Янцзы, еще позже – южные территории (хотя, казалось, должно быть наоборот – еще раз можно убедиться в роли «вызовов», ставящих перед необходимостью «ответов»). Ко времени «борющихся царств» Хуанхэ изменила русло на сотни километров. Пришлось заняться мелиорацией, усовершенствовать железные орудия. Возникла частная собственность на землю, а итогом оказалось объединение Китая и создание империи.
   Легендарным первопредком китайцев считается Фу Си (XXIX век до н.э.), по времени это совпадает с возникновением союза племен, известном под названием Янцао. О нем можно судить только по мифам и редким археологическим находкам. Письменные же источники отсчитывают историю Китая с эпохи Шань-Инь (1763–1123 гг.). За ней последовала эпоха Чжоу, состоявшая из периодов «Западного Чжоу» (XI–VIII) и «Восточного Чжоу» (VIII–III вв.). Отрезок с VIII по V вв. называют «Весной» и «Осенью», а вот уже V–III вв. – время смут и «борющихся царств». В целом же эпоха Чжоу – «золотой век» китайской культуры. Союз племен перерос в эту эпоху в союз городов со всеми признаками государства. В VI в. до н.э. возникли религиозно-философские учения даосизма и конфуцианства, и по сей день определяющие особенности культуры Китая, а также – в соответствующих адаптациях и преломлениях – Кореи, Японии, Монголии, ряда стран Индокитайского полуострова. Несомненно влияние Китая и на европейскую культуру. Из Китая Европа переняла чай, шелк, фарфор, возможно, компас.
   Длительное время Китай был окружен для народов Европы и Малой Азии неким ореолом сказочности и таинственности, когда реалистические описания соседствовали со всяческими вымыслами. Этому способствовало, кроме географической удаленности Китая, также и то, что китайцы – представители монголоидной расы, с которыми европейцы встретились достаточно поздно и воспринимали с повышенной ксенофобией (букв. – страх перед чужим).
   Современные исследователи считают, что, тем не менее, в генезисе китайской культуры и цивилизации есть и индоевропейский вклад. Во всяком случае, очевидно концептуальное сходство даосизма и конфуцианства с буддизмом, обращает на себя внимание также одновременность их возникновения.
   Период с VIII по III вв. до н.э. вошел в историю Китая как «расцвет всех школ»: «инь и янь», даосизма, конфуцианства, маоизма, «Законников», «Фа». Эти века, золотые для китайской культуры, дали выдающихся философов, поэтов, художников, политических деятелей. В царстве Ци в IV в. до н.э. был основан Дворец наук, собравший несколько тысяч ученых, которыми было написано 64 трактата, позже объединенных под общим названием «Гуань-цзы». Этот своеобразная энциклопедия экономической, политической, культурной жизни Китая.
   Царство Ци было последним из «борющихся царств», которое в 221 г. до н.э. было подавлено нарождающейся империей Цинь, совершившей насильственное объединение всего тогдашнего Китая. Новое государственное образование было поделено на области, управляемые императорскими сановниками. Начались гонения на свободную мыль, мир был утвержден силой. В тот период строились каналы и дороги, была сооружена Великая китайская стена. Была создана единая система иероглифов. Когда император Цинь-ШиХуанди скончался (в 210 г.), вместе с ним похоронили всех его бездетных жен, а также участников ритуала. Кроме того, в огромном склепе замурована тысяча искусно вылепленных из обожженной глины воинов во весь рост. Обнаруженное лишь в ХХ в., это захоронение стало своеобразным музеем под землей.
   Следующая эпоха, Хань (202 до н.э. – 220 н.э.), сохранив большинство циньских реформ, все же несколько облегчила бремя повинностей. Продержавшись более четырех веков, империя Хань завершает историю Древнего Китая. В течение 220–280 гг. наступило так называемое Троецарствие, в которым частот видят аналогию эпохе эллинизма в Европе. Был в китайской истории и период монгольского завоевания (ХIII век н.э.), была эпоха Мин, известная как «250 лет мира», сменялись царства, правовые установления, художественные школы, но в целом Китай остался страной чрезвычайно устойчивых традиций. Не будет преувеличением сказать, что экономический рывок, который совершил за последние 2–3 десятилетия полуголодный в период «социализма» Китай, во многом обусловлен возвратом к традициям, которые так и не удалось подавить тоталитарному режиму. Характерно, что в чисто восточном духе, Китай официально сохранил в программе «строительство социализма», там не стали будоражить людей, как с нашей перестройкой».

Философские и религиозные основы китайской культурной традиции

   В самом начале эпохи Чжоу был написал трактат «Хунь Фань» («Великий закон об управлении»), где излагались основы управления государством. Они красноречиво иллюстрируются такой притчей. В глубокой древности, во времена сильных разливов рек, герой Гунь стал строить запруды. За это «Владыка неба» наказал героя: реки должны течь, как предписано природой. «Великий закон» был ниспослан только его сыну Юю. В первых двух частях «Хунь Фань» разъяснялись «пять стихий» (вода, огонь, воздух, земля, металл) и «пять дел» (как себя держать, как говорить, видеть, слышать и думать). Действовать надо так, чтобы соответствовать природе стихий. Изначально природе присущи пять совершенств: человечность, чувство долга, благопристойность, искренность и мудрость. Природосообразность, стремление учиться у природы, преклонение перед ней составляет одну из определяющих и наиболее устойчивых традиций китайской культуры. Известна и такая притча. Незадачливый садовник, желая ускорить рост растений, понемножку тянул их вверх – пока не вырвал. Страшным китайским проклятием является – «жить тебе во время великих перемен».
   В ту же эпоху была составлена и «Книга перемен» (И-цзин). В ней приводятся стандартные ситуации (64) принятия решений, которые изображаются гектограммами, шестью линиями, которые символизируют светлое начало Ян (непрерывная линия) и темное – Ин (прерывистая линия). Эти линии выражают соотношение небесного, земного и человеческого, которое возможно только в форме своеобразного единства противоположностей, порядка и хаоса. «Вещи, которые достигли своего предела, претерпевают превращения», – говорили древнекитайские мудрецы. При этом в безостановочных изменениях сохраняется прочная основа, стержень.
   Концепция инь и янь, соответствие земных дел велениям Неба легла в основу философии даосизма. Ян – это сильное, активное, положительное, светлое, мужское начало, инь – слабое, пассивное, отрицательное, темное, женское начало. Мир движим их борьбой и взаимопревращением, а «то, что приводит то к инь, то к янь – это Дао». Понятие дао имеет несколько смыслов – это и путь, и закон. Иероглиф Дао состоит из двух частей – «голова» и «идти», соединяя мысль и путь. Дао присутствует во всем, это великий закон и «великий предел», из которого все исходит и в который все возвращается. Это понятие во многом по смыслу близко буддийской нирване. «Люди следуют земле, земля – небу, небо – Дао, и только Дао следует сам себе (естественности)», – гласит изречение из трактата «Дао дэ цзин», приписываемого Лао-Цзы, «Старому Учителю» (VI в. до н.э.). Важное значение в даосизме имеет также книга Чжуан-цзы, названная по имени автора (369–289 гг. до н.э.) По Лао-Цзы, Дао рождается из небытия: «В мире все вещи рождаются в бытии, а бытие рождается из небытия», при этом «явленное Дао не есть постоянное Дао; тот, кто свободен от страстей, видит чудесную тайну Дао, а кто имеет страсти, видит его только в конечной форме. Безымянное и обладающее именем – одного и того же происхождения, но с разными названиями (смыслами). Вместе они называются глубочайшими. Переход от одного глубочайшего к другому – дверь ко всему чудесному» (Антология мировой философии. В 4-х тт. Т. 1. М., 1969. С. 182). Индивидуальное проявление Дао – дэ, в нем раскрывается нравственное совершенство личности, достигшей гармонии с окружающим миром, то есть соответствия Дао.
   Человек не должен думать о славе, о власти, о покорении чего-то, а тем более – природы. Он должен чувствовать ее, вживаться в нее: «Дао выражает (вещи), дэ вскармливает (их), взращивает (вспомним исходный смысл понятия «культура» – В. Т.), совершенствует их, воспитывает их зрелыми, ухаживает за ними, поддерживает их. Создавать и не присваивать, творить и не хвалиться, являясь старшими, не повелевать, вот что называется глубочайшим дэ». Лао-Цзы подчеркивает: «Мягкое и слабое побеждает твердое и сильное», и поэтому нормой жизни должно быть у-вэй (недеяние, невмешательство): «Небытие проникает везде и всюду, вот почему я знаю пользу от у-вэй. В Поднебесной нет ничего, что можно сравнить с учением, не прибегающим к словам, и пользой от у-вэй». И здесь – налицо сходство с буддизмом.
   Термином Поднебесная называли Китай вплоть до ХХ в., не забыт он и сейчас. Деяния людей должны соразмеряться с велениями неба, личный Дао должен следовать небесному Дао. В Китае верили, что смуты в стране, означающие отклонение от Дао, могли приводить и к стихийным бедствиям. Характерно, что император Поднебесной объявлялся сыном неба, но это означало не просто непомерное его возвеличивание, но и степень ответственности, возлагаемой на него. «Лучший правитель – тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют от народа любить их и возвышать. Еще хуже те, которых народ боится, а хуже всех те, которых народ презирает. Кто вдумчив и сдержан в словах, успешно завершает дела, и народ говорит, что он следует естественности». «Я излагаю (веления Неба – В. Т.), а не говорю», – постоянно подчеркивали Лао-Цзы и его последователь Кун-Фу-Цзы (551–479 гг. до н.э.), или Конфуций, в европейской транскрипции.
   Известно, что Кун-фу-цзы посетил Лао-Цзы, но без особого успеха, так как «желтолицый старик» нашел, что Кун слишком много шумит и растрачивает себя на социальные реформы, то есть на суету. По содержанию, однако, учение Кун-фу-цзы органично согласуется с учением старшего мудреца Лао (по преданию, прожившего 200 лет). Другое дело, что, начиная с Кунфу-цзы, философия принимает более практическую направленность, философы все чаще привлекаются к управлению государством и даже становятся правителями.
   Живя в эпоху «воюющих царств», Кун-фу-цзы был чрезвычайно озабочен состоянием дел в стране: «В Поднебесной давно уже нет Дао. Небо использует учителя в качестве колокола». «Причину упадка нравов Кун видел в отходе от традиций, пренебрежении стариной. Сам он проникся к ней глубочайшим благоговением еще с раннего детства, когда изучал древние наставления и обряды. Чтобы исправить нравы, надо начинать с себя. Конфуций дает образец благородного мужа, противопоставляя его «низкому человеку». Первый требователен к себе, второй – к другим… Первый живет в согласии с людьми, но не следует за ними, второй следует за другими, но не живет с ними в согласии. Первому легко услужить, но трудно доставить ему радость, ибо он радуется лишь должному, второму трудно услужить, но легко доставить радость» (Древнекитайская философия. Собр. текстов. В 2-х т. Т. 1. М., 1972. С. 170). По Конфуцию, «благородный муж думает о девяти (вещах): о том, чтобы видеть ясно, слышать четко, чтобы лицо его было приветливо, поступки – почтительны, речь – искренней, действия – осторожными, о необходимости скрашивать других, когда появляются сомнения, о необходимости помнить о последствиях своего гнева, о необходимости помнить о справедливости, когда есть возможность извлечь пользу».
   Конфуций учил, что каждому человеку отведено строго определенное место в мире и обществе, структура которых вечна и неизменна: «Пусть отец будет отцом, сын сыном, государь – государем, сановник – сановником. Сын должен чтить отца, подчиненный – начальника». Вообще культ старших (по возрасту, званию), как живых, так и умерших является краеугольным камнем китайского этического кодекса. Вместе с тем философия Конфуция более активна, чем даосизм, и принцип недеяния, у-вэй, находит у него своеобразную интерпретацию, выраженную притчей о путнике, который без заметных усилий и без страха пересекал бурный поток. Когда Конфуций спросил, как это ему удается, тот якобы поведал ему три заповеди: «Не бойся вступить в поток. Вступив в поток, не бойся отдаться ему. Отдавшись потоку, не забывай следить за его течением». Именно таким, по Конфуцию, должно быть отношение к потоку жизни.
   Разделение общества на верхи и низы должно определяться не знатностью или богатством, а знанием и добродетелью, стремлением к ним. В этой связи огромное значение придавалось образованию. В школе Конфуция временами обучалось до 3 000 человек, и каждому из них, каждому по-своему учитель терпеливо разъяснял смысл понятия Дао. Кун-фу-цзы гордился тем, что давал знания каждому, кто «приносил связку сушеного мяса». Тем не менее между сословием чиновников и простым людом сохранялась «стена иероглифов». Конфуций предложил не назначать чиновников, а отбирать их на основе рекомендаций – как мудрого и справедливого руководителя, – а также принимаемого комиссией конкурсного экзамена. Проверялись знание классических авторов, умение творчески интерпретировать сюжеты из истории, понимание философских трактатов, литературный вкус, умение сочинять стихи. Следует отметить, что претенденты писали тушью, каллиграфическим почерком. Тем самым они проходили испытание не только на грамотность, но и на терпение, прилежание. Характерно, что такая практика и сегодня сохраняется в Китае и Японии. Примерно 3–5 % абитуриентов получали право на экзамен второй и третьей ступени. С тех пор образование является у китайцев наиболее надежным путем самореализации и социального продвижения. Образование в китайских традициях угодно и государству, воспитывая не только образованных, но и верноподданных граждан.
   Характерно, что когда в 1989 г. на пекинской площади Тяньяньминь, крупнейшей в мире, проходили непрерывные студенческие демонстрации с требованием демократических перемен, давно назревших, в целом китайском общество не поддерживало и даже осуждало демонстрантов, так как они проявили неуважение к старшим и нарушение традиции.
   Стремление к образованию, его престижность и сейчас являются важными составляющими китайской культуры. Это можно проиллюстрировать не менее характерным примером также из недавнего прошлого. В 1981–82 гг. автору этих срок довелось пройти научную стажировку в США. Так вот, в тот год стажеров из СССР было в США 28 человек, а из Китая – 5 тысяч! В том экономическом рывке, который удался Китаю в последние годы, немалую роль сыграло такое обстоятельство: собрав наиболее талантливых молодых специалистов со всего Китая, государство приглашало с курсом лекций (на месяц, на семестр) крупных зарубежных специалистов в этой области. Нетрудно подсчитать, что даже выплатив 100 000 долларов, Китай не оставался внакладе – из расчета ста слушателей подготовка каждого из них обходилась всего в 1 000 (!) долларов.
   Учение Конфуция в III–II вв. до н.э. было канонизировано. Конфуцианство удобно для управления огромной империей, оно позволяет не только держать в повиновении народ, но и влиять на власть. Согласно Конфуцию, государство – это большая семья, семья – малое государство, а основа социального порядка – подчинение старшим. Кстати, тенденция к росту семьи, создавшая серьезные проблемы впоследствии, получила благословение именно в конфуцианстве.
   Основой конфуцианского гуманизма – жэнь, является вовсе не самоценность личности, как в европейской культуре, а напротив, растворение личности в обществе, семейный долг, почтительность к старшим. Задолго до Канта и античных стоиков Конфуций выработал принцип: «Не делай людям того, чего не желаешь себе, и тогда в государстве и семье к тебе не будут испытывать вражды». Когда Конфуция спросили, что такое мудрость, тот ответил: «Отдавать все силы служению людям, почитать духов и держаться от них в отдалении».
   Конфуций не оставил собственноручно написанных текстов. Его изречения были собраны учениками в трактате «Лунь Юй» («Беседы и суждения»), ставшим классическим. Каждая фраза там начинается со слов «Учитель сказал». Вот некоторые из его наставлений: «Учиться и не размышлять – напрасно терять время»; «размышлять, не учась – опасно», «Учиться без пресыщения». В «Книге обрядов», составляемой последователями Конфуция на протяжении четырех веков (IV–I вв. до н.э.), изложена целая система педагогических принципов: «Питай почтение к последовательности»; «Благородный муж наставляет, но не тянет за собой, побуждает, но не заставляет, открывает путь, но не доводит до конца»; «Если учиться в одиночестве, кругозор будет ограничен, а познания – скудны». Совершенно новой была идея: «Ученик и учитель растут вместе».
   Наряду с конфуцианством некоторое время влиянием пользовался возникший позже него моизм – учение Мо-цзы (479–400 гг. до н.э.). Поначалу тот был конфуцианцем, но разработал иные принципы социальной гармонии. Мо видел выход в принудительном равенстве, единообразии в потребностях и единомыслии. Он даже разработал систему мер, призванных обеспечить такой идеал.
   Законники («Фа») пошли еще дальше, проповедуя жестокость в управлении государством, линию на «отстранение умных и удаление знающих», однако и эта линия, несмотря на локальные успехи, не вписалась в традиции китайской культуры.
   Ближе к ним в конечном итоге оказался буддизм, приобретя значительное влияние, сохраняющееся и по сей день. Датой прихода буддизма в Китай считается 65 г. н.э., когда близ города Лояна был возведен знаменитый монастырь Баймасы (Белой лошади). В некоторых районах Китая развилась форма цань-буддизма, придерживавшаяся принципа «внезапного просветления» благодаря освобождению, а не очищению сознания. В Тибете буддизм принял форму ламаизма. Постоянно адаптируясь к традициям китайской культуры, буддизм, наряду с даосизмом и конфуцианством, входит в состав философской триады, получившей название «сань цзяо».
   Надо сказать, что влияние даосизма и конфуцианства было столь велико, что они в определенном смысле замещали китайцам религию, точнее, представляли собой в равной мере философские и религиозные учения, как и буддизм. В них, однако, значительно меньше мистики, значительно больше выход на социальную этику и административную практику.

Китайская мифология

   Специфические особенности китайской культуры отчетливо проявляются и в мифологии. Оказав огромное влияние на художественную культуру (живопись, музыка, архитектура), китайская мифология значительно менее отражена в словесном искусстве, письменных источниках. Ряд исследователей связывает этот необычный факт с эвгемеризацией (историзацией) мифических персонажей, которые, под влиянием рационалистического конфуцианского мировоззрения очень рано начали истолковываться как реальные деятели глубокой древности» (Мифы народов мира. В 2-х т. М., 1980. С. 652). Китайская мифология реконструируется по фрагментам древних историко-философских сочинений – «Шу-цзин», XIV–XI вв. до н.э., «И-цзин» (VIII–VII вв.), «Чжуан-цзы» (III–II вв.). Наибольшее количество мифологических сведений можно извлечь из трактата «Шан-хай цзин» (Книга гор и морей. IV–II вв. до н.э.), а также поэзии Цюй Юаня (IV в. до н.э.).
   В мифологической картине мира, возникшей задолго до даосизма и конфуцианства, значительная роль (как и в других восточных мифологиях) отведена первоначальному хаосу (Хунь-тунь). Судя по начертанию иероглифов хунь и тунь, в основе этого образа лежит водная стихия. Признаки нерасчлененности (сросшиеся ноги, зубы) обнаруживаются и у ряда мифических первопредков. Согласно трактату «Хуайнянь-цзы», когда не было еще ни неба, ни земли, в кромешной тьме блуждали бесформенные образы, из которых возникли два божества. (Там же.). Земля и небо были перемешаны, подобно содержанию куриного яйца, их отделение же шло по мере роста Пань Гу, с которыми связывается происхождение явлений природы: его вздох рождает ветер и дождь, выдох – гром и молнию, открывает глаза – день, закрывает – ночь. После смерти Пань Гу его локти, колени и голова превращаются в пять священных горных вершин, волосы – в деревья и травы, паразиты на его теле – в людей. Таким образом, в китайской мифологии, как и во многих других, мир уподобляется человеческому организму.
   Сам Пань Гу не творит мир, но есть в китайской мифологии и прародительница мира – Нюй-Ва. Она чинит обвалившуюся часть небосвода, отрубает ноги гигантской черепахе и подпирает ими четыре предела неба, собирает тростниковую золу и преграждает путь разливу вод. Скорее всего, образы Пань-Гу и Нюй-Ва возникли в разных областях древнего Китая. Более широко распространено предание о герое Фу-Си, прародителе, первопредке китайцев. Он изобрел рыболовные сети, научил людей охоте, приготовлению пищи на огне. Будучи первоначально культурным героем племени и, тотемом которого являлась птица, Фу Си представлялся как человекоптица, а уже позже, в процессе формирования общекитайской мифологической системы изображался вместе с Нюй-Ва в виде пары сходных существ с туловищами человека и переплетенными (что символизирует супружескую связь) хвостами дракона. Достаточно рано (XI век до н.э.) в китайской мифологии выделился и верховный бог Шанди, и тогда же возникли представления о прямой связи божественных сил и земных правителей.
   В китайской мифологии, как и многих других, все в мире находится в движении и постоянных изменениях в результате столкновения противоположных, но и единых сил – Света и Тьмы. Есть в китайской культуре и миф о всемирном потопе, и есть основания предполагать, что он не заимствован, а родился самостоятельно, вероятно, в сходных обстоятельствах. Есть представление, также архетипическое, о мировой оси, или мировом древе. В одних мифах это просто лестница от земли к небу (которые не сразу отделились), в других представления о космической вертикали выражены образом солнечного дерева – фусан (букв. «поддерживающее тутовое дерево»).
   Важное место в китайской картине мира занимают представления о пяти звездных дворцах – срединном, восточном, южном, западном и северном, каждому из которых соответствовал свой символ (соответственно, «Великая единица», «Зеленый дракон», «Красная птица», «Белый тигр», «Темная воинственность»). Каждое из этих понятий было одновременно и созвездием и графическим изображением. Звезды считались местом обитания богов и духов или, по крайней мере, их воплощением. Мир же земной – это прежде всего горы и реки, с соответствующими божествами и духами. Среди божеств стихий и явлений природы наиболее архаичен бог грома Лэй Гун. Обращает на себя внимание, что понятие «удар грома» (чжэнь) этимологически связано с понятием «забеременеть», в чем можно видеть реликты древнейших представлений (Там же. С. 654). Особое место в китайской мифологии занимают образы идеальных правителей древности, особенно Яо и его преемника Шуня.
   На рубеже нашей эры происходит просачивание древних мифологических представлений в даосизм, все более приобретавший черты религии. Происходит трансформация многих мифологических божеств и героев, в частности Хуан-ди рассматривается как покровитель даосизма, а богиня Си-ван-му – не как страшная владычица Запада, насылающая кары и смерть, а как хозяйка плодов бессмертия, растущих на волшебном персиковом дереве в ее саду (связь древа жизни с женским божеством также архетипична и прослеживается в самых различных мифологиях мира). Со временем даосистский пантеон богов насчитывает тысячи бессмертных святых, духов, героев, персонажей «низшей мифологии». Старинные китайские сюжеты проникают и в мифологию буддизма, все более утверждавшегося (в адаптированной форме) в Китае. Наконец, большое распространение получила так называемая народная мифология, или религия, принявшая весьма синкретический характер, то есть соединявшая весьма разнородные и подчас противоречивые элементы.

Художественная культура. Наука

   Огромное значение для китайской культуры имело раннее создание письменности. Уже к XV в. до н.э. было создано до 2 000 иероглифов. Поначалу их писали на шелке натуральными красками, однако на рубеже нашей эры в Китае были изобретены бумага (из тряпья и коры) и тушь, что дало новый импульс развитию письменности. Во II в. н.э. количество иероглифов достигало уже 10 тысяч, а в III – 18 000. Тогда же было введено единообразное письмо, составлены словари, при императорских дворцах создавались богатые библиотеки. Самые ранние памятники китайской письменности относятся к I в. до н.э. – это «Книга перемен», уже упоминавшаяся, и «Книга песен», включавшая до 300 стихов. Основоположником китайской поэзии считается Цюй Юань (IV–III вв. до н.э.). Значительным событием в китайской поэзии было рождение (II в. н.э.) пятисловного стиха, фу, который пришел на смену четырехсловному и значительно приблизил поэтический язык к разговорной речи, народной песне, из которой он и вышел. Начало профессиональной поэзии положили в Китае «Семь мудрых из бамбуковой рощи». Поэты не боялись возмущаться общественной несправедливостью, что стоило им порой заточения в тюрьму или даже смерти. В IV в. создана «Поэзия таинственных речений», стихов на темы философии даосизма, а V век – пора расцвета пейзажной лирики Стихи о горах и водах»).
   Любование природой составляет основу всей китайской художественной культуры. Даже письменность трепетно-красива и утонченна, само произношение иероглифов предполагает особую мелодию, интонацию, в зависимости от которой одни и те же иероглифы могут иметь весьма различный смысл (что порой приводило к курьезным и даже конфузным ситуациям, когда иностранцы, желающие угодить китайцам, заучивали и механически воспроизводили те или иные слова). Каллиграфический знак в китайской культуре заключает в себе одновременно эстетическое и этическое значение. Каллиграфию даже сравнивают в Китае с искусством танца. Заметим, что китайская бумага, в силу технологических причин, особо гигроскопична: она мгновенно впитывает краску (тушь), так что никакие поправки невозможны.
   Наиболее наглядным образом воспевание красоты мира и гармонии природы выражено в живописи. Китай считается родиной живописи «цветов и птиц», «трав и насекомых», которая зародилась в IX в. Единое – мир выражается через единственное – дерево, цветок, каждое из которых что-то символизирует – богатство, благородство (феникс, зимородок), праздность или уединение (сосна, бамбук, хризантемы, гуси). (См. Виноградов А. Китайская пейзажная живопись. М., 1972. С. 136). Четыре благородных растения – это орхидея, дикая слива мэйхуа, бамбук и хризантема. Цветы – такие же живые, со своим характером, как люди, у них есть своя иерархия и свои особенные сочетания. Главное для китайского художника – не то, что изображено, явлено, а то, что скрыто за видимым, «на китайскую картину не смотрят, а вглядываются, каждый раз открывая и постигая новые смыслы. Поэтому картины не принято вывешивать, отсюда и форма картины – горизонтальный или вертикальный свиток» (Культурология. / Под ред. А. И. Марковой. 2-е изд. М., 2001. С. 290). Традиционная китайская живопись объединяет живописные и графические приемы, с включением каллиграфических надписей. Строго регламентированы набор и сочетание цветов, по которым можно определить как эпоху, так и характер изображенного события.
   Чрезвычайно утонченным является китайское прикладное искусство – вышивка по шелку, резьба по кости, яшме, нефриту, бронзовые изделия, художественная керамика, особенно из фарфора, изобретенного в Китае в IV в. до н.э., лаковые покрытия. Символическое значение здесь придается и по сей день нефриту.
   Особо выделяется в художественной культуре музыка, которая издавна считалась в Китае делом особой государственной важности. Она сопровождала любые ритуалы, праздничные и грустные, особым образом заключая в себе природные символы. Музыка называлась Юэ, что означало нечто культивированное, организованное, регламентированное. Она была включена в число конфуцианских экзаменов, использовалась и для лечения болезней. Уже во II тысячелетии до н.э. в Китае существовало более двух десятков музыкальных инструментов – барабан, бубен, дудка, колокольчики, струнные щипковые инструменты, духовые – из бамбука и глины. В эпоху Чжоу была создана «тигровая коробка» – полый деревянный брус в форме тигра с зазубренной спиной, который издавал звуки при малейшем прикосновении. На рубеже нашей эры появились трактаты о музыке. В наиболее известном из них, «Юэ-цзы», отдельные тона отождествлялись с первоэлементами мира, цветами, голосами животных и птиц. Нисхождения тона в звукоряды символизировали общественную иерархию, начиная с правителя.
   Музыка была непременным атрибутом театральных представлений, которые восходят к глубокой древности. Китайский театр объединял музыку, пение, танец, акробатику, декламацию. Чрезвычайно популярны были куклы, приводимые в движение водой (I в. н.э.). В первые века нашей эры в Китае возник и театр теней, черпающий сюжеты из легенд и популярных исторических сочинений. Декорации в китайском театре отсутствовали, любая ситуация могла быть выражена символом. Так, символом счастья была летучая мышь, прежде всего из-за созвучия этих понятий. Пять летучих мышей означали пять счастливых благ: богатство, здоровье, благонравие, долголетие и естественную смерть.
   Визитной карточкой китайской культуры является архитектура. Как и в Индии, в Китае строились грандиозные монастырские комплексы, вырубленные в скалах, деревянные буддийские храмы и высокие многоярусные башни – пагоды, которые отличались особой строгостью и гармонией. Самая знаменитая из них – пагода Диких Гусей (652 г.). Уже в III в. до н.э. в Китае было построено более 7 000 императорских дворцов. В зале самого большого из них помещалось 10 тысяч человек.
   В эпоху Мин, когда Китай освободился от монгольского владычества, за короткое время были построены императорские дворцы в северной столице – Пекине и южной – Нанкине, а в их пригородах – грандиозные погребальные комплексы для императоров. Была обновлена и облицована камнем Великая китайская стена, а в Пекине построен дворцовый комплекс площадью 17 км2 – «Запретный город», доступ в который открылся лишь в конце ХХ века. Главный пекинский Храм Неба (1420–1530) включил древние символы – земли, воды, неба. В XV–XVII вв. строились Аллеи духов со скульптурами воинов, чиновников, реальных и мифических животных (в том числе цилиня, символизирующего покой и благоденствие).
   Пантеистическое (букв. обожествляющее природу) мировосприятие китайцев выразилось в архитектуре «фэн-шуй» («ветер-вода»), с особой ориентацией и планировкой городов, зданий, парков – соответственно расположению светил, гор, рек, направлению воздушных потоков. Китайским изобретением являются сады камней, позже распространившиеся и в Японии. Они выражают идею единства естественного и искусственного, их гармоничного слияния.
   Китайское искусство, предполагающее неторопливое любование, открывание смыслов всегда выполняло огромные воспитательные и образовательные задачи. В силу особенностей китайской культуры проникновению в мир в ней в значительно большей степени служит искусство, нежели наука.
   Что касается науки, на нее, как и в Индии, наложило отпечаток созерцательное отношение к природе, одинаково присущее индийским и китайским культурным традициям. Длительное время это было поводом для пренебрежительного отношения европейцев. Успехи китайской науки скорее связаны не с экспериментальным расчленением природы и ее рациональным описанием, а с практическими нуждами, возникшими в древности: в Китае были изобретены шелк, бумага, фарфор, порох, спички, компас, позже были созданы «волшебные зеркала» (оправдывая репутацию этой страны) – лучи солнца проникали их насквозь, позволяя видеть узоры на обратной стороне; их тайну разгадали только в ХХ веке. В Китае был создан первый в мире сейсмограф. Китайские математики открыли способ измерения физических тел на расстоянии, астрономы установили, что «Земля имеет форму, а небо лишено тела», создали календарь, уже в IV в. до н.э. в Китае был составлен звездный каталог на 800 светил. Китайская медицина дала миру иглоукалывание и уникальные методы диагностики болезней.

Вопросы и задания

   2. Какие философско-религиозные учения легли в основу культуры Китая? Каковы их основные положения? Разъясните смысл понятия Дао.
   3. Расскажите о роли традиций, принципе «у-вэй», отношении к старшим – по возрасту и должности.
   4. Каковы особенности китайского образования?
   5. Каковы особенности китайской мифологии и ее героев?
   6. Каково в китайской культуре отношение к природе и как это выразилось в искусстве? Расскажите об особенностях, направлениях и достижениях художественной культуры Китая
   7. Как китайское отношение к природе сказалось на развитии науки?

Рекомендуемая литература

   Григорьева Т. П. Дао и Логос. М., 1995.
   Дао и даосизм в Китае. М., 1982.
   Жаров С. Н. Три лика китайской культуры: конфуцианство, буддизм, даосизм. Воронеж. 1995.
   Конфуцианско-даосистский тип культуры // Введение в культурологию. /отв. ред. Е. В. Попов. М., 1996.
   Мифы народов мира. М., 1982.
   Нидем Дж. Этика и ритуал в традиционном Китае. М., 1983.
   Проблема человека в традиционных китайских учениях. М., 1983.

Глава 5. Японская культура

Особенности генезиса и развития

   Одной из наиболее своеобразных культур Востока является японская. Культура и цивилизация Японии сформировались в результате сложных, разнообразных и разновременных этнических контактов. Испытав значительное влияние китайской и буддийской культур, японская возникла и приняла национальные очертания значительно позже, в первые века уже нашей эры. Причины этого следует искать прежде всего в географических условиях. Территориально Япония отстоит еще дальше на Восток, чем Китай, и не случайно известна под названием «Страна Восходящего Солнца» – так издавна называют ее сами японцы. Красное солнце на белом фоне изображено на государственном флаге Японии. Япония расположена на многочисленных островах, и десятки веков назад сообщение не только с материком, но и между островами было весьма непростым делом.
   Крупнейшие из Японских островов – Хоккайдо, Хонсю, Кюсю и Сикоку. Большая часть их территории находится в зоне сложных климатических условий: холодные снежные зимы с пронизывающим ветром, длительные периоды проливных дождей, частые землетрясения, тайфуны, цунами создают значительные сложности для сельского хозяйства, рыболовства, строительства. Три четверти суши составляют в Японии горы. Они крайне бедны полезными ископаемыми. Ответом на вызов со стороны природы оказалась способность к творческому усвоению самых различных культурных влияний. Стремление учиться, исключительное упорство, дисциплинированность испокон веков являются чертами японского национального характера. Лаконичность и сдержанность отличают и японскую манеру поведения, и японскую архитектуру, и японское искусство.
   Стремление учиться и по сей день осталось одной из определяющих черт японской социальной модели. Особенно наглядно для наших современников это проявилось в том, что, потерпев сокрушительное поражение во второй мировой войне, японцы не посчитали зазорным учиться у победителей – в экономике, науке, технике, спорте – достигнув за короткое время впечатляющих успехов во всех этих областях. Достаточно сказать, что продукция японского судостроения по количеству сравнима с производством всего остального мира. Стремление учиться, вместе с тем, никогда не сводилось в Японии к простому заимствованию. Любые влияния органично вплавлялись в японскую культуру, трансформировались в ней, находили продолжение и развитие в самобытной и оригинальной форме. Вот как пишет об этом один из крупнейших японских писателей ХХ в., Акутагава Рюноске: «Издалека в нашу страну пришли Конфуций, Мэн-Цзы, Чжуанцзы… Мудрецы Китая, кроме учения Дао, принесли шелка… яшму… и – нечто более благородное у чудесное, чем яшма – иероглифы… И ведь не иероглифы подчинили нас, а мы подчинили себе иероглифы… Не то наш язык мог бы стать китайским… Наше дыхание, как морской ветер, смягчило даже учение Конфуция и учение Лао-Цзы. Будду постигла та же судьба… Наша сила не в том, чтобы разрушать, … а в том, чтобы переделывать (Акутагава Рюноске. Паутинка. Новеллы. М., 1987. С. 226–227).

Периодизация японской культурной истории

   Древнейшая из эпох японской культуры известна под названием кофун дзидай. Кофун представляет собой курган, квадратный спереди и круглый сзади, окруженный наполненным водой рвом. Обнаружено более 10 тыс. таких курганов – погребений, древнейший из которых, Хасихака, близ священной горы Мива, датируется 300–310 гг. нашей эры. Его размеры достигают 278 м., что позволяет предположить в нем захоронение одного из первых японских царей, Ямато. (Ямато – означает путь гор).
   На рубеже III–IV вв. в долине Ямато распространились представления, что царь (окими) является обителью божественного духа горы Мива. В VII в. из Китая пришел термин тэнно (кит. тянь хуань) – небесный правитель. Приравненный к богам окими, озирая край с вершины священной горы, мог наилучшим образом управлять страной. Существовал даже особый обряд воцарения, для выполнения которого царь должен был удалиться в специально построенное помещение и провести там в покое определенное время – чтобы божественный дух вселился в него.
   Так сложилось, что культ императора, зародившийся в эпоху кофун, в последующем только нарастал. Главными составляющими японской религии являются культ предков и правителей (также пришедший из Китая, но здесь достигший еще большей степени) и обожествление духов. Религия, сложившаяся в Японии в ходе переплетения даосизма, конфуцианства, буддизма и местных традиций, получила название синтоизма (синто – путь богов). Пантеон раннего синтоизма состоял из божеств – предков наиболее важных родов, прародительницей царского клана считалась богиня Аматэрасу. Утверждение синтоизма как государственной религии произошло в VII в. при императоре Тэмму, создавшего государственный совет по делам религии. При нем была учреждена первая столица Фудзивара Ке, резиденция царя с 694 по 710 гг.
   В 710 г. в местности Нара была построена уже постоянная столица – Хэйдзё Кё (столица цитадели мира). Этим открывается эпоха Нара (710–794 гг.). Первые столицы были построены по особому плану жрецов в долинах, омываемых реками и окруженных горами. Комплекс зданий дворца императора – микадо образовывал замкнутый прямоугольник, внутри которого находился декоративный парк. В VIII в. появился лунный календарь, месяцы которого, начинаясь с января, носили порядковый номер, обладая еще и дополнительными названиями (напр., «месяц сокрывшихся богов»). Общие летоисчисление велось по годам царствования императоров, часто также с дополнительным названием (например, «Тайка» – «Великие реформы»). В 784 г. столица Японии была перенесена в г. Нагаока, а в 794 г. – в Хэйан Кё (Киото), что означает «Мир и спокойствие».
   Начавшаяся в 794 и продолжавшаяся до 1185 г. эпоха Хэйан считается «Золотым веком» японской культуры. Именно в этот период произошло творческое переосмысление пришедших из Китая и Кореи влияний. Необыкновенной утонченности достигло свойственное японцам поэтическое восприятие мира, происходило становление национальных литературных жанров, «Хэйанская культурная традиция складывалась из обрядов, граничащих с шаманством и магией, мистического даосизма, конфуцианства и таинственного буддизма» (Культурология. История мировой культуры. / Под ред. А. Н. Марковой. М., 2001. С. 309.).
   На исходе XII в., когда Япония вступила в эпоху зрелого феодализма, к власти пришло военно-феодальное сословие самураев, а государство стало возглавляться сёгуном, военным правительством, просуществовавшим вплоть до XIX в. Столица была перенесена в бывшую военную ставку главы сёгуната, Минамото – селение Камакура. В культуре периода Кама-кура (1192–1333) усиливается народная основа, возрастает интерес к истории и реальной жизни, упрощаются религиозные обряды.
   Следующий период в эпохе сёгуната – Муромати (1333–1575), получил свое название по кварталу в старой столице, Киото, где располагалось военное правительство сёгунов из рода Асикага. XIV век оказался веком феодальных междоусобиц и в этом смысле был переходным периодом к зрелому феодализму. Распри прекратились в промежутке времени между вторым и третьим сёгунатом (1575–1614). Период, завершающий феодализм и начинающий новую историю Японии, именуется Эдо (по названию новой столицы, ныне – Токио), он продлился с 1614 по 1868 г. В эту пору основными творцами и потребителями культуры, принимающей все более мирской характер, становится третье сословие горожан.
   Ликвидация режима сёгуната и реставрация императорской власти произошли после революции Мэйдзи (1867–68 гг.), которая расчистила поле для капиталистического развития Японии. Эпоха Мэйдзи – эпоха японского Просвещения, выведшая страну из экономической и культурной изоляции. Вместе с тем, культурно-исторические традиции не были прерваны, и чрезвычайно сильны и по сей день. Согласно действующей с 1947 г. конституции император является «символом государства и единства нации», что определено «волей всего народа, которому принадлежит суверенная власть». День рождения императора отмечается как национальный праздник Японии.

Религиозные составляющие японской культурной традиции

   Родовые и религиозные культы, освященные религией синто, способствовали идейно-политической разобщенности, и поэтому в VI–VII вв. японские правители установили общегосударственную идеологию на основе буддизма, лишенного родовых привязанностей. Его проникновение началось в середине VI в. прибытием в Японию корейского посольства. В эпоху Нара буддизм получает статус государственной религии, подвергаясь при этом непрерывным трансформациям и адаптации к Японским социально-культурным условиям. Поначалу буддизм культивировался только властью, не находя влияния в народе. Уже в эпоху Нара, в VII–VIII вв. произошло утверждение пришедших в Японию из Китая школ таинственного буддизмаТэндай и Сингон. Японское тайное учение, таймицу, утверждало, что все живые существа обладают сущностью Будды. Основатель школы Сингон Кукай (774–835) наделял таковой и живую и неживую природу, сама Вселенная рассматривалась как тело верховного Будды Махавайроганы. Подобный подход был близок мировоззрению японцев с их обожествлением природы и синтоистскими представлениями об одухотворенности всего сущего. В различных формах синтеза буддизма и синтоизма национальные божества представали как воплощения (аватары) различных будд и боддхисаттв. Широко распространилась отшельническая аскетическая жизнь в горах, издавна обожествляемых в Японии. Таких отшельников называли «спящими в горах». Будучи врачевателями, травниками, заклинателями, проводниками, рассказчиками, горные отшельники были чрезвычайно популярны и почитаемы народом. Как простому народу, так и аристократии были близки буддийские идеи о возможности спасения без исполнения сложных ритуалов.
   В XII–XIII вв., в эпоху сёгуната, в Японии распространился пришедший из Китая чань-буддизм (яп. – дзэн-буддизм). Особую популярность он приобрел среди самураев. Как мы помним, в чань-буддизме самозерцание, внутреннее сосредоточение личности могут завершаться мгновенным просветлением, постижением истины. В дзэн-буддийских монастырях практиковались средства перестройки мышления, подготовки к вспышке озарения. Дзэн-буддизм проповедовал значительность повседневной деятельности. Вера в иррациональное постижение истины отразилась и в возникшей в XIV веке эстетической концепции «югэн» («Красота сокровенного»). Согласно этой концепции, истина сокрыта в красоте вещей – сада, букета, картины. Именно тогда родились монохромная (одноцветная) живопись, выразительность которой достигалась посредством лаконичности, сдержанности, искусство сухого пейзажа – сада из песка и камней, предназначенного для созерцания, обряд чайной церемонии, целью которой было неторопливое, наполненное глубоким эстетическим и этическим смыслом общение.
   Не просто средством самообороны, но целой наукой жизни, источником сокровенных знаний стал для самураев комплекс боевых искусств – кэмпо. Кэмпо имел своей основой философию даосизма и конфуцианства, искусство индийской йоги, дзэн-буддийскую психотехнику концентрации сознания, достижения тибетской медицины, пластику ритуальных боевых танцев. Значительный вклад боевые техники внесли в развитие классического театра – но и кабуки, постановки которых изобиловали батальными сценами.
   Сословие самураев, сложившееся в период Кама-курского сёгуната (1192–1333), признавало «воинскую доблесть» наивысшей из всех возможных. Воины – ронины, бродившие по стране в поисках применения своей воинской доблести, сформировали кодекс чести самураев, «бусидо» (букв. «путь воина»), постепенно ставший нравственным идеалом для всего общества. Бусидо культивировал беспредельную преданность своему господину, готовность пойти за ним даже в могилу. Если ронин не сумел предотвратить смерть хозяина – даже в неравном бою, его бусидо должен был завершиться ритуальным самоубийством – харакири. Более того, право на харакири ронин получал только после катакиути, кровной мести за насильственную смерть господина или старшего члена его семьи. В японской литературе многократно воспет «подвиг 47 ронинов» (в 1702 г.), которые именно так и поступили.
   «Самурайские доблести» воспринимались и культивировались японцами всех социальных слоев с большой готовностью во многом потому, что от них веяло подлинно своим, японским духом. Эти качества помогали японцам противостоять иностранному влиянию, когда Япония уже сложилась и укрепилась как государство с прочными культурными традициями. Они же в какой-то степени поддерживали в сознании японцев идею самоизоляции, возникшую в начале XVII в. (см. Пронников В. А., Ладанов И. Д. Японцы. М., 1985. С. 11). В 1611–1614 гг. сёгун Иэясу издал ряд указов о запрещении христианской религии, из Японии были изгнаны христианские миссионеры, проводились даже казни христиан. Португальским кораблям, доставлявшим миссионеров, в 1639 г. запрещено было даже приближаться к японским берегам, еще раньше был закрыт выезд японцев за границу, а тем, кто уже жил за пределами Японии, под страхом смертной казни запрещалось возвращение.
   Этические нормы бусидо не были искоренены из самосознания японцев даже с формальным упразднением сословия самураев – после падения сёгуната Токутагава в 1867 г. Последовавшие уже в следующем, ХХ веке две мировые войны возвели следование самурайскому кодексу чести до иступленного фанатизма, военной истерии. Небывалого уровня в этот период достиг культ императора, в боевых действиях широко использовались самоубийцы – камикадзе (букв. «божественный ветер»), направлявшие на противника самолеты или торпеды. Еще много лет после второй мировой войны в джунглях Филиппин, Борнео, Суматры обнаруживали буквально одичавших солдат и офицеров, которые не желали прекращать военных действий, пока не услышат указ о капитуляции Японии от высшего командования.
   Кодекс самурайской чести, вместе с тем, запрещал употребление боевых искусств без необходимости, утверждал готовность к самопожертвованию, в том числе ради членов семьи. Американский писатель ХХ века Томас Вулф писал о том удивлении, с которым он впервые столкнулся с японцем, жившим этажом выше. Долгое время их общение ограничивалось лишь вежливыми приветствиями, пока однажды рано утром сосед-японец не позвонил ему в дверь. С виноватой улыбкой он сообщил, что не стал бы беспокоить, но ему некому сообщить о своем отъезде в Японию на похороны отца (Улыбка – неизменный атрибут японского общения: даже сообщая горестную весть, японец должен постараться не огорчать других).
   Совершенно особым образом традиции японской культуры выразились в буквальном обожествлении природы.

Японское отношение к природе и среде обитания

   В японской культуре органичным образом соединились буддийская созерцательность и синтоистское обожествление природы, когда каждая травинка, камушек, птичка или рыбка считаются носителями и выразителями высокой духовности и глубокого смысла. Долгое время трепетное отношение к природе воспринималось индустриальным Западом как признак культурного застоя и причина научно-технической отсталости. Однако научные и технические успехи современной Японии не дают никакого повода для подобного высокомерия, более того, все более заставляют присматриваться к ней как стране, где как раз сохранение традиций позволило избежать типичных болезней современной цивилизации.
   Национальным праздником Японии является цветение сакуры – японской вишни. У кого есть возможность, едут любоваться цветением сакуры на фоне заснеженной Фудзиямы, священной горы японцев. У Нобелевского лауреата японского писателя Ясунари Кавабата есть рассказ о том, как пожилой человек приходит домой и говорит: «Сегодня я понял, как же я постарел! Судя по всему, деревья на холме цветут уже третий день, а я только сегодня это заметил». Жена же отвечает ему: «Что же сказать обо мне, если я вовсе этого не заметила». Трудно представить такой диалог у нас, хотя цветение наших деревьев вряд ли менее красиво, чем воспетой поэтами сакуры. «Красотой Японии рожденный», – назвал Кавабата свою нобелевскую речь. Ссылаясь на древних японских поэтов, у которых он учился, Кавабата постоянно приводит выдержки из их стихотворений, где поэтическое настроение, уравновешенность чувств буквально питаются созерцанием природы:
«Цветы – весной
Кукушка – летом,
Осенью – луна
Чистый и холодный снег –
Зимой».

   Этим пятистишием – хокку мастера Догэна (1200–1253) начинается выступление Кавабаты на церемонии вручения Нобелевской премии.
   А вот приводимые им строки преподобного Мёэ: «Ночь. 12 декабря 1224 года. Небо в тучах. Луны не видно. Я вошел в зал Какю и погрузился в дзэн. Когда наконец настала полночь, время ночного бдения, луна вышла из-за туч и засияла на сверкающем снеге. С такой спутницей мне не страшен и волк, завывающий в долине. Пробыв некоторое время в павильоне, я вышел. Луны уже не было. Пока она пряталась, прозвенел послеполуночный колокольчик, и я опять отправился наверх. Тут луна снова появилась из-за туч и снова сопровождала меня. Поднявшись наверх, я направился в зал. Луна же, догоняя облако, всем своим видом показывала, что собирается скрыться за вершиной соседней горы. Ей, видимо, хотелось сохранить в тайне нашу прогулку». Далее Мёэ пишет: «Закончив медитировать, открыл глаза и увидел за окном предрассветную луну. Все это время я сидел в темноте и не мог сразу понять, откуда это сияние: то ли от моей просветленной души, то ли от луны… Глядя на луну, я становлюсь луной… Луна, на которую я смотрю, становится мною. Я погружаюсь в природу, сливаюсь с ней». Как сказал другой поэт Сайге, «Когда сочиняешь стихи, не думай, что сочиняешь их». Искусство дзэн учит: где есть истинное понимание, слова не нужны, как не нужны и лишние предметы в чайной церемонии.
   Профессор Ясиро Юкио, известный миру исследователь итальянского Возрождения, знаток искусства прошлого и настоящего, «Востока и Запада» (в оценке Я. Кавабата) сказал как-то, что особенность японского искусства можно передать одной поэтической фразой: «Никогда так не думаешь о близком друге, как глядя на снег, луну или цветы»… «Словом, созерцание красоты пробуждает сильнейшее чувство сострадания и любви, – говорит Кавабата, – и тогда слово «человек» звучит как слово «друг». Это же ощущение лежит в основе чайной церемонии. Встреча за чаем – такая же «встреча чувств». Сокровенная встреча близких друзей в подходящее время года. Не только поэтам, вообще японцам свойственно умение замечать красоту даже в обыденных, повседневных явлениях.
   Стремление к красоте и гармонии обусловило исключительное внимание и к эстетике среды обитания. Никогда японское жилище не строится наспех, непродуманно, оно обязательно строго ориентировано по сторонам света, как это предписано традицией, его планировка согласуется с природным окружением, ландшафтом, растительностью, водоемами. Уголок природы (растения, рыбки) непременно присутствует в любом японском доме. Строго продуманы и дополнения, внесенные в природную среду людьми – сады и парки, беседки, скульптуры, украшения. Сады камней, искусство икебаны, чайная церемония и сегодня остаются средством гармонии – с природой, людьми, самим собой, позволяют избегать стрессов – неизменных спутников урбанизации. Душевному покою способствует и невероятная чистота и опрятность японских жилищ, любовность и вкус в их оформлении, аккуратность в одежде. Известен почти анекдотический случай, когда пассажиры первого японского поезда, проехав ночь, утром не могли выйти из него: выяснилось, что они все, как один, оставили обувь на перроне при посадке в поезд – сказалась вековая, буквально генетическая привычка разуваться при входе в помещение.

Японская мифология

   В японской мифологии переплелись синтоизм, буддизм и возникшая на их основе (с включением элементов даосизма) поздняя народная мифологическая картина мира. Древнеяпонская мифология запечатлена в многочисленных памятниках – «Кодзики» («Записки о делах древности», 712 г.), «Нихонги» («Анналы Японии», 720 г.), «Записи о землях и обычаях» (VIII в.), «Когосюи» («Собрание древних слов», нач. IX в.) и др. «Кодзики» считаются священной книгой религии синто.
   Содержание первых двух, наиболее старинных свитков позволяет выделить в них три основных мифологических цикла. Первый из них происходит на «равнине высокого неба», а затем в царстве мертвых. Следующие два повествуют о событиях, происходивших на вполне реальных японских землях. Героями всех циклов выступают боги – ками, или микото, одни из которых подобны людям, другие же олицетворяют некие абстрактные сущности. Существует иерархия богов – от небесных до земных.
   В японской мифологии нет единого творца мироздания, демиурга. В отличие от более древних мифологий, здесь все начинается не с хаоса, а с первоначального и элементарного порядка, одновременно с которым появляются и боги-ками (См. Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 685). Первые боги не имеют пола, и их задача – создание земной тверди – из массы, подобной жиру, путем перемешивания ее копьем. Лишь более поздние боги, вступив в брак, рождают острова, составляющие Японию, а затем богов-духов, которые должны эту землю заселить. Помимо очевидной антропоморфности, характерной особенностью японской мифологии является широкое отражение в ней древней веры в магию. Японские мифы больше похожи на смесь различных суеверий, чем на связную сюжетную систему. В них вычленяется много сказочных мотивов и сюжетов, явно более позднего происхождения, более «земных», чем основные сюжетные линии.(Там же. С. 586).
   Позже в японскую мифологию начинают привноситься черты буддийских представлений. При этом персонажи буддийской мифологии выступают не в своей обычной ипостаси, а в измененном обличье – обычно святыми, творящими чудеса. Чрезвычайно популярной среди простых японцев стала мифологическая бодхисатва – женщина, Каннон, наделенная пониманием их личных нужд, состраданием к людям, чего не было у синтоистских богов. Еще одним важным героем мифов стал царь страны мертвых, Эмма (санскр. – Яма), который воздает людям за их грехи и добродетельные поступки, причем не в будущих рождениях, а в этой жизни. Переплетение буддизма и синтоизма прослеживается во всем пантеоне богов, которые чаще всего двуедины: тот или иной будда являет себя через определенное божество синтоизма (напр. Вайрочана в облике Аматэрасу).
   Влияние буддизма дополнило мифологическую космологию сложными представлениями о мировой вертикали – горе и шести мирах, в которых перерождаются умершие. В народной мифологии, однако, эта картина вскоре упростилась и приземлилась: небеса и адские судилища в представлениях японцев стали отождествляться с реальными горами, издавна считавшимися обиталищем ками. Постепенно стали отходить на задний план и представления о нирване (яп. сатори).

Художественная культура Японии

   Первые произведения японской литературы написаны китайскими иероглифами. Это – упомянутые выше «Записки о деяниях древности» и «Анналы Японии», а также поэтический сборник эпохи Нара – «Манъёсю» («Собрание мириад листьев»). «Анналы Японии» были написаны даже на китайском, который был языком общения для народов огромного региона Дальнего Востока. «Анналы Японии», созданные под руководством принца Тонэри (676–725), все еще ориентированы на китайские ценности, но уже с отчетливым японским привкусом.
   Первая японская слоговая азбука харагана, была создана в эпоху Хэйань буддийским монахом, основателем школы сингон, писателем-просветителем, Кобо-дайси (Кукай). Позже, в VIII в. китайские иероглифы сменились системой катакана. Высоким почетом, как и в Китае, стало пользоваться искусство каллиграфии, которое сразу же приобрело самобытные японские черты. Уже на основе национальной азбуки было создано в 905 г. «Собрание старых и новых песен» («Кокинсю»). Его выход ознаменовал начало жанра «японской песни», знаменитых пятистиший «танка» (букв. «короткая песня»), действительно восходящих к народной песне. Канонический текст «Кокинсю», написанный 127 известными и 454 неизвестными авторами, содержит 1100 стихотворений в двадцати свитках. Пятую часть из них написал главный редактор издания, начальник дворцовой Книжной палаты, Ки-но Цураюки (?–945). Танка послужили образцом для возникших уже позже трехстиший хокку (хайку).
   Широко распространился жанр волшебной повести (дэнки-моногатари). К нему относятся «Повесть о старике Такэтори» (IX в.) – о вышедшей из бамбука прекрасной героине, «Повесть о прекрасной Отикуби» (IX в.) – японской Золушке, «Повесть о дупле» (Х в.), где много места уделено описанию жизни при дворе. Придворная лирика нередко перерастала в рассказы, повествующие о ситуациях ее возникновения. Таковы «Повести о Ямато» и «Повесть об Исэ» («Исэ-моногатари», конец IX – начало Х вв.).
   Большую популярность приобретает жанр лирического дневника (никки), раскрывающий жизнь и образ мыслей «хэйанских затворниц». Именно женщинам принадлежат наиболее блистательные образцы придворной лирической прозы, ибо «мужчинам пристало писать только на китайском языке, а если и сочинять, то стихи» (Культурология. / Под ред. А. Н. Марковой. 2-е изд. М., 2002. С. 312.). В конце Х в. появился знаменитый «Дневник летучей паутинки», написанный придворной красавицей Митицуно-но-хаха (935–995). Другой придворной даме, ее младшей современнице, Сэй-Сенагон (после 1000), принадлежит жемчужина не только японской, но и мировой литературы, «Записки у изголовья». Вот образец этой поэзии в прозе:
«То, что утонченно-красиво.
Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья
Яйца дикого гуся
Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке.
Четки из хрусталя
Цветы глицинии
Осыпанный снегом сливовый цвет
Миловидный ребенок, который ест землянику».

   Большую известность приобрели сочиненные уже позже, под влиянием «Записок у изголовья», «Записки из кельи» монаха Камо-но Темэй (1153–1216), правда, написанные во дворце, а также «Записки от скуки», автор которых – также монах, Кэнко-хоси (1283–1350). Кстати, три перечисленных произведения изданы в одной книге на русском языке в 1988 г. издательством «Иностранная литература».
   С Х века появляются произведения, в которых описывается жизнь также незнатных феодалов и крестьян, с XI века – начинается жанр повествовательного романа, в котором особое место занимает «Повесть о принце Гэндзи» (Гэндзи-моногатари) придворной писательницы Мурасаки Сикибу (978–1014). В XII веке был составлен сборник из 1000 легенд, преданий и народных рассказов Индии, Китая и Японии «Повести о ныне уже минувшем».
   В эпоху сёгуната, власти самураев, смещение акцентов произошло также и в литературе. «Среди цветов – вишня, среди людей – самурай», – гласит пословица той поры. Литературные произведения периода Кама-кура создавались главным образом для самураев, описывая их образ жизни и кодекс поведения бусидо (путь воина). В XIII в. были созданы историко-героические повести «Сказания о городах Хогэн», «Сказания о городах Хэйдзи», «Повесть о доме Тайра». Это повести, причисляемые к эпическим памятникам, рождались в устном виде среди воинов, а затем разносились по стране бродячими слепцами-монахами, в монастырях они записывались. В этот же период были созданы исторические трактаты – хроника прихода к власти самураев – «Зерцало Востока», «Гукан-сё», самурайский кодекс «Дзёэй симоку».
   В XIII в. по указу императора Готоба-ин, покровителя автора «Записок из кельи», была издана антология танка «Новая Кокинсю». Развивался жанр исторической повести, вполне реальный исторический материал соединялся с фантастическими легендами. Своеобразное соединение с фантастикой и сейчас характерно для японской художественной литературы (в том числе даже в жанре детектива). Блестящие образцы такой литературы – «Женщина в песках» Кобо Абэ, «Расемон» Акутава Рюноске. По повести «Расемон» создан один из самых знаменитых фильмов мирового кино (реж. Акиро Куросава).
   В XVI–XVII вв. в литературе происходит усиление демократических начал, появляется жанр лубочной повести (отогидзоси) и комической поэзии (хайкай). Первоначально такие повести создавались самураями, аристократами, монахами, а с XVII века – широкими слоями народа.
   Наиболее характерные традиции японской литературы, в том числе ее народных жанров, нашли выражение в театральном искусстве. Классический театр ноо (но, ногаку) возник в XIV веке. Его основатель, Канъами (1333–1384), поддержанный сёгуном, основал в г. Ита театр «Кандзэдза». Его репертуар, «Сурагаку», состоял из выступлений жонглеров, шутов, фокусников, мимов. В XIV–XVI вв. в театральное искусство широко вводятся музыкально-танцевальные пьесы с драматическими или сатирическими интермедиями. На рубеже XVI–XVII вв. возник профессиональный кукольный театр – дзёрури, искусство которого пришло из средней Азии, через Китай. В Японии кукольные представления сопровождались старинным народным песенным сказом, исполнявшимся бродячими поэтами под аккомпанемент старинного инструмента – бива. В 1603 г. в Киото был основан знаменитый и по сей день театр Кабуки (букв. мастерство музыки и танца). Первым постановщиком театра кабуки стал танцовщик Идзумо-о-Куни, труппа которого состояла в основном из женщин, но с 1629 г. имели право играть только мужчины (даже женские роли) – эта традиция сохранилась и в наше время. В танцевальных драмах использовались как огромные деревянные маски, гротескно утрирующие лица персонажей, так и маленькие разноцветные, характерные условностью форм. Театральные представления играли в Японии не только развлекательную, но и миротворческую роль. Ведь, согласно одной из конфуцианских заповедей, «тот, кто развлекает, несет земле мир, кто правит – порядок».
   Неотъемлемым компонентом театральных представлений была музыка, которая вообще занимает огромное место в японской художественной культуре. Уже в эпоху Хэйань музыкальная жизнь приобрела организацию: по примеру Танского Китая, были учреждены музыкальное и песенное управление, формировались целые кланы профессиональных музыкантов. При дворе складывался жанр собственно японской музыки – гагаку, популярный и сейчас. Он сопровождал танцы по сюжетам легенд.
   Всемирную известность приобрела японская живопись. В эпоху Хэйань появился национальный стиль Ямато-о, который, имея истоком китайскую живопись, в то же время противопоставлялся ей. Расписывалось все – веера, почтовая бумага, ширмы, иллюстрировались литературные произведения: на свитках наносились два ряда знаков – каллиграфических и живописных. Особо известны иллюстрации к Гэндзи – моногатари в виде горизонтальных свитков – эмакимоно, с четкими силуэтами, яркими цветовыми пятнами, золотыми и серебряными блестками. Живописными свитками украшались дома, стены и ниши, особенно при наступлении праздников. Задачей живописца была не столько буквальная иллюстрация сюжета, сколько передача настроения, обычно лирически-грустного.
   В период Камакура живопись становится более строгой и лаконичной, живописная манера строится на гибкой тушевой линии и выявлении пространственной среды. В XIV–XVI вв. произошел расцвет монохромной (одноцветной) живописи, пришедшей из Китая на особо благодатную для нее японскую почву. «Задачей художников было заставить дух изображенного предмета двигаться на бумаге, причем каждый мазок кисти должен был пульсировать в такт живому существу» (Культурология. / Под ред. А. Н. Марковой. 2-е изд. М., 2002. С. 318). В монохромной живописи использовалась тушь, которая именно в ней раскрывала особую выразительность и глубину. Излюбленным сюжетом был пустынный ландшафт как символическое обобщение Вселенной. В рисовании тушью было распространено также своеобразное групповое творчество – несколько мастеров пишут на натянутом пергаменте специальной кистью таким образом, что любой ненатуральный или даже просто прерванный штрих разрушает картину (понятно, что тем более не могло быть даже речи о каких угодно исправлениях).
   В XVII в. получила распространение ксилография – гравюра на дереве, а особенного расцвета японская живопись достигла в XVIII–XIX вв. Ее славу составили художники-граверы Китагава Утамаро (1753–1806), описывающий красоту японских женщин, в том числе гейш, Кацусика Хокусай (1760–1849) с циклом «36 видов горы Фудзи», Андо Хиросигэ (1797–1858), автор цикла «53 станции дороги Токайдо». Соединение литературы, каллиграфии, живописи получило новое дыхание в так называемой «живописи просвещенных», характерной особой экспрессивностью.
   Японских живописцев-граверов считали своими учителями выдающиеся представители европейского импрессионизма и постимпрессионизма, в особенности В. Ван Гог.
   В XVII–XVIII вв., в связи с ростом интереса к предметному миру происходил также расцвет декоративно-прикладного искусства. Широко распространилась художественная вышивка, гравюра, лаковая роспись, керамика, особенно фарфоровая, инкрустация золотом и перламутром. Своеобразной визиткой карточкой Японии и сегодня остается национальная одежда – кимоно, которая строго соответствует временам года, возрасту, характеру и даже настроению владельца. Произведением искусства являются даже пояса для кимоно – оби, с неяркими тонами и утонченными изображениями цветов, веток, птиц. Для прикрепления тех или иных предметов (кисета, трубки и т. д.) к не имеющему карманов кимоно используются особые брелки-пуговицы, нэцке, выполненные из дерева, слоновой кисти, лака, янтаря, металла, фарфора в виде животных – тигра, лисы, обладающей особым даром перевоплощения.
   Важным и весьма древним жанром японского искусства является скульптура. Уже в глубокой древности глиняные статуэтки – ханива, устанавливались на местах захоронения знати, дополняясь бронзовыми колоколами с зеркалами. Особенно популярной скульптура стала в эпоху Хэйан, вообще признанную как «золотой век японской культуры». Многоликие и многорукие буддийские боги, символизировавшие природные стихии, изображались с применением типично японских средств – дерева и сухого лака. Те же средства использовались в мандале – буддийской иконе в виде круга с изображением вселенной, с иерархическим изображением святых. В буддийских скульптурах регламентировались 32 основных и 80 вторичных черт изображений, определенные положения рук и т.д. В более поздние эпохи буддийские статуи приобретали более монументальный вид, как, например, знаменитая 12-метровая бронзовая статуя Будды в г. Камакура.
   Буддийские каноны направляли и архитектуру: строительство алтарей, храмовых комплексов, жилых помещений, целых городов. Сменив синтоистские деревянные святилища, буддийские храмы в Японии приобрели вид пагод. Имея прототипом индийские ступы, пагоды состояли из множества ярусов. Они имели нечетное (благожелательное) число этажей, каждый из которых символизировал один из первоэлементов мироздания.
   Первый буддийский храм в Японии был построен в 596 г. в Асука-дэра. Из него сохранилась первая же буддийская статуя в Японии, в виде трехметрового сидящего Будды, которая известна под названием Большой Будда из Асука. С этой поры храмовое строительство взяло в свои руки государство, и уже в первой четверти VII в. по всей стране насчитывалось 46 культовых буддийских сооружения. Наиболее известное из них – Храм процветания закона, состоящий из 53 зданий и занимающий площадь 90 тысяч квадратных метров. Весь комплекс сохранился до сих пор, и особенно в нем выделяются «Золотой зал» и «Зал мечтаний». Сохранились 265 статуй и свыше полутора тысяч произведений живописи и декоративно-прикладного искусства.
   В 743–752 г. в г. Нара был возведен грандиозный монастырский комплекс Тодайдзи – «Великий храм Востока», высотой 75 м, и длиной 90 м, с 16 метровой статуей Сияющего Будды. К монастырю вела через лес аллея с воротами, по краям которых стоят две стометровые пагоды. Этот храм был призван символизировать мощь государства.
   В эпоху Хэйан поэтическое восприятие мира наложило отпечаток и на архитектуру. Архитектурный ансамбль стал дополняться пейзажным садом с озерами, островами, мостами, скалами, гротами. Слово ландшафт звучит на японском языке как сансуй. Состоя из слов «сан» – гора и «суй» – вода, это понятие может означать также «одинокость», «печаль». Представляя собой места уединения, созерцания природы, медитации, японские сады продуманы до мелочей. При «сухом ландшафте» большие и мелкие камни располагаются особым образом, изображая волны океана, бьющиеся об горы. В «садах камней» из любой точки можно увидеть не более чем 14 из 15 камней, что символизирует потаенность, невозможность полного раскрытия природы. Искусство сада, сутэиси, и сейчас пользуется большим почетом в Японии.
   В специальных чайных садах (тянива) строились чайные домики, путь к которым также должен был соответствовать жизни природы в ее сезонном ритме. Архитектурный тип чайного домика создал в XV в. монах Мурата Дзюко, а сама чайная церемония, под названием тядо (путь чая) сформировались уже в XVI в. С чайной церемонией возникла также, как ее атрибут, икэбана, искусство составления букетов. Даже повседневное украшение домов у японцев связано с определенной символикой, привязанной к смене природных явлений (листья красного клена – зимой, ветки сакуры – весной, ветви бамбука и сосны, яркие фонари – на Новый год).
   В XV–XVI вв. на смену парадному стилю в архитектуре все более приходил более интимный, изящный, чему в большей степени способствовало распространение дзэн-буддизма. Уменьшаются размеры залов, появляются ниши для цветов и книжных полок. Новшеством вообще в мировой архитектуре стало введение раздвижных стен и скользящих перегородок, позволяющих менять интерьер дома, применительно к событиям и временам года. Выражением светских веяний в архитектуре Муромати стали небольшие деревянные полухрамы-полудворцы. Среди них особо известен «Золотой павильон», построенный в 1398 г. в Киото как дворец сёгуна, но уже в 1408 г. превращенный в монастырь. Павильон, стоящий на берегу озера, органично соединяется с садом. Названием же он обязан тонким листам золота, которыми облицованы его второй и третий этажи. Не менее изящен и «Серебряный павильон», построенный в 1480 г. в загородном дворцовом ансамбле Хигасияма-дэн и также превращенный впоследствии в монастырь. В XVI–XVII вв. расцвет приобретает и строительство феодальных замков. Наиболее знаменит из них «Замок белой цапли» (1580–1600), с воротами-ловушками, тайными переходами, надземными и подземными этажами.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →