Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Официальный девиз фирмы IBM - "Think!" ("Думай!").

Еще   [X]

 0 

Тугая струна (Макдермид Вэл)

За короткий период времени в разных провинциальных городках исчезло несколько девочек-подростков. Психолог Тони Хилл подозревает, что все девочки попались в сети одного маньяка. Он дает своей группе задание: выявить то общее, что связывает вроде бы совершенно не сходные случаи. Лишь одна его подчиненная выдвигает конкретную версию, над которой вся группа смеется… пока их молодую коллегу не находят убитой. Раскрытие преступления становится для Тони Хилла делом чести и личной мести. С помощью своей напарницы, Кэрол Джордан, он начинает кампанию психологического террора – игру в кошки-мышки, в которой охотник и жертва легко меняются местами.

Год издания: 2012

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Тугая струна» также читают:

Предпросмотр книги «Тугая струна»

Тугая струна

   За короткий период времени в разных провинциальных городках исчезло несколько девочек-подростков. Психолог Тони Хилл подозревает, что все девочки попались в сети одного маньяка. Он дает своей группе задание: выявить то общее, что связывает вроде бы совершенно не сходные случаи. Лишь одна его подчиненная выдвигает конкретную версию, над которой вся группа смеется… пока их молодую коллегу не находят убитой. Раскрытие преступления становится для Тони Хилла делом чести и личной мести. С помощью своей напарницы, Кэрол Джордан, он начинает кампанию психологического террора – игру в кошки-мышки, в которой охотник и жертва легко меняются местами.


Вэл Макдермид Тугая струна

   Дрожит, звенит струна в крови,
   Смиряя под рубцами боль
   Давным-давно забытых боен.
Томас Элиот
Четыре квартета. Бёрнт Нортон

Пролог

   Только взглянув на нее, он сразу понял, что она будет следующей. Еще даже не встретился с ней глазами, но уже знал наверняка. Тут неизменно присутствовала совершенно особая комбинация, которая в словарике его чувств трактовалась как совершенство. Невинность и зрелость, темные, как мех норки, волосы, живые глаза. Пока еще он не ошибся ни разу. Этот инстинкт позволял ему оставаться в живых. Или все равно что в живых.
   Он смотрел, как она смотрит на него, и под неотвязный гул толпы ему слышалась музыка, эхом отдававшаяся в голове. «Джек и Джил пошли на горку зачерпнуть воды ведерко. С горки Джек упал, голову сломал…». Плясовая мелодия набрала силу, выплеснулась и затопила мозг, как весенний паводок смывает мостки. А Джил? А как же Джил? О, он-то знает, что случилось с Джил. Снова и снова, без конца, неотвязно, как прилипчивый детский стишок. И насытиться невозможно. Никогда кара не остановит его, не предотвратит преступления.
   А значит – быть следующей. И вот он стоит и смотрит, как она смотрит на него, и отправляет ей глазами послания. Послания, в которых говорится: «Я одарил тебя своим вниманием. Попробуй пробраться ко мне, и я одарю тебя еще больше». И она прочла это. Она прочла это совершенно явственно. Она вся была как на ладони – жизнь еще не била ее, не уродовала рубцами чистоту ее помыслов и надежд, еще не замутнила ее восприятия никакими помехами. Улыбка понимания приподняла уголки ее рта, и она сделала первый шаг на долгом и завораживающем – для него – пути познания и боли. Боль, если речь шла о нем, не была единственной необходимостью, но одной из них – уж это наверняка.
   Она прокладывала дорогу в толпе. Их манера идти разнилась, он это заметил. Одни прямо шли к нему; путь других был извилист, они шли опасливо – на случай, если неправильно поняли то, что, как им казалось, говорили его глаза. Эта выбрала кружной путь, заворачивая даже и по спирали, словно ее ноги следовали виткам гигантской раковины, – музей Гуггенхайма в миниатюре, уложенный в два измерения. Она продвигалась целеустремленным шагом, не сводя с него глаз, как будто между ними не было никого и ничего – никаких препятствий, способных отвлечь внимание. Даже когда она оказалась позади него, он продолжал чувствовать ее взгляд, который был именно таким, каким, по его мнению, ему следовало быть.
   Такой путь сказал ему о ней кое-что. Она хотела насладиться их встречей. Она хотела рассмотреть его во всех возможных ракурсах, чтобы навсегда запечатлеть его в своей памяти, потому что думала, что это единственный ее шанс тщательно рассмотреть его. Если бы кто-то открыл ей, что на самом деле готовит ей будущее, она лишилась бы чувств от ужаса.
   Наконец описываемые ею непрерывно сужающиеся круги привели ее к нему почти вплотную, так что разделяли их теперь только обступившие его поклонники – один или два кружка. Он скрестил с ней взгляд, добавил в него неотразимости и, вежливо кивнув окружавшим его, шагнул ей навстречу. Люди послушно расступились, когда он сказал: «Рад познакомиться, вы разрешите?»
   В ее глазах мелькнула нерешительность. Должна ли она отойти, как отошли они, или от нее ждут, что она останется в зоне его завораживающего взгляда? Это не было борьбой; борьбы никогда не происходило. Она была очарована, реальность этого вечера превзошла самые смелые фантазии. «Привет, – сказал он, – ну и как тебя зовут?»
   Она сразу же лишилась дара речи. Никогда раньше не была она так близка к славе. Голова закружилась от зрелища этих ослепительных зубов, открывшихся в улыбке, предназначенной ей одной. «Какие у тебя большие зубы, – вспомнилось ему, а это для того, чтобы легче съесть тебя».
   – Донна, – наконец пробормотала она. – Донна Дойл.
   – Красивое имя, – ласково сказал он.
   Улыбка, которую он получил в ответ, была такой же лучезарной, как и его собственная. Иногда все это казалось ему даже слишком простым. Люди слышали то, что хотели услышать, особенно когда то, что они слышали, походило на их мечту, вдруг ставшую реальностью. Полное забвение всякого недоверия, вот чего он достигал каждый раз. Они подходили к этому так, словно ожидали, что Джеко Вэнс и все, кто связан с великим человеком, окажутся именно такими, как на телеэкране. По ассоциативной связи каждого, кто входил в окружение знаменитости, покрывали той же позолотой. Люди так привыкли к искренности Вэнса, так сжились с его явленной всем добропорядочностью, что им и в голову не могло прийти подозревать ловушку. Да и к чему им, если у Вэнса был имидж, заставлявший доброго короля Венцеслава казаться Скруджем в сравнении с ним? Соискатели вслушивались в слова и слышали сказку о Джеке и бобовом зернышке – маленькое зернышко, выпестованное Вэнсом и его почитателями, на их глазах превращалось в дерево жизни, на самой верхушке которого им виделся великолепный цветок, распустившийся для них одних.
   В этом отношении Донна Дойл ничем не отличалась от прочих. Казалось, она действует согласно сценарию, составленному им для нее лично. Продуманным маневром он увлекал ее в уголок, делая вид, что хочет подарить ей фотографию Вэнса-суперзвезды. Потом, словно бы попристальнее вглядевшись в нее, так естественно, что это сделало бы честь самому Де Ниро, выдохнул:
   – Боже мой. Конечно. Конечно!
   Точно до него это внезапно дошло.
   Остановленная, когда ее пальцы были уже возле его руки, протянутые за тем, что было ей почти обещано, она нахмурилась, не понимая:
   – Что такое?
   Лицо его исказила легкая гримаса абсолютной скромности и самоуничижения.
   – Прости меня. Уверен, у тебя лучшие виды на будущее, чем мы, создатели посредственных телепрограмм, можем тебе предложить.
   Когда он впервые попробовал эту роль – чувствуя, как потеют руки, а кровь стучит в ушах, – то думал, что все это так банально, что может обмануть разве что слепоглухонемого. Но, следуя своим инстинктам, он всегда оказывался прав, даже когда они вели его по тропе преступлений. Та, первая, – точно так же, как и эта, – тут же поняла, что ей предлагается нечто, совершенно недоступное малозначащим остальным, с кем он разговаривал только что.
   – О чем вы? – затаив дыхание, робко, не смея признать то, во что уже успела поверить, – на случай, если поняла неправильно и рискует испытать обжигающий стыд, если это окажется недоразумением.
   Он чуть пожал плечами, так что ткань его безупречного пиджака едва дрогнула от этого почти неощутимого движения.
   – Забудь об этом, – сказал он и слегка, еле заметно качнул головой. Грустный потупленный взгляд выразил разочарование, ослепительная улыбка исчезла с лица.
   – Нет, скажите мне.
   Теперь уже это был вопль на грани отчаяния, потому что кому же не хочется быть звездой, что бы он там ни говорил. Неужели вот сейчас он возьмет и выдернет из-под нее этот почти обозначившийся волшебный ковер-самолет, готовый вознести ее из ее скучной жизни в его мир?
   Быстрый взгляд по сторонам – убедиться, что никто их не слышит, – потом голос стал одновременно мягким и настойчивым.
   – Новый проект, над которым мы сейчас работаем. Ты – именно то, что мы ищем. Ты была бы в нем просто великолепна. Как только я тебя разглядел, сразу же понял, что ты – это то, что надо. – Улыбка сожаления. – Сейчас, по крайней мере, я буду держать тебя в голове, когда мы станем разговаривать с сотнями кандидаток, которых к нам присылают. Может быть, нам повезет и…
   Он умолк, не докончив, влажные глаза смотрели потерянно, как у щенка, брошенного в конуре после летнего отдыха.
   – А не могла бы я… То есть… ну… – в лице Донны вспыхнула надежда, потом удивление собственной смелостью, потом разочарование, когда она замолчала, так больше ничего и не сказав.
   В его улыбке появилась снисходительность. Взрослый увидел бы в этом выражение превосходства, но она была еще слишком юной, чтобы почувствовать, когда к ней относятся свысока.
   – Вряд ли. Это значило бы идти на большой риск. Такой проект, да еще на начальной стадии… Кто-нибудь прослышит – и все, немедленная катастрофа. А у тебя ведь нет профессионального опыта, так?
   Искушающее видение того, каким могло бы стать ее будущее, пробудило клокочущий вулкан надежды, слова понеслись, обгоняя друг друга и сшибаясь, как камни в потоке лавы. Призы за караоке в молодежном клубе, классно танцует – все подтвердят, роль кормилицы в школьной постановке «Ромео и Джульетты». А он думал, что учителя достаточно умны, чтобы не мутить воду и без того бурных юношеских желаний такими пьесами, но он ошибался. Они никогда ничему не учатся, учителя. Так же, как и их подопечные. Дети могут запомнить причины Первой мировой войны, но они не в состоянии понять, что существующие правила и есть реальность. Пусть хоть черт, но знакомый. Не брать сладостей у посторонних.
   Похоже, такие предостережения никогда не тревожили барабанных перепонок Донны Дойл, если судить по ее лихорадочному нетерпению. Он усмехнулся и сказал:
   – Хорошо! Уговорила! – Он опустил голову и поймал ее взгляд. Теперь его голос звучал заговорщически. – Но ты умеешь хранить секреты?
   Она кивнула с таким видом, как будто от этого зависела ее жизнь. Знать, что это так и есть, она не могла.
   – Да, конечно, – сказала Донна, синие глаза сверкали, губки приоткрылись, между ними мелькал маленький розовый язычок. Он знал, что у нее пересохло во рту. Он также знал о наличии у нее и других отверстий, где происходило противоположное.
   Он смерил ее задумчивым, оценивающим взглядом, явно взвешивая риск, и она встретила этот взгляд с опаской и желанием, мешавшимися в ней, как мешаются вода и виски.
   – Я вот думаю, – еле слышно сказал, почти выдохнул он, – могли бы мы встретиться завтра утром? Скажем, в девять?
   Тень сомнения на лице, потом ее взгляд прояснился, в глазах появилась решимость.
   – Да, – сказала она, школа отброшена в сторону как несущественная помеха. – Да, хорошо. Где?
   – Знаешь отель «Плаза»? – Теперь ему нужно было торопиться. Люди начали понемногу придвигаться к ним, сгорая от нетерпения заручиться его поддержкой в тех или иных делах.
   Она кивнула.
   – Там есть подземный гараж. Заходишь в него со стороны Бимиш-стрит. Я буду ждать тебя там на втором уровне. И никому ни слова, поняла? Ни маме, ни папе, ни лучшей подруге, ни своей собаке. – Она хихикнула. – Сможешь это сделать?
   Он посмотрел на нее тем дружеским взглядом профессионального телеведущего, который убеждает недалеких, что телекомментатор от них без ума.
   – На втором уровне? В девять? – уточнила Донна, твердо вознамерившись не упускать своего единственного шанса бежать от повседневности. Ей и в голову не могло прийти, что в конце недели она будет плакать, кричать и умолять вернуть ей эту повседневность. Что она будет готова отдать все, что останется от ее бессмертной души, в обмен на повседневность. Но сейчас, даже если бы кто-нибудь сказал ей об этом, она бы не поняла. В минуту, когда голова у нее закружилась и весь мир без остатка заполнила ослепительная мечта о том, что он может ей дать. Что может быть лучше?
   – И никому ни слова, обещаешь?
   – Обещаю, – торжественно сказала она. – Умереть мне на этом месте!

Часть первая

   И не удивительно, что ему не спалось. Сегодня был первый день последнего отрезка его жизни, напомнил он себе с кривой усмешкой, смявшей кожу вокруг глубоко посаженных голубых глаз в сеточке морщин, которые даже самый большой его доброжелатель не смог бы назвать «следами улыбок». Для этого он до сих пор слишком мало улыбался. А выбрав убийство делом своей жизни, заведомо знал, что и впредь много улыбаться ему не придется.
   Работа, конечно же, всегда самое лучшее оправдание. Уже два года, как он денно и нощно трудился на министерство внутренних дел, пытаясь понять, возможно и стоит ли создавать особое подразделение из специально обученных психологов, оперативную команду, члены которой подключались бы в сложных случаях и, работая со следственной бригадой, повышали бы качество и скорость расследования. Это было дело, потребовавшее он него всех навыков врача и дипломата, полученных за годы работы психологом в тюремных психиатрических клиниках.
   Он не должен был все свое время проводить в больничных палатах, но его подстерегали здесь другие опасности. Например, опасность соскучиться. Устав от постоянного сидения за письменным столом и участия в заседаниях, он не устоял перед искушением и дал себя отвлечь от начатой работы, соблазнившись заманчивым предложением и ввязавшись в дело, которое даже на первый взгляд казалось чем-то из ряда вон выходящим. Но и в самых страшных ночных кошмарах он не мог представить себе, насколько. Насколько из ряда вон выходящим и насколько деструктивным.
   На мгновение он зажмурился, отгоняя воспоминания, которые неотвязно подстерегали его где-то на краю сознания, ожидая, когда он ослабит контроль и впустит их. Это была вторая причина, почему он плохо спал. Мысль о том, что может принести ему сон, не радовала и мешала дать волю подсознанию.
   Облако уплыло прочь, словно рыба, еле шевелящая плавниками. Тони выбрался из постели и зашлепал вниз по лестнице в кухню. Он налил воды в нижнее отделение кофеварки, засыпал в среднее темную пахучую смесь из холодильника, закрутил пустое верхнее и поставил кофеварку на огонь. Он думал о Кэрол Джордан, мысли о которой нередко посещали его за варкой кофе. Она подарила ему эту тяжелую алюминиевую итальянскую посудину, когда он вернулся из больницы, после того как дело было закончено. «Вряд ли в ближайшее время ты будешь часто ходить в кафе, – сказала она. – А так ты по крайней мере сможешь сварить дома приличный эспрессо».
   Уже прошло несколько месяцев с тех пор, как он видел Кэрол в последний раз. Они даже не воспользовались возможностью отметить ее назначение старшим инспектором, что говорило о том, насколько они отдалились друг от друга. Вначале, после его возвращения из больницы, она забегала навестить его каждую свободную минуту, когда позволял сумасшедший ритм работы. Но со временем оба начали понимать, что всякий раз, когда они вместе, возникает призрак того дела, бросая тень на все, что могло бы происходить между ними. Он понимал, что Кэрол скорее, чем кто-либо другой, способна понять, что с ним творится. Он просто не мог позволить себе риск открыться другой женщине, которая оттолкнула бы его сразу же, едва осознав, до какой степени повлияла на него работа.
   Если бы подобное произошло, думал он, вряд ли он был бы способен действовать эффективно. А раз так, он не смог бы выполнять свою работу, работу слишком важную, чтобы доверяться слепой случайности. То, что он делал, спасало людям жизни. Он умел делать это хорошо – так хорошо, как, пожалуй, вообще мало кто умел до него, потому что он по-настоящему понимал темную сторону души. Поставить под угрозу работу было бы самой большой безответственностью, на какую он мог пойти, особенно сейчас, когда в его руках находилась судьба всего вновь созданного Особого национального подразделения по психологическому портретированию преступников.
   То, в чем некоторые люди видят жертву, на самом деле прямая выгода, решительно сказал он себе, наливая кофе. Ему позволено заниматься тем, что он умеет делать действительно хорошо, и ему за это платят деньги. Усталая улыбка промелькнула на его лице. Господи, да он же счастливец!

   Шэз Боумен поняла, почему люди идут на преступление. Открытие это явилось не из-за переезда в другой город и не из-за смены работы, вызвавшей переезд, а, напротив, было теснейшим образом связано с халтурщиками-водопроводчиками, ставившими трубы в этом викторианском доме, бывшем особняком фабриканта и разделенном впоследствии на отдельные квартиры. Строители отнеслись к своему делу добросовестно, сохранив оригинальность постройки и избегнув лишних перегородок, которые испортили бы изящные пропорции просторных комнат. Квартира Шэз была явным совершенством, совершенством в ней казалось все, особенно стеклянные двери, выводившие в сад за домом, ставший ее нераздельным владением.
   Годы, проведенные в снятых в складчину с другими студентками тесных конурках, устланных облезлыми половиками, где ванна была вечно грязной, и последовавшая затем квартира в доме для сотрудников полиции в Западном Лондоне, за которую каждый месяц приходилось платились непомерно большие деньги, до сих пор не позволяли Шэз выяснить, сможет ли она когда-нибудь испытывать чувство гордости за свое жилье. Переезд на север, казалось бы, впервые дал ей такую возможность. Но иллюзия рассыпалась в первый же день, когда ей пришлось рано встать, чтобы идти на работу.
   Еще не совсем проснувшись и плохо соображая, она довольно долго провозилась в душе, устанавливая нужную температуру. Она шагнула под мощную струю, благоговейно подняв руки над головой. Внезапно стон наслаждения перешел в вопль, когда вода из приятно тепловатой вдруг сделалась нестерпимо горячей и ударила в нее проникающими под кожу иглами кипятка. Она рванулась из душевой кабины, поскользнулась на скользком полу, подвернула ногу и разразилась ругательствами, которым научили ее три года в полиции Большого Лондона.
   Потом она безмолвно уставилась на облако пара, внезапно поднявшееся в той части ванной, где она стояла всего пару секунд назад. Потом, так же внезапно, пар рассеялся. Осторожно она вытянула руку вперед и подставила ее под струю воды. Температура снова была такой как нужно. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, она продвинулась вперед и встала под душ. Выдохнула воздух – оказывается, все это время она незаметно для себя сдерживала дыхание, – и потянулась за шампунем. На этот раз Шэз успела окружить голову ореолом из белой пены, когда на ее голые плечи обрушились ледяные иглы зимнего дождя. Теперь она резко втянула в себя воздух вместе с шампунем, чего оказалось достаточно, чтобы к утреннему звуковому сопровождению добавился ее натужный кашель.
   Не нужно было долго размышлять, чтобы догадаться, что ее злоключения вызваны чьими-то параллельно совершаемыми водными процедурами. В конце концов, она же все-таки детектив. Но понимание не сделало ее счастливее. Первый день на новой работе – и вместо того чтобы чувствовать спокойствие и уверенность после долгого, умиротворяющего душа, она ощущала злобу и разочарование, нервы были издерганы, мышцы шеи напряжены, что предвещало головную боль. «Замечательно», – бормотала она, глотая слезы, выступавшие больше от обиды, чем из-за попавшего в глаза шампуня.
   Шэз снова шагнула под душ и резким движением завернула кран. Сжав губы в нитку, она стала наполнять ванну. Если в этот день ей не суждено достичь спокойствия, то по крайней мере нужно выполоскать из волос пену, если только она не хочет появиться на работе в только что созданном элитном подразделении в таком виде, какого бы постеснялась и драная кошка. Нервотрепки и так предвиделось достаточно, не хватало еще беспокоиться из-за того, как выглядишь.
   Сидя на корточках перед ванной, опустив голову в воду, Шэз пыталась вернуть себе настроение радостного предвкушения. «Тебе страшно повезло, что ты попала сюда, детка, – говорила она себе. – Сколько мужиков подавали заявления, а ты даже не успела заполнить анкету, как тебя приняли. Отборный состав, элита. Вот и воздалось за все то время, когда нужно было с улыбкой жрать дерьмо. Теперь очередь этих лентяев. Другое дело – ты, детектив-констебль Шэз Боумен. Офицер Особого национального подразделения по психологическому портретированию преступников Боумен». А если этого недостаточно, ей предстоит работать рука об руку с признанным корифеем этой адской смеси инстинкта и опыта. Доктор Тони Хилл, бакалавр и доктор философии, мастер из мастеров в создании психологического портрета, автор базового учебника по серийным убийцам. Если бы у Шэз была склонность к поклонению героям, Тони Хилл занял бы почетное место в пантеоне ее личных богов. Как бы там ни было, возможность поучиться у него и перенять его искусство стоила того, чтобы ради нее она с радостью пошла на жертвы. Но этого делать как раз и не пришлось. Все само буквально свалилось ей в руки.
   К тому времени когда она терла полотенцем коротко остриженные темные волосы, мысли о новом периоде жизни, ждавшем ее впереди, утихомирили ее гнев, но не нервы. Шэз заставила себя сосредоточиться на предстоящем дне. Небрежно бросив полотенце на край ванны, она уставилась на себя в зеркало. Не обращая внимания на россыпь веснушек на щеках и переносице маленького изящного носа, окинув беглым взглядом прямую линию губ, слишком тонких, чтобы наводить на мысли о чувственности, она сосредоточилась на особенности, которую в ее лице замечали прежде всего.
   Глаза у нее были необычные. Темно-синяя радужка, рассеченная полосками более светлого оттенка, которые, казалось, поглощали свет наподобие граней сапфира. Во время допроса сопротивляться ее взгляду было невозможно. Ее глаза действительно обладали этим свойством. Этот ослепительно-синий взгляд приковывал к себе людей как суперклей. У Шэз было подозрение, что ее бывший шеф так неуютно чувствовал себя под ее взглядом, что просто обрадовался возможности сплавить ее куда-нибудь подальше, – и Бог с ним, с послужным списком, которым мог бы похвастаться опытный инспектор, а не то что новобранец.
   Своего нового шефа она видела до сих пор только однажды. Честно говоря, у нее не сложилось впечатления, что Тони Хилл окажется легкой добычей. И кто знает, что он увидел бы, проникни его взор за линию обороны этих холодных синих глаз? Вздрогнув от этой мысли, Шэз отвернулась от беспощадного взгляда, направленного на нее из зеркала, и прикусила заусенец возле ногтя большого пальца.

   Старший инспектор Кэрол Джордан вынула листок из ксерокса, взяла из лотка готовую копию и прошла через всю комнату инспекторов с окнами с обеих сторон в свой кабинет, на ходу бросив двум другим ранним пташкам, уже сидевшим за своими столами, дежурное «привет, ребята». Она подумала, что скорее всего они здесь так рано потому, что хотят произвести на нее впечатление. Бедняги.
   Она плотно прикрыла за собой дверь и прошла к своему столу. Оригинал сводки вернулся в скоросшиватель, а тот отправился в ящик для исходящих бумаг. Ксерокопия присоединилась к копиям трех предыдущих сводок в папке, которая если не лежала перед ней на столе, то покоилась в ее портфеле. Пять, подумалось ей, это уже критическая масса. Пора действовать. Она взглянула на часы. Но придется чуть-чуть подождать.
   Единственным документом, все еще загромождавшим ее стол, была длиннющая записка из министерства внутренних дел. Сухим казенным языком, способным лишить завлекательности даже сценарий Тарантино, записка возвещала официальное учреждение нового проекта – Особого национального подразделения по психологическому исследованию и портретированию преступников. «Под контролем Пола Бишопа в качестве консультанта руководство национальным подразделением будет осуществляться штатным психологом министерства внутренних дел, старшим специалистом доктором Тони Хиллом. Первое время в подразделение будут входить шесть опытных детективов, выделенных их руководством для работы над проектом с доктором Хиллом, под командованием офицера Бишопа и общим контролем министерства внутренних дел; фамилии детективов означены ниже».
   Кэрол вздохнула. «А ведь это могла быть я, это могла, могла быть я», – пробормотала она себе под нос. Официально ее никто не приглашал. Но она знала, что ей достаточно лишь попросить. Тони Хилл хотел видеть ее в своей команде. Он воочию наблюдал, как она работает, и не раз говорил ей, что ум ее склада может помочь ему сделать новое подразделение эффективным. Но не все было так просто. Единственное дело, над которым они работали вместе, оказалось для них обоих одновременно утомительным и трудным. И ее чувства к Тони Хиллу представлялись ей еще слишком запутанными, так что перспектива сделаться его правой рукой в других подобных делах, которые могли стать настолько же эмоционально опустошающими и требующими напряжения всех умственных способностей, что и их первое совместное дело, вряд ли могла показаться ей заманчивой.
   Но несмотря ни на что, перспектива эта все-таки ее увлекала. А потом подвернулось вот это. Досрочное повышение в составе нового формирования – такую возможность она не могла упустить. По иронии судьбы, повышение было связано с поимкой того же серийного убийцы. У Джона Брендона, помощника главного констебля в Бредфилде, хватило смелости подключить к работе Тони Хилла и выбрать Кэрол для связи с ним. Когда же Брендона повысили, назначив главным констеблем нового формирования, он захотел взять ее к себе. «Весьма кстати», – подумала она, пытаясь побороть чувство невольного сожаления. Она встала и сделала три шага – столько, сколько нужно было, чтобы пересечь кабинет, – и устремила взгляд вниз, на доки, где, выполняя неизвестную ей работу, деловито сновали люди.
   Азы своей службы Кэрол постигала в лондонской городской полиции, а потом – в составе городской полиции Бредфилда. Оба гиганта питались от неиссякающего источника адреналина, в избытке поставляемого преступным миром большого города. А сейчас она оказалась на самом краю Англии, в полиции Восточного Йоркшира, где все дела носят характер специфический – точь-в-точь как местное приветствие, совершенно непонятное жителям других регионов. Здесь служба каждый день не сталкивает детектива с хитроумными убийствами, расстрелами в упор из автомобиля, бандитскими разборками, вооруженным разбоем и прожженными наркодилерами.
   Нет, в городках и деревнях Восточного Йоркшира не было недостатка в преступлениях. Но все это относилось к третьеразрядным мелочам. Подчиненные ей инспекторы и сержанты были более чем в состоянии самостоятельно во всем разобраться. Как в небольших городах Хольм и Трэскхэм, так и в порту Сифорд на берегу Северного моря, где располагался ее служебный кабинет, люди вовсе жаждали, чтобы она всюду совала свой нос. В конце концов, что такая, как она, городская девчонка может понимать в кражах овец? Или в фальшивых накладных на погрузку? Кроме того, все они прекрасно знали, что нового старшего инспектора, только что вступившего в должность, интересуют не столько здешние дела, сколько люди: кто может при случае схалтурить, а кто горит на работе, у кого слабость к бутылке, а кто не прочь погреть руки на том или ином деле. И они были правы. Это заняло у нее больше времени, чем она рассчитывала, но постепенно у нее стала складываться целостная картина того, что представляет собой ее команда и кто из них на что способен.
   Кэрол еще раз вздохнула, в задумчивости запустив пальцы в густые светлые волосы. Борьба шла с переменным успехом, в значительной степени из-за того, что большинству тупых йоркширцев, ее коллег, приходилось делать над собой невероятные усилия, заставляя себя воспринимать всерьез женщину-начальство. Уже не в первый раз она спрашивала себя, не совершила ли она грубой ошибки, пойдя на поводу у честолюбия, когда согласилась похоронить свою многообещающую карьеру в этой дыре.
   Она пожала плечами и отвернулась от окна. Потом потянулась и снова достала из портфеля папку. Пусть она и предпочла плюнуть на новое подразделение по психологическому исследованию преступников, но работа с Тони Хиллом уже успела ее кое-чему научить. Она представляла, каким должен быть почерк маньяка. Для того чтобы узнать его, ей, пожалуй, не понадобится команда специалистов.

   Одна створка двойных дверей распахнулась, и тут же за ней распахнулась другая. Женщина, которую мгновенно узнали бы в семидесяти восьми процентах домов Соединенного Королевства (как об этом свидетельствовали последние опросы), на высоких каблуках, подчеркивающих изящество ног, способных послужить рекламой колготок, вошла в гримерную, все еще продолжая разговор: «…в результате я ничего не выигрываю, так что скажи Тревору: пусть во время прогона поменяет местами второй и четвертый номер, о’кей?»
   Бетси Торн, согласно кивая, шла за ней. Она казалась слишком добропорядочной, чтобы хоть как-то выдвинуться на телевидении. Темные волосы с вкраплением серебряных прядей стягивала синяя бархатная лента. Зачесанные назад, они открывали лицо, в котором было что-то чисто английское. Умные глаза овчарки, стать породистой скаковой лошади и цвет лица, заставляющий вспомнить румяное яблоко. «Отлично», – откликнулась она, и ее голос прозвучал так же тепло и ласково, как у ее спутницы. В блокноте, который она несла в руках, появилась соответствующая пометка.
   Мики Морган, бессменная ведущая и звезда программы «Полдень с Морган» – флагмана двухчасовых новостей независимого телевидения, прямиком направилась к креслу, которое, судя по всему, давно уже стало ее привычным местом. Она села, откинула назад волосы медового цвета и, пока гримерша укутывала ее, бросила быстрый критический взгляд на свое отражение.
   – Снова ты, Марла! – воскликнула Мики, ее голос и взгляд одинаково выражали восторг. – Слава богу. Я только и молилась, чтобы ты подольше оставалась за границей и не смогла увидеть, что они тут делают со мной в твое отсутствие. Я просто запрещаю тебе уезжать в отпуск!
   Марла улыбнулась:
   – Ты опять несешь чушь, Мики.
   – За это ей и платят, – сказала Бетси, присаживаясь на рабочий стол рядом с зеркалом.
   – Все эти дни не могу найти никого, – процедила Мики, едва разжимая губы, поскольку Марла уже начала наносить на ее лицо жидкую основу для грима. – На правом виске собирается вскочить прыщ.
   – Скоро месячные? – спросила Марла.
   – Я думала, я единственная, кто чувствует их за километр, – протянула Бетси.
   – Это все кожа. Эластичность с годами меняется, – голос Марлы звучал рассеянно, она уже полностью погрузилась в производимые операции.
   – «Злоба дня», – сказала Мики. – Прочти еще раз, Бетси.
   Она закрыла глаза, сосредоточиваясь, и Марла воспользовалась этим, чтобы заняться ее веками.
   Бетси заглянула в блокнот:
   – «По последним сведениям, уже второй молодой министр был заснят папарацци в чужой постели. И вот мы задаемся вопросом: «Что заставляет женщину мириться с положением любовницы?».
   Далее следовали фамилии интервьюируемых, Мики внимательно слушала. Дойдя до конца, Бетси улыбнулась:
   – А вот это тебе понравится: интервью с писателем, между прочим, твоя любимица Дориен Симмондс. Профессиональная любовница рассуждает о том, что быть любовницей не только приятно, но и полезно. Любовницы приносят пользу, служа обществу – всем этим псевдоженам, от которых требуют выполнения супружеского долга, когда секс с мужем им давно осточертел.
   Мики прыснула:
   – Здорово. Старушка Дориен, как всегда, великолепна. Как ты думаешь, есть на свете что-нибудь, из чего Дориен не смогла бы состряпать книгу?
   – Она просто завидует, – заметила Марла. – Дай губы, Мики, пожалуйста.
   – Завидует? – переспросила Бетси, не проявляя, впрочем, особого интереса.
   – Если бы у Дориен Симмондс был такой муж, как у Мики, она не переметнулась бы в стан любовниц, – убежденно сказала Марла. – Она просто глупая корова, лопающаяся от зависти, что ей никогда не заарканить такого, как Джеко. А кто бы на ее месте не лопался от зависти?
   – М-м-м-м, – промурлыкала Мики.
   – М-м-м-м, – в тон ей отозвалась Бетси.
   За долгие годы машина радио и телевидения вбила в национальное самосознание пару Мики Морган – Джеко Вэнс так же прочно, как рыбу с чипсами или Леннона с Маккартни. Звездная пара побила все рекорды, невозможно было и подумать, что они могут расстаться. Даже ведущие колонок светской хроники, питающиеся слухами, отчаялись разнюхать что-нибудь, способное их опорочить.
   По странному совпадению, именно боязнь газетных сплетен свела их когда-то вместе. Встреча с Бетси перевернула жизнь Мики, как раз когда ее карьера телезвезды начала набирать обороты. Взлететь сразу так высоко и так быстро, как Мики, означало собрать неплохую коллекцию врагов, начиная от простых завистников и кончая соперниками, вынужденными уступить ей место под прожекторами – место, которое они по праву считали своим. Имея мало надежды побить Мики в профессиональном плане, они обратили пристальное внимание на ее личную жизнь. Тогда, в начале восьмидесятых, люди еще не додумались до того, что лесбиянские наклонности у женщины – это высший шик. Для женщины даже больше, чем для мужчины, однополая любовь тогда означала кратчайший путь на биржу труда. Через несколько месяцев после того как, влюбившись в Бетси, Мики изменила своей заботе о безупречной репутации, она на собственной шкуре поняла, что чувствует загнанный зверь.
   Принятое ею неожиданное решение оказалось на редкость удачным. Благодарить за это Мики нужно было Джеко. И тогда, и до сих пор она была совершенно счастлива, что нашла его.
   Подумав так, она одобрительно взглянула на себя в зеркало.
   Просто блеск.

   Тони Хилл обвел взглядом комнату, где сидела тщательно подобранная команда, и внезапно ощутил прилив жалости. Они воображают, что входят в этот суровый мир с открытыми глазами. Ни один коп на свете не согласился бы признать себя некомпетентным. Слишком суровую школу они прошли. Везде побывали и все повидали. Нахлебались блевотины пополам с дерьмом. И вот теперь Тони предстояло рассказать десятку копов, уже сейчас считавших, что они все знают, о чудовищных кошмарах, которые не дадут им спать по ночам и научат молиться. Не о прощении, а об исцелении. Он отлично понимал, что, подавая заявление, ни один из них не делал свой выбор осознанно.
   Ни один – кроме, может быть, Пола Бишопа. Когда министерство внутренних дел дало зеленый свет проекту, Тони использовал все разрешенные и даже пару запрещенных приемов, чтобы убедить министерское начальство поставить во главе подразделения того из полицейских, кто полностью понимал серьезность предстоящей задачи.
   Он козырял именем Пола Бишопа перед чиновниками министерства, как размахивают морковкой перед мордой упирающегося осла, не забывая напоминать им про то, как замечательно Пол держался перед камерами. Но все было напрасно, пока ему не пришло в голову заметить вскользь, что лондонские проститутки и те, можно сказать, уважают человека, руководившего поимкой извергов, которых они окрестили Вагонным Насильником и Убийцей из Подземки. После этих расследований у Тони не оставалось сомнений, что Пол точно представляет себе, какие кошмары ждут его впереди.
   С другой стороны, никакая другая работа не обещала такой награды. Если дело выгорит и их усилия увенчаются успехом, полицейским суждено пережить восторг, им прежде неведомый. Какое захватывающее чувство: знать, что благодаря твоим стараниям одним убийцей стало меньше. Еще приятнее думать о том, сколько жизней ты, может быть, спас – тем, что направил луч света на правильную тропу, показав своим товарищам, куда двигаться. Это чувство ликования ни с чем нельзя сравнить, даже если радость омрачена знанием об уже совершенных убийствах. Так или иначе, но об этом тоже стоило упомянуть.
   Сейчас говорил Пол Бишоп, приветствуя всех на их новой работе и рассказывая о новой программе занятий, которую они с Тони набросали в общих чертах.
   – Мы собираемся провести вас через процесс создания психологического портрета преступника, преподав вам азы, чтобы дальше вы уже сами могли совершенствовать свое умение, – заявил он.
   Имелся в виду краткий курс психологии – неизбежно поверхностный, но дающий основу. Если они не ошиблись в выборе, их ученики должны сами выбрать себе направление, пополняя знания чтением, учась у других специалистов и совершенствуясь в тех областях, которые их заинтересуют.
   Тони рассматривал новых коллег, переводя взгляд с одного лица на другое. Все прошли специальную подготовку, все, кроме одного, выпускники академии. Один сержант и пять констеблей, двое из них – женщины. Заинтересованные взгляды, раскрытые тетради, ручки наготове. Эти ребята далеко не дураки. Они понимают, что если их работа, если идея подразделения будет признана успешной, то они на гребне этого успеха быстро сумеют подняться по служебной лестнице.
   Он неотрывно вглядывался в их лица. Но часть его существа, несомненно, хотела бы, чтобы Кэрол Джордан сейчас находилась здесь, щедро делясь своей проницательностью, рассеивая унылый мрак неожиданным фейерверком искрометного юмора. Но разумом он ясно понимал, что сложностей и так будет больше чем достаточно и лишние ни к чему.
   Если бы ему предложили пари, что кто-то из них окажется звездочкой, которая заставит его забыть о талантах Кэрол, он поставил бы вон на ту, чьи глаза полыхают холодным огнем. Шэрон Боумен. Убьет, не задумываясь, если будет надо. Как и все лучшие следопыты.
   Как и он в свое время.
   Тони отогнал навязчивую мысль и принялся сосредоточенно слушать Пола, поджидая его знака. Когда Пол кивнул, Тони моментально подхватил.
   – На обучение сотрудников психологическому портрету ФБР дает два года, – сказал он, откидываясь на спинку стула и придавая себе нарочито спокойный и непринужденный вид. – У нас на это смотрят иначе, – в голосе прозвучал оттенок иронии. – Через шесть недель каждый из вас получит первое задание. А уже через три месяца министерство внутренних дел ждет, чтобы мы заработали на полную катушку. До тех пор вы должны перелопатить гору теории, изучить кипу длиннющих сводок, в совершенстве освоить компьютерные программы, которые мы написали специально для наших занятий, и научиться понимать, почему те или иные из нас, как говорим мы, профессионалы, облажались. – Он неожиданно усмехнулся их непоколебимой серьезности. – Есть вопросы?
   – Еще не поздно забрать заявление? – В притягательных глазах Боумен проскочила искра юмора, хотя тон ее был совершенно серьезен.
   – Отпускают только тех, кто предъявит справку от патологоанатома, – мрачная шутка донеслась с той стороны, где сидел Саймон Макнил.
   Выпускник факультета психологии в Глазго, четыре года в полиции Стрэтклайда, беззвучно повторил Тони, лишний раз проверяя, может ли он сразу, без особого труда вызвать в памяти имя и основные пункты биографии.
   – Точно, – сказал он.
   – А как насчет безумия? – спросил другой голос.
   – Безумие – слишком большое преимущество в нашей профессии, чтобы позволить безумному ускользнуть от нас, – отозвался Тони. – Я рад, что мы заговорили об этом, спасибо, Шэрон. Теперь мне легче перейти к тому, с чего я хотел сегодня начать.
   Его взгляд сосредоточивался то на одном лице, то на другом, пока все не приняли одинаково серьезного выражения. Как человек, привыкший думать, что любая личность и поведение поддаются влиянию, он не должен был бы удивляться тому, насколько легко ему манипулировать ими, но все равно удивился. Если работа пойдет как должно, то через пару месяцев это станет уже гораздо труднее.
   Когда они успокоились, пытаясь сосредоточиться, он вдруг вытряхнул перед собой на столик, прикрепленный к ручке кресла, собранные в папку газетные вырезки – и тут же словно забыл о них.
   – Одиночество, – сказал он. – Отчуждение. С этим примириться труднее всего. Человек – существо общественное. Все мы – стадные животные. Мы охотимся группой и так же веселимся. Лишите человека возможности общаться с себе подобными, и поведение его искажается. В ближайшие месяцы и годы вам предстоит многое узнать об этом. – Теперь он уже полностью завладел их вниманием. Самое время нанести последний удар. – Я сейчас говорю не о серийных убийцах. Я говорю о вас. Все вы, здесь присутствующие, – инспектора полиции с изрядным опытом. Вы преуспели в избранной профессии, в полиции вы на своем месте, вы заставили систему работать на себя. Поэтому-то вы здесь. Вы привыкли к командной работе, дружеская поддержка, чувство локтя для вас – в порядке вещей. Когда что-то получается, у вас всегда есть друзья, готовые с вами обмыть победу. Если же дело не клеится, те же ребята придут к вам посочувствовать. Чем-то это напоминает семью, с той только разницей, что тут нет ни старшего брата, который все время дразнится, ни тетушки, каждый раз спрашивающей, когда же ты наконец женишься.
   Он отметил кивки и гримасы, выражавшие согласие. Как он и ожидал, отклик был скорее со стороны мужчин, чем женщин.
   На секунду он замолчал, потом подался вперед:
   – Считайте, что сейчас вы коллективно осиротели. Ваши родные умерли, и вы никогда, никогда больше не вернетесь домой. Вот единственный дом, какой есть у вас, вот ваша семья.
   Теперь они были целиком в его власти, он держал их в тисках почище любого триллера. Правая бровь крошки Боумен удивленно поднялась, в остальном, если не считать этого движения, все они словно окаменели.
   – У лучших в нашем деле, пожалуй, больше общего с серийными убийцами, чем с прочими представителями человеческой породы. Потому что серийным убийцам приходится делать ту же работу, и делать хорошо. Убийца тоже создает психологический портрет жертвы. Ему нужно научиться, пройдя по торговым улицам, где полно людей, и смотря по сторонам, выбрать того единственного человека, который сгодится ему в качестве жертвы. Стоит остановить выбор не на том – и все, привет. Он не больше нашего может позволить себе ошибиться. Как и мы, он сознательно отсеивает негодных, руководствуясь своей системой критериев, и постепенно, если он мастер, это превращается в инстинкт, начинает получаться у него само собой. Вот какого уровня я хочу, чтобы вы все достигли.
   На миг непоколебимое самообладание изменило ему, и перед глазами, тесня друг друга и не встречая больше сопротивления, встали призраки прошлого. Он – лучший, теперь он знал это наверняка. Но за такое открытие ему пришлось заплатить дорогую цену. Мысль, что скоро, возможно, ему снова придется платить по этому счету, удавалось прогнать, пока он оставался трезвым. Неудивительно, что почти весь последний год Тони крайне редко притрагивался к спиртному.
   Пытаясь взять себя в руки, Тони откашлялся и выпрямился в кресле.
   – Очень скоро ваша жизнь начнет меняться. Ваши приоритеты закачаются и рухнут, как Лос-Анджелес во время землетрясения. Поверьте, если вы проводите дни и ночи, ставя себя на место преступника и пытаясь проникнуть в ум, запрограммированный убивать до тех пор, пока это не остановят смерть или тюремное заключение, многое, что вы привыкли считать важным, вдруг покажется вам сущей ерундой. Трудно волноваться по поводу роста безработицы, наблюдая за действиями человека, который за последние полгода вычеркнул из списка живых больше людей, чем это сделало правительство.
   Его циничная усмешка подала присутствующим знак расслабиться.
   – Люди, никогда не делавшие такой работы, понятия не имеют, на что это похоже. Изо дня в день пересматривать вещественные доказательства, рыться в них в поисках малейшей зацепки, ускользавшей от вас раз сто или больше. Чувствуя себя совершенно беспомощным, наблюдать, как на ваших глазах рушатся все многообещающие планы и построения. Вы готовы душу вытрясти из свидетеля, видевшего убийцу, но ничего не запомнившего, ведь никто заранее не предупредил его, что один из тех, кто однажды вечером три месяца назад наполнял бак на его бензоколонке, – маньяк. Или какой-нибудь коллега-инспектор, ни в грош не ставящий вашу работу, вдруг возомнит, что нет такой причины, по которой ваша жизнь должна меньше походить на ад, чем его собственная, и начнет направо и налево раздавать ваш номер телефона всем мужьям, женам, любовницам, детям, родителям, братьям и сестрам – всем тем, кто жаждет получить от вас хотя бы крупицу надежды. А если этого мало, то вдобавок на вас набрасываются журналисты. И тут маньяк убивает снова.
   Леон Джексон, выбившийся из черного гетто в Ливерпуле, на стипендию закончивший Оксфорд и оттуда пришедший в полицию Большого Лондона, закурил. Щелчок его зажигалки послужил сигналом для двух других курильщиков, и они потянулись за своими сигаретами.
   – Круто, – сказал Леон, закидывая руку на спинку своего стула.
   Тони невольно стало жалко его. Чем труднее подъем, тем больнее падать.
   – Круче некуда, – отозвался Тони. – Итак, вот что думают люди, которые смотрят на вас со стороны. А ваши прежние сослуживцы? Теперь, когда вы будете встречаться с теми, с кем раньше работали, поверьте, они начнут замечать, что вы стали другим. Вы перестанете быть одним из них, и они начнут избегать вас, потому что с вами теперь что-то не так. Потом, когда вам поручат расследование и вы попадете в чужое для вас окружение, там обязательно найдутся люди, которым вы придетесь не по душе. Это неизбежно. – Он снова подался вперед, сгорбившись под порывом холодного ветра памяти. – И они не постесняются вам об этом сообщить.
   В том, как Леон презрительно фыркнул, Тони ясно послышалось превосходство. Конечно, ведь он же черный, пронеслось в голове, а значит, наверняка воображает, что уже пережил достаточно и неприятием его не испугаешь. Чего он почти точно не понимает, так это что его боссам он был нужен лишь как пример успешной карьеры чернокожего. Они предъявляли его начальству, и можно ручаться, что все обиды и горести Леона были далеко не так серьезны, как ему представлялось.
   – И не рассчитывайте, что начальство бросится вас покрывать, когда вы вляпаетесь в дерьмо, – продолжал Тони. – И не подумает. Они будут без ума от вас первые несколько дней, а потом, когда вы не сможете избавить их от головной боли, станут вас ненавидеть. В серийных убийствах чем дольше затягивается расследование, тем хуже. Другие же следователи будут избегать вас, потому что побоятся подхватить от вас заразную болезнь, именуемую неудачей. Истина, возможно, и была рядом, но вы ее просмотрели, а значит, пока это так, вы останетесь изгоями.
   – Да, кстати, – как бы между прочим добавил он, – когда им наконец благодаря вашим усилиям удастся прижать сукина сына, они даже не позовут вас выпить.
   Наступившая тишина была настолько пронзительной, что в ней стало слышно, как Леон затянулся сигаретой. Тони встал и откинул со лба непослушные черные волосы.
   – Наверное, вы думаете, что я преувеличиваю. Поверьте, я лишь вскользь коснулся того, во что эта работа превратит вашу жизнь. Если теперь вам кажется, что это не для вас, если у вас появились сомнения насчет принятого решения, самое время уйти. Никто вас не упрекнет. Стесняться нечего, вы ни в чем не виноваты. Просто подойдите к командиру подразделения Бишопу. – Он взглянул на часы. – Перерыв, можете выпить кофе. Десять минут.
   Он сложил бумаги в папку, старательно избегая смотреть на сотрудников, пока они гремели стульями и пробирались к дверям. Там, в самой большой из трех комнат, скрепя сердце выделенных для них полицейским управлением, традиционно скупым, когда речь шла о том, чтобы обеспечить чем-то собственных сотрудников, стоял автомат с кофе. Когда наконец он поднял глаза, возле двери, прислонившись к стене, стояла Шэз Боумен и ждала.
   – Что, Шэрон, передумали? – спросил он.
   – Терпеть не могу, когда ко мне обращаются «Шэрон», – вместо ответа заметила она. – Если люди ждут, что я откликнусь, то зовут меня Шэз. Я хотела сказать, что у нас не только психологов мешают с дерьмом. В том, о чем вы только что сказали, я не услышала ничего ужасного, ничего такого, с чем бы женщинам-полицейским не приходилось сталкиваться каждый день.
   – Да, мне уже приходилось. – Мысли Тони со всей неотвратимостью снова вернулись к Кэрол Джордан. – В таком случае вам, девочки, и карты в руки.
   Шэз усмехнулась и, довольная, отделилась от стены.
   – Поживем – увидим, – сказала она, развернувшись и проскальзывая в дверь бесшумно и гибко, как дикая кошка.

   Джеко Вэнс подался вперед, навалившись всей тяжестью на шаткий столик, и нахмурился. Перед ним лежал раскрытый ежедневник.
   – Видишь, Билл? На воскресенье назначен марафон. В понедельник и вторник съемки, а во вторник вечером я должен присутствовать на открытии клуба в Линкольне. Кстати, ты ведь тоже там будешь?
   Билл кивнул, и Джеко продолжал:
   – До среды все забито, дел прорва, а мне еще нужно смотаться в Нортумберленд – сам вызвался. Просто не вижу, куда мы можем их втиснуть.
   Со вздохом он откинулся на полосатую спинку неудобного дивана в студийном вагончике.
   – В том-то и дело, Джеко, – спокойно отвечал его продюсер, наливая сливки в две чашки кофе, приготовлением которого он был занят в маленькой кухоньке рядом. Билл Ричи уже давно был продюсером «Встреч с Вэнсом» и потому прекрасно понимал всю бесполезность попыток влиять на решение своей телезвезды, коль скоро оно принято. Но сейчас давление сверху было настолько сильно, что он попробовал. – Этот документальный фильм и задуман, чтобы показать, как ты занят. Зритель должен увидеть: такой потрясный парень, ни минуты свободной, и даже он находит время для благотворительности. А получается, что не находит?
   Он принес кофе и поставил на стол.
   – Прости, Билл, ничего не выйдет. – Джеко взял свою чашку и поморщился: кофе был обжигающе горячим. Он поспешил поставить чашку на стол. – Когда же у нас тут будет приличная кофеварка?
   – По мне, так это нужно меньше всего, – отозвался Билл, глядя на него с шутливой строгостью. – Паршивый кофе – единственное гарантированное средство отвлечься, если с головой ушел в работу.
   Джеко покорно склонил голову, признавая его правоту:
   – Согласен. Но пока я никуда не ушел. Во-первых, я не хочу увеличивать число ребят, бегающих с камерами за мной по пятам, их и так слишком много. Во-вторых, я занимаюсь благотворительностью не для того, чтобы рассказывать об этом во время телевизионных марафонов. В-третьих, бедняги, у которых я бываю по вечерам, – неизлечимо больные люди, которым меньше всего нужно, чтобы в лицо им тыкали микрофоном. Если требуется, я с удовольствием сделаю для телемарафона что-нибудь еще, может быть, вместе с Мики. Но я не хочу эксплуатировать тех, с кем работаю, ради того, чтобы зрители, устыдившись, выложили еще тысчонку-другую.
   Билл развел руками, признавая свое поражение:
   – Ну, меня ты уговорил. А им сам скажешь, или я должен?
   – Давай ты, ладно? Избавь меня от такой напасти!
   Улыбка Джеко засияла как солнце, выглянувшее из-за грозовой тучи, полная чарующих обещаний, словно час перед первым свиданием. Эта улыбка запечатлялась в сознании его зрителей подобно родовой памяти. Женщины отдавались своим мужьям с большим энтузиазмом, когда перед их закрытыми глазами стоял притягательный взгляд и будто специально созданный для поцелуев рот Джеко. Девочки-подростки связывали с ним свои неопределенные сексуальные мечты. Пожилые дамы души в нем не чаяли и никогда не возлагали на него ответственность за приступы накатывавшей на них порой ничем не объяснимой грусти.
   Мужчинам он нравился тоже, но не потому, что они считали его сексуальным. Мужчины любили Джеко Вэнса за то, что он, вопреки всему, был свой парень. Чемпион Великобритании, чемпион Содружества, чемпион Европы в метании копья, рекордсмен мира – у любимца спортивных новостей олимпийское золото, казалось, было уже в руках. А потом как-то вечером, возвращаясь со сборов в Гэйтсхеде, Джеко Вэнс на автомагистрали влетел в густую полосу тумана. И не он один.
   В то утро во всех газетах появились сообщения, назывались цифры от двадцати семи до тридцати пяти – число машин, превратившихся в груду покореженного железа. И речь шла не о шести погибших. Внимание всех приковал к себе героизм Джеко Вэнса, надежды британского спорта. Несмотря на многочисленные травмы, полученные во время столкновения, и три сломанных ребра, Джеко выбрался из остатков того, что прежде было его машиной, и спас двух детей с заднего сиденья другого автомобиля, спас за пару секунд до того, как автомобиль взлетел на воздух. Оттащив их на своих сильных плечах подальше от места аварии, он вернулся к покореженным обломкам и попытался высвободить водителя грузовика, зажатого между рулем и погнувшейся дверцей кабины.
   Скрип металлических обломков перешел в пронзительный скрежет, неожиданно давление на кабину возросло, и крыша провалилась внутрь. Водителя не могло бы спасти даже чудо. Как и правую руку Джеко Вэнса, ту самую, которой он метал копье. Пожарным понадобилось три часа лихорадочных усилий, прежде чем они смогли вытащить его из-под железных обломков, превративших его руку в кусок мяса и раздробивших его кости в мелкие осколки. Хуже всего было то, что большую часть этого времени он пробыл в сознании. Спортсменов учат преодолевать болевой барьер.
   О награждении его крестом святого Георгия стало известно на следующий день после того, как врачи приладили ему первый протез. Слабая компенсация за утрату мечты, на которой добрый десяток лет были сосредоточены его помыслы. Но горечь утраты не лишила его природной проницательности. Он уже имел случай убедиться, насколько переменчивы могут быть средства массовой информации. Воспоминание о том, какие заголовки появились в газетах, когда он упустил свою первую возможность завоевать европейское золото, до сих причиняло ему острую боль. «Джек-плюх»! И это был еще самый милосердный удар в сердце человека, которого они всего лишь накануне звали «Джеком-душкой».
   Он понимал, что от славы нужно как можно скорее получать дивиденды, иначе очень быстро он превратится в очередного забытого героя, новоиспеченного кандидата в рубрику «Кто они сейчас?». Так что он кому-то позвонил, кого-то попросил, обновил знакомство с Биллом Ричи и в конце концов оказался на месте комментатора тех самых Олимпийских игр, на которых ему прочили пьедестал почета. Начало было положено. Одновременно он постарался упрочить свою репутацию неутомимого активиста благотворительности, человека, который никогда не позволит собственной известности встать между ним и людьми, нуждающимися в его помощи, – беднягами, кому не так повезло, как ему.
   Сейчас он добился положения куда более устойчивого, чем у кого бы то ни было. Благодаря своему хорошо подвешенному языку и обаянию он очутился в первых рядах спортивных комментаторов, проложив себе дорогу решительно, но столь хитроумно, что многие его жертвы так до конца и не осознали, что им хладнокровно поставили подножку. Едва укрепившись на захваченной территории, он тут же взялся вести ток-шоу, на три года возглавившее рейтинг развлекательных программ. Когда на четвертый год оно спустилось на третье место, он без сожаления расстался с ним и начал вести «Встречи с Вэнсом».
   Все должно было происходить как бы экспромтом. На самом деле появлению Джеко среди, выражаясь словами репортеров, «обычных людей, занятых своей повседневной жизнью», неизменно предшествовали те многочисленные приготовления, которыми встречают прибытие персоны королевских кровей, – разве что делалось это втихую. Иначе он привлекал бы толпы большие, чем члены оскандалившегося Виндзорского дома. Особенно если Вэнс появлялся вместе с женой.
   Но ему было мало и этого.

   Кэрол купила кофе. Это было ее начальственной привилегией. Она подумала было не тратиться на шоколадное печенье, справедливо полагая, что участники совещания со старшим инспектором вряд ли осилят по три шоколадки «кит-кэт». Но решив, что ее могут неправильно понять, усмехнулась и раскошелилась. Она заботливо провела свою тщательно отобранную гвардию в укромный уголок, отгороженный от остального помещения кафе шеренгой синтетических пальм. Сержант Томми Тэйлор, констебль Ли Уайтбред и констебль Ди Эрншоу – в каждом из них Кэрол по достоинству оценила сообразительность и решительный настрой. Возможно, действительность ее разочарует, но в Центральном полицейском управлении Сифорда лучше них не было никого – за это Кэрол готова была поручиться.
   – Не хочу даже пробовать делать вид, что пригласила вас просто так, для знакомства, чтобы мы могли получше узнать друг друга, – объявила она, раскладывая по трем тарелкам печенье. Ди Эрншоу смотрела на нее глазами, похожими на изюмины в пудинге, ненавидя начальницу за то, как элегантно смотрелась та в своем льняном пиджаке, помятом, как у обитательницы ночлежки, в то время как сама Эрншоу ухитрялась выглядеть неуклюжей даже в безупречно отглаженном костюме из фирменного магазина.
   – Слава богу, – промолвил Томми, и его лицо медленно расплылось в улыбке. – А то я уже стал опасаться, не подфартило ли нам получить старшего инспектора, который не понимает важности чашечки крепкого «Тетли» для исправной работы управления.
   В ответ Кэрол сухо улыбнулась:
   – Я ведь к вам из Брэдфилда, помните?
   – Именно это и внушало самые большие опасения, мэм, – отозвался Томми.
   Ли, не сдержавшись, фыркнул, потом закашлялся и пробормотал:
   – Прошу прощения, мэм.
   – То ли еще будет, – почти ласково сказала Кэрол. – У меня есть задание для вас троих. С тех пор как я тут, я внимательно просматриваю все сводки о происшествиях, и мое внимание привлекло высокое число непонятных поджогов и необъяснимых случаев возгорания на нашей территории. За последний месяц в сводках значатся пять таких поджогов, когда же я устроила одну-другую официальную проверку, обнаружилось еще столько же непонятных пожаров.
   – В портовом районе такое происходит сплошь и рядом, – сказал Томми, небрежно вздернув могучие плечи под видавшей виды шелковой рубахой, какие уже пару лет как вышли из моды.
   – Да, я это учитываю, но тем не менее мне видится здесь нечто из ряда вон выходящее. Согласна, два, ну три небольших возгорания – обычное дело, но у меня сложилось впечатление, что тут имеет место кое-что посерьезней.
   Кэрол нарочно не договаривала. Ей хотелось посмотреть, продолжит ли кто-то ее мысль.
   – Хотите сказать, поджигатель? Да, мэм? – Это была Ди Эрншоу: голос ровный, но на лице чуть ли не презрение.
   – Вот именно. Маньяк-поджигатель.
   Воцарилась тишина. Кэрол подумала, что читает их мысли. Хотя подразделение Восточного Йоркшира только что сформировали, эти полицейские пахали здесь еще при прежнем руководстве. Они тут с пеленок, а она в городе новичок, выскочка, желающая пробиться наверх за их счет. И они не знали, соглашаться им или вставлять ей палки в колеса. Так или иначе, а она должна доказать им, что для них будет лучше держаться ее и двигаться дальше вместе.
   – В его действиях чувствуется система, – сказала она. – Безлюдье, ранний час. Школы, мелкие фабрики, склады. Ни одного крупного объекта. Нигде не может оказаться сторожа. Но это довольно большие пожары. Все как один – серьезные возгорания. Нанесен немалый ущерб, и страховые компании наверняка обеспокоены.
   – О том, что тут орудует поджигатель, и речи не было, – спокойно парировал Томми. – Обычно пожарные дают нам знать при малейшем подозрении.
   – Или пожарные, или люди с улицы, – с набитым ртом поддержал его Ли. Это был уже второй его «кит-кэт».
   «Печенье, три ложки сахара в кофе – и в то же время тощ, как борзая, – отметила про себя Кэрол. – Очень реактивен, за таким глаз да глаз».
   – Считайте, что я привередничаю, но я предпочитаю самой определять, чем мне заниматься, не полагаясь на местных шлюх и пожарников, – с неудовольствием сказала Кэрол. – Поджог – это не детские игрушки. Как и убийство, он может иметь страшные последствия. И так же, как с убийством, здесь всегда масса возможных мотивов. Мошенничество, уничтожение улик, устранение конкурентов, месть и, как «логическое» следствие, заметание следов. А если зайти с другой, так сказать, извращенной стороны, то имеются такие, кто делает это из хулиганства или для сексуального удовлетворения. Как и серийные убийцы, они следуют некой внутренней логике, которую ошибочно полагают явной для остальных.
   К счастью, маньяки-убийцы встречаются гораздо реже, чем маньяки-поджигатели. По мнению страховых компаний, в Великобритании четверть всех пожаров – это поджоги. Представляете, что было бы, если бы убийства составляли четверть от общего числа смертей?
   У Тэйлора на лице ясно обозначилась скука. Ли Уайтбред смотрел на нее без всякого выражения, его рука замерла на полпути к пачке сигарет. Единственным человеком, захотевшим внести свою лепту в обсуждение, оказалась Ди Эрншоу.
   – Я слышала, что число поджогов – один из показателей экономической стабильности. Чем больше поджогов в стране, тем хуже обстоят дела с экономикой. Тут кругом полно безработных, – смиренно произнесла она тоном человека, привыкшего, что к его мнению не прислушиваются.
   – И мы не должны этого забывать, – кивнув, поддержала ее Кэрол. – Теперь о том, что я от вас хочу. Тщательный просмотр ежедневных отчетов, поступающих с участков в управление, и официальная проверка всего за последние шесть месяцев с целью выяснить, что тут у нас творится. Я хочу, чтобы вы заново опросили пострадавших и проверили, не окажется ли каких-нибудь явных совпадений, например общей страховой компании. Сами распределите все между собой. Моей задачей будет переговорить с начальником пожарной охраны, прежде чем мы все четверо снова соберемся… скажем, через три дня. Согласны? Отлично. У вас есть вопросы?
   – С начальником пожарной охраны могла бы поговорить и я, мэм, – с готовностью предложила Ди Эрншоу. – Мне и раньше приходилось с ним встречаться.
   – Спасибо за предложение, Ди, но лучше будет мне самой завести с ним знакомство пораньше.
   Ди Эрншоу обиженно поджала губы, но ограничилась кивком.
   – Вы хотите, чтобы мы забросили все другие дела? – спросил Томми.
   Улыбка Кэрол была колкой, как ледяной шип. Нахалов она не жаловала.
   – Да бросьте, сержант, – вздохнула она. – Я в курсе, сколько у вас дел. Я уже говорила, что приехала из Брэдфилда. Сифорд, может быть, и не самый большой город, но это не повод для нас работать со скоростью деревенских бобби.
   Она встала, с удовлетворением отмечая замешательство на их лицах.
   – Я приехала сюда не для ссор. Но, если будет нужно, могу и поссориться. Если вам кажется, что я заставляю вас работать, а сама ничего не делаю, последите за мной. Как бы вы ни выкладывались, я всегда буду делать не меньше вашего. Мне бы хотелось, чтобы мы стали единой командой. Но играть придется по моим правилам.
   И она ушла. Томми Тэйлор в задумчивости поскреб подбородок:
   – Вот как, значит, с нами заговорили. Ли, ты по-прежнему думаешь, что ее стоит трахнуть?
   Ди Эрншоу скривила тонкие губы:
   – Разве что тебе захочется петь фальцетом.
   – Вряд ли вообще у нас тут будет время для пения, – подытожил Ли. – Кто-нибудь претендует на последний «кит-кэт»?

   Шэз потерла кулаками глаза и отвернулась от экрана. Она пришла рано, чтобы еще раз наскоро просмотреть, что им объясняли накануне. Обнаружив Тони уже сидящим за одним из компьютеров, Шэз обрадовалась неожиданной удаче. Судя по его виду, увидеть ее в дверях в самом начале восьмого было для него сюрпризом.
   – А я-то думал, что я здесь единственный страдающий бессонницей трудоголик, – приветствовал он ее.
   – У меня с компьютером плоховато, – угрюмо сказала она, пытаясь скрыть удовольствие от того, что он в полном ее распоряжении. – Чтобы не плестись в хвосте, мне всегда приходилось в два раза больше вкалывать, чем другим.
   Брови Тони вскинулись. Не в обычае копов признаваться в своих слабостях посторонним. Или Шэз Боумен еще большая оригиналка, чем ему показалось вначале, или они наконец перестают видеть в нем чужака.
   – Я считал, что все, кому еще нет тридцати, – компьютерные маги, – постарался он сгладить неловкость.
   – Не хочу разочаровывать вас, но, когда раздавали волшебные палочки, я, наверное, оставалась за дверью, – отозвалась Шэз.
   Она уселась перед экраном и закатала повыше рукава хлопчатобумажной кофточки.
   – Сначала вспомнить пароль, – пробормотала она, прикидывая, что он должен теперь о ней думать.
   За внешней невозмутимостью Шэз Боумен, попеременно овладевая ею, кипели и боролись две силы. С одной стороны, ее мучил постоянный страх неудачи, сводя на нет все, чем она обладала и чего ей удалось добиться. Когда она смотрела на себя в зеркало, то никогда не замечала своих достоинств – одни тонкие губы и лишенную определенности линию носа. Когда же ей случалось думать о своих свершениях, она видела одни только провалы, а также вершины, на которые не смогла подняться. Второй силой, уравновешивавшей первую, было ее честолюбие. С тех самых пор, как она научилась формулировать свои честолюбивые замыслы, заставлявшие ее двигаться вперед, они так или иначе восстанавливали ее веру в себя и не давали ранимости слишком сильно портить ей жизнь, превращая ее в моральную калеку. Когда же честолюбие грозило перерасти в презрение к окружающим, в решающую минуту являлся страх и в ней пробуждалось что-то человеческое.
   Открытие особого подразделения настолько полно и совершенно совпало с ее самыми сокровенными мечтами, что она увидела в нем перст судьбы. Но это отнюдь не означало, что можно пустить дело на самотек. Долгосрочный план карьеры, разработанный Шэз, предполагал, что она должна быть в этом подразделении лучше всех. Одна из придуманных ею для достижения успеха тактик состояла в том, чтобы подобрать у Тони Хилла каждую крупицу знания, какую только ей удастся отыскать. Одновременно она собиралась пробить брешь в бастионах его сдержанности, чтобы, когда ей понадобится его помощь, он с радостью ей ее оказал. Ради осуществления этого плана – в первую очередь потому, что она боялась отстать и выставить себя на посмешище в группе, где все, она была уверена в этом, лучше нее, – она, никому не говоря, записывала на пленку все их занятия и потом каждую свободную минуту прослушивала их снова и снова. А теперь случай предоставил ей такую замечательную возможность.
   И вот Шэз, нахмурившись, вперилась в экран, изучая длинный официальный отчет и сравнивая его детали с деталями других описаний преступлений, хранившихся в базе данных. Когда Тони поднялся со своего места, она краем уха уловила это слабое движение, но усилием воли заставила себя не отвлекаться. Меньше всего она хотела, чтобы он подумал, будто она старается втереться к нему в доверие.
   Сосредоточенности, к которой она себя принудила, оказалось достаточно, чтобы, когда он вернулся, пройдя в дверь прямо за ее столом, не замечать его, пока подсознание не уловило слабый мужской запах, который она определила как принадлежащий ему. Ей понадобилось все самообладание, чтобы не выдать себя. Не оборачиваясь, она продолжала стучать по клавишам, когда в самом углу ее поля зрения показалась рука, держащая картонный стаканчик с кофе, накрытый булочкой, который он и поставил на стол рядом с ней.
   – Не пора ли передохнуть?
   Только тут она оторвалась от экрана и потерла глаза.
   – Спасибо, – поблагодарила она.
   – Не за что. Остались непонятные места? Если хотите, я мог бы вам объяснить.
   И снова ей пришлось сдержаться. Не кидайся на его предложение, сказала она себе. Она не хотела пользоваться симпатией, которую испытывал к ней Тони Хилл, до того, как ей позарез понадобится помощь, а еще лучше – когда она и сама сможет в чем-то ему помочь.
   – Дело не в том, что я не понимаю представленных доказательств, – сказала она, – просто я не очень этому доверяю.
   Тони улыбнулся: ему нравилась ее упрямая неуступчивость.
   – Уж не из тех ли вы, кому требуются доказательства, что два плюс два каждый раз будет четыре?
   Быстро подавив вспышку радости оттого, что удалось его развеселить, Шэз взяла булочку и открыла кофе.
   – Доказательства всегда были моей страстью. Иначе почему, как вы думаете, я пошла работать в полицию?
   С понимающим видом Тони криво усмехнулся:
   – Могу себе представить. А здесь вы устроили испытательный полигон.
   – Да нет. Полигон уже существует без меня. Американцы давно этим занимаются, у них и учебники написаны, и кино снято. Нам понадобилась целая вечность, чтобы нагнать их. Все как всегда. Но и вы были в авангарде. Так что нам больше доказывать нечего.
   Шэз впилась зубами в булочку и одобрительно кивнула, ощутив во рту вкус абрикосовой глазури.
   – Напрасно вы так думаете, – мрачно обронил Тони, возвращаясь к своему столу. – Инерция еще даст о себе знать. Даже признать целесообразность работы психологов полиции удалось не сразу. А теперь вот газетчики, еще два года назад превозносившие нас до небес, вовсю кричат о наших неудачах. Они перехвалили нас, а сейчас обвиняют в том, что мы не оправдываем ожиданий, которые они же в первую очередь и внушили публике.
   – Ну не знаю, – сказала Шэз. – По-моему, единственное, что помнят, так это ваш успех. Расследование, которое вы в прошлом году вели в Бредфилде. Психологический портрет был составлен четко. И когда наступила развязка, полиция точно знала, где искать.
   Не обращая внимания на то, что лицо Тони вдруг окаменело, она с воодушевлением продолжала:
   – Вы ведь планируете посвятить занятие разбору этого дела? Слухи до нас, конечно, доходили, но писали об этом мало, а сработано классно, хоть в учебник помещай!
   – Это дело мы разбирать не будем, – сказал он без всякого выражения.
   Шэз быстро взглянула на него и в ту же секунду поняла, что ее энтузиазм был неуместен. Осечка – да еще какая!
   – Простите, – тихо сказала она, – я увлеклась и проявила бестактность. Не сообразила.
   Тупая корова, мысленно обругала она себя. Если он прошел тогда курс терапии, – а после такого кошмара ему это, конечно, понадобилось, – то понятно, почему ему меньше всего хочется выкладывать подробности сгорающей от любопытства дуре, даже если это любопытство замаскировано под законный научный интерес.
   – Вам не за что извиняться, Шэз, – голос Тони звучал устало. – Вы правы, это действительно ключевое расследование. Причина, почему мы не будем говорить о нем, чисто психологическая. Так что придется вам меня извинить. Может быть, когда-нибудь и вам попадется дело, которое оставит после себя похожий след. Ради вашего же блага надеюсь, что этого не случится.
   Он посмотрел на булочку, как на что-то ненужное, и отложил ее в сторону. Видимо, если у него и был аппетит, то теперь пропал.
   Шэз пожалела, что не может перемотать пленку, вернув разговор к той минуте, когда он поставил рядом с ней кофе, прежде чем была безвозвратно упущена возможность попытаться наладить с ним контакт.
   – Честное слово, простите, доктор Хилл, – неизвестно зачем повторила она.
   Он поднял глаза и выдавил из себя еле заметную улыбку:
   – Право, Шэз, не стоит извиняться. А что, если мы навсегда забудем про «доктора Хилла»? Я думал предложить это еще вчера, но вылетело из головы. Я не хочу, чтобы здесь, как в школе, вы были бы классом, а я – учителем. Сейчас я возглавляю группу по той простой причине, что у меня уже есть кое-какой опыт. Пройдет совсем немного времени, и мы все начнем работать на равных, так что лишние барьеры нам ни к чему. Итак, отныне и впредь – «Тони». Идет?
   – Согласна, Тони. – Шэз вслушалась в его голос, внимательно всмотрелась в его глаза и, убедившись, что он и в самом деле не сердится, проглотила остаток булочки и снова повернулась к экрану.
   Пока он находился тут вместе с ней, это было невозможно, но в следующий раз, оставшись одна в компьютерном классе, она использует свой доступ в Интернет, чтобы поднять архивы и перечитать все, что писали в газетах о бредфилдском маньяке. В свое время Шэз уже читала большую часть этих материалов, но то было еще до ее знакомства с Тони Хиллом, сейчас же все иначе. Теперь у нее был особый интерес. Закончив, она будет знать о самом известном деле Тони Хилла столько, что сможет написать книгу. Книгу, которая по так и не понятной для нее причине осталась ненаписанной. В конце концов, она ведь сыщик, разве нет?

   Кэрол Джордан вертела в руках хитроумную хромированную кофеварку – подарок брата Майкла, призванный придать уют ее новому сифордскому дому. Ей повезло больше, чем большинству пострадавших в период обвала цен на недвижимость. Она недолго искала покупателя на свою половину их общей с Майклом квартиры. Женщина-адвокат, с которой ее брат с некоторых пор делил постель, выразила такое горячее желание дать ей денег, чтобы она убралась оттуда, что у Кэрол возникли сомнения: неужели она даже больше, чем ей казалось, была у них в доме третьим лишним.
   Теперь ей принадлежал этот приземистый каменный коттедж над самым устьем реки на холме напротив Сифорда. Дом, где она была единственной и полноправной хозяйкой. Или почти единственной, поправила она себя, почувствовав вдруг, как в ее ногу пониже колена ткнулась чья-то твердая голова.
   – Ты прав, Нельсон, – сказала она, нагибаясь, чтобы почесать у черного кота за ушами. – Я знаю, что ты хочешь сказать.
   Пока закипал кофе, она загребла миской кошачьего корма, повинуясь настойчивому мяуканью, за которым последовало энергичное чавканье, с которым Нельсон поедал свой завтрак. Она прошла в гостиную, из окна которой открывался прекрасный вид на устье реки, где в воздухе парила неправдоподобно легкая арка подвесного моста. Бросив взгляд на реку, окутанную туманом, в котором, казалось, без всякой опоры повис мост, она думала о своем предстоящем разговоре с начальником пожарной охраны. Высоко задрав хвост, в комнату вошел Нельсон. Кот немедленно вспрыгнул на подоконник, блаженно вытянулся и, выгнув шею, повернул голову назад, к Кэрол, требуя ласки. Кэрол погладила густую шерстку и произнесла:
   – Это моя единственная возможность убедить того типа, что я кое-чего стою, Нельсон. Нужно, чтобы он был на моей стороне. Господи, ведь должен же хоть кто-то быть на моей стороне.
   Как будто отвечая на ее слова, Нельсон лапой ударил ее по руке. Кэрол одним глотком допила оставшийся кофе и поднялась на ноги таким же легким движением, как ее кот. Одним из преимуществ графика ее новой работы, которое она скоро обнаружила, было то, что теперь она могла больше чем раз в месяц использовать свое членство в спортивном клубе. И это преимущество уже сказывалось в приятно окрепших мышцах и постройневшей фигуре. Было бы вдвойне приятно, имей она кого-нибудь, кто оценил бы ее фигуру, но занималась она не для этого. Занималась она для себя, потому что так чувствовала себя лучше. Она гордилась своим телом, наслаждаясь его силой и гибкостью.
   Час спустя, обходя в обществе старшего пожарного Джима Пендлбери территорию центральной станции, она радовалась своей хорошей форме, пытаясь угнаться за местным длинноногим начальством.
   – Вижу, дело у вас поставлено лучше некуда. Нам в полицейском управлении о таком только мечтать, – сказала Кэрол, когда они, наконец, добрались до его кабинета. – Вы просто обязаны рассказать, как это у вас получается.
   – Нам столько раз урезали финансирование, что мы были буквально вынуждены оптимизировать все ресурсы, – ответил он. – Раньше у нас на каждой станции круглосуточно дежурил целый наряд штатных офицеров, но это, честно говоря, пустая трата денег. Я знаю, многие ребята были недовольны, но пару лет назад мы перешли на смешанный график дежурства штатных пожарных и почасовиков. Несколько месяцев потребовалось, чтобы утрясти штатное расписание, но в конце концов мне как начальнику стало значительно легче.
   На лице Кэрол отразилось разочарование.
   – Для нас это, к сожалению, не подходит.
   Пендлбери пожал плечами:
   – Мне трудно судить. Вы могли бы оставить часть сотрудников, чтобы справляться с ежедневной рутиной, а кроме них организовать ударную команду, которую использовали бы только в тех случаях, когда эти люди действительно были бы нужны.
   – Что-то в этом роде у нас уже есть, – сухо ответила Кэрол. – Основной состав мы зовем ночной сменой, а ударная команда – это наши дневные бригады. К сожалению, спокойной обстановки у нас не бывает и мы никогда не имеем возможности их отпустить.
   Разговаривая, Кэрол не переставала пополнять психологический портрет начальника пожарных, который мысленно составляла. Когда он говорил, его темные прямые брови топорщились и двигались туда-сюда над светлыми серо-голубыми глазами. Если учесть, сколько времени этот человек должен был проводить за письменным столом, его кожа выглядела на удивление смуглой, морщинки вокруг глаз, когда он не хмурился и не улыбался, казались белыми полосками. Наверное, часто выходит в море или рыбачит в устье реки, догадалась она. Когда он кивнул, соглашаясь с тем, что она говорила, ей в глаза бросилась проседь в его непокорных темных волосах. Значит, подумала Кэрол, внося поправки в свое первое впечатление, ему уже за тридцать. У нее была привычка составлять портреты новых знакомых, пользуясь терминами полицейских сводок. До сих пор ей не приходилось участвовать в составлении фоторобота, но она не сомневалась, что, доведись ей давать чей-то словесный портрет, пусть даже она видела этого человека всего один раз, полицейский художник нашел бы в ней идеальную свидетельницу.
   – Ну а сейчас, когда вы видели, как мы работаем, вы готовы согласиться со мной, что если мы говорим: этот пожар смахивает на поджог, то наши слова – не полная чушь?
   Пендлбери говорил спокойно, но в его глазах, устремленных на нее, ясно читался вызов.
   – Я ни разу не сказала вам, что сомневаюсь в ваших словах, – невозмутимо ответила она. – Если что и вызвало мои сомнения, так это всегда ли мы относились к ним с должной серьезностью.
   Она щелкнула застежками и достала из портфеля папку:
   – Если у вас найдется время, мне бы хотелось, чтобы мы с вами еще раз вспомнили подробности этих происшествий.
   Он склонил голову набок:
   – Неужели я и впрямь слышу то, что слышу?
   – Сейчас, когда я видела, как вы работаете, я просто не могу поверить, что мысль о маньяке-поджигателе никогда не приходила вам в голову.
   Он потянул себя за мочку уха, оценивающе глядя на нее. Потом сказал:
   – А я-то все ждал, когда кто-нибудь у вас там это заметит.
   – Можно было как-то нам и помочь, подтолкнуть в нужном направлении, вам не кажется? – фыркнула Кэрол. – В конце концов, специалисты-то вы!
   – Ваш предшественник был другого мнения.
   С тем же равнодушным видом он мог бы обсуждать цены на рыбу. Весь энтузиазм, с которым до сих пор он говорил о своей работе, мгновенно улетучился. Его место заняла бесстрастная маска, он явно предоставил Кэрол самой сделать выводы. Не сказать, что выводы эти были очень утешительны.
   Она положила папку на стол Пендлбери и раскрыла ее:
   – Это дело прошлое. Теперь все иначе. Я правильно поняла, что сомнительные возгорания случались у вас и раньше?
   Он взглянул на листок, лежавший сверху, и шмыгнул носом:
   – Как далеко вы готовы углубиться?

   Тони Хилл сидел за столом, притворяясь перед самим собой, что готовится к очередным занятиям. Тем временем мысли его блуждали далеко и от вновь созданного подразделения, и от темы предстоящего семинара. Он думал о разгуливающих на свободе маньяках, людях, чей склад ума раз и навсегда нацелен на то, чтобы причинять боль и страдания совсем незнакомым им людям.
   Среди психологов издавна бытует теория, отрицающая существование зла как такового и приписывающая худшие проявления, самые страшные деяния похитителей, истязателей и убийц цепочке различных обстоятельств и событий в их прошлом, находящих кульминацию в последнем завершающем стрессе, разом сокрушающим границы того, что цивилизованное общество признает допустимым. Но эта теория никогда до конца не удовлетворяла Тони. Она обходила вопрос, почему многие люди, точно так же подвергавшиеся издевательствам и терпевшие лишения в прошлом, в дальнейшем не превращаются в психопатов, а живут полноценной и плодотворной жизнью, сумев интегрироваться в общество.
   Сейчас ученые заговорили о том, что во всем виновата генетика, о сбое в структуре ДНК, способном вызывать такого рода отклонения. Такой ответ казался Тони слишком простым. Вроде того, что говорили в старину: есть дурные люди, и с этим ничего не поделаешь. Такой уход от ответственности внушал Тони отвращение.
   То, над чем он сейчас думал, всегда имело для него особый смысл. Он знал, почему сумел добиться многого в своем деле. Причина была в количестве шагов, которые он проделывал, прослеживая путь своих жертв. Доходя до какой-то точки на этом пути, он уже не мог с достаточной уверенностью сказать, где их дороги расходятся. Преступники превращались в охотников, но и он в свою очередь, следуя за ними туда, где они пересекали черту, становился охотником. Его жизнь хранила отзвуки их жизней. Фантазии, двигавшие ими, крутились вокруг секса и смерти; его фантазии о сексе и смерти носили название психологического портрета. От пугающей близости того и другого делалось не по себе.
   Иногда это казалось Тони проблемой курицы и яйца. Возникла ли его импотенция из страха, что свободное проявление его сексуальности может привести к тому, что он станет мучить и убивать? Или это знание того, как часто сексуальное желание влечет за собой убийство, так на него подействовало, что он перестал быть полноценным в сексуальном отношении? Он не верил, что ему когда-нибудь удастся найти ответ. Какова бы ни была эта взаимосвязь, ясным оставалось одно: то, чем он занимался, наложило глубокий отпечаток на его жизнь.
   Неизвестно почему, но ему вдруг вспомнилась искра неподдельного интереса, увиденная им в глазах Шэз Боумен. Он еще не забыл времена, когда мог испытывать то же самое, прежде чем его восторженный энтузиазм поблек, столкнувшись с чудовищным злом, которое люди могут причинять себе подобным. Возможно, он сумеет так использовать свои знания, чтобы его команда оказалась более защищенной, чем был когда-то он сам. Если бы даже это оказалось единственным результатом, он считал бы, что время потрачено не напрасно.

   В совсем другом конце города Шэз щелкнула мышью, выходя из программы. Не думая, а выполняя все действия автоматически, она выключила компьютер и теперь уставилась невидящим взором в медленно гаснущий экран. Когда она задумала использовать ресурсы Интернета как первую ступень на пути к эксгумации прошлого Тони Хилла, она рассчитывала найти там несколько ссылок и, если повезет, дайджест газетных статей.
   Но стоило только ввести ключевые слова «Тони Хилл, Бредфилд, убийца» в окно поиска, как ей открылась мрачная сокровищница ссылок на расследование, благодаря которому имя Тони Хилла в прошлом году не сходило с первых полос газет. В Интернете обнаружились леденящие кровь сайты, целиком посвященные серийным убийцам, на которых размещались и материалы о главном деле Тони. Кроме того, на личных страничках комментаторов и журналистов, писавших об этом деле, можно было прочесть их тогдашние статьи. Имелась даже портретная галерея извращенцев – подборка фотографий самых известных серийных убийц. Тот, кого преследовал Тони, именовался «Убийцей-гомиком», и несколько его фотографий украшали эту странную выставку.
   Шэз скачала все, что только смогла найти, и провела остаток вечера за чтением. Это занятие, задуманное как учебное задание с целью выяснить, от чего все-таки бежал Тони Хилл, едва не довело ее до обморока.
   Факты везде излагались одни и те же. Обнаженные тела четырех мужчин были оставлены в Бредфилде в местах встреч гомосексуалистов. Прежде чем убить, жертв мучили с невиданной жестокостью. После смерти у них были отрезаны половые органы, а сами тела тщательно вымыты и брошены как ненужный хлам.
   Последней надеждой следствия стал Тони, приглашенный в качестве консультанта для работы с инспектором Кэрол Джордан, результатом чего должен был стать психологический портрет. Они уже подобрались вплотную к своей цели, когда охотник неожиданно превратился в дичь. Убийце для человеческого жертвоприношения понадобился Тони. Пойманный и связанный, он едва не стал жертвой номер пять. Убийца уже начал его пытать, причиняя невыносимую боль. На краю гибели его спасли не подоспевшие вовремя полицейские, а собственное мастерство, отточенное за годы работы с преступниками-психопатами. Но, для того чтобы остаться в живых, ему пришлось убить своего похитителя.
   Пока Шэз читала, ее сердце наполнялось страхом, а на глазах выступили слезы. Ей, всегда страдавшей от чересчур живого воображения, которым одарила ее природа, ничего не стоило воссоздать картину того ада, через который прошел Тони. Она чувствовала, как погружается в кошмар мучительной развязки, во время которой убийца и жертва необратимо поменялись ролями. Чудовищный сценарий заставил ее содрогаться от ужаса.
   Как только он мог, пережив такое, вернуться к жизни, поражалась она. Как он спит по ночам? Как может закрыть глаза без того, чтобы на него нахлынули образы, которых сознание большинства людей не способно ни породить, ни вынести? Неудивительно, что он не желает обратиться к собственному прошлому, чтобы обучать их и вести в будущее. Странно, что он вообще соглашается заниматься ремеслом, наверняка приведшим его на грань безумия.
   А как бы она сама с этим справилась, окажись она на его месте? Шэз обхватила голову руками и впервые с тех пор, как услышала об особом подразделении, спросила себя, не совершила ли она ужасной ошибки.

   Бетси смешала для журналистки коктейль. Побольше джина, поменьше тоника, сок четвертинки лимона, чтобы кислый вкус нейтрализовал маслянистую сладость джина и скрыл его крепость. Одной из причин, почему репутация Мики до сих пор оставалась незапятнанной скандалами, было настойчивое требование Бетси не доверять никому, кроме их троицы посвященных. Сьюзи Джозеф могла сколько угодно излучать обаяние и таять в улыбках, наполняя просторную комнату своим хрустальным смехом и ароматом ментоловых сигарет, она все равно оставалась журналисткой. Пусть она представляла один из самых лояльных и подхалимских иллюстрированных журналов, Бетси понимала, что среди ее дружков-забулдыг всегда найдутся грязные писаки, готовые на все, лишь бы разжиться хорошей порцией слухов. Поэтому для Сьюзи сегодня не будут жалеть выпивки. Когда подойдет время обеда и они вместе с Джеко и Мики усядутся за стол, остроту ее зрения ослабит алкоголь.
   Бетси присела на подлокотник дивана, в мягких подушках которого утопала дистрофически худая журналистка. Отсюда за ней было удобно наблюдать, в то время как Сьюзи, чтобы поймать Бетси в поле зрения, пришлось бы откровенно и совершенно недвусмысленно поменять позу. Такая дислокация давала Бетси еще одно преимущество. В случае чего она могла незаметно послать Мики предостережение.
   – Какая чудесная комната, – не умолкала Сьюзи, – столько воздуха, света. Редко попадается по-настоящему элегантная обстановка – так со вкусом, изящно, так комильфо. А ведь я чаще бываю в домах Холланд-Парка, чем ребята из агентства недвижимости!
   Она неловко повернулась на сто восемьдесят градусов и спросила у Бетси тоном, каким обычно говорила с официантами:
   – Вы проверили, у людей из ресторана есть все, что нужно?
   Бетси кивнула:
   – Я слежу за этим. Кухня привела их в полный восторг.
   – Еще бы! – Сьюзи уже снова повернулась к Мики, забыв про Бетси. – Ты сама проектировала дизайн столовой, а, Мики? Так стильно! Ты тут буквально во всем – повсюду печать индивидуальности! Отлично подходит для «Посиделок с Джозеф».
   Она наклонилась потушить сигарету, подставив Бетси для невольного обозрения сморщенную кожу в глубоком вырезе декольте, чего не могли полностью скрыть ни искусственный загар, ни дорогая косметика.
   Выслушивать комплименты своему вкусу от женщины, которая без всякого намека на стеснение носила кричащий малиновый с черным пиджак от Москино, сшитый для кого-то лет на двадцать моложе и явно с другой фигурой, было делом по меньшей мере сомнительным, Мики это чувствовала. Но она только улыбнулась в ответ.
   – Честно говоря, здесь в основном постаралась Бетси. Это она у нас славится вкусом. Я лишь намекнула ей, что бы хотела видеть вокруг, и она все сделала.
   Сьюзи ответила дежурной улыбкой. Казалось, она говорила: еще одно усилие впустую, никаких результатов, полный ноль. Не успела она начать новый заход, как в комнату стремительно вошел Джеко: широченные плечи в обрамлении прекрасно сшитого костюма делали его явление подобным полету стрелы. Не обращая внимания на взволнованное верещание Сьюзи, он прошествовал прямо к Мики, одной рукой легко обхватил ее, крепко обнял, хотя и не поцеловал по-настоящему.
   – Любовь моя, – сказал он, и в его профессиональном телевизионном баритоне пропела виолончель, – прости, что так поздно.
   Он повернулся вполоборота и опустился на диван, дав Сьюзи наслаждаться своей заученной улыбкой.
   – А вы, должно быть, Сьюзи. Мы страшно рады видеть вас сегодня у себя.
   Сьюзи засветилась как рождественская елка.
   – Я сама просто счастлива находиться здесь, – разразилась она. В этом задыхающемся лепете она растеряла весь свой тщательно наведенный лоск, и в речи ее чувствовался теперь мидлэндский акцент, который она изо всех сил старалась скрывать.
   Впечатление, которое все еще неизменно производил на женщин Джеко Вэнс, не переставало удивлять Бетси. Самую прожженную стерву он совершенно обезоруживал и превращал в милашку. Даже закоренелый цинизм Сьюзи Джозеф, женщины, так же привыкшей к знаменитостям, как жук к навозу, не защитил ее от его чар.
   – «Посиделки с Джозеф» редко приводят меня в дом к тем, кем я искренне восхищаюсь, – добавила она.
   – Спасибо, – ответил Джеко, по-прежнему очаровательно улыбаясь. – Бетси, не пора ли нам перебираться в столовую?
   Бетси взглянула на часы.
   – Пожалуй, пора, – откликнулась она. – Официант из ресторана как раз собирался накрывать на стол.
   Одним движением Джеко поднялся с дивана и вежливо подождал, пока Мики встанет и первая пойдет к дверям. Так же он пропустил вперед себя Сьюзи, с выражением потешного ужаса закатив глаза у нее за спиной и позабавив этим Бетси. Подавив смешок, она тоже пошла вслед за всеми к двери в столовую, посмотрела, как они рассаживаются, и оставила их там. Иногда чувствуешь преимущества безбрачия, напомнила она себе, устраиваясь поудобнее с газетой и бутербродом.
   Мики таких преимуществ не имела, ей приходилось сидеть за столом и делать вид, что она не замечает, как Сьюзи неуклюже строит глазки ее мужу. В какую-то минуту Мики перестала обращать внимание на скучный ритуал ухаживаний, разворачивавшийся рядом с ней, и сосредоточилась на освобождении клешни лангуста от последних кусочков мяса.
   Изменившийся тон Сьюзи дал Мики знать, что разговор зашел куда-то не туда. Пора включаться, пронеслось у нее в голове.
   – Конечно, я читала в газетах, как вы познакомились, – говорила Сьюзи, накрыв ладонью живую руку Джеко.
   Что-то ты не торопишься хвататься за другую руку, с недоброй усмешкой отметила про себя Мики.
   – Но мне хочется услышать об этом от вас самих.
   Ну вот мы и приехали, подумала Мики. Начинать, как всегда, предстояло ей.
   – Впервые мы увидели друг друга в больнице, – это были ее первые слова. К середине второй недели вся команда уже считала подразделение своим вторым домом. То, что все шестеро молодых офицеров, на которых пал выбор начальства, не имели устойчивых привязанностей и не состояли в браке, не было случайностью. Об этом удалось узнать из анкет, а также благодаря неофициальным сведениям, которые Пол Бишоп велел собрать о них в полицейских столовых и клубах, разбросанным по разным концам страны. Тони нарочно подбирал группу из тех, кто, порвав с прежней жизнью и оказавшись вместе, будет вынужден сплотиться и выработать устойчивый командный дух. Ну что ж, по крайней мере это он рассчитал правильно, думал Тони, глядя, как в комнате для занятий шесть голов склонились над фотокопиями полицейских протоколов, которые он для них приготовил.
   Они начали заключать союзы, и у них до сих пор получалось избегать столкновений, из-за которых любая группа может распасться, так что обратно уже не склеишь. Интересно, что эти их связи не были постоянными, они не образовывали прочных пар. Несмотря на то, что одни симпатии казались устойчивее других, никто не пытался ограничиться исключительно ими.
   И только Шэз, насколько Тони мог судить, вела себя иначе, чем другие. Не то чтобы она испытывала какие-то сложности в общении. Скорее она просто хотела держать дистанцию, не испытывая склонности к панибратской фамильярности, которая чем дальше, тем больше процветала в группе. Она вместе со всеми шутила, участвовала в совместных мозговых атаках, но все время чувствовалось, что ее отделяет от других невидимая стена. В ней Тони ощущал страсть к успеху, которая отсутствовала у остальной команды. Правда, и остальные не были лишены амбиций, но в случае с Шэз дело обстояло серьезней. Она целиком подчинила себя стремлению к успеху, потребности, сжигавшей ее изнутри и уничтожавшей даже тень легкомыслия. Каждый день она приходила первой и уходила последней, с жадностью хватаясь за любую возможность почерпнуть у Тони какие-то дополнительные сведения на тему занятия. Но именно эта потребность в успехе делала ее более чувствительной к неудачам. То, что он мысленно определил как отчаянную потребность в одобрении, было оружием, которое могло обратиться против нее, и с самыми разрушительными последствиями. Если она не скинет с себя защитную броню и не откроет дорогу сопереживанию, ей никогда не бывать тем отличным специалистом, каким она могла бы стать. И это уже его задача – дать ей почувствовать, что она может ослабить бдительность, что это ей ничем не грозит.
   В ту же секунду Шэз подняла голову, взор ее был устремлен прямо на него. В ее глазах не было ни смущения, ни замешательства. Она просто глядела так какое-то мгновение, а потом снова вернулась к тому, что читала. Похоже было, будто она проникла в банк его памяти за недостающей информацией и, взяв то, что ей нужно, снова отсоединилась. Слегка выбитый из колеи, Тони откашлялся.
   – Четыре разных случая нападения и изнасилования. Ваши комментарии?
   Для этой группы уже прошли времена неловкого молчания и желания вежливо пропускать вперед других. Теперь, как уже бывало не раз, сразу же заговорил Леон Джексон:
   – На мой взгляд, главное тут в выборе жертв. Я читал где-то, что серийные насильники, как правило, выбирают жертв внутри своей возрастной группы, а всем этим женщинам от двадцати до тридцати лет. Кроме того, все они – коротко стриженные блондинки, склонные к полноте и делавшие все, чтобы не расплыться. Две из них бегали по утрам, одна играла в хоккей, одна увлекалась греблей. Все они занимались спортом в местах, где искавшему жертву извращенцу было легко за ними наблюдать, не привлекая внимания.
   – Спасибо, Леон. Еще комментарии?
   Саймон, отчаянный спорщик, тут же ринулся в бой, его шотландский акцент и привычка глядеть исподлобья добавляли ему агрессивности.
   – На это можно возразить, что женщины, увлекающиеся такими видами спорта, заранее уверены, что с ними никогда ничего не случится, и поэтому не боятся в одиночку появляться в самых безлюдных местах. В нашем случае запросто могло быть двое, трое или даже четверо нападавших. А если так, подключать специалиста будет лишь пустой тратой времени.
   Шэз покачала головой.
   – Это не случайные жертвы, – уверенно сказала она. – Ты читал их показания: каждый раз нападавший завязывал им глаза. Все четверо утверждают, что он не переставая осыпал их оскорблениями. Это не может быть простым совпадением.
   Саймон не думал так легко сдаваться.
   – Не говори ерунды, Шэз, – возразил он, – всякий импотент, прибегающий к насилию, чтобы у него что-то получилось, обязательно станет подогревать себя руганью. А что касается завязанных глаз, то тут уж вовсе нельзя усматривать ничего общего, ну разве что в первом и третьем случаях насильник воспользовался собственной головной повязкой жертвы. А во втором случае, – он помахал листками, – преступник натянул ей на лицо футболку и завязал в узел. В четвертом случае у него был с собой скотч, который он и обмотал вокруг головы. Все время по-разному.
   Он откинулся на спинку стула, добродушно усмехаясь, что никак не соответствовало сокрушительной силе его аргументов.
   Тони улыбнулся:
   – Отличный переход к тому, о чем я сегодня как раз собирался говорить. Спасибо, Саймон. Сегодня мне предстоит раздать вам ваши первые задания, а в качестве вступления я предложу вам краткое руководство для начинающих: отличие почерка от МО. Кто-нибудь из вас знает, о чем речь?
   Кэй Хэллам, вторая женщина в группе, оторвав локоть на несколько дюймов от стола, вопросительно взглянула на Тони. Он кивнул. Кэй аккуратно заправила за уши светло-каштановые волосы – жест, который, как он уже раньше отметил про себя, был для нее главным способом выглядеть женственной и ранимой и тем самым избегать критики, в особенности когда она собиралась высказать нечто непререкаемое.
   – МО – это динамика, тогда как почерк – статика, – сказала она.
   – Да, в каком-то смысле, – сказал Тони. – Но такое определение, пожалуй, слишком техническое для наших повседневных штудий, – улыбнувшись, добавил он, указав пальцем поочередно на каждого из пяти остальных членов группы. Отодвинув свой стул, он встал и, продолжая говорить, принялся расхаживать по комнате. – МО – первые буквы латинского выражения modus operandi. Способ действия. Когда речь идет о криминалистике, под modus operandi понимают последовательность действий, которые совершает преступник, чтобы достичь своей цели, иначе говоря, совершая преступление. На заре психологического портрета полицейские и в значительной мере психологи слишком примитизировали образ маньяка. По их мнению, это был человек, который всякий раз проделывал одни и те же действия примерно с одинаковым результатом. Ну разве что они учитывали возможность возрастания жестокости его действий, скажем, начав с нападения на проститутку, он потом молотком выбивает женщине мозги.
   С приобретением опыта мы поняли, что не только сами способны учиться на своих ошибках. Нам попадались люди, обладавшие достаточным интеллектом и воображением, чтобы делать то же самое. Это означало, что нам нужно прочно уяснить себе: modus operandi – это то, что от одного преступления к другому может резко меняться, если преступнику тот или иной способ действия вдруг покажется недостаточно эффективным. Он начинает приспосабливаться. В первый раз он мог, к примеру, задушить свою жертву, но ему, возможно, показалось, что это заняло слишком много времени, или произвело много шума, или слишком напугало его, заставило скорее испытать стресс, чем удовольствие. И вот в следующий раз он пробивает голову жертвы ломом. Слишком грязно. Тогда в третий раз он приканчивает ее ножом. И следствие приписывает все три случая разным людям, потому что МО так сильно различается.
   Итак, из чего складывается почерк? Из всех тех незначительных нюансов поведения и действий, которые не входят в число необходимых для совершения, скажем, убийства. Ритуал преступления. Чтобы преступник мог испытать удовлетворение, все эти элементы, составляющие его почерк, должны присутствовать, когда он отправляется совершать намеченное, и каждый раз все должно делаться одним и тем же неизменным образом. К почерку убийцы могут относиться, например, такие детали: раздевает ли он жертву, складывает ли одежду аккуратной стопкой, накладывает ли на труп косметику. Занимается ли сексом postmortem[2]. Прибегает ли к ритуальному изувечению тел, отрезает ли он им, скажем, груди, или член, или уши.
   По лицу Саймона было заметно, что его слегка мутит. Интересно, со сколькими трупами ему приходилось до сих пор иметь дело, спросил себя Тони. Саймону придется нарастить шкуру потолще или пусть готовится сносить насмешки коллег: их наверняка позабавит зрелище специалиста по психологическому портрету, которого выворачивает над трупом очередной искалеченной жертвы.
   – Все эти составляющие почерка должны всякий раз присутствовать в преступлении, тогда совершающий его испытает удовлетворение, а его преступление обретет для него смысл, – продолжал Тони. – И тут мы наблюдаем разнообразие потребностей, это может быть стремление доминировать, причинить боль, добиться определенных реакций, удовлетворить половой инстинкт. Средства могут быть самые разные, но цель все время одна и та же.
   Он глубоко вздохнул, пытаясь отогнать воспоминания о некоторых весьма конкретных разновидностях, первыми приходивших ему на ум.
   – Для убийцы, который получает удовольствие от того, что причиняет жертве боль и слышит ее крики, не столь важно, станет ли он… – его голос дрогнул, когда в сознание, преодолев заслон, вторглись непрошенные картины. – Станет ли он…
   Сейчас взгляды всех были устремлены на него, а он тщетно пытался выдать свое полное фиаско за простую рассеянность.
   – Станет ли он… привязывать их и резать, или он…
   – Или он хлещет их проволокой, – небрежно, как бы в помощь ему, подсказала Шэз.
   – Вот именно, – тут же пришел в себя Тони. – Приятно, что у вас такое живое воображение, Шэз.
   – Вполне по-женски, а? – со смехом подхватил Саймон.
   Замечание это, казалось, слегка смутило Шэз. Не дав шутливому настроению развиться дальше, Тони продолжил:
   – Итак, перед вами могут оказаться два трупа, физическое состояние которых сильно отличается. Но когда вы начнете рассматривать сценарий преступления, то добавочные детали, необязательные для совершения преступления, но необходимые преступнику для получения удовлетворения, совпадут. Это и будет почерк.
   Он замолчал, уже полностью овладев собой, и огляделся по сторонам, проверяя, все ли успевают за ним записывать. На лице одного из мужчин было явное замешательство.
   – Если взять совсем простой пример, представьте себе мелкого воришку. Допустим, есть парень, который таскает видеомагнитофоны. Охотится он только за видео, потому что у него есть знакомый скупщик, который хорошо ему платит. Он грабит стандартные дома, стоящие в ряду других таких же, проникая в дом через задний двор. Но потом в местной газетке он читает сообщение: полиция предупредила о человеке, ворующем видео, который проникает в дома через задний двор, и жители совместно с соседями организуют патрулирование. Тогда он оставляет в покое стандартные дома и переключается на дома довоенной постройки, попадая в них через окна холла на первом этаже. Он изменил свой modus operandi. Но по-прежнему крадет только видео. Это – его почерк.
   Лицо, выражавшее сомнение, прояснилось. На этот раз слушатель понял. Довольный, Тони взял в руки кипу листов и разделил ее на шесть пачек поменьше.
   – Так что, когда речь идет о серийном убийце, приходится учитывать многое, и этому нам предстоит научиться. Научиться видеть сходство и устанавливать связи, вместо того чтобы отрицать их, опираясь на различия.
   Он снова встал и теперь прохаживался между их рабочими столами, готовясь перейти к самой важной части занятия.
   – Кое-кто из старших полицейских чинов, а также некоторые специалисты-психологи высказали предположение, которое окружено большей секретностью, чем тайны масонской ложи, – произнес он, и внимание всех снова обратилось к нему. – Мы думаем, что в течение последних десяти лет в Великобритании могли действовать по крайней мере шесть нераскрытых маньяков-убийц. Среди них есть такие, на счету которых свыше десятка жертв. Из-за особенностей нашего дорожного сообщения и традиционного нежелания полиции делиться информацией никто до сих пор не занялся установлением этих ключевых связей. Теперь, когда существуем мы, это будет нашей работой – когда у нас будет время и укомплектованные штаты, чтобы этим заниматься.
   Во время секундной паузы он отметил про себя недоуменно поднятые брови и удивленное мычание аудитории.
   – Так что то, чем мы тут сейчас займемся, – всего лишь тренировка, – поспешил он объяснить. – Тридцать пропавших подростков. Это – реальные дела, отобранные из сводок десятка полицейских подразделений за последние семь лет. У вас есть неделя, чтобы поработать над этим материалом в свободное от занятий время. Потом я дам вам возможность поделиться своими соображениями насчет того, наблюдается ли в обстоятельствах этих дел сходство, достаточное, чтобы мы могли заподозрить тут работу маньяка.
   Он протянул каждому по пачке фотокопий, дав пару минут, чтобы быстро их просмотреть.
   – Должен еще раз сказать вам, что это задание – не более чем учебное упражнение, – предупредил он, идя назад к своему креслу. – Нет никаких оснований думать, что кто-то из этих мальчишек и девчонок был убит или похищен. Конечно, сейчас кого-то из них вполне может не оказаться в живых. Только связано это скорее всего с превратностями бродяжничества, а не с убийством. Общее, что их всех объединяет, – то, что родственники отзываются о них как о детях, у которых не было причин убегать из дома. Все в один голос заявляют, что дети были счастливы дома, что в семье у каждого из них не бывало крупных ссор, а в школе – серьезных проблем. Хотя у одного или двух подростков уже случались неприятности с полицией или социальными службами, это можно отнести к прошлому, никак не предшествовавшему побегу. И тем не менее, несмотря на все сказанное, никто из детей впоследствии так и не объявился дома. Что не отменяет предположения, что все они отправились в Лондон на поиски приключений.
   Он глубоко вздохнул, повернувшись, в сторону слушателей.
   – Но за этим может скрываться и совсем другой сценарий. Если так, то наша работа будет состоять в том, чтобы его обнаружить.
   Пламя воодушевления, как занимающийся пожар, стало разгораться в душе Шэз, и в этом пламени померкли вычитанные в газетах подробности недавнего близкого знакомства Тони с убийцей. Ей впервые представился шанс. Если и правда здесь орудовал неустановленный маньяк, она его найдет. Больше того, она встанет на защиту его жертв.

   Преступники иногда попадаются по чистой случайности. Он это знал. Видел это по телевидению. Денниса Нильсена, убийцу пятнадцати молодых бродяг, удалось найти потому, что расчлененные тела засорили канализацию. Питер Сатклиф, Йоркширский Потрошитель, отправивший на тот свет тринадцать женщин, попался, потому что крал номерные знаки для своей машины. Тед Банди, некрофил, убийца более чем сорока молодых женщин, в конце концов был задержан за то, что проскочил мимо полицейской машины с выключенными фарами и превысив скорость. Все эти истории не пугали его, а только увеличивали заряд адреналина, который он неизменно получал от каждого из своих поджогов. Пусть мотивы у него другие, но риск почти так же велик. Его когда-то мягкие кожаные водительские перчатки заскорузли от постоянно увлажнявшего их пота.
   Около часа ночи он припарковал машину в месте, которое тщательно выбрал заранее. Он никогда не оставлял машину где придется, помня о бессоннице, частом недуге стариков, и привычке молодежи околачиваться на улице допоздна. Вместо этого он предпочитал стоянки возле больших супермаркетов, пустыри на задворках фабрик, площадки перед запиравшимися на ночь гаражами. Лучше всего подходили места, куда свозили подержанные машины: вряд ли кто-то обратит внимание, если посреди ночи на час или два там станет одной машиной больше. Кроме того, он никогда не брал с собой сумку с инструментами, понимая, что в ночное время такая сумка может показаться подозрительной. А так, если полицейский его и заметит, у него не будет оснований думать, что перед ним вор. И даже если помирающий от скуки коп и попросит его вывернуть карманы, то их содержимое вряд ли вызовет подозрения. Моточек бечевки, старая латунная зажигалка, початая пачка сигарет, покоробившийся коробок спичек, где завалялась всего пара штук, вчерашняя газета, швейцарский нож, скомканный носовой платок с пятнами масла, маленький, но мощный фонарик. Если за это арестовывать, в камерах свободного места не останется.
   Он шел дорогой, которую заранее постарался как следует запомнить, прижимаясь к стенам домов, его спортивные туфли на плоской подошве бесшумно ступали по пустынным улицам. Через несколько минут показался узкий проулок, ведущий к задворкам фабричных корпусов, на которые он уже давно положил глаз. Раньше здесь помещалась канатная фабрика, но четыре кирпичных здания начала века впоследствии были переделаны под другие предприятия. Теперь там находилась автомастерская, соседствовавшая с мастерской по обивке мягкой мебели, напротив же помещалась фирма-поставщик водопроводных и канализационных труб и пекарня, где, если верить рекламе, выпекали печенье по рецептам, древним, как йоркширские мистерии. Он считал, что люди, готовые брать такие ни с чем не сообразные деньги за паршивый пакетик сухого печенья, заслуживают того, чтобы их предприятие исчезло с лица земли. Но для его целей здесь было явно недостаточно горючего материала.
   Сегодня обивочная мастерская должна была вспыхнуть, как новогодний фейерверк.
   Еще немного, и он насладится игрой желтых и малиновых языков пламени, словно остроконечные копья пронзающих столбы серо-коричневого дыма, поднимавшегося от пылающей материи, деревянных полов и перекрытий старого здания. Но сначала ему нужно пробраться внутрь.
   Он уже все приготовил накануне, опустив в мусорный бак возле входа в мастерскую полиэтиленовый пакет. Теперь он его достал и извлек на свет божий затычку для раковины и тюбик суперклея. Он обошел здание снаружи, пока не оказался под окном уборной, где приклеил затычку к стеклу. Подождав пару минут, чтобы клей как следует схватился, он взялся обеими руками за цепочку, напряг мышцы и резко дернул. Стекло разбилось с легким звоном, осколки упали снаружи, в точности так, как если бы стекло лопнуло от жара. Он постучал несколько раз затычкой о стену, отколупывая осколки, пока на ней не остался лишь тонкий приставший к резине кружок. Это его не обеспокоило – никакому судебному эксперту в голову не придет рыться в куче разбитого стекла, считать осколки, проверяя, все ли на месте. Покончив с этим, он в считаные минуты уже был внутри. Как он знал, никакой сигнализации в здании не имелось.
   Он достал фонарик, быстро пощелкал им, пытаясь понять, где находится. Потом углубился в коридор, шедший вдоль задней стены главного помещения. В конце, как он помнил, лежало несколько больших коробок с лоскутками, за бесценок покупаемых местными рукодельницами. Те, кто будет выяснять причины пожара, вряд ли усомнятся в том, что рабочие могли собраться здесь, чтобы потихоньку выкурить сигаретку-другую.
   Сооружение запала заняло у него лишь несколько секунд. Первым делом он открыл зажигалку, смочил взятым из нее бензином ватку и протер веревку. Потом сунул ее конец в середину пучка из десятка сигарет, нетуго стянутых вместе резинкой. Шнур запала он протянул вдоль края ближайшей коробки и рядом пристроил пропитанный маслом носовой платок и скомканную газету. После чего поджег сигареты. Они должны были сгореть до половины, прежде чем вспыхнет веревка. Через какое-то время займутся коробки с материей. Но к тому времени, когда пожар заметят, уже ничто не сможет помешать ему разгореться. Будет тот еще огонек.
   Он приберег это на закуску, зная, что пожар выйдет просто пальчики оближешь. Наслаждение, да и только.

   Бетси посмотрела на часы. Еще десять минут. Потом она пойдет и прервет пирушку в компании Сьюзи Джозеф под предлогом несуществующей встречи, которая якобы назначена у Мики. Если Джеко захочет и дальше испытывать свои чары, на здоровье. Только она подозревала, что он скорее всего ухватится за этот предлог, чтобы исчезнуть. Накануне он отснял последний выпуск «Визитов Вэнса», так что наверняка отправится в одну из специализированных больниц, где он выполнял работу добровольного консультанта и подсобного рабочего – нести вахту благотворительности. Обычно он уходил в субботу где-то в середине дня, оставляя их с Мики одних, в тихом доме, проводить выходные без него.
   – С одной стороны – Джеко, с другой – принцесса Уэльская. В наши дни стоит человеку заболеть неизлечимой болезнью, как покою не дадут, – сказала она вслух. – Мне еще повезло, – продолжала она, переходя от бюро к шкафу с картотекой, приводя в порядок письменный стол перед заслуженным уик-эндом, – не нужно в миллионный раз выслушивать авторизованную версию.
   Она передразнила взволнованную, мелодраматическую интонацию Джеко:
   – «Я лежал там, видя перед собой крушение своих надежд, в полной уверенности, что у меня не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Как вдруг, из самых глубин моей депрессии, передо мной возникло видение. – Рукой Бетси сделала в воздухе плавный жест, который так часто в ее присутствии проделывал Джеко своей здоровой рукой. – Само воплощенное очарование, клянусь вам. Там, у моей больничной койки, стояло то единственное существо, увидев которое, я впервые после постигшей меня катастрофы подумал, что жизнь, может быть, продолжается».
   Это была сказка, почти никак не связанная с реальными событиями, о которых Бетси знала не понаслышке. Она прекрасно помнила первую встречу Мики с Джеко, но не потому, что их первое свидание было подобно столкновению двух звезд, узнавших друг в друге свое подобие, столкновению, от которого содрогнулась бы вселенная. Бетси помнилось нечто другое, и выглядело это другое гораздо менее романтично.
   Тогда Мики в первый раз в жизни побывала в роли телерепортера главной вечерней программы новостей. На глазах у миллионов зрителей, жадно припавших к экранам телевизоров, она брала первое эксклюзивное интервью у Джеко Вэнса, героя самой животрепещущей человеческой трагедии в средствах массовой информации. Бетси дома одна смотрела выпуск, возбужденно потирая руки, в восторге оттого, что на ее любовницу устремлены десять миллионов пар глаз одновременно.
   Эйфории не было суждено продлиться долго. Они праздновали вместе, в мерцающем свете экрана, вновь проигрывая запись, когда их веселье прервал телефонный звонок. Бетси сняла трубку и ответила звенящим от счастья голосом. Когда неизвестный журналист приветствовал ее как подружку Мики, вся радость Бетси мгновенно испарилась. Несмотря на суровую отповедь, которую вне себя от ярости она дала мерзавцу, несмотря на все презрение и насмешки, которыми наградила его Мики, обе женщины прекрасно понимали, что их отношения грозят вылиться в отвратительнейший из скандалов, когда-либо раскрученных бульварной прессой.
   Кампания против подлых приемов продажных писак, которую после этого развернула Мики, была так же тщательно спланирована и решительно воплощена, как и все ее предыдущие карьерные ходы. Каждый вечер две пары штор задергивались в двух отдельных спальнях и за ними включался свет. Потом лампы по очереди гасли: та, что горела в пустой комнате, была поставлена на таймер, который Бетси ставила всякий раз на другое время. Каждое утро шторы в разное время раздвигались, причем той же парой рук, которые накануне задернули их.
   Обнимались они теперь только за плотно задвинутыми шторами, в стороне от окна, или в коридоре, куда снаружи не мог проникнуть посторонний взгляд. Выходя одновременно из дома, они прощались на нижних ступеньках лестницы и махали друг другу рукой, избегая даже случайных прикосновений.
   Лишив предполагаемых наблюдателей пищи, большинство людей почувствовали бы себя в безопасности. Но Мики сочла за лучшее проявить инициативу. Если газетам нужен сюжет, то пусть не сомневаются – они его получат. Только нужно сделать его более впечатляющим, более достоверным и более романтическим, чем тот, который, как они думают, у них уже есть. Она слишком дорожила Бетси, чтобы рисковать душевным покоем своей возлюбленной и их отношениями.
   Наутро после знаменательного звонка у Мики выдался свободный час. Она поехала в больницу, где после аварии лежал Джеко, и обаянием проложила себе путь через кордоны медсестер. Ей показалось, что Джеко было приятно снова ее увидеть, и не только потому, что в качестве подарка она захватила с собой миниатюрный радиоприемник, работавший на средних и длинных волнах, в комплекте с наушниками. Хотя ему продолжали давать сильные обезболивающие, он живо и с радостью откликался на все, что хоть как-то развеивало беспросветную скуку пребывания в отдельном боксе. Она провела с ним полчаса, болтая обо всем на свете, кроме пережитого им несчастного случая и ампутации, потом ушла, наклонившись и запечатлев у него на лбу дружеский поцелуй. Проделать все это оказалось вовсе нетрудно. К ее удивлению, она чувствовала к Джеко симпатию. Он не был тем наглым мачо, которого она ожидала встретить, памятуя о своем прежнем опыте общения с парнями – героями спорта. И еще кое-что особенно ее удивляло: он не был поглощен жалостью к себе. Может быть, когда Мики только стала навещать его, это и был с ее стороны чисто эгоистический интерес, но очень скоро она втянулась, сначала почувствовав уважение к его стоицизму, а потом неожиданно начав испытывать непонятное удовольствие от общения с ним. Возможно, его больше интересовала не она, а он сам, но ему по крайней мере удавалось быть остроумным и не давать ей скучать.
   Спустя пять дней и четыре ее визита, Джеко задал вопрос, которого она ждала:
   – Зачем вы меня навещаете?
   Мики пожала плечами:
   – А если вы мне просто нравитесь?
   Брови Джеко поползли вверх и тут же снова опустились. Он как будто говорил: «Этого недостаточно».
   Она вздохнула, ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы выдержать его испытующий взгляд.
   – Моя беда – это слишком живое воображение. И я хорошо знаю, что такое стремление к успеху. Я всю жизнь подметки рвала, чтобы оказаться там, где я есть. Иногда мне приходилось идти на жертвы, иногда я вынуждена была поступать с людьми так, как при других обстоятельствах постеснялась бы. Но для меня это главное в жизни – подняться туда, куда мне хочется. И теперь могу представить себе, что бы я чувствовала, если бы по независящему от меня стечению обстоятельств лишилась своей цели. Мне кажется, то, что я испытываю к вам, правильнее всего назвать сочувствием.
   – В каком смысле? – спросил он, и на его лице нельзя было ничего прочесть.
   – Может быть, сочувствие без примеси жалости?
   Он кивнул, как будто на что-то подобное и рассчитывал:
   – Медсестра думает, что вы в меня влюбились. Я понимал, что это не так.
   Мики пожала плечами. Пока все шло гораздо лучше, чем она могла предположить.
   – Не разочаровывайте ее. Люди не доверяют поступкам, которых не понимают.
   – Как вы правы, – сказал он, и в его голосе ей впервые послышалась горечь, хотя причин испытывать горечь у него было предостаточно. – Но понимать что-то не всегда значит быть готовым это принять.
   За его словами крылось нечто большее, гораздо большее. Но Мики и сама прекрасно знала, когда ей пора уходить. У нее еще будет возможность снова завести этот разговор. В тот раз, уходя, она постаралась, чтобы медсестра обязательно увидела, как она целует его на прощание. Если она хочет, чтобы в эту историю поверили, информация должна просочиться, а не появиться в теленовостях. А из своего журналистского опыта она знала, что слухи по больнице распространяются быстрее, чем грипп. Понадобится всего лишь одна передаточная инстанция, чтобы сделать эту историю достоянием широкой общественности.
   Когда она снова приехала к нему неделю спустя, Джеко держался отчужденно. Мики чувствовала, что он еле справляется с собой, но не была уверена в том, что понимает его чувства. Через какое-то время, устав поддерживать скорее монолог, чем разговор, она спросила:
   – Может быть, поделитесь со мной, или хотите, чтобы давление поднялось еще выше и вас хватил удар?
   В первый раз в тот день он взглянул ей прямо в лицо. В первое мгновение ей показалось, что у него поднялась температура, но потом она поняла, что это была ярость – настолько сильная, что ей было непонятно, как он только сдерживается. Им владела такая злость, что он едва мог говорить. Она поняла это, видя, с каким трудом он подыскивает слова. Наконец усилием воли он овладел собой.
   – Это все моя так называемая невеста, будь она неладна! – злобно прорычал он.
   – Джилли? – Мики надеялась, что не перепутала имя. Как-то раз, когда Мики уже уходила, они столкнулись в дверях палаты. Мики девушка запомнилась как тоненькая, темноволосая красотка, чувственная и чуть-чуть вульгарная.
   – Сука, дрянь, – прошипел он, жилы на его шее под загорелой кожей напряглись и стали похожи на веревки.
   – Что случилось, Джеко?
   Он зажмурился и сделал глубокий вдох. Широкая грудная клетка показалась еще шире, отчего стала заметнее асимметричность его прежде безупречного торса.
   – Она бортанула меня, – наконец выдавил он, голос его был хриплым от ярости.
   – Не может быть, – вырвалось у Мики. – Бедный Джеко!
   Она протянула руку и кончиками пальцев дотронулась до его крепко сжатого кулака. Невероятно, но она почувствовала, как пульсирует кровь – с такой силой он стиснул пальцы. Такая чудовищная ярость, подумалось ей, и тем не менее он еще удерживается от того, чтобы утратить над собой власть.
   – Говорит, что не может смириться с этим! – Короткий презрительный смешок его был похож на лай. – Кто не может смириться? Она? А для меня – что это значит для меня, это она понимает?
   – Мне очень жаль, – сказала Мики первое, что пришло ей в голову.
   – Я прочел это у нее на лице в первый же раз, как она явилась сюда после аварии. Нет, еще раньше. Когда она не захотела быть рядом в тот самый первый день. Ей понадобилось два дня, чтобы заставить себя поднять задницу и прийти в больницу.
   Голос его звучал глухо и холодно. Слова падали как каменные глыбы.
   – Когда она наконец пришла, то не могла даже смотреть в мою сторону. У нее на лице все было написано. Я вызывал у нее отвращение. Все, что она помнила, это чем я теперь уже никогда не буду.
   Он вырвал свою руку и с силой ударил по кровати:
   – Дура чертова!
   Его глаза широко раскрылись, и он свирепо уставился на нее:
   – И не лезьте ко мне. Не хватало мне еще одной идиотки, которая будет квохтать надо мной. Кретинка-медсестра и без того замучила меня своей фальшивой жизнерадостностью. Не надо!
   Мики не дрогнула. Для этого она выдержала слишком много единоборств с редакторами теленовостей.
   – Вам нужно научиться распознавать тех, кто исполнен к вам уважения, – в свою очередь рассердилась она. – Мне очень жаль, что Джилли не сумела вас понять и оценить, но вам крупно повезло, что вы узнали об этом сейчас, а не потом.
   Он смотрел на нее с удивлением. Уже несколько лет единственным человеком, который, разговаривая с ним, проявлял какие-то другие чувства, кроме робкого почтения, был его тренер.
   – Что? – прохрипел он, злость уступила в нем место растерянности.
   Не обращая на него внимания, Мики продолжала:
   – Сейчас вам нужно решить, какую выгоду вы можете из этого извлечь.
   – Что?
   – Ведь то, что между вами произошло, не останется в секрете? Из того, что вы сказали, ясно, что сестра уже все знает. Значит, часам к пяти новость превратится в сенсацию для первой полосы. Если захотите, можете стать объектом всеобщей жалости – герой, брошенный его девушкой, потому что он перестал быть полноценным мужчиной. Симпатии всех будут на вашей стороне, и значительная часть добропорядочных английских телезрителей будет плевать в Джилли, встретившись с ней на улице. Другой вариант: вы будете вознаграждены, став первым и поднявшись на вершину.
   Рот у Джеко приоткрылся, но несколько секунд из него не вылетало ни слова. Наконец он произнес тем тихим голосом, который его товарищи по олимпийской сборной воспринимали как сигнал надеть бронежилеты:
   – Дальше.
   – Все зависит от вас. От того, хотите ли вы, чтобы люди видели в вас жертву или, наоборот, победителя.
   В спокойном взгляде Мики он ощутил тот же вызов, что всегда таил для него стадион.
   – А вы сами-то что бы выбрали, как думаете? – фыркнул он.

   – Говорю тебе, парень, это – жуткая дыра. – Леон размахивал вилкой с насаженной на нее пакори из цыпленка. Широким жестом он охватил не только ресторан, но и большую часть йоркширского Вест-Рединга.
   – Видно, что ты никогда в жизни не бывал в Гриноке, особенно в субботний вечер, – сухо откликнулся Саймон. – Честное слово, Леон, по сравнению с Гриноком Лидс – это просто мировая столица.
   – Ничего столичного тут днем с огнем не найти, – не согласился Леон.
   – Не все так плохо, – вмешалась Кэй, – покупки тут делать – одно удовольствие.
   Шэз подумала, что Кэй вошла в роль миротворца и даже за стенами класса непременно бросается всех мирить. И при этом вечно так же сглаживает острые углы в разговоре, как привыкла приглаживать волосы.
   Саймон деланно простонал:
   – Кэй, прошу тебя, зачем тебе эта женская галиматья? Брось, солидаризируйся со мной хоть на этот вечер, и поговорим о несовместимости Лидса с бодипирсингом.
   Вместо ответа Кэй высунула язык.
   – Если ты не оставишь Кэй в покое, мы, женщины, можем всерьез решить сделать пирсинг самой драгоценной части твоего тела при помощи этой вот бутылки пива. – Шэз, мило улыбаясь, демонстративно взвесила на ладони свой «кингфишер».
   Саймон поднял вверх руки:
   – Все, все. Я обещаю себя хорошо вести, только не бейте меня чапати.
   На минуту установилась тишина, в которой четверо полицейских приступили к первому блюду. Поедать карри вечером в субботу у четверки вошло в обычай, в то время как двое других предпочитали отправляться домой и ощущать себя в привычной обстановке, нежели осваиваться в новой. Когда Саймон впервые предложил ей это, Шэз сомневалась. Она не знала, хочет ли так тесно сходиться со своими коллегами. Но Саймон умел уговорить, а командир Бишоп также проявлял настойчивость, и ей не хотелось попасть к нему на заметку как человек некомпанейский. Одним словом, она согласилась и, к своему удивлению, даже получила удовольствие, хотя и ушла раньше – еще до того, как все отправились в ночной клуб. Сейчас, по прошествии трех недель, Шэз вдруг обнаружила, что ждет их очередной субботы, и дело здесь не только в еде.
   Как обычно, первым опустошил свою тарелку Леон.
   – Так вот, я говорю, что тут все отстой.
   – Мне так не кажется, – возразила Шэз, – тут полно мест, где хорошо кормят, сравнительно низкие цены на жилье, так что я могу позволить себе что-то попросторнее клетки для кроликов. А если из одного конца города нужно попасть в другой, то можно пройтись пешком – необязательно целый час торчать в подземке.
   – А загород? Подумайте, как легко тут выбраться за город, – добавила Кэй.
   Картинно закатив глаза, Леон откинулся на спинку стула.
   – Хитклиф, – невероятным фальцетом пропищал он.
   – Она права, – сказал Саймон. – Господи, Леон, ты мыслишь стереотипами. Надо двинуться куда-нибудь подальше от города, глотнуть свежего воздуха. Что если завтра утром отправиться на природу? Честное слово, интересно взглянуть, так ли прекрасен этот Илкли-Мор, как поется в песне.
   Шэз рассмеялась:
   – Ты что, Саймон? Захотел походить без шапки и посмотреть, не умрешь ли от холода?
   Остальные тоже расхохотались.
   – Я же и говорю, отстой! Полный примитив. Делать тут совершенно нечего, кроме как шататься на своих двоих. И знаешь, Саймон, вовсе не я мыслю стереотипами. Могу сообщить, что с тех пор, как я тут, по дороге домой меня уже трижды тормозили. Даже в Лондоне полицейские не такие ретрограды и не считают, как последние расисты, что всякий черный на приличной тачке – обязательно наркодилер, – с горечью резюмировал Леон.
   – Они тебя останавливают не потому, что ты черный, – Шэз воспользовалась паузой, когда он замолчал, прикуривая сигарету.
   – Не потому? – вместе с дымом выдохнул он.
   – Нет, они тебя останавливают, потому что у тебя с собой боевое оружие.
   – Ты о чем?
   – Об этой куртке, детка. Еще парочку лезвий, и ты сам будешь увечиться, надевая ее. Когда на парне столько бритв, то понятно, что полиция будет его тормозить.
   Шэз протянула руку и подставила Леону свои пять, он же, под дружный смех остальных, с сокрушенным видом хлопнул ладонью об ее ладонь.
   – Куда этим лезвиям до твоего остроумия, Шэз, – сказал Саймон, и было непонятно, только ли от острых специй вспыхнули огнем его скулы.
   – Если уж речь зашла об остроумии, – подала голос Кэй, когда главная тема была исчерпана, – из Тони Хилла невозможно ничего вытрясти, его никогда не застанешь врасплох. Я не права?
   – Да уж, хитер, – подтвердил Саймон, откидывая с потного лба вьющиеся черные пряди. – Только на мой вкус слишком уж он чопорный. Такое чувство, что перед тобой – стена, подходишь к ней вплотную, а что дальше – не видать.
   – Я вам скажу, почему так. – Шэз вдруг посерьезнела. – Это из-за Бредфилда. Того педика, помните?
   – Убийцы, которого он сделал так ловко, что просто загляденье?
   – Именно.
   – Тогда ведь о многом умолчали, да? – вмешалась Кэй. Ее хорошенькое сосредоточенное личико, выражавшее любопытство, напоминало Шэз маленького грызуна, ужасно милого, но с острыми зубками. – В газетах намекали на ужасные вещи, но не вдавались в подробности.
   – Можешь мне поверить, – повторила Шэз, глядя на половинку своего цыпленка и ругая себя, что не взяла вместо него что-нибудь вегетарианское, – знай ты, о чем речь, тебе вряд ли захотелось бы выяснить подробности. Если интересно, поищи в Интернете, там все это есть. Их не смущают такие вещи, как приличия и пожелания властей, чтобы все было шито-крыто. Уверяю вас, если, прочитав, через что пришлось пройти Тони Хиллу, у вас не появилось бы сомнений насчет того, стоит ли вообще всем этим заниматься, значит, вы куда храбрее меня.
   На секунду все примолкли. Потом Саймон наклонился вперед и проникновенным голосом произнес:
   – Но ведь ты поделишься с нами, правда же, Шэз?

   Он всегда приезжал за пятнадцать минут до назначенного времени, потому что знал, что и она будет на месте раньше. Неважно, на кого падал его выбор, они все приходили раньше времени, потому что были уверены, что он – Румпельштильцхен, который сможет превратить в золото сухую солому их жизни.
   Донна Дойл – теперь уже не очередная, а скорее последняя – не оказалась тут исключением. Лишь только ее силуэт замаячил в полумраке автомобильной стоянки, в его ушах снова раздались звуки нелепой детской песенки: «Джек и Джилл пошли на горку зачерпнуть воды ведерко…»
   Он тряхнул головой, чтобы прогнать мелодию, как водолаз, стряхивающий с себя водяные струи и выбирающийся на коралловый риф. Он смотрел, как она идет к нему, осторожно пробираясь между шикарными машинами, оглядываясь по сторонам. Ее лоб пересекала беспокойная морщинка, словно она не могла понять, почему выставленные локаторы никак не выведут ее точно к нему. Он заметил, что она постаралась выглядеть как можно лучше. Форменная школьная юбка явно подвернута на талии несколько раз, чтобы показать стройные ноги. Школьная блузка расстегнута на одну пуговицу ниже, чем родители и учителя разрешают это делать в общественном месте. Спортивная куртка накинута на плечо, под ней прячется школьная сумка. На лице больше косметики, чем накануне, и от этого лицо выглядит старше, и коротко стриженные волосы ее неестественно блестят, отражая огни парковки.
   Когда Донна почти поравнялась с ним, он рывком открыл дверцу машины со стороны пассажира. Неожиданный свет, вырвавшийся из салона, заставил ее подскочить на месте, несмотря на его невозможно красивый профиль, тут же обозначившийся угольной чернотой в светлом прямоугольнике. Но он уже опустил стекло и сказал: «Залезай и садись, а я расскажу тебе, в чем заключается мое предложение» – так, как будто продолжил начатую беседу.
   Донна секунду поколебалась, но бесхитростное выражение этого известного всей стране лица не оставляло места сомнениям. Она скользнула на сиденье рядом с ним, и он нарочно постарался сделать так, чтобы она заметила, как избегает он смотреть на оголившееся от ее движения бедро. До поры до времени лучшей тактикой было целомудрие. Ее обращенная к нему улыбка была одновременно кокетливой и невинной, когда она произнесла:
   – Сегодня утром, когда я проснулась, моя первая мысль была, что все это мне приснилось.
   В ответ он снисходительно улыбнулся.
   – Мне все время это кажется, – сказал он, укладывая очередной ряд кирпичей в притворный фундамент фальшивого взаимопонимания. – Я боялся, что у тебя возникнут сомнения. Существует множество достойных занятий, более общественно полезных, чем телевидение. Поверь, я знаю, что говорю.
   – Но ведь и вы приносите пользу обществу, – убежденно сказала она, – я имею в виду благотворительность. Звезды могут собирать на нужды благотворительности такие огромные деньги именно потому, что их все знают. Люди платят, чтобы взглянуть на них. Иначе никто не стал бы раскошеливаться. Я могу стать одной из них. Быть как они.
   Несбыточный сон. Или, вернее, кошмар. У нее никогда не вышло бы стать такой, как он, хотя об истинной причине, почему это так, она понятия не имеет. Люди, подобные ему, встречаются в жизни настолько редко, что можно счесть это доводом в пользу промысла Божьего. Он благосклонно улыбнулся, как папа с балкона Ватикана. До сих пор он ни разу не ошибся, нажимая только на нужные клавиши.
   – Ну что ж, может быть, я и смог бы помочь тебе в самом начале, – сказал он ей. И Донна ему поверила.
   Она была тут, одна, готовая слушаться его, в его машине, на подземной парковке. Увезти ее, пока она не опомнилась, и исполнить задуманное?
   Но только дурак посчитал бы это легким, он это понял уже давно, ведь он не дурак. Начать с того, что парковка только на первый взгляд была совершенно безлюдной. Бизнесмены и бизнесменши то и дело выезжали из гостиницы, укладывали деловые костюмы в служебные машины и давали задний ход, разворачиваясь. Они замечали гораздо больше, чем могло бы показаться. Кроме того, был разгар рабочего дня, и в центре города сплошные пробки, когда люди от нечего делать пялятся, разинув рот, на сидящих в соседней машине. Первое, что они отметят, сама машина – серебряный «мерседес», достаточно красивый, чтобы привлекать взгляды и вызывать восхищение. И конечно же зависть. Потом они засекут размашистую надпись на переднем крыле: «Машины для передачи «Визиты Вэнса» предоставлены фирмой «Морриган Мерседес в Чешире». Подгоняемые возможной близостью знаменитости, они постараются проникнуть взглядом сквозь тонированные стекла и разглядеть водителя и пассажира. И они не скоро забудут увиденное, особенно если заметят рядом с водителем хорошенькую девочку-подростка. Когда ее фотография появится в местной газете, они всё вспомнят, это уж точно.
   И последнее: сегодня у него еще полно дел. В его плотном расписании нет времени, чтобы отвезти ее туда, где он сможет взыскать с нее все, что положено. Не стоит привлекать к себе внимание, отменяя договоренности, или не появиться там, где он должен был появиться, чтобы «Визиты Вэнса» без особых затрат получили достаточную рекламу. Итак, Донне придется подождать. Для них обоих предвкушение только добавит удовольствия. Ну, по крайней мере, для него. Что же касается ее, то вряд ли пройдет много времени, пока действительность превратит самые захватывающие ожидания в скверную шутку.
   И вот он подогревал ее аппетит, продолжая держать на поводке.
   – Когда вчера вечером я тебя увидел, я просто глазам не поверил. Ты отлично подойдешь на роль второй ведущей. В шоу, которое ведут двое, нам нужен контраст. Темноволосая Донна и светловолосый Джеко. Малышка Донна, огромный неуклюжий медведь Джеко. – Он улыбнулся, а она захихикала. – Мы готовим новую игровую программу, в которой будут участвовать команда детей и команда родителей. Но команды не знают, что участвуют в шоу, пока не оказываются на сцене. Никакой подготовки, как в «Это – твоя жизнь». Отчасти поэтому мы должны быть уверены, что на того, кого я в конце концов выберу, можно будет полностью положиться. В нашем случае главное – все хранить в секрете.
   – Я умею держать язык за зубами, – серьезно сказала Донна. – Честное слово. Я ни одной живой душе не проболталась, что у меня с вами встреча. Вчера со мной была подружка из школы. Она спросила, о чем мы так долго разговаривали, и я сказала, что ни о чем, что просто я попросила у вас совета, если решу податься на телевидение.
   – А разве это не так? – спросил он.
   Донна тоже улыбнулась в ответ – лукаво и обольстительно.
   – Я сказала ей, что вы посоветовали мне сначала закончить школу, а потом уже решать насчет карьеры. Она слишком мало вас знает, чтобы понять: вы не станете морочить мне голову этой скукотищей, которую я и так с утра до вечера слышу от своей дорогой мамочки.
   – Вот это правильно, – похвалил он ее, – со мной тебе скучать не придется, это я могу обещать. А сейчас дело в том, что в ближайшие дни я очень-очень занят. Но утро пятницы у меня свободно, так что ничто не мешает организовать пробные съемки. На северо-востоке у нас оборудована студия, там мы сможем поработать.
   Ее губы раскрылись, глаза заблестели в полумраке машины.
   – Вы это серьезно? Меня будут снимать?
   – Ничего не хочу обещать заранее, но по внешним данным ты подходишь и голосок у тебя чудесный.
   Он повернулся, чтобы ее глаза оказались прямо перед ним:
   – Осталось одно, в чем мне еще нужно убедиться. Умеешь ли ты хранить секреты?
   – Я же говорю, – повторила Донна, и на ее лице отразился испуг, – я никому ни слова не сказала.
   – А получится у тебя и дальше ничего не говорить? Сможешь держать рот на замке до вечера в четверг? – Он засунул руку в карман куртки и, когда снова вынул ее, в ней был железнодорожный билет. – Это билет до станции Файв-Уоллз в Нортумберленде. В четверг ты сядешь на ньюкаслский поезд, отправление в пятнадцать двадцать пять. Доедешь до Ньюкасла и пересядешь на девятнадцать пятьдесят до Карлайла. Когда выйдешь на станции, то слева будет парковка. Там, в «лендровере», я буду тебя ждать. У меня, к сожалению, не получится подняться на платформу и встретить тебя – этого требует коммерческая тайна. Но обещаю, что буду ждать тебя в машине. Мы сначала устроим тебя на ночь, а с утра пораньше начнутся пробы.
   – Но мама сойдет с ума, если целую ночь не будет знать, где я, – озабоченно возразила Донна.
   – Ты сможешь позвонить ей сразу же, как только мы приедем в студию, – он постарался придать своему голосу убедительность. – Давай начистоту: твоя мама, если узнает, скорее всего не разрешит тебе участвовать в пробах, верно? Готов спорить, она вряд ли думает, что работа на телевидении – это подходящий для тебя вариант, разве не так?
   Как обычно, его расчет оказался точен. Донна и сама понимала, что ее честолюбивая мать вряд ли захочет, чтобы дочка отказалась от планов поступить в университет ради сомнительной чести участвовать в игровом шоу. Когда она снова взглянула на него из-под нахмуренных бровей, тревога из ее взгляда уже улетучилась.
   – Я не скажу ни слова, – клятвенно пообещала она.
   – Молодец. Надеюсь, ты так и поступишь. Ведь одно неосторожное слово, и проект может рухнуть. А это стоит денег, да и люди, кстати, тоже лишатся заработка. Например, расскажешь ты по секрету своей подруге, а она расскажет сестре, а сестра поделится с бойфрендом, а приятель за бильярдом обмолвится своему лучшему другу, а у лучшего друга есть брат, сестра которого – какое совпадение – как раз работает в газете или на телевидении, на конкурирующем канале. И шоу конец. А вместе с ним – ты лишишься такого шанса. Разреши мне сказать тебе кое-что. В начале карьеры у тебя нет права на неудачу. Одна осечка, и никто и никогда не захочет больше иметь с тобой дело. За плечами должен быть долгий и успешный путь в профессии, прежде чем телевизионные боссы начнут прощать тебе малейшие промахи.
   Говоря, он наклонился вперед и слегка сжал ее плечо, вторгаясь в ее пространство и заставляя ее сердце биться быстрее.
   – Понимаю, – сказала Донна со всей горячностью четырнадцати лет, когда думаешь, что уже взрослая, и не понимаешь, почему взрослые не готовы говорить с тобой на равных. Он приманил ее, пообещав впустить в этот взрослый мир, вот почему она так легко проглотила всю выдуманную им нелепицу.
   – Могу я положиться на тебя?
   Она кивнула:
   – Да. И в этом, и во всем остальном. Я вас не подведу.
   Ошибки быть не могло. В ее словах явно послышался зов плоти. Она, скорее всего, еще девственница, догадался он. Ему сказала об этом какая-то ее особенная жадность. Она предлагала себя ему, как жрица-весталка.
   Он ближе наклонился к ней и поцеловал мягкие, нетерпеливые губы, которые неожиданно раскрылись под его чопорно сжатыми губами. Он отстранился, улыбкой стараясь смягчить ее явное разочарование. Он всегда оставлял их в желании большего. Это был один из самых старых трюков в шоу-бизнесе. Но каждый раз неизменно трюк этот срабатывал. Последним кусочком хлеба Кэрол собрала с тарелки остатки рагу из цыпленка и с наслаждением проглотила.
   – За такое не жалко отдать жизнь, – с искренним трепетом сказала она.
   – Тут есть еще, – откликнулась Мэгги Брендон и подвинула к ней массивную кастрюлю.
   – Мне придется взять это на вынос, – простонала Кэрол, – внутри уже нет места.
   – Ты и правда можешь взять немного с собой, – сказала Мэгги. – Я-то знаю, сколько работы предстоит. Готовка – последнее, для чего ты найдешь время. Когда Джона сделали главным инспектором, я даже думала попросить у главного констебля разрешения переехать всей семьей на Скарджил-стрит. Мне казалось, что так дети будут хотя бы изредка видеть отца.
   Джон Брендон, главный констебль полиции Восточного Йоркшира, покачал головой и, глядя на нее с обожанием, сказал:
   – Моя жена – ужасная врунья. Она рассказывает все это только для того, чтобы ты, почувствовав угрызения совести, начала на работе подметки рвать, и я мог бы уже не беспокоиться о третьем подразделении.
   Мэгги фыркнула:
   – Если бы! Как ты думаешь, Кэрол, почему же тогда он довел себя до такого состояния?
   Кэрол бросила на Брендона оценивающий взгляд. Да, это был хороший вопрос. Если можно представить себе человека с лицом покойника, то это Брендон. Его внешность целиком состояла из вертикалей: вертикальные морщины на впалых щеках, морщины между бровей, нос крючком, пепельно-серые волосы, прямые, как параллели на карте. Высокий, худой и уже сутуловатый. Дать ему в руку косу – и лучшего кандидата в кинопробах на роль Смерти не придумать. Она прикинула свои возможности. Сегодня вечером его легко можно было называть «Джоном», но утром в понедельник все равно придется вернуться к «мистер Брендон, сэр». Пожалуй, не стоит слишком фамильярничать с боссом.
   – А я-то наивно думала, что тут дело в женитьбе, – глазом не моргнув сказала она.
   Мэгги покатилась со смеху.
   – Дипломатично и находчиво, – наконец выговорила она и, потянувшись к мужу, похлопала его по плечу. – Ты правильно сделал, радость моя, что уговорил Кэрол бросить соблазны Бредфилда ради нашей глуши.
   – А кстати, как вы устроились? – спросила Кэрол.
   – Ну, обстановка здесь, конечно, казенная, – сказала Мэгги, обведя рукой стены и потолок, сиявшие свежей, ослепительно-белой краской и представлявшие удручающий контраст с их бредфилдской гостиной, где стены, как отлично помнила Кэрол, были вручную расписаны под мрамор. Но придется потерпеть. Мы ведь свой дом в Бредфилде сдали, муж говорил тебе? Джону остается всего пять лет до тридцатилетнего срока службы, и тогда мы думаем туда вернуться. Там наши корни, там наши друзья. А дети к тому времени уже закончат школу, так что не придется их опять переводить в другую.
   – Чего Мэгги тебе не сказала, так это что она чувствует себя здесь женой миссионера где-нибудь у готтентотов во времена королевы Виктории, – сказал Брендон.
   – Да, должна признаться, Восточный Йоркшир кое-чем отличается от Бредфилда. Места живописные, а вот до ближайшего театра и за полчаса на машине не добраться. И по-моему, здесь на всю округу есть только один приличный книжный магазин, где торгуют не только ширпотребом. Что же касается оперы, то о ней и вовсе можно забыть! – с горячностью заговорила Мэгги и, встав, начала собирать тарелки.
   – А разве не лучше, что на детей не будет оказывать влияние большой город? Что сюда не добрались наркобароны? – спросила Кэрол.
   Мэгги покачала головой.
   – Здесь мы оторваны от мира, Кэрол. Там, в Бредфилде, у детей были друзья из самых разных семей – азиатских, китайских, с островов в Карибском море. Даже один парнишка-вьетнамец. А здесь мы вертимся в своем тесном кругу. Детям совершенно нечем заниматься, кроме как слоняться по улицам. Честно говоря, я бы предпочла для них опасности большого города, надеясь на их здравомыслие, если учесть те возможности, которые были у них в Бредфилде. Жизнь в деревне явно переоценивают, – с этими словами она демонстративно ушла на кухню.
   – Простите, – сказала Кэрол, – откуда мне было знать, что для вас это больной вопрос?
   Брендон пожал плечами:
   – Ты знаешь Мэгги. Она любит облегчить душу. Пройдет пара месяцев, и она будет носиться по деревне, довольная, как свинья в закуте. Детям здесь нравится. А тебе как здесь? Как твой новый дом?
   – Я в восторге. Муж с женой, у которых я его купила, совершили просто трудовой подвиг, восстанавливая его.
   – Тем удивительнее, что они его продали.
   – Развод, – коротко пояснила Кэрол.
   – А, тогда понятно.
   – Мне кажется, они оба жалели не столько о своем браке, сколько о доме. Вам с Мэгги обязательно нужно будет как-нибудь прийти ко мне на ужин.
   – Если у тебя найдется время сходить в магазин, – мрачно сказала Мэгги, входя в комнату с большим кофейником в руках.
   – Ну, если все и вправду окажется так безнадежно, я прикажу Нельсону поймать для нас кролика.
   – Он, небось, рад-радешенек, что может всласть убивать зверюшек? Тут, в деревне, возможностей для этого предостаточно, – сухо заметила Мэгги.
   – Ему кажется, что он умер и попал в кошачий рай. Вы вот все никак не опомнитесь, скучая по большому городу, он же уже на следующее утро превратился в деревенского парня.
   Мэгги налила кофе Джону и Кэрол со словами:
   – Если вы не против, я оставлю вас вдвоем. Вам ведь не терпится поговорить о делах, а я обещала Карен забрать ее. Она в Сифорде, смотрит кино. В кофейнике столько кофе, что вы оба глаз не сомкнете до утра, а если проголодаетесь, то в холодильнике есть сырный пирог. Только учтите: Энди обещал быть дома к десяти, так что с пирогом лучше долго не тянуть. Могу поклясться, что у мальчишки глисты. Или глисты, или рахит. – Она налетела на Брендона и запечатлела на его щеке исполненный любви поцелуй. – Развлекайтесь.
   Не в силах побороть ощущение, что эта сцена разыграна профессионалами специально для нее, Кэрол отпила кофе и стала ждать. Когда прозвучал вопрос Брендона, он вряд ли застал ее врасплох.
   – Ну и как ты вписалась в окружение? – Тон его был небрежен, но глаза смотрели внимательно.
   – Без сомнения, они не очень-то доверяют мне. Я ведь для них не просто женщина, что на шкале эволюции, принятой в Восточном Йоркшире, означает место где-то между хорьком и гончей, я ведь еще и доносчица. Подручная большого начальства, привезенная из большого города ради устрашения, – ответила она с иронией.
   – Да, я боялся, что тебе придется столкнуться с этим, – сказал Брендон. – Но ты и сама должна была предвидеть, что так оно и будет, когда соглашалась.
   Кэрол пожала плечами:
   – Для меня в этом нет никакой неожиданности. Честно говоря, я скорее готовилась к тому, что будет хуже. Возможно, в моем присутствии они все еще стараются держать себя в рамках приличия, но мне кажется, что сифордский центральный участок – это неплохая команда. Поскольку до реорганизации они торчали в этой глухомани и никто их не контролировал, они слегка обленились и проявляют небрежность. У меня есть подозрения, что кое-кто из них живет не по средствам. Но вряд ли тут может идти речь о какой-то прочно укоренившейся злостной коррупции.
   Брендон удовлетворенно кивнул. Ему пришлось многое понять и многое преодолеть в себе, прежде чем он научился доверять суждениям Кэрол Джордан. И в нужную минуту инстинкт подсказал ему, что именно ее из всех старших офицеров он хотел бы при переводе из Бредфилда увезти с собой. Если тон в Сифорде будет задавать она, слухи пойдут по другим участкам, что повысит общую культуру местной полиции, но на это понадобится время. Время и упорство, которое Брендон не боялся проявлять.
   – А как с архивом? Вас ничего не насторожило?
   Кэрол допила кофе и налила себе еще чашку, предложив сначала Брендону, который, качнув головой, отказался. Потом она сдвинула брови, собираясь с мыслями и выстраивая в голове арсенал фактов.
   – Пожалуй, насторожило, – сказала она, – наш разговор ведь неофициальный?
   Брендон кивнул.
   – Так вот, просматривая сводки, я обратила внимание на огромное количество непонятных пожаров или возгораний. Всегда среди ночи, всегда в нежилых помещениях – в школах, на фабриках, в кафе, на складах. Сами по себе пожары небольшие, но если все сложить вместе, получается серьезный ущерб. Я собрала людей и поручила еще раз опросить пострадавших в результате нескольких последних случаев и посмотреть, не нащупаем ли мы какую-нибудь общность – может быть, что-нибудь связанное с деньгами или страховкой. Результат – полный ноль. Но когда я сама пошла и поговорила с начальником местной пожарной части, то он вдобавок к моим дал мне еще целый список похожих случаев, начавшихся месяца четыре назад. Ни одно из этих возгораний нельзя со стопроцентной уверенностью определить как поджог, но он полагает, что на вверенной ему территории число умышленных поджогов колеблется где-то от шести до двенадцати в месяц.
   – Маньяк-поджигатель? – спокойно осведомился Брендон.
   – Ничего другого в голову не приходит, – кивнула Кэрол.
   – И что ты конкретно собираешься делать?
   – Я собираюсь его ловить, – улыбнулась она.
   – Ну а еще? – Брендон тоже улыбнулся. – Придумала уже что-нибудь? – продолжал он мягко настаивать.
   – Я хочу и дальше работать с командой, которую уже к этому привлекла, и еще я хочу составить портрет.
   Брендон нахмурился:
   – Хочешь привлечь кого-нибудь?
   – Нет, – решительно качнула головой Кэрол, – мы не располагаем достаточными доказательствами, чтобы оправдать подобные расходы. Думаю, что вполне могла бы справиться сама.
   Брендон безучастно взглянул на Кэрол:
   – Ты не психолог.
   – Разумеется, но в прошлом году, работая с Тони Хиллом, я многому научилась. А с тех пор я еще и читала по этой теме все, что только смогла найти.
   – Тебе нужно было подать заявление в Особое подразделение, – сказал Брендон, не спуская с нее цепких глаз.
   Кэрол почувствовала, как у нее запылали щеки. Хорошо бы неожиданную краску удалось списать на вино и кофе.
   – Им вряд ли были нужны старшие офицеры, – сказала она, – если не считать командира, Бишопа, все остальные там по званию не выше сержанта. Кроме того, мне нравится работать самостоятельно – так лучше узнаешь и людей, и место.
   – Через пару недель они уже развернутся вовсю, – Брендон никак не соглашался перевести разговор на другое. – Может быть, перед этим им стоило бы взять случай вроде этого и опробовать на нем силы.
   – Может быть, и стоило бы, – согласилась Кэрол, – только это – мой поджигатель. И я не готова кому-то его отдавать.
   – Отлично, – не стал спорить Брендон, с интересом отметив то, как яростно уже сейчас Кэрол бросилась защищать свои права на работу в полиции Восточного Йоркшира. – Только держи меня в курсе, договорились?
   – Конечно, – пообещала Кэрол. Испытанное ею огромное облегчение она объяснила возможностью для нее и всей команды прославиться, в случае если дело окажется им по зубам. Но в глубине души она понимала, что обманывает себя.

   Спать в комнате, которую человек из конторы по торговле недвижимостью представил как спальню для гостей, в квартире Шэз мог далеко не каждый, особенно принадлежащий к той разновидности людей, кому, чтобы уснуть, нужно прочитать страничку-другую. Если в ее квартире шкаф в гостиной был доверху забит безобидными книжками вроде детективных романов и любовных историй, которые можно найти на любом уличном развале и которые вполне удовлетворяют обывательскому вкусу, то полки в комнате для гостей, которую Шэз переделала в кабинет, были сплошь заставлены леденящим душу чтением, маскировавшимся под учебники. Тут была пара книг, сочиненных извращенцами-психологами и учеными, изучающими особенности агонии, такими как Барбара Вайн и Томас Харрис. Но в основной своей массе содержание книг, составлявших рабочую библиотеку Шэз, было страннее и причудливее любых вымыслов художественной литературы. Если бы нужно было составить курс лекций по серийным убийцам, то ее библиотека могла бы послужить образцом.
   Нижние полки занимали тома, которых она слегка стеснялась, – пухлые документальные жизнеописания знаменитых маньяков с жуткими прозвищами, сенсационными описаниями их деяний, стоивших сотням несчастных утраты всех надежд и самой жизни. Прямо над ними в ряд стояли более солидные версии тех же самых биографий, серьезные тома, полные глубокомысленных замечаний и психологических открытий, подчас страдавших отсутствием логики.
   Полкой выше, на уровне глаз каждого, кто садился за стол, на котором были разложены блокноты Шэз и помещался ее ноутбук, располагались одиссеи ветеранов, положивших жизнь на борьбу с серийными убийцами. Поскольку прошло добрых двадцать лет с тех пор, как психологический портрет сделал свои первые шаги, те, кто тогда стоял у истоков, теперь уже пару лет как сошли со сцены и вознамерились к выплачиваемой им скромной пенсии добавить малую толику собственного вклада в историю молодой науки – повествованием о собственных громких успехах и вскользь упоминаемых неудачах. В конце концов, и они были только люди.
   Над автобиографиями помещалась научная литература, где на корешках значились такие названия, как: «Психопатология убийств на сексуальной почве», «Осмотр места преступления» и «Серийные изнасилования: клиническое исследование». Только самая верхняя полка позволяла сделать вывод, что сама хозяйка мечтает стать охотницей за маньяками, а не самим маньяком: там помещался ряд книг по юриспруденции, в том числе несколько руководств по «оформлению полицейских рапортов и криминалистических заключений». Это была внушительная коллекция, и Шэз собрала ее, конечно, не за два-три месяца, прошедших с тех пор, как ей повезло занять заслуженное место в особом подразделении. За коллекцией стояли годы учебы, помогавшей ей готовить себя к тому великому дню, который, она не сомневалась, однажды настанет, – когда она, Шэз, понадобится, чтобы описать еще одно леденящее кровь преступление, на этот раз раскрытое благодаря ее усилиям. Если бы убийц можно было ловить, только читая книги, на ее счету уже сейчас было бы самое большое число арестованных.
   Несмотря на уговоры остальных, она, извинившись, отказалась от похода по ночным клубам, куда они собирались после ресторана. Причина заключалась не только в том, что Шэз никогда не была фанаткой клубов. Сегодня вечером собственная рабочая комната притягивала ее гораздо больше, чем любые выдумки ди-джея или бармена. Если совсем честно, она весь вечер волновалась, предвкушая, когда сможет снова усесться за свой компьютер и довести до конца работу по сопоставительному анализу данных, начатую ею в тот день после обеда. За трое суток, которые прошли с того дня, как Тони дал им задание, Шэз каждую свободную минуту уделяла полученным материалам о пропаже детей. Наконец-то у нее появилась возможность применить на практике все те теории и хитрые приемы, которые она знала из книг. Для начала она прочла все описания дел – и не один, а три раза. И только после того, как возникла полная уверенность, что прочитанное улеглось у нее в голове, Шэз разрешила себе сесть за компьютер.
   Программа, имевшаяся в ее распоряжении, не была последним словом в компьютерной технике уже в те времена, когда приятель-студент дал Шэз скачать ее. Сейчас же она, честно говоря, явно претендовала на то, чтобы занять почетное место в музее компьютерных технологий. Но хотя ее компьютер и не имел, быть может, всех новомодных усовершенствований и приспособлений, саму Шэз он более чем устраивал. Он ясно располагал материал, умел сортировать данные, позволяя ей вводить свои собственные категории и критерии для анализа, и она чувствовала, что все операции происходят в согласии с ее собственной логикой и инстинктами, так что работа шла легко. В тот день она с раннего утра занималась тем, что вбивала в компьютер информацию, и это дело настолько увлекло ее, что она не захотела отрываться от экрана, даже чтобы приготовить поесть, а вместо того удовольствовалась бананом и половиной пачки диетических крекеров, после чего перевернула ноутбук, чтобы стряхнуть с клавиатуры крошки.
   Сейчас, снова усевшись перед экраном, предварительно стянув с себя вечернее платье и смыв с лица косметику, Шэз чувствовала себя счастливой. Пальцы щелкали кнопкой мыши, курсор прыгал по экрану, послушно открывались нужные меню, интересовавшие ее гораздо больше, чем меню ресторанные. Она рассортировала так называемых беглецов по возрасту и вывела на принтер результаты. То же самое было проделано с местами их проживания, типом внешности, контактами с полицией, которые имелись (или не имелись) ранее, теми или иными осложняющими обстоятельствами в семье, пристрастием к алкоголю и наркотикам, сексуальными партнерами и склонностями. Нельзя сказать, чтобы те полицейские, кто вел расследование, с особым вниманием относились к хобби беглецов.
   Шэз склонилась над распечатками, изучая каждую в отдельности, потом разложила их все на столе, чтобы легче было сравнивать. Глядя на списки, она ощутила внутри, возле диафрагмы, холодок возбуждения. Еще раз внимательно просмотрев распечатки, она сравнила копии с фотографиями в файлах, чтобы лишний раз убедиться, что не выдает желаемое за действительное, выдумывая то, чего на самом деле нет. «Ты просто молодец», – тихонько сказала она себе, испустив долгий вздох облегчения.
   Зажмурившись, она опять перевела дух. Когда она снова посмотрела на распечатки, сходство по-прежнему было тут. Группа из семи девочек. Во-первых, очень похожих внешне. У всех коротко остриженные темные волосы и голубые глаза. Всем от четырнадцати до пятнадцати лет, рост от метра пятидесяти пяти до метра шестидесяти. Все жили дома с кем-то из родителей (вариант – с обоими родителями). В каждом случае и друзья, и члены семьи говорили полиции, что никак не могут объяснить исчезновение девочки, уверяли, что у нее не было ни малейших причин бежать из дома. Уходя, девочки не брали с собой почти ничего, но в то же время при осмотре вещей каждый раз выяснялось, что вроде бы не хватает одежды, из-за чего главным образом в полиции и отказывались видеть в них возможных жертв похищения или убийства. Еще больше впечатление схожести усиливалось оттого, что одинаковым было время исчезновений. Каждый раз девочка, о которой шла речь, утром, как обычно, уходила в школу и больше не возвращалась. Кроме того, все они говорили дома неправду о том, где собираются провести вечер. И последнее, хотя компьютер здесь мало в чем мог помочь, все они несомненно принадлежали к одному определенному типу. В их кокетливых взглядах просвечивала чувственность, искушенность, с которой они позировали перед фотоаппаратом, говорила, что детство с его невинностью осталось для них позади. Знали они это или нет, но они были сексуальны.
   Так, теперь общность со знаком минус. Ни одна из девочек никогда не была отмечена как трудная. Ни у одной не было неприятностей с полицией. Друзья сознавались, что в компании они позволяли себе чуть-чуть выпить, может, укололись пару раз или даже приняли стимулятор. Но о сколько-нибудь серьезном употреблении наркотиков речи не шло. Ни в одном из семи случаев ничего не говорилось о том, что девочки могли заниматься проституцией или быть жертвами сексуальных домогательств.
   В подборке, конечно, были и несовпадения. У трех девочек из семи имелся бойфренд, у четырех – нет. Места, где они жили, никак не были связаны друг с другом: Сандерленд находился далеко на севере, а Эксмут – на самом юге. Между ними располагались Суиндон, Грэнтэм, Тэмуорс, Вигэн и Галифакс. Сообщения об исчезновениях покрывали временной промежуток в шесть лет. Интервалы между происшествиями разнились, но никак не сокращались, как можно было бы предполагать, если бы на самом деле тут действовал серийный убийца.
   Но, с другой стороны, тут могли быть и девочки, о которых она пока еще ничего не знала.

   Когда утром в воскресенье Шэз проснулась спозаранку, то честно попыталась заставить себя снова заснуть. Она понимала, что продвинуть расследование и установить связь между предполагаемыми жертвами она может одним-единственным способом, но с этим нельзя было торопиться. Накануне, ложась около двенадцати, она пообещала себе продвинуться в желаемом направлении, сделав нужный звонок днем, между часом и двумя. Но теперь, лежа в постели с широко открытыми глазами, когда часы показывали четверть седьмого, а голова готова была лопнуть от проносившихся в ней мыслей, Шэз поняла, что до обеда не выдержит.
   Сердясь на то, что нельзя двинуться вперед иначе, как с чьей-то помощью, она сбросила одеяло. Через полчаса она уже переключала скорости на длинном подъеме, откуда начиналась трасса М-1.
   Принимая душ, одеваясь и проглатывая свой кофе под передачу последних новостей, Шэз еще как-то держала мысли в узде. Сейчас, когда ей навстречу неслась черная пустая лента трехполосного шоссе, она уже не могла ни на что отвлечься. Одного голоса в радиоприемнике было недостаточно. Даже призыв Тони Хилла проявлять осмотрительность сегодня не смог бы удержать ее. Нетерпеливым движением вытащив из магнитолы кассету с ариями из оперетт, она бросила делать вид, что пытается сосредоточиться. Следующие два с половиной часа ей ничего не оставалось делать, кроме как прокручивать в уме воспоминания, как прокручивают в дождливое воскресенье сто раз виденные фильмы.
   Было уже почти десять, когда она съехала с автомагистрали к подземной стоянке Барбикана. Ей было приятно убедиться, что охранник на стоянке явно помнит ее, на что она, откровенно говоря, надеялась, хотя вид у него, когда он увидел ее лицо, неуверенно улыбавшееся ему из-за стекла его будки, был порядком ошарашенный.
   – Привет, прекрасная незнакомка, – весело приветствовал он ее, – давненько мы тебя не видели.
   – Я теперь перебралась в Лидс, – ответила она, тщательно изгоняя из своего ответа всякий намек на недавний срок ее переезда.
   Прошло больше полутора лет с тех пор, как она была здесь в последний раз, почему это произошло – было ее личным делом и должно таковым и оставаться.
   – Крис не говорила, что ждет тебя, – сказал он, вставая со своего места и направляясь к ней. Сопровождаемая им, Шэз вышла из будки и спустилась по ступенькам.
   – Это было спонтанное решение, – уклончиво сказала она, открывая дверцу и садясь в машину.
   Ее ответ, судя по всему, вполне удовлетворил охранника.
   – Ты здесь на ночь? – он, хмуря брови, высматривал на парковке свободное место.
   – Нет, я не думаю долго задерживаться, – твердо сказала Шэз, заводя двигатель, потихоньку ползя вслед за служителем между рядами и наконец втискивая машину в указанный им свободный промежуток.
   – Я провожу тебя в здание, – сказал он, когда она снова была рядом с ним. – Ну так каково же это, жить на крайнем севере?
   Шэз улыбнулась.
   – Там в футбол лучше играют, – единственное, что она произнесла, пока он распахивал перед ней массивную дверь из стекла и металла и жестом приглашал войти. И еще вам очень повезло, что я не террорист, подумала она, стоя в ожидании лифта.
   На четвертом этаже, посреди длинного, покрытого ковровой дорожкой коридора, она остановилась. Глубоко вздохнув, нажала кнопку звонка. В последовавшей затем тишине она медленно и равномерно дышала носом, пытаясь совладать с нервным напряжением, от которого ее желудок бурлил, как вода в джакузи. Когда она уже почти перестала надеяться, что на звонок ответят, послышался слабый шорох шагов. Потом тяжелая дверь чуть-чуть приоткрылась.
   Спутанные каштановые волосы, сонные карие глаза с темными кругами под ними и недовольными морщинками между бровей, курносый нос и зевок, наполовину прикрытый короткопалой, украшенной маникюром рукой, показались в щели.
   На этот раз оказалось, что легкая улыбка Шэз обладает такой же силой, как и ее глаза. Крис Девайн растаяла, как и всегда, в волнах охватившего ее тепла. Поднятую ко рту руку она уронила, но губы ее так и остались приоткрытыми. Сначала пришло удивление, потом радость и наконец испуг.
   – Могу я рассчитывать на чашечку кофе? – спросила Шэз.
   Крис нерешительно сделала шаг назад, дверь распахнулась.
   – Тебе лучше зайти, – сказала она.

   Сто́ящие вещи не даются в руки легко, твердил он себе настойчиво и методично в течение этих двух мучительных дней, хотя и так вряд ли мог когда-нибудь об этом забыть. Его детство было изуродовано жестокой дисциплиной, когда всякая шалость и любой намек на своеволие подавлялись силой. Он научился не показывать, какие страсти бушуют под его внешней сдержанностью, сохраняя вежливое и невозмутимое выражение, какие бы оскорбления противники ни бросали ему в лицо. Кто-то другой, наверное, дал бы так или иначе почувствовать нетерпение, охватывавшее его всякий раз при мысли о Донне Дойл, но только не он. Он слишком хорошо умел притворяться. Не было случая, чтобы кто-то поймал его на том, что его мысли витают неизвестно где, рассекая неведомые просторы, без всякой связи с окружающим. Эта черта когда-то спасала его от боли, теперь же – от опасности.
   Мысленно он был с ней, он спрашивал себя, не нарушит ли она обещания, думал о том огне нетерпения, который наверняка сжигает ее. Он думал, что она стала теперь не той, что раньше, овладев тайным оружием знания, и был уверен, что она смотрит свысока на все газетные астрологические прогнозы, потому что лучше всех знает, что ей готовит будущее.
   Конечно, ее знание будущего не могло во всем совпадать с его, он это понимал. Два более несхожих взгляда трудно себе представить. Так далеко отстоящие друг от друга, что между ними вряд ли можно было бы найти хоть что-то общее. Кроме оргазма.
   Воображая несбыточное будущее, которое воображала себе она, он чувствовал, как сердце его сжимается от восторга, соседствовавшего и перемежавшегося с легкими уколами страха, что она не сдержит слова, когда, даже играя на компьютере с больными детьми в отделении детской онкологии, он вдруг представлял себе, как Донна в школьном гардеробе выбалтывает секрет своей лучшей подруге. Где бы он ни находился, он играл с собой в эту рискованную игру. И каждый раз он точно рассчитывал, как упадет фишка. Не было случая, чтобы кто-то заинтересовался им. В плане расследования. Однажды вышло, что безутешные родители пропавшей девочки-подростка попросили разрешения выступить в его передаче, потому что, говорили они, где бы сейчас ни была их дочь, она ни за что не пропустит свои любимые «Визиты Вэнса». Как мило и забавно. Они были так трогательны, что потом целый год все сжималось у него в груди при одном воспоминании. Как ему было сказать им, что впредь с дочерью они смогут говорить только через медиума?
   Две ночи подряд он ложился спать под утро и просыпался уже на рассвете на влажных от пота простынях, с бешено колотящимся сердцем и широко открытыми глазами. О чем бы ни был тот призрачный сон, после него ему уже не удавалось уснуть и оставалось мерить шагами тесный гостиничный номер, по очереди испытывая то восторг, то тревогу.
   Но ничто не длится вечно. Вечер среды застал его в его убежище, в Нортумберленде. Всего пятнадцать минут езды от центра города, а место уединенное, не хуже какой-нибудь затерянной в горах фермы. В прошлом крошечная методистская церковь, никогда не собиравшая больше двадцати пяти человек зараз, была куплена им, когда от здания остались четыре покоробленные стены и просевшая крыша. Местные строители, радуясь, что подвернулся случай заработать наличные, мигом переделали ее, придав весьма необычные черты и ни разу не усомнившись в названных им для этого причинах.
   Он с наслаждением занялся приготовлениями к приему гостьи. Простыни были чистыми, постельное белье вынуто. Телефон он выключил, автоответчик поставил на самую низкую громкость, факс убрал в ящик стола. Провода могут раскалиться от звонков, пусть звонят хоть всю ночь – до утра он все равно ничего не услышит. Льняная скатерть, накрывшая стол, была такой ослепительно-белой, что казалось, она светится в темноте. На ней хрусталь, серебро и фарфор заняли свое положенное место. Бутоны красных роз в высокой граненой вазе, свечи, поражающие великолепием в простых подсвечниках георгианского серебра. Донна будет очарована. Конечно, ей вряд ли придет в голову, что руки ее в последний раз прикасаются к столовому серебру.
   Он осмотрелся по сторонам, проверяя, так ли все, как должно быть. Цепи и кожаные ремни убраны, шелковый кляп спрятан, верстак выглядит вполне безобидно: инструментов не видно, если не считать тисков, намертво прикрученных к нему. Этот верстак он разработал сам, инструменты выстроились в ряд вдоль крепкой деревянной доски, которая, как и откидная часть столешницы, была прикреплена к рабочей поверхности под прямым углом – но с противоположной стороны.
   Последний взгляд на часы. Самое время вывести «лендровер» по изрытой колеями проселочной дороге на пустынное шоссе, которое должно было доставить его прямо к Файв-Уоллз с его пустынной железнодорожной станцией. Он зажег свечи и улыбнулся довольной улыбкой, теперь уже совершенно уверенный, что она не утратила веры в него и будет хранить молчание.
   Ну что, как говорится, «загляни ко мне на ужин, шепчет мухе паучок»?
* * *
   Наконец-то небо услышало молитвы Тима Кафлана. Он нашел классное место. Двор с пакгаузами был чуть уже самого здания маленькой фабрики, так что с одного конца оставался закоулок меньше двух квадратных метров. На первый взгляд было похоже на нишу, сплошь заставленную штабелями сплющенных картонных коробок. Если бы кому-то пришло в голову присмотреться повнимательнее, он бы заметил, что штабеля сложены неплотно и, если постараться, можно без особого труда протиснуться между ними. А если бы кому-то и этого показалось мало и он начал бы копать дальше, то неутомимый исследователь наткнулся бы на спальню Тима Кафлана, обстановка которой состояла из спального мешка, всего засаленного и в пятнах, и двух пакетов. В первом лежала чистая футболка, пара чистых носков и чистые трусы. В другом – грязная футболка, грязная пара носков, грязные трусы и бесформенные вельветовые штаны, которые, возможно, когда-то и были темно-коричневыми, но теперь их цвет больше всего напоминал морских птиц, которых угораздило попасть в нефтяное пятно.
   Тим сидел, скорчившись, в углу этого небольшого пространства, скрутив спальный мешок наподобие подушки и подсунув его под костлявые ягодицы. Он ел чипсы с соусом карри из пластикового контейнера. И еще у него была почти полная литровая бутылка сидра, чтобы запить чипсы и уснуть. В холодные ночи так просто не отключишься.
   Понадобились долгие месяцы суровой жизни на улице, пока он, наконец, сумел вынырнуть из героинового дурмана, отнимавшего у него жизнь. Он так низко пал, что не было денег даже на наркотики. И именно это, как ни парадоксально, спасло его. Обсасывая косточки холодной индейки в благотворительной палатке на Рождество, он наконец переступил черту. Он начал с того, что продавал на углах «Биг иссью». У него получилось собрать достаточно денег, чтобы купить на благотворительной распродаже одежду, говорившую скорее о бедности, чем о беспросветной и окончательной бездомности. А потом ему удалось найти работу в доках. Она была нечастой, плохо оплачиваемой, деньги совали прямо в руку – грошовая экономия в самом жалком виде. Но это было начало. А тут еще подвернулось это местечко рядом с пакгаузами механосборочного завода, где слишком уж жались с наличными, чтобы нанять ночного сторожа.
   С тех пор ему удалось собрать около трехсот фунтов, хранившихся на счете строительного общества, который оставался, пожалуй, единственной ниточкой, связывавшей теперь его с прошлым. Скоро их будет достаточно для залога и ежемесячной платы, и тогда можно будет подыскать более подходящее жилье и еще на еду останется, а пособие по безработице – это уж и вовсе роскошь.
   Тим опустился до самого дна и чуть не утонул. Скоро, в этом он не сомневался, он будет снова готов всплыть на поверхность. Он выскреб остатки со дна контейнера и бросил его в угол. Потом откупорил бутылку сидра и непрерывной чередой быстрых глотков выпил ее содержимое. Ему никогда не приходило в голову смаковать спиртное. Он не видел для этого никаких оснований.

   Удача редко сама стучалась в двери Джеко Вэнса. По большей части он сам хватал ее за горло и тащил, орущую и упирающуюся, на сцену. Еще совсем маленьким ребенком он понял, что, если хочет получить в жизни хоть немного счастья, ему придется добывать его самому. Его мать, страдая чем-то вроде послеродовой депрессии, внушившей ей глубокое отвращение к нему, старалась, насколько возможно, его не замечать. Жестокости как таковой она не проявляла, просто в его жизни мать словно бы отсутствовала. Отец чаще всего обращал на него внимание самое неодобрительное.
   В школе очаровательный мальчик с растрепанными светлыми волосами, впалыми щеками и огромными глазами, в которых застыло удивленное выражение, очень быстро понял, что мечтать вовсе не бесполезно и что фантазии могут стать реальностью. Его внешность маленького найденыша действовала на некоторых учителей как паяльная лампа на сосульку. Он живо сообразил, что может ими манипулировать, превратив в инструменты своей собственной, особой борьбы за власть. Это не меняло того, что происходило дома, но зато у него появился участок, где он мог наслаждаться своим могуществом.
   Хотя он и использовал свою внешность, на одно обаяние никогда не полагался. Казалось, он инстинктивно чувствовал, что на жизненном пути ему встретятся и такие люди, подчинять которых ему придется иным оружием. Поскольку с самого начала, с тех пор как он начал понимать слова и их значение, ему была привита любовь к труду, он никогда не считал для себя обременительным потрудиться, чтобы достичь желаемого. Спорт в этом плане оказался для него идеальным поприщем. Оно и понятно: от природы он был наделен определенными способностями, а спорт предлагал неизмеримо большие возможности блистать, чем ограниченное четырьмя стенами пространство классной комнаты. Кроме того, это было поприще, где усилия получали зримую и эффектную награду.
   Само собой разумеется, те самые черты в его поведении, которые вызывали к нему любовь тех, в чьих руках была власть, отдаляли от него товарищей. Никто никогда не любит учительских любимчиков. Как и положено, он дрался, выходя из драк чаще всего победителем, но о поражениях не забывал. Иногда проходили годы, прежде чем он все-таки находил способ так или иначе отомстить обидчику. Часто жертва его мести оставалась в неведении, что за его унижением стоял Джеко, но бывало и по-другому.
   Все мальчишки, жившие по соседству с многоквартирным домом, где он вырос, помнили, как он вернул должок Дэнни Бою Фергюсону. Дэнни Бой отравлял жизнь Джеко между десятью и двенадцатью годами, беспрестанно дразня его и доводя этим до бешенства. Когда же в конце концов Джеко в ярости набросился на него, Дэнни Бой легко уложил его одной левой. Сломанный нос Джеко полностью зажил, и от травмы не осталось следа, но за обаянием, которое видели взрослые, пряталась черная ненависть.
   Когда Джеко выиграл свой первый чемпионат Великобритании среди юниоров, он наутро проснулся знаменитым. Никто в их округе раньше не удостаивался фотографии в центральных газетах, даже уронивший с десятого этажа бетонную плиту Лиэма Гэскона. Оказалось сущим пустяком уговорить Кимберли, подружку Дэнни Боя, закатиться с ним в город на всю ночь.
   Он поил и кормил ее неделю, а потом прогнал. В тот воскресный вечер в местном баре, как раз когда Дэнни Бой приканчивал свою четвертую кружку, Джеко сунул хозяину заведения пятьдесят фунтов и попросил поставить некую кассету. Это была запись, сделанная потихоньку от Кимберли, где та рассказывала Джеко со всеми впечатляющими подробностями, какой козел Дэнни Бой.
   Когда Мики Морган стала навещать его в больнице, он почувствовал в ней родственную душу. Он не знал, что именно ей нужно, но у него было четкое ощущение, что все это неспроста. В тот день, когда Джилли бросила его и Мики предложила свою помощь, ощущение перешло в уверенность.
   Пять минут спустя после того как она вышла из палаты, он нанял частного детектива. Оказалось, что этот человек знает свое дело. Ответы появились даже раньше, чем он рассчитывал. К тому времени как он читал ее стряпню под заголовками, которыми пестрели все бульварные газеты, ему уже было ясно, что движет Мики, и он знал, как сможет лучше всего ее использовать.
   «Старина Джек сказал любви «прости»! «Герой с разбитым сердцем!» «Любовная трагедия несчастного Джека!» – он улыбался и читал дальше.
   «Самый храбрый мужчина Британии показал, что готов принести еще большую жертву.
   Всего через несколько дней после того как он пожертвовал своей олимпийской мечтой ради жизни двух малышей, Джеко Вэнс расторг помолвку с Джилли Вудроу, своей подругой детства.
   Мы взяли интервью у безутешного Джеко в больнице, где он поправляется после ампутации руки, которой раньше метал копье. Лежа на больничной койке, он сказал: «Я освобождаю ее от обязательств. Я уже не тот человек, за которого она согласилась выйти замуж. Нечестно требовать от нее, чтобы все было как раньше. Я не могу теперь обеспечить ей ту жизнь, на которую мы оба надеялись, а самое главное для меня – это ее счастье.
   Я знаю, ей сейчас тяжело, но пройдет время, и она сама согласится, что я был прав».

   Теперь, если Джилли когда-нибудь попытается опровергнуть его версию происшедшего, она не сможет сделать это без того, чтобы показаться в глазах всех законченной дрянью.
   Джеко выжидал, подыгрывая Мики, изображая, что разделяет предложенную ею дружбу. Потом, когда ему показалось, что подходящий момент настал, он ударил, как гром среди ясного неба:
   – Отлично, и когда же теперь расплата? – при этом глаза его, не отрываясь, смотрели ей прямо в лицо.
   – Расплата? – недоуменно повторила она.
   – История о моем самопожертвовании, – сказал он, вкладывая в слова всю иронию, на какую был способен. – Разве ваши коллеги не называют такие басни «девятидневным чудом»?
   – Называют, – кивнула Мики, продолжая механически переставлять принесенные ею цветы в высокой вазе, которую выпросила у медсестры.
   – Сегодня – десятый день, как новость появилась в газетах. Джеко и Джилли снова никого не интересуют. И вот я интересуюсь, когда мне предъявят счет и скажут, когда платить.
   Голос его звучал ровно, но стоило посмотреть в глаза, как казалось, что заглядываешь в самую ледяную пропасть.
   Мики решительно тряхнула головой и присела на край кровати; лицо ее было спокойно. Но он понимал, что в уме она лихорадочно просчитывает варианты, как себя с ним вести.
   – Не уверена, что вполне правильно вас понимаю, – она тянула время.
   В улыбке Джеко мелькнула снисходительность.
   – Перестаньте, Мики, я не вчера родился. Учитывая сферы, в которых вы вращаетесь, вы должны быть настоящей пираньей. В ваших кругах не принято делать одолжение, если не уверен, что день расплаты не за горами.
   Он видел, как она хотела было соврать, но тут же отказалась от этой мысли. Подождал, пока она задумалась, не сказать ли ей правду, но и это тоже отвергла.
   – Я согласна подождать, пока нарастут проценты, – попробовала она уклониться.
   – Так вот, значит, что вы задумали, отлично, – беззаботно сказал он. Неожиданно его левая рука выбралась из-под одеяла и сжала ее запястье. – Но я думал, что вам с подружкой что-то нужно до зарезу именно сейчас.
   Пальцы его большой руки сомкнулись на ее запястье. Четко проступила рельефная мускулатура предплечья – разительное напоминание о том, чего он лишился. Ее руке не было больно в кольце его пальцев, но она чувствовала, что вырваться из него так же невозможно, как из браслета наручников. Мики перевела глаза со своего запястья на его неумолимое лицо, и он увидел, как на мгновение ее охватил страх при мысли, что скрывается за его непроницаемым взглядом. Он заставил себя изобразить слабую улыбку, и это мгновение кануло в небытие. Он смотрел на свое отражение в ее глазах, и сейчас в нем уже не было ничего зловещего.
   – Как вам такое в голову пришло! – сказала она.
   – Связи есть не только у журналистов, – с легким презрением парировал Джеко. – Когда вы начали проявлять ко мне интерес, я ответил тем же. Ее зовут Бетси Торн, вы вместе уже больше года. Официально она считается вашим личным помощником, но кроме того она еще и ваша любовница. На Рождество вы купили ей в подарок часы в ювелирном магазине на Бонд-стрит. В позапрошлые выходные вы сняли номер на двоих в маленьком отельчике поблизости от Оксфорда. Каждый месяц двадцать третьего числа вы присылаете ей цветы. Я могу продолжить.
   – Случайные совпадения, – сказала Мики. Ее голос звучал холодно. Кожа запястья под его пальцами горела как от ожога. – И вас это не касается.
   – Точно так же, как и журналистов, пишущих для светской хроники, да? Но они копают, Мики. И докопаться им – лишь вопрос времени. Вы сами прекрасно это понимаете.
   – Они не могут найти то, чего нет. – Она твердо решила стоять на своем, словно все сказанное – просто враки.
   – Найдут, – пообещал Джеко. – И вот здесь я бы мог оказаться полезен.
   – Предположим, я бы и вправду нуждалась в помощи… что вы могли бы тогда для меня сделать?
   Он выпустил ее руку. Вместо того чтобы тут же отдернуть ее и потереть запястье, Мики позволила руке лежать там, где он ее оставил.
   – Экономисты говорят: хорошие деньги вытесняют зло. То же самое с журналистами. Вы должны знать это. Дайте им сюжет поинтересней, и они бросят копаться в вашем грязном белье, стремясь выудить сенсацию.
   – Допустим, не спорю. И что вы придумали?
   – А как насчет «Романа в больничной палате: герой Джеко и тележурналистка»? – он вопросительно поднял бровь.
   Мики подумала, что, наверное, в юности он специально разучивал этот жест перед зеркалом.
   – А вам-то какая польза от этого? – спросила она спустя мгновение, когда они оба оценивающе смотрели друг на друга, словно прикидывая, получится ли из них удачная пара.
   – Мир и покой, – ответил Джеко. – Вы представить себе не можете, сколько вдруг оказалось женщин, горящих желанием меня спасти.
   – Может быть, какая-то из них вам бы подошла.
   Джеко коротко рассмеялся горьким, сухим смешком.
   – Это ведь прикупы Гручо Маркса, да? Не кидаться в любой клуб, который готов тебя принять. Женщина, которая безумна настолько, чтобы вообразить, что меня нужно спасать и что именно она – тот человек, кто лучше всего подходит для этой миссии, – по определению самый неподходящий для меня кандидат в мире. Нет, Мики. Если мне что и нужно, так это маскировка. Чтобы ко времени, когда я выберусь отсюда – а это не заставит себя ждать, – я мог спокойно решать, что делать дальше, и каждая идиотка в Британии не думала, что я – ее шанс на успех и что пора действовать. Я не хочу, чтобы меня жалели. Пока появится кто-то, кого я сам выберу, на мне будет все равно что пуленепробиваемый жилет. Согласны поработать жилетом?
   Теперь была его очередь гадать, что на самом деле скрывает ее невозмутимый вид. Мики уже снова владела собой, слушая его с тем вежливым интересом, который позднее позволил ей занять прочное положение всенародно любимой ведущей ток-шоу на национальном телевидении.
   – Я не умею гладить, – вот единственное, что она сказала.
   – А я-то голову ломал, чем занимается личный помощник, – сказал Джеко. И его улыбка, и тон явно выражали насмешку.
   – Постарайтесь, чтобы Бетси не слышала ничего подобного.
   – Так по рукам?
   Джеко положил свою руку поверх ее.
   – По рукам, – сказала она, переворачивая руку ладонью вверх и переплетая свои пальцы с его.

   Вонь ударила в нос Кэрол сразу, как только она распахнула дверцу машины. Не существует другого такого отвратительного запаха, как поджаренное человеческое мясо, и стоит его раз ощутить, как он навсегда остается в памяти. Стараясь не показывать слишком явно, что ее вот-вот вырвет, она прошла короткое расстояние, отделявшее ее от Джима Пендлбери, который, судя по всему, был занят в импровизированной пресс-конференции, устроенной при свете переносных прожекторов, входивших в снаряжение пожарной команды. Она заметила журналистов сразу, как только ее шофер свернул на стоянку, и попросила его высадить ее раньше, довольно далеко от ярко-красных, выстроившихся в шеренгу машин, возле которых пожарные все еще поливали водой тлеющий склад. Один из них, стоя на лестнице, посылал водяную дугу на рушащиеся обломки крыши. Подальше от огня, за спинами пожарного расчета, толпилось человек шесть полицейских в форме. Один или двое с вялым любопытством воззрились на Кэрол, но скоро снова вернулись к куда более захватывающему зрелищу постепенно гаснущего огня.
   Кэрол держалась в сторонке, пока Пендлбери давал короткие уклончивые ответы на вопросы представителей местного радио и газет. Поняв, что на этом этапе вряд ли смогут много узнать от пожарного начальства, они начали потихоньку расходиться. Если кто и обратил внимание на блондинку в пальто военного покроя, то скорее всего решил, что это очередная журналистка. Если кому до сих пор и приходилось встречать Кэрол, так это репортерам из отдела криминальной хроники. А чтобы эта история перешла из разряда происшествий в разряд криминала, было еще не время. Но как только корреспонденты из отдела происшествий, прибывшие сюда ночью, звонком сообщат своим, что пожар не только повлек за собой жертвы, но, кроме того, подозревается поджог, их коллеги-криминалисты получат в руки материал для утренних газет. Кое-кого из них могут даже выдернуть из постели так же бесцеремонно, как и ее.
   Пендлбери встретил Кэрол мрачной ухмылкой.
   – Запашок как в аду, – сказал он.
   – Именно.
   – Спасибо, что выбрались.
   – Спасибо, что предупредили. Если бы не ваш звонок, я бы узнала обо всем только утром, придя на работу и просмотрев сводки. То есть пропустила бы самое интересное – место преступления как оно есть, со всеми его прелестями, – шутливо сказала она.
   – Ну, после той беседы мне показалось, что вам будет любопытно взглянуть.
   – Думаете, это наш маньяк?
   – Я бы не стал звонить вам домой в половине четвертого, если бы у меня были сомнения, – сказал он.
   – Ну и что же у нас имеется?
   – Хотите посмотреть?
   – Через минуту-другую. Для начала буду вам очень признательно, если вы на словах введете меня в курс дела. А я постараюсь сосредоточиться на том, что вы говорите, а не на том, что происходит у меня в животе.
   Пендлбери, казалось, слегка удивился, как будто считал, что такого рода вещи должны быть ей привычны.
   – Хорошо, – смущенно сказал он. – Сигнал поступил сразу после двух, если точно, звонили с одной из ваших патрульных машин. Они патрулировали улицы и увидели пожар. Через семь минут две наши команды были на месте, однако все здание уже было охвачено огнем. В течение получаса подъехали еще три вспомогательные группы, но ничего нельзя было сделать.
   – А тело?
   – Как только в этой части склада удалось сбить пламя – то есть спустя примерно полчаса, – мои люди почувствовали запах. Тогда-то они меня и вызвали. Я всегда лично выезжаю на такие пожары. Ваши ребята позвонили в управление, а я позвонил вам.
   – Итак, где же тело?
   Пендлбери махнул рукой, указав на угол здания:
   – Насколько могу судить, оно в углу двора с пакгаузами. Там, по-видимому, что-то вроде ниши. Судя по пеплу, в глубине перед нишей скорее всего были сложены штабеля коробок. Пока мы еще не могли там покопаться, слишком горячо, и есть опасность обрушения стен. Учитывая все приметы, я полагаю, что тело либо за, либо под кучей мокрого пепла в глубине ниши.
   – Вы не сомневаетесь, что тело имеется? – Кэрол хваталась за соломинку и сама это понимала.
   – Есть только одна вещь, которая пахнет как паленая человечина – это паленая человечина, – резко сказал Пендлбери. – Кроме того, мне кажется, что уже можно разглядеть контуры тела. Пойдемте, я вам покажу.
   Через пару минут Кэрол стояла рядом с Пендлбери на таком расстоянии от дымящихся руин, которое он считал безопасным. Для нее там было слишком жарко, но за годы службы в полиции она научилась отличать случаи, когда нужно доверять суждению экспертов. Отойти подальше значило бы обидеть человека. Когда Пендлбери указал на темные очертания, которые огонь и вода оставили в самом углу двора, она поймала себя на том, что в своих мыслях неотвратимо приходит к тому же заключению, что и шеф пожарных.
   – Когда криминалист может начать свою работу? – хмуро спросила она.
   Лицо у Пендлбери слегка вытянулось.
   – Наверное, сегодня. Только попозже, хорошо?
   Она кивнула.
   – Я проверю, на месте ли оцепление.
   Она повернулась чтобы идти прочь.
   – Именно этому мне и хотелось помешать, – сказала она, в том числе и самой себе.
   – Рано или поздно, но это должно было случиться. Теория вероятностей, – как бы невзначай бросил Пендлбери, в ногу с ней направляясь к ее машине.
   – Мы уже давным-давно должны были схватить этого поджигателя, – говорила Кэрол, сердито роясь в карманах в поисках какой-нибудь тряпки. Ее кроссовки были все измазаны мокрым пеплом. – Не полиция, а какие-то растяпы. Сейчас он был бы в тюрьме. Это наша вина, что он все еще может убивать людей.
   – Вы несправедливы к себе, – возразил Пендлбери. – Вы пробыли здесь без году неделя и сразу поняли, в чем дело. Вам не за что винить себя.
   Кэрол на секунду прервала безуспешные попытки отчистить обувь и, подняв голову, бросила на него сердитый взгляд:
   – Я себя ни в чем не виню, хотя, возможно, мы могли бы лучше постараться. Я говорю, что во всей этой истории полиция подставила людей, чьи интересы должна была защищать. И вам тоже, может быть, следовало потратить чуть больше усилий, доводя до сознания моего предшественника, что, как вам кажется, у вас появился маньяк.
   Весь вид Пендлбери выражал крайнее удивление. Он уже забыл, когда в последний раз его в лицо критиковал кто-то из офицеров других служб.
   – Мне кажется, вы слегка не в себе, старший инспектор, – сказал он, весь надувшись от оскорбления.
   – Мне жаль, если вы так это восприняли, – холодно ответила Кэрол, выпрямляясь и расправляя плечи. – Но если вы хотите, чтобы наши рабочие отношения складывались плодотворно, то в них не должно быть места лицемерным реверансам. Я жду от вас, что вы будете говорить мне обо всем, что вас не устраивает в наших действиях. Я, со своей стороны, когда увижу вещи, которые мне не нравятся, буду называть их своими именами. Мне бы не хотелось из-за этого ссориться. Моя цель – поймать этого мерзавца. Но мы не сделаем и шага вперед, если сложим руки и начнем уговаривать себя, что бедняга мертв и с этим ничего уже не поделаешь.
   Какое-то мгновение они сердито смотрели друг на друга. Пендлбери явно не знал, как быть с ее яростной решимостью. Наконец в примирительном жесте он развел руками:
   – Простите. Вы, конечно, правы. Услышав отказ, я не должен был этим удовлетвориться.
   Кэрол улыбнулась и протянула руку:
   – Давайте постараемся и вместе разберемся в этом деле, идет?
   Они скрепили договор рукопожатием.
   – Отлично, – сказал он, – я свяжусь с вами позднее, когда эксперты закончат свою работу.
   На обратном пути сознанием Кэрол всецело владела одна-единственная мысль. У нее на руках – серийный поджигатель, который теперь к тому же еще и убийца. Его поимка стала бы в городе сенсацией. К тому времени как у криминалистов появится для нее какая-то информация, она уже набросает вчерне его психологический портрет. Когда же заведут дело, подозреваемый уже будет под арестом. Если Джон Брендон воображал, что во времена их совместной работы в Бредфилде она выполняла роль ведомого, то его ждет сюрприз. Кэрол Джордан еще очень многое собирается доказать самым разным людям. И если в какой-то момент она почувствует, что зашла в тупик, запах, прочно застрявший в ее ноздрях, станет достаточным стимулом, чтобы заставить ее двигаться вперед.

   Шэз спустила ноги с кровати и посмотрела на часы. Без двадцати семь. Всего десять минут с тех пор, как она в последний раз смотрела на них. Нет, сейчас она больше не собиралась засыпать. Честно говоря, думала она, вылезая из постели и шлепая в ванную, ей, наверное, вообще по-настоящему не уснуть, пока Крис не позвонит и не расскажет, как справилась с ее поручением.
   Попросить Крис об одолжении оказалось не таким уж немыслимо трудным делом, как ей представлялось вначале, думала она, сидя на унитазе и поворачиваясь, чтобы пустить воду сразу из обоих кранов. Видимо, время сгладило острые углы их взаимоотношений с сержантом Девайн, и они вернулись туда, где были перед тем, как череда неверно истолкованных поступков и ложных шагов испортила эти отношения, окончательно и прискорбно их запутав.
   С самого начала службы Шэз в полиции Большого Лондона Крис Девайн воплощала для нее все, о чем она сама могла только мечтать. В полицейском участке на западе города, куда определили Шэз, кроме нее несли службу еще только две женщины, из которых Крис была по должности старшей. И глупо было бы спрашивать, почему. Она была отличным копом, с чуть ли не лучшей статистикой задержаний во всем подразделении. Надежная, как скала, в трудную минуту, невероятно работоспособная, наделенная богатым воображением и неподкупно честная, она еще, и это бросалось в глаза, обладала умом и чувством юмора. Кроме того – и это было чуть ли не важнее всего остального, – она умела быть своим парнем среди мужчин, при том что не давала никому ни на минуту забыть о том, что она – женщина.
   Шэз изучала ее, как изучают редкий образец под микроскопом. Ей хотелось достичь того же, чего достигла Крис, и еще ей хотелось внушать к себе такое же уважение. Она уже повидала более чем достаточно женщин-полицейских, которые для остальных были все равно что грязь под ногами, их презирали как гулящих девок, и она твердо решила, что подобное ни в коем случае не должно произойти с ней. Шэз понимала, что она, молоденький констебль в новой с иголочки форме, для Крис все равно что темная точка где-то на периферии ее сознания. И все же всеми правдами и неправдами она смогла сделать так, что старшая женщина ее заметила, и постепенно они стали обедать в одно и то же время, каждый день их можно было найти в уголке служебного буфета пьющими устрашающе крепкий чай и болтающими о всякой всячине.
   Как только Шэз смогла претендовать на должность помощника главного инспектора, она в тот же день подала заявление. Рекомендации Крис оказали нужное действие, и Шэз не успела оглянуться, как уже через каких-то пару недель оказалась на своем первом ночном дежурстве вместе с Крис. Прошло еще довольно много времени, прежде чем она поняла, что Крис – лесбиянка и поступала так исключительно потому, что думала, будто настойчивое преследование со стороны Шэз носило сексуальный, а не профессиональный характер. Тот вечер, когда сержант поцеловала ее, стал самым черным днем за всю ее службу в полиции.
   Было мгновение, когда она едва не поддалась – настолько глубоко засело в ней честолюбие. Потом вдруг включилось сознание. Шэз, может быть, и не отличалась особым умением завязывать близкие отношения, но она знала себя достаточно хорошо, чтобы не сомневаться: романы, пусть и неудачные, ей суждено иметь определенно с мужчинами, а не с женщинами. Она шарахнулась от объятий Крис с большей поспешностью, чем если б на нее наставили дуло обреза. Последствия этого вечера они обе, Шэз и Крис, не могли вспоминать, не испытывая каждый раз целого букета самых разнообразных и малоприятных чувств: тут было и унижение, и смущение, и гнев, и ощущение предательства. В подобном положении, возможно, было бы правильно, если бы одна из них попросила о переводе, но Крис не могла уйти с участка, который она знала как свои пять пальцев, а Шэз была слишком упряма, чтобы отказаться от своей первой блестящей возможности получить штатную должность старшего инспектора.
   В результате они установили перемирие, позволявшее им оставаться в одной команде, но каждый раз, когда они могли избежать необходимости работать в одну смену, они это делали. За полгода до того, как Шэз уехала в Лидс, Крис получила повышение и была переведена в Нью-Скотленд-Ярд. С того самого дня они не разговаривали, пока Шэз не появилась на пороге квартиры Крис с просьбой об одолжении.
   Шэз крошила фрукты в мюсли и размышляла о том, насколько проще, чем она предполагала, было поступиться гордостью и попросить Крис о помощи. Может быть, дело в том, что Крис чувствовала неловкость от присутствия в ее квартире – а значит, разумеется, и в постели – эксперта по отпечаткам пальцев, которую Шэз помнила еще по Ноттинг-Хилл-Гейт. Когда Шэз объяснила, зачем пришла, Крис тут же согласилась, прекрасно понимая, что заставляло Шэз копать гораздо глубже, чем от нее и от других слушателей требовало начальство. И опять, как если бы в том был перст судьбы, оказалось, что следующий день у Крис свободен, так что собрать необходимую Шэз информацию в предельно короткое время будет несложно.
   Рассеянно загребая ложкой и отправляя в рот завтрак, она представляла себе Крис, проводящую свой выходной в национальном архиве в Колиндейле, копирующей страницу за страницей местные газеты, пока не наберется достаточный материал, покрывающий время незадолго до и сразу после каждого из семи исчезновений, занимавших все мысли Шэз. Она сунула пустую миску из-под мюсли под струю горячей воды, чувствуя замирание в животе от радостного предвкушения. Она сама не знала, откуда у нее вдруг такая уверенность, но в то же время ни на секунду не сомневалась, что первые ее шаги на долгом пути доказательств, словно по дорожным знакам, пройдут по сообщениям в местной прессе.
   До сих пор она еще ни разу не ошибалась. Если, конечно, не считать случая с Крис. Но это, убеждала она себя, было совсем другое.

   – Дела, которыми нам предстоит заниматься, относятся к таким, что вызывают у большинства из нас замешательство. Так происходит потому, что наши преступники ведут себя иначе, чем все прочие люди.
   Тони обвел взглядом аудиторию, желая удостовериться, что они его слышат, а не ушли целиком в свои бумаги. У Леона был такой вид, словно мыслями он где-то не здесь, но Тони уже успел привыкнуть к его своеобразной манере вести себя и перестал обращать внимание.
   – Знание того, что вы имеете дело с кем-то, кто изобрел собственные правила, может выбить из колеи кого угодно, даже привычных ко всему инспекторов полиции. Мы же, раз приходим со стороны и пытаемся истолковать эти странности, словно бы сами даем повод скорее видеть в нас часть проблемы, чем ее решение. Поэтому очень важно, чтобы первой задачей, которую мы себе поставим, было построить отношения с офицерами, ведущими расследование. Вы все в недавнем прошлом – инспекторы полиции, так что прошу вас: любые идеи, как нам с этим справиться?
   Саймон не заставил долго ждать.
   – Пригласить их на кружечку пива? – предложил он. Раздались протесты и шиканье: что Саймон скажет и сделает, все уже знали заранее.
   Тони улыбнулся, хотя взгляд его был по-прежнему серьезен:
   – Думаю, у них отыщется десяток уважительных причин, почему они не могут пойти с вами в бар. Другие предложения?
   Шэз подняла авторучку:
   – Целиком уйти в работу. Если увидят, что трудяга, сразу зауважают.
   – Или решат, что ты землю носом роешь, чтобы вылизать задницу начальству, – фыркнул Леон.
   – Не такая уж плохая мысль, – одобрил Тони, – хотя Леон в чем-то прав. Если вы выберете этот путь, вам также придется непрерывно демонстрировать полное презрение ко всем вышестоящим инстанциям, а это может оказаться утомительно, не говоря о том, что вредно.
   Все засмеялись.
   – На самом деле я говорю об одной очень простой вещи, – он в последний раз обвел всех вопросительным взглядом. – Никто не догадался? А если польстить?
   Кто-то понимающе кивнул. Леон скривил губы и презрительно обронил:
   – Все равно что лизать задницу.
   – Мне больше нравится видеть в этом одно из необходимых средств в арсенале психолога. Сам я использую его не для того, чтобы выдвинуться, а в интересах дела, – спокойно пояснил Тони. – Я придерживаюсь правила не пренебрегать ни одним из доступных мне средств.
   Он слегка изменил позу, но это едва заметное движение на языке жестов означало переход от уверенной в себе доминирующей манеры к позе самоуничижения. Он улыбнулся, словно извиняясь, почти заискивая.
   – Конечно, – вкрадчиво заговорил он, – не я раскрываю убийства. Убийства раскрывают полицейские.
   И сразу столь же неуловимым движением принял прежнее положение.
   – Мне это помогает. В вашем случае может и не сработать. Но все равно не будет вреда, если вы скажете тем, кто ведет следствие, как высоко вы цените их работу и что вы сами – только крошечный винтик, от которого их машина может начать крутиться быстрее. – На какое-то мгновение он замолчал. – Вам нужно напоминать им об этом по крайней мере раз пять за день.
   Теперь уже все улыбались.
   – Если вы будете так делать, существует довольно большая вероятность того, что они станут делиться с вами информацией, без которой ваша работа не сможет продвигаться вперед. Если же посчитаете это слишком для себя обременительным, они скорее всего попытаются спрятать от вас как можно больше, потому что будут видеть в вас соперников, готовых отнять у них лавры победителей и специалистов высочайшей квалификации. Вот так. Но если команда следователей на вашей стороне, то вы располагаете всеми необходимыми вам фактами. И тогда самое время начинать работать над портретом. Тут первое, что вам нужно сделать, это рассмотреть возможности.
   Он встал с кресла и принялся мерить комнату шагами, обходя ее по периметру, словно огромный кот, исследующий границы своих владений.
   – Возможность – вот единственное божество, на которое молится психолог-эксперт. Для того чтобы отставить одну возможность ради другой, требуются самые серьезные основания. Но тут имеется и обратная сторона. Можно вляпаться так, что после не отмоешься.
   Только он выговорил это, как сразу почувствовал, что сердце забилось быстрее обычного, – ведь до сих пор он еще и слова не сказал о главном своем деле.
   – Мне самому пришлось это пережить во время своего последнего большого расследования. Мы искали серийного убийцу, отправлявшего на тот свет молодых мужчин. Благодаря блестящей работе одной из инспекторов, кому было поручено помогать мне, у меня была вся информация, которой на тот момент располагала полиция. Опираясь на эти факты, я набросал портрет. Инспектор выдвинула пару идей, руководствуясь исключительно своей интуицией. Среди них было одно интересное предположение, которое самому мне не пришло в голову, потому что я в отличие от нее не был достаточно знаком с информационными технологиями. Как мне казалось, слишком маленький процент населения разбирается в таких вещах, и именно поэтому я решил, что данная возможность сравнительно мала. Иначе говоря, команда, занятая в расследовании, стала бы рассматривать эту версию в последнюю очередь. Но им нужны были зацепки, и поэтому они разрабатывали также и ее. В итоге получилось так, что инспектор была права, хотя ее предположение и не продвинуло следствие вперед.
   Его руки сделались липкими от пота, но, хотя теперь он прямо обратился к тем самым подробностям, которые до сих пор врывались в его сны, спазмов в желудке уже не было. Продолжить рассказ ему оказалось вовсе не так трудно, как он думал вначале.
   – Другое ее предположение я сходу отмел, потому что оно представлялось мне совершенно несуразным. Оно противоречило всему, что я знал о серийных убийцах. – Тони взглянул на них, они смотрели на него с любопытством. Его напряжение передалось всей группе, и вот они сидели перед ним, молча и не двигаясь, в ожидании того, что он собирается сказать.
   – Мое невнимание к ее версии чуть было не стоило мне жизни, – просто сказал он, дойдя до своего кресла и снова садясь. Он бросил взгляд кругом, удивляясь, что у него получается говорить так спокойно. – И знаете что? Я был прав, не прислушавшись к ней. Потому что, если разместить все версии на шкале в масштабе один к ста, ее предположение в силу своей ничтожно малой вероятности вряд ли вообще было бы учтено.

   Как только эксперты официально подтвердили, что в результате пожара погиб человек, Кэрол собрала свою команду. На этот раз обошлось без шоколадного печенья.
   – Думаю, все слышали сегодняшние новости, – будничным голосом произнесла она, когда они сгрудились вокруг стола в ее кабинете, а Томми Тэйлор на том основании, что он сержант, оккупировал единственное, не считая кресла Кэрол, сидячее место. Может быть, его и учили, что мужчины не должны сидеть, если женщины стоят, но те времена, когда он видел в Ди Эрншоу женщину, уже давно канули в прошлое.
   – Так точно, – сказал он.
   – Вот бедняге не повезло, – вставил Ли Уайтбред.
   – Никакой он не бедняга, – возмутился Томми. – Ему не следовало там находиться, разве не так?
   Взглянув на него неприязненно, хоть и без всякого удивления, Кэрол сказала:
   – Следовало ему или нет, но он мертв, так что нам придется поискать того, кто его убил.
   Поза Томми выразила несогласие. Он сцепил руки за спинкой кресла и пошире расставил ноги, крепче уперев в пол ступни, готовый возражать. Но Кэрол отказалась ответить на его вызов.
   – Поджог – это всегда бомба замедленного действия, – продолжала она, – и на этот раз она взорвалась у нас прямо под носом. Сегодняшний день явно не самый удачный за все время моей работы в полиции. Итак, чем вы можете меня порадовать?
   Ли, подпиравший спиной шкаф с картотекой, пожал плечами.
   – Я просмотрел все рапорты о несчастных случаях за последние шесть месяцев. По крайней мере те, до которых мне удалось добраться, – поправил он себя. – Я нашел какое-то количество возгораний, подходящих под ваше описание. О некоторых докладывают ночные дежурные, другие отыскались в архивах участков. Буквально сегодня я собирался провести их сравнительный анализ и письменно изложить результаты.
   – Мы с Ди занимались тем, что повторно опрашивали пострадавших, как вы нам сказали. Пока нам не удалось ничего найти. Не похоже, чтобы они были как-то связаны, – сказал Томми. Его голос звучал отстраненно. Видно было, что резкость Кэрол его задела.
   – Страховые компании каждый раз разные, и так далее, – поспешила объяснить Ди.
   – А как с националистическими мотивами? – спросила Кэрол.
   – Кое-кто из пострадавших – выходцы из Азии, но впечатление такое, что это тут вряд ли главное, – сказала Ди.
   – А с представителями страховых компаний вы уже успели побеседовать?
   Ди посмотрела на Томми, Ли отвернулся к окну. Томми откашлялся:
   – У Ди это было записано на сегодня. Раньше не получилось.
   Никак не прокомментировав его слова, Кэрол кивнула:
   – Хорошо. Вот чем мы займемся сейчас. У меня есть кое-какой опыт по части психологического портрета преступника… – Томми что-то пробормотал себе под нос, и она осеклась. – Прошу прощения? Вы хотели что-то сказать, сержант Тэйлор?
   Томми, к которому вернулась вся его самонадеянность, ответил вызывающей ухмылкой:
   – Я сказал: «наслышаны», мэм.
   Кэрол лишь бросила на него взгляд. Вот такие инциденты и превращают твою службу в сплошное мучение. Пока речь шла просто о наглой выходке. Но если такое спустить с рук, очень скоро дойдет до полного нарушения субординации. Когда она заговорила снова, ее голос был спокоен, но звучал холодно:
   – Сержант, чего я не могу понять, так это откуда у вас такое горячее желание снова надеть форму и начать патрулировать улицы. Но если ваша теперешняя работа и впредь будет вам не по душе, то я со своей стороны буду счастлива избавить вас от нее.
   Губы Ли против его воли дрогнули. Ди Эрншоу зажмурилась, ожидая взрыва, которого так и не последовало. Томми поддернул выше локтя рукава рубашки и сказал, глядя Кэрол прямо в глаза:
   – Если на то пошло, я скорее наизнанку вывернусь, шеф.
   Кэрол кивнула:
   – Это было бы самое лучшее, Томми. Теперь я собираюсь заняться портретом, но чтобы это не превратилось просто в учебное упражнение, мне понадобится масса материала. Поскольку у нас нет доказательств какой-либо связи между потерпевшими, я возьму на себя смелость предположить, что тот, с кем мы имеем дело, скорее любитель острых ощущений, чем наемный поджигатель. А это значит, что нам нужно искать молодого мужчину. Возможно, он безработный, скорее всего холост и живет с родителями. Я не хочу сейчас распространяться о чувстве социальной неполноценности и всем таком, о чем любят поговорить психологи. Просто нам нужно искать человека, имевшего неприятности с полицией по поводу мелких правонарушений, вандализма, порчи имущества и прочего в том же роде. Возможны незначительные преступления на сексуальной почве. Подглядывание, эксгибиционизм. Тот, кого мы ищем, вряд ли ночной грабитель, взломщик, вор, крутой мужик. Скорее всего, какой-нибудь ущербный тип. С детских лет доставлявший родителям одни неприятности. Вполне возможно, что у него нет машины, так что нужно повнимательнее изучить географию пожаров. Если следить за линией точек возгорания, может получиться так, что он живет где-то внутри кольца. Возможно, он наблюдал за пожарами с какой-нибудь выгодной позиции, так что поразмыслите над тем, что это могла быть за позиция и кто мог его там видеть.
   Вы все тут знаете. Это уже ваше дело найти подозреваемых, которые подошли бы под мое описание. Ли, я хочу, чтобы вы поговорили в архиве и выяснили, кто из полицейских может знать тех, кто подойдет под это описание. Я займусь тем, что попробую уточнить портрет, а Томми и Ди начнут разработку самого преступления, свяжутся с экспертами, организуют опрос свидетелей. Черт возьми, не заставляйте меня учить вас, как расследовать убийство…
   Стук в дверь прервал Кэрол на полуслове.
   – Войдите.
   Дверь отворилась, на пороге стоял Джон Брендон. Его появление, подумала Кэрол, лучше всего говорило о том, сколько еще предстоит сделать, прежде чем подразделение по расследованию преступлений Восточного Йоркшира признает в ней свое начальство: никто не сунулся в дверь предупредить, что шеф направляется к ее кабинету. Она быстро вскочила, Томми чуть не упал, так торопился подняться со своего кресла, Ли, резко выпрямившись, треснулся локтем о шкаф с картотекой. Только Ди Эрншоу с самого начала стояла как положено – у дальней стены кабинета, со скрещенными на груди руками.
   – Простите, что врываюсь, детектив Джордан, – вежливо произнес Брендон. – Можно вас на пару слов?
   – Конечно, сэр. Мы как раз закончили. Каждый из вас троих знает, чем ему заниматься, так что за дело.
   Своей улыбкой Кэрол сумела ободрить их, одновременно дав им понять, что они свободны, так что младшие офицеры все трое вышли из кабинета, не задерживаясь.
   Брендон жестом велел Кэрол сесть, сам же пристроил свою долговязую фигуру в кресле для посетителей.
   – Я здесь из-за этого пожара в Уордлоу, повлекшего за собой жертвы, – перешел он прямо к делу.
   Кэрол кивнула:
   – Я была там ночью.
   – Слышал. Очередной пожар в том, что ты считаешь серией, я правильно понял?
   – Думаю, да. Все признаки налицо. Мне еще предстоит выслушать экспертов, но Джим Пендлбери усматривает явные черты сходства с прежними возгораниями.
   Брендон закусил нижнюю губу. Впервые Кэрол видела на его лице выражение иное, чем полная невозмутимость. Посопев, он сказал:
   – Я знаю, мы уже говорили об этом, и ты высказалась в том смысле, что сможешь сама с этим справиться. Я не хочу сказать, что это не так, потому что на мой взгляд ты очень хороший детектив, Кэрол. Но я все-таки хочу, чтобы Тони Хилл посмотрел наши материалы.
   – Ей-богу, в этом нет необходимости, – сказала Кэрол, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна и шею начинает заливать краска. – Во всяком случае, не на этой стадии.
   Хмурое лицо Брендона, так похожее на морду собаки-ищейки, казалось, вытянулось еще больше.
   – Я не то чтобы сомневаюсь в твоей компетентности, – сказал он.
   – Должна сказать, что мне с моей стороны это видится именно так, – возразила Кэрол, стараясь, чтобы ее слова не прозвучали вызовом, который в ней зрел, помня, как только что разозлила ее саму дерзкая выходка Томми Тэйлора. – Сэр, мы еще только-только начали наше расследование. Может быть, окончание расследования – это вопрос дней. Вряд ли в Сифорде найдется много потенциальных подозреваемых, подходящих под портрет серийного поджигателя.
   Брендон заерзал в кресле, как будто у него никак не получалось найти удобное положение для своих длинных ног.
   – Я чувствую себя в щекотливой ситуации, Кэрол. Не люблю руководить людьми по принципу «рассуждать – не ваше дело». Я всегда считал, что для подчиненных полезнее понимать, почему я отдаю те или иные приказы, чем слепо им повиноваться. С другой стороны, в интересах дела иногда бывает нужно, чтобы какие-то вещи принимались на веру. А когда задействованы подразделения мне не подчиненные, то даже в том случае, если я сам лично не вижу причин для конфиденциальности, я должен уважать то, о чем они просят. Улавливаешь мою мысль? – с жадным любопытством поднял он брови.
   Если кто из его офицеров и обладал способностью проследить мысль столь запутанную, то это несомненно была Кэрол Джордан.
   По мере того как ей становился ясен смысл сказанного, Кэрол все больше мрачнела.
   – Итак, чисто гипотетически, – наконец заговорила она, раздумчиво подбирая слова, – если где-то организуется новое подразделение с особой зоной ответственности и они хотят, чтобы некое другое подразделение предоставило ему одно из своих расследований в качестве подопытного кролика, то, даже если вам кажется, что ваши люди имеют право знать, что к чему, вы тем не менее будете считать себя обязанным сохранять конфиденциальность в отношении истинных причин, почему они вмешиваются в это дело. Что-то в этом роде, да, сэр?
   Брендон благодарно улыбнулся:
   – Чисто гипотетически, да.
   Ответной улыбки не последовало.
   – На мой взгляд, это вряд ли подходящий случай для подобных экспериментов. – Она помолчала и только потом добавила: – Сэр.
   Брендон, казалось, удивился.
   – А почему бы нет? – спросил он.
   Кэрол на секунду задумалась. Мало кто из ее соучеников и особенно соучениц сумел так же быстро вскарабкаться на скользкую вершину, как она. Покровительство Джона Брендона дало ей неизмеримо больше того, на что она могла когда-либо рассчитывать. А она даже не уверена, действительно ли причины, заставляющие ее упрямиться, именно те, на которые она собиралась сейчас сослаться. И все-таки, если уж начала, она не отступится.
   – Мы – новое подразделение, – осторожно проговорила она. – Я только сейчас влилась в уже давно сработавшийся коллектив. Я пытаюсь построить с ними рабочие взаимоотношения, которые позволят нам стать надежной защитой для жителей городка и выполнять свой долг по отношению к ним. И я вряд ли смогу этого добиться, если у меня отнимут первое же серьезное дело, легшее ко мне на стол с тех пор, как я здесь.
   – Никто не говорит о том, чтобы забрать у вас это дело, старший инспектор, – заговорил Брендон, переходя вслед за Кэрол на официальный тон. – Речь идет лишь об использовании нового спецподразделения в качестве консультантов.
   

notes

Примечания

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →