Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

«Depp» по-немецки означает «придурок», «увалень».

Еще   [X]

 0 

Финикийский корабль (Ян Василий)

Основой книги «Финикийский корабль» послужили записки одного моряка о его удивительных приключениях на разных морях. Записки эти были на глиняных табличках найденных на раскопках на восточном берегу Средиземного моря, в Сайде, на месте, где когда-то стоял знаменитый финикийский город Сидон.

Год издания: 2011

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Финикийский корабль» также читают:

Предпросмотр книги «Финикийский корабль»

Финикийский корабль

   Основой книги «Финикийский корабль» послужили записки одного моряка о его удивительных приключениях на разных морях. Записки эти были на глиняных табличках найденных на раскопках на восточном берегу Средиземного моря, в Сайде, на месте, где когда-то стоял знаменитый финикийский город Сидон.


Василий Ян Финикийский корабль

От автора

   Библиотека, найденная Мартон, написана около трех-четырех тысяч лет назад. Возможно, что раньше она находилась в доме какого-нибудь сидонского жителя, дом обвалился во время войны, землетрясения или пожара и плитки оказались засыпанными землей и камнями. На этом месте затем строились новые дома, которые опять разрушались. Так проходили годы, столетия и тысячелетия, и постепенно библиотеку засыпало толстым слоем «пыли веков».
   Благодаря этому покрову древняя библиотека сохранилась до настоящего времени. Ученые прочли и перевели то, что было написано на плитках. Среди отрывков древнейших сочинений по медицине, астрологии и истории оказались также более поздние записки одного моряка о его удивительных приключениях на разных морях. Записки эти послужили основой для повести «Финикийский корабль»…

Часть первая
Путник на белой ослице

1. Странный старик

   Утром Ам-Лайли[1], как всегда, разбудила меня на рассвете.
   – Вставай, Эли, – шептала она мне на ухо, – довольно спать. Твой хозяин будет бранить тебя, если ты не прибежишь раньше его. Я тебе сварила чечевичную похлебку. Слышишь, как она приятно кипит?
   Мне не хотелось вставать. Тепло лежать, свернувшись на бараньей шкуре, прикрывшись старым плащом отца! Я приоткрыл глаза. В очаге пылал огонь. Медный котелок, поставленный на два кирпича, ворчал, выпуская клубы пара. Мать сидела около меня на полу. Красный отблеск огня освещал ее худое смуглое лицо. На щеке у нее выделялись синие черточки – от дурного глаза. Рукой она гладила меня по голове, стараясь разбудить.
   За дверью раздались странные звуки, как будто вздохи и рыдания. Мы тихонько встали и подошли к двери.
   – Кто там? – спросила мать.
   – Помогите мне! – послышался хриплый голос. – Я путник, пришел издалека. Моя ослица захромала. Я выбился из сил, идя пешком. Не бойтесь меня: я совсем слаб и болен.
   – Тише, не отвечай! – прошептала мать. – Может быть, это разбойник и только обманывает, чтобы войти в дом.
   По лесенке, через дыру в потолке, я взобрался на крышу и осторожно посмотрел вниз. Действительно, около дома стояла, свесив длинные уши, белая старая ослица. Через спину ее были перекинуты два туго набитых мешка с красно-зелеными полосами. Около двери сидел, съежившись, старый человек с длинными растрепанными волосами и седой бородой. Он всхлипывал и бормотал:
   – Неужели теперь, когда я добрался до самого моря, злой глаз судьбы раздавит меня! – Он поднял руки к небу и воскликнул:
   – О лучезарное солнце, появись скорее, согрей мое замерзающее тело!
   Неожиданно под моими руками обвалился кусок глиняной крыши и упал на старика. Он заметил меня.
   – Кто ты, кудрявое дитя с черными глазами? Как зовут тебя?
   – Меня зовут Элисар, сын Якира.
   – Но Элисар значит «тот, кто приносит счастье», а Якир значит «добрый». Поэтому думаю, что ты послан самим солнцем и не можешь принести мне горе…
   Солнце бросило первые лучи из-за Ливанских гор.
   Мне стало жаль старика.
   – Подожди еще немного, путник, перестань плакать. Я поговорю с моей Ам-Лайли. Она самая добрая на земле и, наверное, тебе поможет.
   Я спустился обратно в хижину и рассказал все моей матери. Она посмотрела в сторону, сдвинув брови, закутала покрывалом лицо, так что остались видны только ее черные глаза, и отодвинула деревянный засов двери.
   – Войди, путник, – сказала она. – Эли, отвяжи мешки и внеси в дом, а ослицу введи во двор и привяжи около курятника.
   Путник с трудом встал и, цепляясь за стену, хромая, перешагнул через порог. Он сперва казался страшным: волосы дыбом стояли на голове. Но голос его звучал ласково.
   Подойдя к очагу, он опустился около огня на скамеечку, вдруг оживился и протянул руку:
   – Что это такое? Кто сделал такие красивые вещи?
   Около очага стояло несколько глиняных корабликов и других игрушек, которые я слепил. Кораблик я сделал совсем такой, какой видел в море: с изогнутым носом, с высокой кормой и перилами для кормчего, с отверстиями в боках для весел.
   – Уже год, как я работаю у горшечника, – объяснил я старику. – У него я научился лепить такие кораблики, чтобы они служили светильниками. В середину надо налить масла, а на носу корабля и на его корме выпустить концы двух фитилей. Тогда светильник может гореть двумя огнями. Я обжег эти игрушки в печи у моего хозяина и хочу продать их в Сидоне на базаре.
   – Это искусство тебя прокормит, – сказал старик. – Я куплю вот этот светильник, он поможет мне написать книгу – мне, Софэру многоязычному, Софэру-лекарю, бродящему по миру в поисках убежавшей от людей правды.
   Старик развязал широкий шерстяной пояс, вынул из него кожаный кошель, достал оттуда серебряное кольцо и дал его мне.
   Это было целое богатство! Я поблагодарил путника и отдал кольцо Ам-Лайли.
   – Ты сегодня получишь медовые лепешки, – шепнула мне она.

2. Горшечник рассердился

   Мать стояла в стороне и, подперев щеку рукой, следила за нами.
   Потом она дала мне завернутый в тряпку кусок лепешки и печеную свеклу, а старик положил голову на руки и сразу заснул. Я скорей побежал к горшечнику.
   По улице уже проходили рыбаки с веслами и гарпунами на плечах.
   Перебегали дорогу женщины с горшками горячих углей. Над плоскими крышами вились голубые дымки.
   Я добежал до мастерской горшечника и спросил у раба, который разбивал молотком сухие куски глины:
   – Где хозяин?
   Он буркнул:
   – Уже шипит!
   Я осторожно протиснулся к двери. Хозяин расхаживал по мастерской и осматривал большие и маленькие глиняные кувшины. Длинными рядами стояли они на полу и на деревянных полках вдоль стены. Одни уже были покрыты узорами, другие, не обожженные еще, ждали, чтобы старый искусный мастер, тоже раб, нарисовал на них женщин в ярких одеждах, деревья, оленей, коз и охотников с копьями, которые гонятся за львами.
   Я пробрался к печке, стараясь не шуметь, влез в отверстие, сгреб в сторону золу и стал раздувать вчерашние угли, пока не затлел огонек; тогда я положил жгут сухой соломы, и огонь весело затрещал.
   «Как хорошо, – подумал я, – удалось сразу разжечь!»
   Беда, если огонь долго не разгорается или вовсе потухает! Тогда хозяин сердится и кричит, что это плохая примета и случится несчастье: либо лопнут горшки, либо кто-нибудь из рабов заболеет.
   Я стал вылезать из печи, и вдруг что-то обожгло мне спину.
   Хозяин стоял около печи с плетью. Его лицо, сморщенное, как скорлупа ореха, с растрепанной бородой, было сердито.
   – Ты почему опоздал? – закричал он. – Обленился? Кто в детстве был лентяем, тот в старости будет нищим – запомни это. – И он опять ударил меня плетью по ногам. – Ты еще мальчишка, отца у тебя нет, и я должен учить тебя мудрости. Вот я и бью тебя. А что ты должен сказать мне в ответ?
   – Спасибо, дорогой Абибаал, за науку, – прошептал я.
   – Ты вот опаздываешь, а у меня из-за этого не сохнут горшки!.. Ах, вот что, дерзкий щенок? Ты еще смеешься?
   Хотя мне и было больно от плети, но у горшечника, когда он сердится, так смешно трясется борода, совсем как у козла, что я засмеялся против воли.
   – Чему ты смеешься? Говори! – Горшечник снова поднял плеть.
   Разве я мог упомянуть про его почтенную бороду? Поэтому я сказал:
   – Мне смешно вспомнить, что чудной старик мне подарил за глиняный кораблик настоящее серебряное кольцо.
   – Какой старик?
   Я рассказал, что случилось утром. Абибаал замахал руками и забегал по мастерской.
   – Это, вероятно, большой богач! Ты его приведешь ко мне, я ему буду продавать мои светильники и кувшины или я с ним открою большую торговлю посудой и сразу разбогатею.
   Он охал, качал головой, наконец сел за гончарный круг.
   – Встань около меня и учись, как надо работать.
   Перед ним находилась деревянная круглая доска, прикрепленная к прямой подставке. Внизу к этой же подставке был приделан второй деревянный круг.
   Горшечник толкал ногой нижний круг, и тогда верхний круг вертелся то медленнее, то быстрее – как было нужно хозяину.
   Я подаю кусок мягкой глины. Он с размаху опускает его на середину круга и обминает руками, а круг все время вертится. Питом он вдавливает четыре пальца в середину глины, а большим пальцем прижимает глину снаружи.
   Крутящаяся глина под его пальцами начинает превращаться в грубую чашу; тогда он, сжимая пальцы, тянет глину кверху, стенки становятся все выше и тоньше. Руки он постоянно мочит в миске с водой, почему глина легко скользит.
   Что он захочет, то и делается под его пальцами из вертящейся глины.
   Сперва у чаши стенки все расширяются, но он подхватывает края снаружи и начинает сжимать. Тогда у чаши суживается верх, вытягивается узкое горло, и получается пузатый кувшин, в каком у нас дома хранится оливковое масло.
   Хозяин останавливает круг и туго натянутой ниткой срезает кувшин под самым дном. Тогда я беру его бережно, чтобы не помять, и ставлю на полку рядом с другими кувшинами. Такой кувшин должен хорошенько просохнуть.
   Потом его прожигают в печи, и он делается крепким. Если он недостаточно просох, то во время обжига может лопнуть.
   Работы было много, время летело быстро. Уже близился вечер. Хозяин ворчал, что расходов много, а торговля идет медленно, и все вспоминал странного старика, который мне хорошо заплатил.
   Вдруг раздался стук в дверь и просунулась знакомая лохматая голова старика. Он окинул взглядом мастерскую и пробормотал:
   – Мир и счастье этому дому полезного дела! – Затем он заметил меня и воскликнул:
   – Вот я и нашел тебя, мальчик Элисар, приносящий счастье! Где же твой хозяин?
   Хозяин догадался, кто это пришел, ополоснул руки, вытер их о передник и поспешил навстречу гостю:
   – И тебе тоже удача во всех делах твоих! Входи, путник.
   Он взял под руку старика и ввел его в мастерскую.
   – Не нужны ли тебе кувшины? Смотри, какие большие и как хорошо нарисованы на них цветы и звери! Не нужны ли такие чаши или эти светильники?
   Старик отмахивался, а горшечник тащил его вперед, показывая свои изделия.
   – Мне нужны глиняные плитки, только ровные квадратные плитки, и я их возьму сырыми. Потом принесу обратно, и ты обожжешь их в печке. Сколько будет стоить сотня таких ровных квадратных плиток?
   Горшечник помедлил и сказал:
   – Сто таких плиток будут стоить десять серебряных колец.
   Старик пристально посмотрел на горшечника, подумал, посвистел и направился к двери.
   – Если мышь захочет проглотить верблюда, то лопнет, – сказал он и вышел.
   Тогда горшечник так рассердился, что неосторожно раздавил кувшин, который только что слепил, и закричал на меня:
   – Как посмел этот чужеземный бродяга назвать меня мышью? И он еще живет в вашем доме? Да ты нарочно привел его ко мне, чтобы он посмеялся надо мной! За это не стану больше держать тебя – убирайся с глаз моих! – И, схватив плеть, горшечник бросился на меня.
   Я успел поднять свой плащ испачканными в глине руками и в страхе выбежал вон из мастерской.

3. Корабль «Северная звезда»

   – Как, ты опять здесь? – крикнул он и бросил в меня комком глины.
   «Кажется, дело кончено», – подумал я и медленно побрел по улице. Мне казалось, что мои ноги так тяжелы, точно к ним привязаны камни. Я спустился к морю. Оно было неспокойно. Большие волны подымались, с грохотом падали и разбивались у моих ног.
   Волны оставляли на гладком мокром песке мелкие ракушки, мертвых рыбок с колючками на боку, черные набухшие обломки дерева – может быть, щепки разбитых кораблей.
   Я давно не был на морском берегу: целые дни приходилось работать в мастерской, мять глину и смотреть за печкой.
   Ветер обдувал мне лицо и трепал волосы. Я оглянулся – лодок не было.
   Вероятно, все рыбаки ушли в море на рыбную ловлю.
   Под береговым обрывом несколько человек стучали топорами и возились около остова корабля. Я направился туда. Этот корабль имел вид павшего верблюда, которого обглодали шакалы. Голые ребра торчали с обеих сторон.
   Они были прикреплены к бревну, лежавшему на земле. Один конец бревна загибался кверху. Я подошел ближе. Как это мастера изогнули такое толстое бревно?
   Рабочие обшивали досками ребра корабля; они сверлом буравили дырки и затем загоняли в них большие деревянные гвозди.
   Постройкой распоряжался человек, с виду моряк, который мне сразу понравился. Он был сильный, крепкий, загорелый. Его кудрявая голова была перевязана ремнем. Темная шерстяная рубашка подпоясана широким кожаным поясом, на котором висел большой нож в деревянных ножнах. Лицо было веселое, со смелым взглядом, и я подумал: «Хорошо бы и мне быть таким смелым моряком!»
   – Куда гребешь? – спросил он меня.
   – Смотрю и думаю, как вы согнули такое большое бревно, – ответил я.
   – Нос корабля должен быть очень крепок. Мы отыскиваем в Ливанских горах такое дерево, у которого очень толстый изогнутый корень, очищаем ствол от ветвей, а корень сохраняем. Видишь, ствол кедра лежит внизу как основа – киль корабля, а корень подымается кверху.
   Около меня послышалось знакомое сопение. Старик Софэр подошел к нам; он слушал объяснения моряка.
   – Ты ли хозяин этого корабля?
   – Я вместе с товарищами только строю корабль, – ответил моряк, – а хозяин живет в Сидоне. Это богатый купец, он ведет большую торговлю.
   Повсюду у него склады товаров и множество кораблей. Они плавают по всему свету. Макар заказал мне построить корабль побольше и покрепче обыкновенного. Этот корабль будет плавать в самых далеких морях, у сердитого океана, где начинается вечная ночь.
   – Могу ли я поехать на этом корабле?
   – Хозяин Макар деньги любит, и если ты заплатишь, то можешь ехать хоть до конца света.
   – Ладно, – сказал старик. – Съезжу в Сидон, поговорю с купцом Макаром. Спасибо за то, что рассказал!
   – Плыви дальше с попутным ветром! – ответил моряк.
   Старик, держа меня за плечо, бормотал:
   – Славный будет корабль! На нем смело можно доехать до Счастливых островов. Пойдем, Элисар, домой. Проводи меня.
   Я нехотя побрел домой. Как рассказать матери, что Абибаал прогнал меня? Ей ведь так нелегко было упросить его, чтобы он взял меня в ученье.
   – Элисар, почему ты вернулся так рано? – спросила мать, едва мы ступили на порог.
   Я остановился, не решаясь сказать.
   – Ну, говори же! Что-нибудь плохое?
   – Меня Абибаал выгнал вон и бросил вдогонку кусок глины.
   – Что же ты наделал? – всплеснула она руками. – Вероятно, ты разбил кувшин или нагрубил хозяину? Ну не плачь, стыдно мальчику плакать!..
   Почтенный путник, входи с миром. Очаг согреет тебя.

4. Я помогаю старику

   – Как же так: ты учился ремеслу, старательно работал – и вдруг хозяин без всякой причины тебя прогоняет? Здесь несправедливость и человеческая злоба.
   Мать сказала:
   – Может быть, еще все уладится. Я сама схожу к горшечнику, обниму его ноги, и тогда он пожалеет бедную женщину, потерявшую кормильца дома.
   – Нет! – воскликнул старик. – Этот горшечник мне не нравится: у него вид откормленного индюка. Может быть, твой мальчик сумеет заняться другим делом, которое будет не хуже, чем ремесло горшечника.
   – Но только чтобы он не сделался моряком, – сказала мать и ушла в угол; она молча плакала.
   Старик позвал меня к себе:
   – Подойди сюда, сядь передо мной; слушай и отвечай на мои вопросы.
   Он опустился на скамеечку, а я, подобрав под себя ноги, сидел против него на камышовой циновке.
   – Знаешь ли ты, где можно найти хорошую, чистую глину без примеси песка?
   – Еще бы не знать! Ее много там, близ дороги к Ливанским горам.
   – Отлично! Мог бы ты наделать глиняных плиток величиной с мою ладонь?
   – Он показал сморщенную кисть, покрытую волосами, и растопырил пальцы. – Только плитки надо делать ровными, одинаковыми и чистыми.
   – Чтобы они были одинаковы, я сперва сделаю деревянную дощечку такой величины, как тебе нужно, а потом уже буду по этой дощечке обрезать ровные глиняные плитки.
   – Ты хорошо смекнул. Если ты мне будешь изготовлять такие плитки, я тебе буду за них платить столько же, сколько хотел платить горшечнику.
   Завтра же ты возьмешься за дело.
   Но плитки нужны ему были для другого.
   – Ты хочешь научиться читать и писать? – спросил Софэр.
   – Это только ученые люди могут заниматься таким трудным делом, – проговорила из угла мать. – А при нашей бедности разве мы можем учить этому наших детей!
   Софэр взял прутик, насыпал золы на пол, разгладил ее и начертил мне такой знак:
   – Что это тебе напоминает?
   Я подумал, посмотрел справа, посмотрел слева и сказал:
   – Если повернуть немного, то этот знак похож на голову быка с рогами и ушами, – и нарисовал пальцем на золе.
   – Верно! Вот этот знак и есть «алеф», по-сидонски[3] значит «бык». Если мы этот знак напишем, то будем говорить «а». А вот этот знак похож на дом или шатер – «бет» – и произносится как «б». Ты можешь его повернуть вот так, и тогда он совсем похож на шатер, из которого идет дымок. Ведь наши деды не жили в земляных хижинах, как мы живем теперь, а кочевали с баранами по полям: то здесь расставят свои шатры, то в другом месте, где хорошая трава.
   Мать подошла ближе и тоже внимательно смотрела, как старик рисовал на золе свои значки.
   – Этот знак не напоминает ли тебе голову нашего большого друга и труженика верблюда – «гимель», голову на длинной тонкой шее? Этот значок читается как «г». А вот этот вьется, как волна, и означает «мем» – «вода»
   – и читается как «м».
   Так Софэр стал мне показывать разные буквы, и я в первый же день выучил, как пишутся некоторые из них. Их можно складывать вместе, и тогда получаются интересные слова. Писать надо справа налево. Первое слово, которое я написал, было «ам», что значит «мать».
   На другое утро, когда совсем рассвело и повсюду заблеяли козы, уходившие с пастухами в горы, я побежал к моим друзьям. Они на гумне, около мельницы, заняты были игрою в «шарики».
   Все почти были в сборе: Менахем с разбитой губой, тощий Мендола, обжора Гамалиель – две редьки торчали у него за пазухой, – косой Бахья и маленький Ханания. Бахья, прищурив один глаз, целился в рассыпанные глиняные шарики; ловко сбив сразу три, он вдруг увидел меня и закричал:
   – Эли, разве сегодня праздник, что ты с нами?
   Я раздувался от важности – ведь я мог им рассказать столько новостей, о которых они и не подозревали.
   – Сознайся, что ты плохо смотрел за телятами Абибаала и он тебя прогнал, – заметил Гамалиель, принимаясь за редьку.
   – Ну так что ж, что прогнал? Зато вчера я смотрел, как строят корабль, и научился писать слова! – И я рассказал им и про старика, и про купленный им мой глиняный кораблик.
   Мальчики слушали раскрыв рты, а маленький Ханания даже сел на землю и заревел, говоря:
   – Я боюсь, что старик придет ко мне ночью и будет охать и кашлять!
   Но остальные на него зашикали. Гамалиель сунул ему в рот недоеденную редьку, и Ханания замолк.
   Все мои друзья – отчаянные храбрецы; сколько раз мы вместе ходили на кузницу сердитого Бен-Барзила, и, хотя он бранился и грозил щипцами, мы все равно смотрели, как он плавил медь, светившуюся как солнце; вместе мы пускались на старой лодке в море, ныряли за крабами, каракатицами и морскими ежами, лазили в чужие огороды за горохом, но никогда друг друга не выдавали. Все мы однолетки, кроме маленького Ханании.
   Друзья пошли за мной – они хотели посмотреть на волосатого старика и на его старую бедную ослицу. Тихонько вошли мы в хижину и остановились у дверей. Старик, увидев нас, приподнялся и облокотился на руку.
   – Кто эти маленькие люди? Я плохо вижу, – простонал он.
   – Это мои друзья, дети авалинских рыбаков. Они пришли пожелать тебе скорее выздороветь.
   Гамалиель громко воскликнул:
   – Проживи сто тридцать лет и повидай весь свет!
   – После такого пожелания, конечно, я поправлюсь и еще объеду самые далекие страны.
   – Ступайте, не мешайте Софэру-бобо[4], – сказала мать. – А ты, Эли, посиди около больного и, если он попросит пить, дай ему козьего молока.
   Я сел около старика и слушал, как он бормотал непонятные слова на каком-то чужом языке.
   Дней десять старик почти не вставал и постепенно поправлялся. Для меня это время даром не пропало: Софэр каждый день занимался со мной – чертил палочкой на песке буквы, которые он мне показал.
Финикийская азбука
   А – алеф, бык
   В – бэт, дом
   Г – гимель, верблюд
   Е – э?
   В – ван, гвоздь
   Ц – цаин, оружие
   Х – хэт?
   Т – тэт, змея
   И – йод, рука
   К – каф, ладонь
   Л – ламед, колючка
   М – мим, вода
   Н – нун, рыба
   С – самех, опора
   О – ойн, глаз
   Ф – фэ, рот
   С – садэ[5]?
   К – коф, затылок.
   Р – реш, голова
   С – син, зуб
   Т – тау, значок, тавро[6]
* * *
   За это время я натаскал домой глины, размял ее, очистил от камешков и приготовил старику сто таких ровных плиток, какие ему были нужны.
   Тогда Софэр-бобо вытащил из мешка кусок стекла[7] странной формы. Оно напоминало большую чечевицу; с обеих сторон стекло было выпукло. Потом он достал костяную палочку – один конец ее был острый, другой оканчивался лопаточкой.
   Затем я подавал ему на доске глиняные плитки, еще сырые и мягкие, и старик очень искусно и быстро выдавливал лопаточкой и царапал иглой буквы, которые я уже немного знал. Кусок стекла он держал перед глазами и смотрел через него.
   – Почему ты смотришь сквозь стекло?
   – Это замечательное стекло, и за него я заплатил дорого литейщику.
   Если смотреть сквозь это стекло, то самые маленькие мушки или жучки делаются такими большими, точно они выросли в сто раз. Если бы не было у меня этого стекла, я бы не мог написать ни одной строки. А теперь я пишу на этих плитках целую книгу о том, как я приехал из города Мараканды[8] в Вавилон и оттуда – сюда, к берегу моря.
   И старик усердно ставил значки на глиняных плитках и наконец исписал одну за другой все сто, которые я приготовил.
   Мать сходила к горшечнику Абибаалу, чтобы с ним условиться, не возьмет ли он обжечь эти плитки.
   Горшечник Абибаал перестал сердиться; сам пришел к нам в хижину, уселся на циновке около Софэра и заговорил очень почтительно:
   – Вай-вай! Сколько мудрости в твоей седой голове! Ты, наверное, понимаешь, что поет ветер или о чем трещит сорока. Ты можешь напускать болезнь и прогонять ее. Поэтому не сердись на меня – я опять возьму в ученье мальчика Эли и сделаю из него настоящего мастера.
   Горшечник взялся обжечь в печи все написанные плитки и обещал делать это и впредь за плату.

5. Поездка в Сидон

   – Я в Сидоне повидаю купца Макара и заодно разыщу тех людей, которые увезли твоего мужа Якира на работу к иудейскому царю Соломону. Я все от них выведаю, и потом мы постараемся его вернуть домой.
   – Уже три года мы ничего не знаем, где Якир и жив ли он, – вздохнула Ам-Лайли.
   Утром Софэр вывел белую ослицу со двора и, встав на камень, без посторонней помощи уселся на нее.
   Мать решила тоже пойти в город, чтобы скорее узнать что-либо об отце и продать корзинку яиц и спряденные ею нитки.
   – Ты будешь моим проводником, – сказал мне Софэр, – а не то в этом шумном городе я потеряюсь, как горошина в мешке орехов.
   Ам-Лайли повесила на дверь большой деревянный замок, и мы тронулись в путь.
   Дорога к Сидону идет берегом через холмы. С левой стороны спускаются склоны Ливанских гор. На них разбросаны рощи, сады, поля, и всюду работают крестьяне. Одни мотыгами копают землю, другие, положив правую руку на рукоятку плуга[9], покрикивают на рыжих волов, которые, мотая головами и отгоняя надоедливых мух, взрывают ровные борозды. Весело бегут ручьи по канавкам, сворачивают в стороны, заливают водой поля, затем опять вливаются в канавки, чтобы дальше снова напоить корни виноградных лоз или грядки огурцов, дынь и других овощей.
   Справа – синее море, по которому плывут крутобокие корабли: одни – надув заплатанные паруса, другие – ощетинившись длинными веслами. Весла разом ударяют по воде, взбивая белую пену.
   Чем ближе мы подходили к городу, тем больше прибавлялось путников.
   Поселяне везли на ослах овощи, связанных за ноги кур, снопы свежескошенной травы.
   Встречались целые караваны груженых верблюдов, которые, позванивая колокольчиками, мерно ступали широкими раздвоенными копытами по пыльной дороге.
   Софэр всю дорогу заговаривал с встречными, узнавая каждого по одежде, и говорил с ними на разных языках, мне непонятных.
   А я сзади подгонял ослицу веткой и думал: «Конечно, Софэр очень ученый, но как он будет зарабатывать себе на жизнь, такой старый и беспомощный? Как не боится он пускаться в далекие скитания? Другие старики лежат на крыше, греясь на солнце и боясь сойти вниз, а не то что искать конца земли»[10].
   Софэр указывал на город и говорил мне:
   – Смотри, Элисар, какие толстые стены у Сидона. Они прочны, как скалы. О, печать мудрости! О, венец красоты!
   Когда мы приблизились к самому Сидону, на узком перешейке, ведущем с берега к воротам города, сгрудилось много народу. Пастухи гнали баранов и быков; животные блеяли, мычали. Несколько человек столпилось около нас.
   Они заговорили с Софэром:
   – Ты куда собрался, старик? Сидел бы дома, скоро смерть тебя заберет.
   – Это ты сиди дома, – отвечал Софэр. – А пока смерть меня разыщет, я еще успею трижды объехать землю.
   – Не на твоей ли ослице? Привяжи к ее хвосту парус и плыви.
   – Не всякому удается и один раз объехать землю, только один Лала-Зор сумел сделать это.
   – Какой Лала-Зор? – оживился старик.
   – Кто же в Сидоне не слышал про Лала-Зора! Все моряки поют песню про Лала-Зора – как он проехал столбы Мелькарта[11] и встретился с морским драконом толщиной с быка и длиной в тысячу шагов.
   – А как бы мне найти Лала-Зора?
   – Вот чего захотел! Это Лала-Зор найдет тебя даже на дне моря. Все сидонские корабли уже несколько лет гоняются за ним, и все без толку. Ведь Лала-Зор называет себя царем всех морских разбойников.
   Поток человеческой толпы оторвал нас от собеседников и увлек сквозь ворота в улицы Сидона.

6. «Сын солнца и моря»

   Мне показалось, что я попал в длинную, бесконечную мастерскую. Одна за другой тянулись кузницы, где почерневшие от копоти кузнецы колотили молотками, отделывая котлы, мечи и ножи. Далее плотники строгали или долбили деревянные обрубки. Другие мастера раскрашивали красивые скамейки и стулья с изогнутыми ножками. Стекольщики через глиняные трубки выдували стеклянные бутылочки, играющие всеми цветами радуги. Тут же чередовались лавочки, где сидели важные, нарядно одетые купцы с длинными, завитыми в колечки волосами и продавали материи, посуду, душистые втиранья, корицу, амбру и прочие привезенные издалека товары. А сверху над мастерскими и лавками выступали углами стены домов с окнами, закрытыми затейливыми решетками. Сквозь них смотрели на шумную улицу разодетые женщины и дети с обведенными черной краской глазами; они ели сладости и сбрасывали на прохожих скорлупу миндаля и орехов. В этих лавках лежало столько различных вещей, что их и в год нельзя было бы пересчитать.
   В одной лавке разложены разноцветные яркие материи, возле них стоит продавец и кричит прохожим:
   – Хайят, хайят (портной)! Сошью отличное платье до восхода солнца!
   Далее продаются кожаные сандалии разных цветов и всех размеров.
   Санделяр (сапожник) продает эти сандалии, конечно, только богатым покупателям. Не мне думать о них. Я хожу босиком или в деревянных сандалиях, похожих на скамеечки. Их сделал еще мой отец.
   Мать остановилась около одной мастерской, на дверях которой висели длинные нитки разных цветов.
   – Шезури, шезури (прядильщик)! – кричал хозяин, который сидел на ковре и искусно прял шерстяные нитки, наматывая их на большую деревянную рогульку.
   Он взял у матери моток ниток, взвесил их на блестящих медных весах и стал торговаться, понемногу набавляя цену и уверяя, что нитки недостаточно тонкие. Ам-Лайли в конце концов продала ему нитки.
   Из пекарни до меня донесся запах свежевыпеченных лепешек, и я со вздохом прошел мимо груды кренделей и палочек, политых медом. На базаре мать осталась в том ряду, где жители нашего селения обычно продают рыбу, кур и овощи. Она позволила мне пройти дальше, к Северной гавани, вместе со стариком, и я пошел впереди, держа повод ослицы.
   Мы скоро подошли к каменному молу, сложенному из больших, ровно обтесанных камней. Тут стояли рядом бесчисленные сидонские черные корабли с поднятыми носами. Я повел ослицу прямо к кораблям и остановился, глядя, как носильщики, согнувшись под тяжестью мешков, сперва медленно взбирались по узеньким доскам на корабли, а затем бегом возвращались обратно на пристань за новым грузом.
   Около одного корабля на коврике сидели женщина и два маленьких мальчика. У всех были выбелены мелом руки и ноги в знак того, что они продаются. Толстый владелец корабля с длинной завитой бородой, с золотыми серьгами в ушах громко нараспев кричал:
   – Продаются молодая женщина и двое мальчиков! Можно купить всех вместе или каждого отдельно! Женщина умеет хорошо шить одежды, ткать материи и прясть тонкие нитки! Мальчики крепкие, совершенно здоровые, и все зубы у них целы! Очень способны! Их легко можно научить ремеслам, и тогда они станут выгодными работниками! Покупайте же, пока они дешевы!
   Дети со страхом поглядывали на продавца.
   Некоторые богато одетые прохожие останавливались, осматривали этих трех несчастных, заглядывали им в рот и спорили с корабельщиками об их цене.
   Софэр окликнул меня:
   – Элисар, что же ты остановился? Надо торопиться. Идем искать купца Макара.
   Один грузчик указал нам на каменное закопченное строение с двумя рядами маленьких окон. Возле открытых дверей грудами лежали свернутые в кольца смоленые канаты. Несколько человек стояли у входа, окружив купца небольшого роста, с длинной бородой.
   – Скажите, добрые люди, где мне повидать хозяина кораблей Макара?
   Никто и не обернулся, а маленький человек продолжал рассказывать:
   – Я и говорю Бессаму: «Ты поедешь на этом корабле в Тир[12]. Не бойся, Бессам, – говорю я, – поезжай себе с богом!» И что же мне ответил этот дерзкий Бессам? Он сказал: «Думаешь, что бог поедет со мной на таком грязном корабле, где возили баранов, да еще не заплатив за проезд?»
   – О, какие дерзкие слова он сказал о боге! – воскликнули слушатели.
   – А разве он не правильно сказал? – вмешался Софэр.
   На этот раз все обернулись и посмотрели на Софэра.
   – А ты кто такой, чего здесь ищешь и почему думаешь, что Бессам прав?
   – спросил маленький человек.
   – Я ищу корабельного хозяина Макара. Да, видно, вы его не знаете.
   Маленький человек выпятил живот, сложил на нем руки и важно спросил:
   – А на что тебе Макар?
   – Что же я тебе буду рассказывать? Ты лучше покажи, где мне найти его. Он, вероятно, такой умный, что голова у него величиной с жернов.
   Маленький человек еще больше раздулся от важности и сказал:
   – А может быть, я и есть Макар, хозяин кораблей! Что тебе нужно?
   – Если я тебе скажу сейчас, то завтра об этом будет знать весь базар.
   А если мы поговорим с глазу на глаз, то тебе будет немалая польза.
   – Хорошо, – сказал Макар. – Но знай: если ты хочешь просить денег, то я их все равно не дам. Иди за мной.
   Маленький человек исчез в дверях дома. Софэр слез с ослицы и сказал мне, чтобы я шел за ним. Я привязал ослицу, и вместе с Софэром мы вошли внутрь дома.
   Все стены жилища были уставлены полками, разделенными на ящики. Всюду лежали различные товары: материи разных цветов, кувшины, стеклянные бутылочки и большие куски меди. Мы прошли во вторую комнату. Там стояли небольшой стол с витыми ножками и высокое кресло. Макар забрался в него, подогнув под себя ноги. Софэр сел на скамейку, а я встал позади него.
   – Меня зовут Софэр-рафа[13] – мудрец многоязычный. Я умею говорить на тринадцати языках народов, живущих от горячей Эфиопии[14] до черноплащных скифов[15].
   – Мне не нужен переводчик, – обрезал, глядя в сторону, Макар.
   – Я распознаю болезни, излечиваю старые раны, лихорадку, нарывы, вправляю вывихнутые кости, отгоняю порчу, тощих делаю толстыми, слабых – сильными.
   – Но у меня есть уже врачи, и они меня лечат. Если ты хочешь напустить на меня болезнь, то я прикажу моим слугам сбросить тебя в воду.
   – Не бойся, – ответил старик. – Мудрец Софэр излечивает больных, но никому не делает зла.
   – Чего же ты хочешь?
   – Я пришел к тебе с тремя вопросами. Первый такой: около селения Авали для тебя строится быстроходный корабль. Правда ли, что он поплывет за Мелькартовы столбы? И мог бы я на нем поехать?
   Макар помолчал и ответил:
   – Да, корабль строится для далеких путешествий. Если ты будешь лечить корабельщиков и гребцов, я тебе позволю ехать даром, а то гребцы очень быстро теряют силы и умирают[16].
   – Второй вопрос такой. Слыхал ли ты о Счастливых островах, где нет ни господ, ни рабов, ни богатых, ни бедных, где все живут как братья и пользуются всеми земными благами?
   Макар нахмурился и сказал:
   – Об этих островах моряки рассказывают разные сказки. Но кто знает, правда это или нет? Мне нет дела до этих островов, я ищу только такие места, где можно дешево достать крепких, здоровых рабов, чтобы потом их продать за хорошую цену. Ищу я также железо. Нам оно нужно, чтобы делать оружие, тогда мы будем иметь и золото. Какой же третий вопрос?
   – Три года назад плотник Якир из Авали, отец этого мальчика, который здесь стоит, – старик указал на меня, – уехал на корабле вместе с другими сидонскими рабочими по требованию царя Хирама[17]. С тех пор об этом плотнике Якире не было никаких известий. Нельзя ли через твоих корабельщиков разузнать о том, кто его вез, где его высадили и жив он или нет?
   После этого вопроса Макар почему-то задвигался в кресле, стал кашлять, и глаза его сделались колючими, полными гнева.
   – Почему ты меня спрашиваешь? Разве я могу помнить всех путников, проезжавших на моих кораблях? Некоторые корабли погибли, попав в бурю, другие уплыли далеко и вернутся не скоро. Откуда я могу знать, где плотник Якир? Приехал ли он в Иерусалим или был на исчезнувшем корабле?
   Тут я не удержался и стал плакать. Макар посмотрел очень сердито и сказал:
   – Если ты, старик, хочешь узнать что-либо более точно, то поезжай в Яфо[18]. Через эту гавань направляются все путники в страну царя Соломона. В Яфо скоро приедет мой доверенный приказчик, по имени Маллух. Он всегда разъезжает вдоль побережья и, может быть, что-либо слышал. И, кроме того, он ищет лекаря, который вылечил бы его от болезни живота. А теперь довольно вопросов! У меня своих забот много. Ступайте!
   Мы с Софэром вышли на улицу.
   Я боялся, что в этом многолюдном Сидоне кто-нибудь уже успел отвязать и увести ослицу, но она стояла на том же месте и мирно жевала конец лежавшего перед ней каната.
   Скоро мы разыскали Ам-Лайли и направились домой. Весь путь до нашего селения мы обдумывали и спорили, что нам делать дальше.
   – Я поеду в Яфо, – решил Софэр. – Там я разыщу того управляющего Маллуха, о котором говорил купец Макар, и узнаю от него все, что нужно.
   Оттуда я вернусь обратно в Авали. Если бы ты отпустила со мной маленького Элисара, он помог бы мне в пути, так как я плохо вижу.
   Ам-Лайли согласилась с предложением Софэра.
   – С тобой, Софэр, я отпущу моего Эли. Ты его учишь, как родного бен-бена[19], и делаешь ему добро. Пускай он увидит другой город – может быть, это принесет ему пользу.
   Накануне отъезда я и мои друзья собрались в шалаше за огородом.
   Гамалиель трижды бросил горсть песку через мое левое плечо, чтобы отогнать от меня опасности и неудачи. Все подняли большой палец для счастья и обещали навещать мою мать, беречь и не переманивать моих голубей и водить белую ослицу пастись вдоль канавы.
   – А ты не отходи от старика Софэра, – говорили они мне, – и больше всего бойся тех иноземных купцов, которые торгуют детьми.

Часть вторая
Где много золота много печали

1. Корабль пошел по морю

   Ам-Лайли сидела около меня, завернувшись в белый шерстяной плащ. Я лежал, положив голову ей на колени. Софэр, обняв рукой свой полосатый мешок, дремал, вздрагивая по временам, и то и дело спрашивал:
   – Не показалось ли солнце?
   Я смотрел, как взад и вперед проходили темные фигуры носильщиков, тащивших на корабль тюки, и не мог дождаться, когда же нас впустят на корабль.
   Невдалеке горел костер. Вокруг него сидели люди в странных одеждах, непохожие на наших авалинских рыбаков. Один из них рассказывал:
   – Морскую корову можно вызвать из глубины моря, если в тихую погоду, когда нет ветра, сидеть на носу корабля, жалобно плакать и звать:
   «Малюточка, выйди ко мне, моя крошка». Она подплывет и высунет из воды свою тупоносую морду с длинными, как ножи, двумя передними зубами. Тут ты не зевай и скорее ударь ее гарпуном в глаз или в бок под левую лапу, а то она зубами схватит за край борта и перевернет корабль…
   – Что ты рассказываешь про корову, – перебил другой голос. – Я вот своими глазами видел сказочный корабль, который свободно и без вреда погружается в морскую пучину, ныряет там, как утка, и снова всплывает на поверхность когда захочет. Это был корабль знаменитейшего из морских пиратов Лала-Зора, прозванного «Князем моря»…
   – И ты его видел? И ты остался жив? Да из лап этого охотника за людьми не спасается никто!
   – А я его не только видел, но и побывал на его сказочном, чудесном корабле…
   – Рассказывай, только не завирайся! – воскликнули сидевшие у костра.
   Я насторожил уши и подполз к ним ближе. Рассказчик продолжал:
   – Вы не смотрите, что я калека, волочу ногу и плохо владею одной рукой. Не всегда это было так. Раньше я был лихой, сильный моряк и славился как лучший гарпунщик при охоте на китов…
   – Не зовут ли тебя Ионой? – прервал один из слушателей и подмигнул другим. – Я слышал о пророке Ионе, которого проглотил кит, пожевал и выплюнул обратно. Не с тех ли пор ты сделался калекой?
   – Меня зовут не Ионой, и я в пасти кита не побывал, но я был в жестких лапах зубастого Лала-Зора, а это пострашнее кита. Я служил тогда на кораблях иудейского царя Соломона, посланных в богатейшую страну Офир за золотом. Всего было сорок кораблей, и на каждом насчитывалось по сто моряков – все наши смелые сыны Анат.
   – И ты, конечно, был лучше всех?
   – Вероятно, я не был плохим, если меня сделали гарпунщиком на переднем корабле. Командир эскадры гнался за Лала-Зором, а корабль этого «Князя моря» можно узнать издалека: у него красные паруса, выкрашенные драгоценной пурпурной сидонской краской[21]. Наш грозный командир был уверен, что Лала-Зор от него не ускользнет. Ветер стих, паруса обвисли, и наши суда подходили к разбойнику с двух сторон на веслах. Я был, как уже сказал, на переднем корабле, приготовив гарпун. Вдруг вижу: корабль Лала-Зора больше не движется. Красные паруса полощутся на слабом ветерке, и весла убраны. «Что за притча? – думаю. – Изменили Лала-Зору его молодцы?
   Не хотят ли выдать его живьем?» И вдруг паруса быстро свернулись, мачта плавно опустилась на корму, и все люки закрылись крышками… А мы все подплываем ближе: «Гарпун! – закричал с мостика кормчий. – Гарпун ему в бок, это рассеет колдовство!» А мы уже совсем близко, скоро сцепимся бортами. Я метнул гарпун, и он вонзился в корабль Лала-Зора, точно это был мягкий, живой бок дельфина. А конец веревки вдруг обвился вокруг меня, как змея.
   – Колдовство! Явное колдовство! – воскликнули голоса.
   – Верно, что колдовство, – продолжал рассказчик, – потому что на моих глазах корабль Лала-Зора вдруг погрузился носом в бурные волны и быстро стал уходить под воду и меня утащил с собой…
   – Вот враль-то! – воскликнул кто-то. – Разве могут корабли с живыми людьми по своей воле всплывать или погружаться в морскую пучину? Этого нет и никогда не будет! Здравый рассудок нам говорит, что Ваал, Молох и другие великие боги так премудро устроили этот мир, что человек ходит по земле, рыба плавает под водой, а журавль, орел и другие птицы летают по воздуху…
   – А разве Икар, сын искусного мастера Дедала, не летал по воздуху?
   – Это все сказки.
   – Не спорьте! Продолжай! Расскажи, видел ли ты Лала-Зора? Говорил ли с ним?
   – Видел, и случилось это так…
   Громкий окрик прервал разговоры:
   – Кому на корабль? Идите по порядку, не толкайтесь на мостках!
   Мать обняла меня так крепко, точно кто-то хотел меня оторвать от нее.
   – Смотри, Эли, непременно разыщи отца и узнай, что с ним. А если он умер, то сходи на его могилу, поклонись ей и поставь одну чашку с кашей, другую с маслом. А затем не оставайся ни одного лишнего часа, торопи доброго Софэра-бобо скорее возвращаться домой. Да не подходи близко к борту корабля, а то упадешь в море…
   – Чего ты боишься, Ам-Лайли, я же не маленький! Зато я увижу новую землю и проеду на большом настоящем корабле!
   Я обнял ее, схватил свой мешок с лепешками и кувшин с молоком и вслед за Софэром пошел по мосткам на корабль. Мы не знали, куда пройти. Корабль раньше казался большим, пока строился, а теперь он был так завален разными тюками, что на нем было очень тесно. Мимо нас пробегали корабельщики, толкаясь и наступая на ноги.
   – Э, да это знакомые: старый дуб с желудем! (Я узнал стройного моряка, который мне объяснял на берегу, как строят корабль.) И вы тоже едете? Куда? В Яфо? Ладно. Полезайте туда, наверх! – Он показал в угол корабля.
   Старик с трудом пробрался наверх; мы растянулись на мешках, недалеко от площадки рулевых, и оттуда смотрели, что делается на корабле.
   Перед нами сидели на одиннадцати скамьях полуголые гребцы с длинными волосами, обросшие косматыми бородами. Некоторые из них были прикованы за ногу. Одни дремали, прислонившись к борту, другие переговаривались грубыми голосами. Между ними посредине возвышалась толстая мачта, и на ней была прикреплена канатами поперечная балка с подобранным парусом. На корабле собралось много путников. Они сидели среди своих вещей, шумели, спорили и бранились.
   – Готовься! – прогремел звучный голос. На площадке кормчего стоял знакомый моряк и, приставив медную трубу ко рту, выкрикивал приказания:
   – Снимай мостки!
   Доски, которые вели на корабль, поползли на берег, подхваченные рабочими. Мне стало страшно и грустно, захотелось прыгнуть назад, на берег, где виднелся в тумане рассвета белый плащ Ам-Лайли.
   – Отдавай причалы!
   Два толстых каната, обмотанные вокруг столбов набережной, ослабли, плеснули по воде, их втащили на корабль. Моряки длинными шестами оттолкнулись от берега, и мы бесшумно двинулись вперед.
   – Весла! – прозвучал голос кормчего.
   – Весла! – повторил голос надсмотрщика.
   Гребцы зашевелились, взмахнули веслами и опустили их на воду. Щелкнул бич, и раздался крик – это хлестнули одного гребца, который не успел вовремя опустить на воду весло.
   – Вперед! Раз! Раз! Раз! – кричал надсмотрщик, стоя на мостике посредине между скамьями и выстукивая равномерно молотком по деревянной доске.
   Гребцы, вцепившись в толстые рукоятки весел, приподнимались, откидывались назад, точно падая на спину, затем грудью нажимали книзу бабки весел. Корабль ровно заскользил по темной тихой гавани Сидона.
   Мы подплыли к узкому выходу в море, где на двух каменных столбах пылали дымные огни. Голос из темноты прогудел:
   – Кто плывет?
   – «Кокаб-Цафон»[22], владелец – Макар из Сидона, – отвечала труба кормчего.
   – Проходите с миром! – ответил тот же голос.
   Стражники, закутанные в темные плащи, с копьями в руках, равнодушно смотрели, как мы проплывали мимо каменных столбов.
   Я оглянулся. Пристани уже не было видно. Впереди гудело бурное море.
   Как только мы миновали каменные стены мола, нас окружил туман. Волны подхватили корабль и обдавали нас брызгами.
   Небо за Ливанским хребтом быстро разгоралось, и, когда выглянуло солнце, клочья розового тумана поплыли над темно-лиловым морем и вскоре растаяли.
   Я достал из мешка две лепешки и дал одну Софэру, но он отмахнулся, закрыл голову концом плаща и бормотал, указывая на море:
   – Жизнь наша пройдет, как след облака, и рассеется, как туман, разогнанный лучами солнца. О свирепые волны, вы начали укачивать и мучить меня! Куда спокойнее ехать на ослице!
   Я стал есть лепешку и заметил, что кто-то пристально смотрит на меня.
   Это был первый из гребцов, стройный, мускулистый, с длинными, до плеч, волосами, еще безбородый.
   Вероятно, ему было всего лет восемнадцать. Улыбаясь, он глядел то на меня, то на лепешку. Гребец упорно, под стук молотка надсмотрщика, греб большим веслом, побрякивая цепью на одной ноге. Я спустился к нему и положил возле него на скамье пару лепешек. Продолжая грести одной рукой, он хотел другой взять хлеб. Но надсмотрщик концом бича хлестнул его по голой спине. Гребец только поморщился, весело подмигнул мне и продолжал грести. В это время раздался голос кормчего:
   – Убрать весла!
   Надсмотрщик громко повторил:
   – Убрать весла!
   И все двадцать два гребца разом подняли весла кверху и сложили их вдоль борта. Они были уже мокры и вытирали пот, обильно стекавший по груди.
   – Эвхаристе, эвхаристе![23] – говорил гребец, уплетая мои лепешки.
   Другие гребцы горящими и жадными глазами смотрели на меня. Я принялся было развязывать мешок, но Софэр строго сказал мне:
   – В дороге больше всего береги хлеб, сандалии и посох.
   Я проскользнул вперед, на нос корабля, и оттуда стал наблюдать, как один корабельщик ловко взобрался по мачте наверх, прошел вдоль поперечного бруса и быстро распустил веревки, которые поддерживали свернутый наверху парус.
   Клетчатое полотно паруса упало, надулось, и ветер погнал корабль.
   Качка уменьшилась, не стучали и не скрипели весла, только слышно было, как ветер гудит в снастях и всплески воды разбиваются о крутые бока корабля.

2. Мешок без хозяина

   Я растянулся на передней палубе[24] на носу корабля и смотрел в прозрачную зеленоватую глубину моря, где иногда мелькали голубые тени больших рыб.
   Невдалеке лежало несколько путников; опустив головы на свои шерстяные мешки, затканные разноцветными узорами, они спали, утомленные целой ночью ожидания. Около них громоздились кожаные тюки и затянутые материей корзины, в которых обычно перевозят финики, смоквы и другие плоды.
   Поблизости лежал путник, покрытый абаем[25], из-под которого виднелись две загорелые ноги; на одной, пониже колена, выделялся белый косой шрам. Я свернулся, прищурив глаза от яркого солнца; мне видно было горбоносое лицо незнакомца.
   Вдруг один его глаз приоткрылся, посмотрел в мою сторону и закрылся опять. Незнакомец не спал, а только притворялся спящим. Я повернулся на другой бок и стал глядеть на берег нашей Сидонской страны.
   В туманной дали, точно гребень громадного дракона, тянулся Ливанский хребет, и высоко в небо уходили его голые розоватые каменные вершины.
   Поросшие лесом отроги гор подползали к самому морю. Кое-где над садами подымались одинокие пальмы, и ветер раскачивал их перистые верхушки.
   Я перевел взгляд опять на палубу корабля. Меня поразило, что один большой кожаный мешок как-то зашевелился. Посредине образовалась дыра, которая все увеличивалась, и наконец сквозь нее просунулась тонкая рука.
   Эта рука мне показалась знакомой – на ней были рыжие веснушки. Рука протянулась к соседней корзине, осторожно отодрала и приподняла край пришитого покрывала и стала оттуда перетаскивать к себе в мешок спелые смоквы. Потом эта рука остановилась и стала делать мне какие-то знаки.
   Как же мне было не узнать этой руки? В ней обычно находилась редька, а то и две. Но как Гамалиель попал на корабль, да еще в кожаный мешок?
   Потом вдруг рука исчезла, и мешок сделался опять неподвижным. Я услышал, как за моей спиной путник зашевелился и заговорил с соседом.
   Я встал, прошел по кораблю мимо отдыхавших гребцов и поднялся на площадку, где должен был стоять кормчий. Он полулежал на коврике, а на его месте стоял один из корабельщиков и отдавал приказания рулевым.
   Опустившись на колени на краю коврика, я ждал, чтобы кормчий заговорил со мной. Его спокойные глаза смотрели вдаль. В ухе блестела маленькая медная сережка. На шее висела бронзовая цепочка с зеленым камнем, который приносит здоровье.
   Я кашлянул, чтобы привлечь его внимание.
   – Акулу видел? – спросил он, не поворачивая головы. – Смотри туда: видишь, по воде скользит ее косое перо?
   Я посмотрел, куда указывал моряк, и на блестящей от солнца поверхности воды увидел косой темный плавник морского чудовища.
   – Она идет за нами по пятам от самого Сидона, – сказал кормчий, – и все надеется, что кто-нибудь умрет и его выбросят за борт…
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

   Приведенная автором «финикийская азбука» – это греческая азбука, происшедшая из финикийской, где каждая из «букв» была слоговым знаком. Здесь пропущен знак «далета» (дельта) и некоторые другие. (Прим. А. И. Немировского.)

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →