Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Существует более 100 различных вирусов, вызывающих насморк.

Еще   [X]

 0 

Индиговый ученик (Петрук Вера)

автор: Петрук Вера категория: Боевое фэнтези

Ослепнув и потеряв возлюбленную, Арлинг отправляется в другую страну, где встречает мистика, который обещает ему вернуть зрение и смысл жизни. Пройдя суровые испытания, Арлинг становится его учеником, не догадываясь, что мистик передал ему тайное знание, тем самым втянув в войну кланов древнего ордена, поклоняющегося богу-змею. Арлинг должен обрести контроль над новой силой и избежать ловушки, приготовленной жрецами для него и учителя.

Год издания: 0000

Цена: 66 руб.



С книгой «Индиговый ученик» также читают:

Предпросмотр книги «Индиговый ученик»

Индиговый ученик

   Ослепнув и потеряв возлюбленную, Арлинг отправляется в другую страну, где встречает мистика, который обещает ему вернуть зрение и смысл жизни. Пройдя суровые испытания, Арлинг становится его учеником, не догадываясь, что мистик передал ему тайное знание, тем самым втянув в войну кланов древнего ордена, поклоняющегося богу-змею. Арлинг должен обрести контроль над новой силой и избежать ловушки, приготовленной жрецами для него и учителя.
   «Индиговый ученик» – вторая книга из «Саги о халруджи».


Индиговый ученик. Книга 2 Вера Петрук

   © Вера Петрук, 2015
   © Надежда Шупарская, дизайн обложки, 2015
   © Александра Петрук, иллюстрации, 2015

   Редактор Александра Петрук

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1. Когда гаснет факел

   На чердаке старой мастаршильдской церкви пахло золой и яблоками. Арлинг уютно устроился на охапке соломы, разглядывая кусок неба в узком окне под стропилами и слушая размеренный стук дождя – с утра разыгралась непогода. Магда лежала рядом, даря незабываемое ощущение теплоты и покоя. Стояла осень. Деревья уже сменили яркую июльскую зелень на золотистую листву сентября, а по утрам выпадал иней.
   Безмятежность нарушал запах гари, которым иногда тянуло с востока. Стоило открыть створки чердачного окна шире, и крышу затягивало сизыми клубами, от которых щипало глаза и першило в горле.
   – Тебе пора, – сказала Магда, трогая его за плечо.
   Арлинг рассеяно пропустил ее слова, не понимая, куда она отправляла его в такую погоду. Думать ни о чем не хотелось. Ни о Даррене, ни о проигранной дуэли, ни о кашпо с лилиями. Из приоткрытых ставен пахнуло сладко-горьким ароматом, словно все поля вокруг церкви вдруг покрылись ненавистными цветами.
   – Держи, – сказала Магда, протягивая ему лилию. Нежные лепестки трепетали в ее дрожащих пальцах, осыпаясь на доски чердака снежными хлопьями. Арлинг приподнялся на локте, недоуменно разглядывая Фадуну.
   – Окно не закрывай, пусть дует, – прошептала она и, потянувшись к нему, поцеловала в лоб.
   – Какое окно? – переспросил Регарди, уже забыв о цветах и думая только о том, поцелует ли его Магда еще раз.
   В следующий миг сильный порыв ветра распахнул ставни, впустив на чердак холодную осеннюю сырость. Выругавшись, Арлинг подбежал к окну, чтобы закрыть створки, и замер, пораженный разгулявшейся стихией. Доски разломанных домов, штакетины оград, телеги, вырванные с корнями деревья и кусты – все смешалось в бессмысленную кучу, в центре которой с наслаждением плясал вихрь. Такой бури он еще не видел.
   – Берегись! – крикнула Фадуна, но было поздно. Лихо свистнув, буря бросила ему в лицо охапку сломанных веток, заставив его попятиться. Попав ногой в выбоину в полу, Арлинг запнулся и упал, стукнувшись затылком о доски. Ветер ворвался на чердак непрошеным гостем, подняв сено в воздух и спрятав в нем Магду. Арлинг бросился к ней, но глаза были забиты пылью, и он с размаху врезался в стропилу, почувствовав удар всем телом.
   – Магда, я иду, – прошептал Регарди, пытаясь остановить головокружение. Его голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно громко. Доски прогнулись, превратившись в мягкую перину, которая заключила его в нежные объятия. Арлинг обескуражено сел, пытаясь понять, где очутился.
   – Магда? – позвал он, но ему ответил лишь дождь, который робко стучал по стеклу. Тихий и укрощенный. Стихия еще бушевала вдали, но ее силы были на исходе. Рядом трещал камин. Отмеряя время, тикали часы. Пахло ночными кошмарами, травами и болезнью.
   Пальцы заскользили по влажному шелку и поднялись к лицу. Кожа была мокрой от пота, обильно выступившего на лбу и висках. По вкусу напоминало кровь.
   В камине громко треснуло полено, отозвавшись в голове новой вспышкой боли. Предчувствие беды накрыло его с непреодолимой силой – трагедия неизбежна.
   Не было Магды. Давно уже не было.
   Все встало на свои места. Его мир был бледным подобием настоящего, а обитали в нем призраки: Фадуна, прах которой давно покоился на холме в Мастаршильде, Даррен, который не смог спасти ее от костра, а себя – от ссылки в армию, и он, Арлинг, застрявший в пустоте между живыми и мертвыми. Живые хотели от него невозможного, а мертвым он был не нужен.
   Его внимание привлек камин. От него исходил такой жар, что вся комната должна была освещаться отблесками ада. Где он? Его окружало странное пространство, наполненное смутно знакомыми запахами и звуками. Пальцы ощущали гладкость простыней, уши слышали шум дождя, а нос улавливал запахи жилой комнаты, которая почему-то оставалась невидимой.
   Открой глаза, идиот, обругал себя Регарди, сообразив, что до сих пор сидел, крепко зажмурившись. Ничего не произошло. Арлинг попробовал снова – то же самое. Теперь он понял, чем так сильно пахло в комнате. Лилиями. Будто рядом стоял целый букет этих дурацких цветов.
   Нужно проснуться, и тогда кошмар кончится.
   – Но я не сплю, – прошептал он, вслушиваясь в свой голос. Щипок тоже ничего не дал. Пощечина вызвала острый взрыв боли в голове, и Арлинг скорчился на постели, схватившись за виски. Он чувствовал боль. Это хорошо.
   Регарди ожесточенно потер лицо, натирая кожу до зуда. Глаза были открыты – он специально потрогал их – но не видели ничего. Ни тьмы, ни света. Тревога медленно вползла в сердце. С ним было что-то не так.
   Неожиданно раздался новый звук – громкий, протяжный, больше всего похожий на оглушительный храп. Арлинг отпрянул в сторону, запутавшись в простынях и чувствуя себя от этого по-дурацки. Кровать вдруг кончилась, и он рухнул на пол, ударившись головой о что-то твердое и деревянное. Это был ночной столик – сверху зашаталась ваза, а запах лилий усилился. Регарди схватился за ушибленный лоб, зашипев от досады. Храп уменьшился, перейдя в едва слышное кряхтение, но не прекратился.
   Несмотря на то что от камина шел сильный жар, пол комнаты оставался холодным, обжигая босые ступни. Продолжая растирать глаза, которые по-прежнему ничего не видели, Арлинг на ощупь поднялся, еще не зная, куда пойти, но понимая, что оставаться наедине с храпящим незнакомцем ему не хочется.
   Первый шаг закончился столкновением. Он налетел на столик второй раз, опрокинув его и все, что на нем стояло. Звон разбитого стекла, запахи лекарств и застоявшихся лилий наполнили мир бестолковой суетой, а раздавшийся женский крик слился с его собственным.
   – О, боженьки мои, господин проснулся!
   Волна шума взметнулась по комнате и выплеснулась в коридор, откуда раздался топот ног и взволнованные голоса.
   – Тебе это снится, – прошептал Арлинг, замерев на месте и чувствуя, как ночная рубаха, намокшая от воды из опрокинутой вазы, неприятно липнет к ногам. В следующий миг дверь с грохотом распахнулась, впустив сначала сквозняк, а следом за ним знакомый голос. Когда-то родной.
   – Сын!
   Кажется, он знал этого человека. Элджерон Регарди, его отец и Канцлер Империи, крепко обнял его, обдав запахом табака.
   – Слава Амирону, ты очнулся! – руки Канцлера тряслись, но Арлинга не отпускали. – Все будет хорошо, теперь хорошо. Я знал, что ты выкарабкаешься. Ты сильный! Чего стоишь, глупая женщина! Прибери здесь!
   В комнате неожиданно стало людно. Арлинг не видел слуг, но почти физически ощущал на себе их любопытные взгляды. Ему казалось, что он попал в другой мир. Может, новый вариант его личного ада? И кто это так горячо обнимал его? Отец? Человек, от которого было трудно дождаться похвалы и который…. убил Магду.
   – Ты целый месяц лежал, словно мертвый, – Канцлер проигнорировал его попытку отстраниться и снова прижал к себе. Чувствуя предательскую слабость, Арлинг не стал сопротивляться. Если бы не объятия отца, он снова бы упал. Руки, будто сломанные ветки, ноги, словно подпиленные стволы деревьев, тело, как разбитая весенней слякотью дорога. Душа… Душа, словно покинутый дом. Там все умерли. Осталась лишь пустота. Но это была его пустота. Та, за которую он заплатил жизнью Магды.
   Отец продолжал что-то говорить, но до него долетали лишь обрывки фраз.
   – Мерзавец Даррен… Ты поправишься… Все начнем заново… Месяц не беда, капля в море…
   Вокруг было слишком много людей. Они его раздражали. Кто-то ободряюще похлопал по плечу. Неужели, Холгер? Похоже, все были ему рады, даже отец. Как странно.
   А дальше Арлинг сделал то, что не смог объяснить ни на следующий день, ни через год, никогда. Его руки поднялись и крепко обняли Канцлера. Раньше он думал, что непременно умрет, если случится подобное. Но это оказалось даже приятно. Тепло. Мягко. Спокойно.
   – Сын, – в голосе Элджерона стояли слезы. – Прости меня.
   И это рыдал Бархатный Человек? Горе всем, кто видел его слезы.
   Арлинг проглотил ком, застрявший в горле, и, стараясь, чтобы голос не дрожал слишком сильно, прошептал:
   – Папа… Тебе не за что извиняться. Амирон уже наказал нас. Кажется, я ослеп.
***
   Калек в Согдарии не любили. Здоровое общество, страна великих людей, империя покорителей мира – в ней не было места неполноценным. В мире идеальных людей они жили недолго и не имели будущего. Каждый согдариец должен был уметь быстро бегать, метко стрелять, мастерски владеть мечом и знать основы военного дела. Каждая согдарийка должна была родить здорового сына и отправить его в армию либо в офицерскую школу. Служение Империи провозглашалось высшей ценностью, а воинская доблесть, умение побеждать и достигать цели любыми средствами – главными добродетелями. И хотя молодое поколение согдарийской аристократии уже давно не следовало наставлениям отцов-основателей и большую часть времени проводило не на тренировках, закаляя дух и тело, а на балах или в курильнях, наслаждаясь легкодоступными женщинами и журависом, все согдарийцы считали себя детьми Амирона – храбрыми воителями и воительницами, которым принадлежал весь мир.
   Слепые не могли служить в армии и защищать границы раздувшейся Империи. Они не могли работать, не отличали свет от тьмы и нуждались в помощи. Они были больной частью здорового тела, которую можно было вылечить единственным способом – избавившись от нее. На площадях, в храмовых лестницах и на главных улицах городов Согдарии не было калек. Милостыню просили только те нищие, которые не имели увечий. Уродство считалось заразным и могло навлечь несчастье на благородных жителей Империи. Подобно тому, как крысоловы чистили города от грызунов-вредителей, специальная служба Педера Понтуса, главного палача Согдарии, освобождала его улицы от «несовершенных». Нищих и людей незнатного происхождения увозили в поселения на Архипелаге Самсо, откуда не возвращались, а лорды и гранд-дамы, которым не посчастливилось потерять часть тела, ослепнуть, оглохнуть или лишиться разума, должны были добровольно уехать в один их монастырей Амирона. В отличие от простолюдин у них было время. Знатный согдариец, ставший калекой, имел право прожить на прежнем месте еще лет пять, но исход у всех был один – затворничество.
   Элджерон Регарди, Канцлер Согдарийской Империи, не привык к поражениям. Победа была целью его жизни, а планы всегда выполнялись. Сын должен был окончить Военную Академию, получить титул гранд-лорда, занять прочное место в Совете и стать преемником его идей и политики, а в будущем – главой новой Империи. Слепота наследника стала вызовом судьбы, который следовало принять с высоко поднятой головой.
   Во все концы Империи – от Барракского моря на севере до царства Шибана на юге – отправились десятки гонцов за лучшими врачевателями мира. Элджерон считал, что если не верить в правду, она превратится в ложь и изменится. Так, он не верил, что Гургаранские горы непроходимы, посылая в безжизненные края каргалов и разведчиков. Так, он не поверил, что сын ослеп навсегда, считая, что есть лекарство, которое может его излечить.
   Едва ли не впервые в жизни, отец ошибался.
   Сначала Арлинг поддерживал Канцлера, потому что его уверенность дарила ему надежду. Несмотря на то что у младшего и старшего Регарди были разные цели, беда сблизила их, отодвинув в туманы прошлого события минувшего года. Наступило перемирие. О нем не говорили вслух, но оно позволяло не чувствовать запаха дыма от костра, на котором сожгли Магду. Неожиданно для самого себя Арлингу захотелось жить. Так сильно, что он соглашался на все, что придумывали доктора, которым хотелось получить обещанное вознаграждение – замок в Гиленпессе с пожизненным содержанием.
   Арлинг глотал порошки и микстуры, носил на глазах повязки, пропитанные лекарствами, делал странные упражнения, нюхал зажигательные смеси, слушал лечебную музыку и даже молился. Были и более неприятные процедуры. Его парили в бочках с горячей водой, укутанных сверху одеялами, обертывали в холодных простынях, вываленных в крупной соли, пускали кровь и заставляли лежать на иглах. Регарди терпел, потому что страшнее всех лекарств было оставаться наедине с собой.
   Слепота изменила все. Мир, в котором он очутился, был пустым и чужим. Комнаты стали безгранично длинными, коридоры заканчивались неожиданно, а вещи покидали свои привычные места, принимая странную форму. Арлинг узнал, сколько шагов от порога комнаты до кровати, от кровати до уборной, от уборной до камина, от камина до окна, от окна до порога комнаты. Дальше его самостоятельные передвижения заканчивались.
   К присутствию сиделки удалось привыкнуть не сразу. Одиночество стало роскошью, которая была недоступна даже в уборной. Элджерон боялся, что слепой сын повредит себе что-нибудь еще, поэтому младшего Регарди не оставляли без внимания ни на минуту. Арлинг с отцом не спорил. Уже давно. Его вечными спутниками стали Холгер, который его одевал, мыл и кормил, Бардарон, который был его поводырем по дому и саду, а также сиделка. Ее имя он не помнил, но теперь она жила в его комнате. С ней было легче всего. Женщина почти не разговаривала, и Арлингу было нетрудно представить ее мебелью, которая научилась дышать и храпеть во сне.
   Редкие минуты самостоятельности счастья не приносили.
   Как-то проснувшись раньше сиделки, он решил дойти до кушетки у окна. Сделав семь шагов, Регарди, не раздумывая, сел и тут же провалился вниз, упав на ковер – все полы в комнате были давно устланы мягким покрытием, чтобы он не ушибся.
   Женщина-тень не проснулась, и Арлинг продолжил. Подняв руку, он нащупал край кушетки. Ошибка составила два шага. В последнее время их было так много, что Регарди даже не разозлился. Просто добавил новое расстояние в «Словарь Шагов», который стал составлять в голове с тех пор, как понял, что глаза ему больше не помогут.
   Регарди вернулся к кровати, трогая все предметы, которые попадались на пути. Он думал, что хорошо знал обстановку комнаты, в которой вырос, но только сейчас понял, как сильно ошибался. Картины ползали по стенам, не желая висеть на одном месте, фарфоровые статуэтки коней, которые он собирал с детства, разбегались с полок, ковер собирался в складки, а многочисленные столики, тумбы, статуи и декоративные колонны, которые когда-то украшали комнату, превратились в препятствия.
   Убрать все, сжечь, уничтожить, в ярости думал Арлинг, потирая ушибленное место. Оставить только кровать, стул, стол – ничего лишнего. Зачем ему красивый интерьер, если он его не видел? Зачем цветы в вазах, запах которых его только раздражал? Зачем открывать и закрывать занавеси на окнах – этот звук по утрам злил его не меньше, чем крики сиделки, которая, обращаясь к нему, всегда повышала голос, словно он был не только слепым, но еще и глухим.
   Книжный шкаф задержал его надолго. Покачавшись на пятках, Арлинг вытащил первую попавшуюся книгу. Она оказалась неожиданно тяжелой, и ему пришлось подхватить ее второй рукой, чтобы не уронить. Металлическая обложка с тисненым орнаментом, шелковые закладки с золотыми нитями, страницы, пахнущие древностью, – это могла быть только «История коневодства Согдарийской Империи», которую ему в детстве подарил отец. Богатое, коллекционное издание, купленное на аукционе. Положив книгу на пол, Регарди наугад открыл ее посередине и провел рукой по шероховатому листу. Только сейчас он понял, что никогда по-настоящему не читал ее, лишь разглядывая рисунки, мастерски выполненные художником. Арлинг нащупал царапину на обратной стороне обложки, которой когда-то пометил книгу, представляя, что ставит клеймо на лошади, и усмехнулся. Теперь ее содержимое навсегда останется для него тайной. Чтение было привилегией зрячих.
   С трудом заставив себя не швырнуть книгу в камин, Регарди дошел до кровати, медленно отсчитывая шаги. Неужели жизнь превратится в сплошной отчет? У него никогда не было столько свободных, ничем не занятых часов, минут и секунд – время вдруг резко замедлилось. Оно ползло, словно само превратилось в калеку, который ощупью прокладывал путь в неизвестность.
   Уже на второй день Бардарон принес ему трость, но она до сих пор стояла в углу – Арлинг прикасался к ней редко. Ему казалось, что если он начнет ходить с тростью слепого, то зрение уже никогда к нему не вернется. Правда, иногда, просыпаясь посреди ночи, которая отличалась от дня только отсутствием шума на улице и в доме, Арлинг нащупывал гладкую, невесомую палку с навершием в виде головы птицы и представлял, что она превращается в продолжение его руки.
   Трость всегда будет первой. Легко постукивая, она будет вести его по жизни, став ближе, чем кто-либо. Возможно, он даже ее полюбит. Будет заботиться, полировать тряпочкой и тщательно мыть после каждой прогулки по улице. Может, придумает ей имя. Например, Изабелла. Иногда Регарди пытался танцевать с ней, но она лишь наступала ему на ноги, и он ненавидел трость еще сильнее.
   Утренние процедуры превратились в изысканные пытки. Арлинг стал думать о тех вещах, которые раньше никогда не приходили в голову. Как налить воду в стакан, не пролив ее на стол. Как справить нужду, не запачкав обувь. Как съесть поданный Холгером завтрак, не ткнув себе вилкой в щеку. Как одеться, не запутавшись в тесьме от камзола. Регарди и не представлял, какую сложную одежду носил все это время. Пуговицы могли свести с ума. Была б его воля, он ходил бы в одной рубашке, ел руками и не вставал с кровати весь день, но Канцлер требовал, чтобы сын вел прежний образ жизни – хотя бы формально. Арлинг старался, но его терпения хватало только на то, чтобы самостоятельно натянуть чулки.
   Сон стал редким удовольствием. Арлинг подолгу ворочался с боку на бок, пытаясь прогнать разные звуки, которые настойчиво лезли в голову. Если раньше можно было закрыть глаза и провалиться в небытие, то теперь ему приходилось зарываться в подушки, чтобы спастись от шорохов, скрипов, шептания слуг и грохота карет за окном. Едва он начинал медленно тонуть в липком море кошмаров, как внезапный треск дров в камине, или храп сиделки выдергивали его обратно, заставляя в бешенстве кусать скомканную простынь. Сон приходил и уходил неожиданно, а Регарди оставалось гадать, спал он или уже проснулся.
   Улица стала тяжелым испытанием. Он осмелился выйти из комнаты, в которой чувствовал себя, по крайней мере, безопасно, только через неделю. Уютный мирок из девяти шагов до окна, пяти до стола, десяти до камина и так далее вдруг сменился бесконечно длинной лестницей, которая началась так же неожиданно, как и закончилась, пополнив «Словарь Шагов» новыми цифрами. Пятьдесят три ступени. С трудом спустившись, он понял, что будет пользоваться ими нечасто.
   Входная дверь открылась тяжело и со скрипом, выпустив Арлинга в бескрайний мир, который назывался улицей. Они вышли всего лишь во двор, но ему казалось, что он очутился в диком поле, по которому неслись разъяренные буйволы. Пришлось приложить усилия, чтобы не спрятаться за спиной Бардарона, который заботливо придерживал его за руку. В лицо Арлингу дыхнул ветер, который отличался от воздуха из окна, как вино из погребов Канцлера от вина, которое подавали в портовых питейных. Он кружил голову, норовя унести ее с плеч в небо. Подобно звездам, солнцу и луне, небо нельзя было потрогать или услышать. А значит, его существование вызывало сомнение.
   Но страшнее всего был шум. Шум, который было трудно понять, и в котором было трудно разобраться. Тысяча звуков и отголосков врывались в уши одновременно, грозя свалить с ног. Регарди точно упал бы, если не вцепился бы в камзол Бардарона.
   Первая прогулка была недолгой. Арлингу хотелось поскорее вернуться в комнату, где он чувствовал себя хозяином своего тела, а не полудохлой мухой, которая уже прилипла к паутине, но еще мечтала добраться до вазы с вареньем. Знакомые дорожки сада, где он вырос, превратились в ловушки из корней, камней и неровностей, которые подставляли ему подножки, вынуждая постоянно хвататься за руку Бардарона. И хотя отец настаивал на том, чтобы он гулял чаще, Арлинг появлялся в саду редко. Куда надежнее были стены комнаты. Три шага до стола, пять шагов до книжного шкафа, восемь до камина, четыре до женщины-тени, которая всегда сидела на одном месте – в углу на стуле и чем-то стучала. То ли зубами, то ли вязальными спицами.
   Что стало легче, так это говорить. Вместо того чтобы смотреть по сторонам, у него появилось больше времени, чтобы обдумывать слова, которые раньше вылетали из него, как вода из горлышка лейки, рассеиваясь щедрым фонтаном повсюду, где только можно. Сейчас Арлинг говорил мало и медленно, так же, как и ел. Холгер заставлял его пользоваться вилкой, и он мог полчаса ковырять кусок отбивной, уже нарезанной для него поваром.
   Однажды поднимаясь по лестнице после прогулки, Регарди услышал, как служанки на кухне обсуждали набежавшую тучу. Она загородила все небо, и теперь во всем доме стояла такая темнота, что не было видно вытянутой руки. Как, наверное, неуютно сейчас в комнате, подумал он тогда и попросил сиделку зажечь свечу. И только после того, как женщина-тень послушно чиркнула спичкой и зажгла настольную лампу, Арлинг вдруг понял, что ему это было больше не нужно. Свет и тьма остались в другом мире. Там, где жила Магда.
   О Магде он думал всегда. Она растворилась в комнате, особняке, саду, во всей Согдиане – везде, где протекала его ослепшая жизнь. К себе она его не пускала, и он смирился, довольствуясь тем, что дарили воспоминания. Арлинг просыпался и засыпал с ее лицом перед невидящими глазами, просил совета, делился с ней страхами, сомнениями и надеждами, доверял самое сокровенное. Она стала его утешением и поводырем, его личным Амироном, которому он молился, – впервые в жизни Регарди поверил. Его вера была проста. Магда была светом, его прошлое – тьмой. Ему не вернуться назад, но и не сдвинуться вперед. Слепота была наказанием и испытанием. За его слабость. За поражение. За то, что они не вместе.
   А вот о Даррене Арлинг не вспоминал. Пустота вокруг уже проникала внутрь него, вытесняя злость и обиду на бывшего друга. Монтеро превратился в кнут палача – разве можно злиться на орудие пытки? Разве что на руку, его держащую.
   Как-то Холгер спросил, хочет ли он знать про Даррена. Арлинг сидел в кресле у камина, вертел в пальцах гипсовую статуэтку кобылы, у которой уже оторвал две ноги, и ни о чем не думал. Ему нравилось такое состояние, и он не любил, когда ему мешали.
   – Он в армии? – раздражено спросил Регарди, пытаясь отковырять лошади хвост.
   – Да, господин, – Холгер, как и все слуги, говорил с ним громко, стараясь, чтобы его было хорошо слышно. – Молодой Монтеро уже полгода как…
   – Достаточно, – прервал его Арлинг и бросил статуэтку в огонь. Она никогда ему не нравилась, а сейчас и подавно злила.
   – Никогда не говори мне про Монтеро, понял? – неожиданно для себя набросился он на старика. – Ни про Даррена, ни про его сестру! Мне наплевать, где они сейчас и чем занимаются. У них своя жизнь, у меня своя.
   Холгер испуганно замолчал, но скоро вновь затараторил, решив, видимо, что обидел молодого господина:
   – Конечно, господин, как прикажете. Я все понял. Никаких Монтеро.
   По мере того как в Согдиану постепенно пробиралась осень, фантазия докторов кончалась, но зрение не возвращалось. В душу Арлинга стало закрадываться отчаяние.
   Как-то ему не спалось, и он бесцельно бродил по комнате, отсчитывая шаги. Женщина-тень не мешала – то ли уснула, то ли погрузилась в вязание. В доме стояла тишина, которую тревожила лишь тяжелая поступь охраны во дворе, да легкое шуршание стрелок часов на камине. Впрочем, в доме происходило что-то еще. Прислушавшись, Арлинг определил, что звук шел из кабинета отца и был похож на приглушенную речь.
   В коридор выходить не хотелось, но любопытство было сильнее. Двадцать шагов до большой вазы, – какой холодный у нее бок! – еще пять до угла, теперь прямо, вдоль стены, осторожно обойти картину и снова к спасительной стенке. На расстояние, которое он раньше преодолевал за минуту, сейчас ушло почти десять.
   Добравшись, наконец, до отцовской комнаты, Арлинг приложил ухо к двери, надеясь, что никто из слуг за ним не подглядывал.
   – Я пригласил вас в Согдарию не за этим, Хайнан, – гневно говорил Канцлер. – Мне и своих предсказателей хватает. Вы уже делали невозможное, так сделайте это еще раз. Чего вам не хватает? Денег? Смелости?
   Собеседник Элджерона закряхтел, и Арлинг не сразу понял, что он смеялся. Он помнил этого Хайнана, лекаря из Арвакса. Его порошки были отвратительны на вкус, а пальцы всегда холодными и слишком шершавыми. Отец рассказывал, что он поставил на ноги сына местного барона, который повредил позвоночник и не двигался несколько лет. Как же теперь хотелось верить в сказки…
   – Деньги? Их количество не повлияет на мое решение, Канцлер, – прошелестел доктор. – Я верну то, что вы заплатили. Все до последнего согдария. Вы можете согласиться на операцию, ваше право, но никто не даст вам гарантий, что она поможет. Поврежден зрительный нерв, потребуется вскрытие черепа, а после такого долго не живут. Хирургия спасает людей, но у вашего сына другой случай.
   – Дом Света Амирона? – послышался резкий стук, и Арлинг предположил, что отец грохнул кулаком по столу. – Я никогда не отправлю его в эту слепую богадельню!
   – Но она лучшая в мире, – возразил Хайнан. – Туда привозят слепых даже из Шибана. Те, которые могут себе это позволить, конечно, ведь содержание в ней обходится недешево. Поверьте, ему там будет лучше. В нашем мире слепым нет места. Здесь ваш сын всегда будет изгоем, простите за честность. А Дом Света Амирона существует уже второе столетие. Там много знатных слепых, Арлинг не будет чувствовать себя в одиночестве. На вашем месте я бы перестал мучить мальчика и себя. Отпустите его, смиритесь.
   Отец не ответил, но вдруг его шаги послышались совсем близко. Дверь распахнулось так неожиданно, что Арлинг едва успел прижаться к стене.
   – Убирайтесь из моего дома, – сухо проговорил Элджерон, словно выплевывая залетевшие в рот крошки.
   Их разговор Арлинг не дослушал, потому что старательно отсчитывал шаги, скользя вдоль стены и надеясь исчезнуть за углом прежде, чем доктор выйдет из кабинета. Сосредоточиться удавалось с трудом, и он чудом не налетел на вазу. В ушах погребальным колоколом грохотали слова отца – Дом Света Амирона! Только не такой конец, только не такой!
   – Господин, куда вы ходили? – испуганно вскрикнула женщина-тень, бросаясь ему навстречу.
   Арлинг без сил рухнул на кровать. Сиделка еще долго носилась вокруг, приговаривая и стаскивая с него сапоги, но в голове шумели слова доктора, которого он успел проклясть за те двадцать три шага, отделявшие кабинет отца от его комнаты.
   Это лишь мнение какого-то арвакского неудачника, пытался он успокоить себя. Какая еще операция? Его вылечат и без нее. Никакой хирургии и никакого Амирона. Это еще не все. Наверное, не все…
   Но когда за окном выпал первый снег, Арлинг почувствовал себя привидением. Протянув руки, он погрузил их в холодное месиво на подоконнике и, зачерпнув пригоршни того, что когда-то имело цвет и название, опустил тающую массу себе на лицо. Женщина-тень недовольно завозилась и позвала Холгера, который тут же явился, прихватив с собой Бардарона. Регарди их не замечал. Приятно покалывало щеки, за воротник сползали холодные струйки, пальцы еще помнили податливую форму снежка, но ощущение жизни, которое накрыло его, когда снег коснулся кожи, уходило так же быстро, как зима на щеках превращалась в весну, оставляя талые дорожки в его замороженной душе.
   – Какой сегодня день, Холгер?
   Старик издал булькающий звук горлом, который, очевидно, выражал недовольство, и проскрипел:
   – Пятница, третий день Тихого Месяца. Перестаньте чудить, господин. Дайте нам с Бардароном спокойно доиграть в карты. Вечер уже, скоро ужинать будем.
   Прошло уже два месяца, с тех пор как мир превратился в звуки, запахи и ощущения на кончиках пальцев. Ему казалось, что время текло медленно, словно густая патока, а на самом деле, оно неслось со скоростью беглеца, вырвавшегося из плена.
   Зрение не вернулось, а надежда с каждым днем таяла, как снег на нагретом солнцем подоконнике. Отношения с отцом ухудшались – перемирие закончилось. Элджерон старался держаться, но и его вера в излечение наследника слабела по мере того, как поток лекарей, обещавших чудо, иссякал, превращаясь в пар несбывшихся надежд. Назревал конфликт с арваксами, и Бархатный Человек появлялся дома все реже. Порой Арлингу казалось, что он специально проводил все дни во дворце, чтобы не видеть слепого сына, который ходил, держась за стены, и проносил ложку мимо рта. Впрочем, Арлинг его понимал. Он стал беспомощным, как новорожденный младенец – таким нужны няньки и сиделки, а не отец.
   «Я исчезну, как этот снег», – подумал Регарди. Сомневаться не приходилось – мир и так почти не замечал его присутствия в нем. Элджерон держал слепоту сына в тайне, как и его пребывание в согдианском особняке. Высокие заборы родового поместья Бархатного Человека умели хранить секреты.
   Люди Канцлера распространили слухи о том, что Арлинг отправился в Царство Шибана учиться искусству мореплавания у лучших корабелов мира. Как ни странно, но его исчезновение из своей жизни столица Империи приняла спокойно. Кто-то из старых друзей еще писал ему письма, которые приходили в особняк Канцлера и остались нераспечатанными – Холгеру было запрещено их трогать. В первое время горка на письменном столе еще росла, но вот уже несколько недель ее размеры оставались прежними и составляли сорок два послания, адресованные в прошлое. Арлинга там уже не было. Он завис где-то посередине, не зная, куда двигаться дальше – то ли лететь вверх, то ли падать вниз. Пора было определиться.
   – Значит, пятница, – прошептал Регарди, прислушиваясь к шуму за окном – по мостовой грохотали кареты.
   – А завтра будет суббота, – добродушно проговорил Бардарон, усаживаясь в кресло у камина. – Сходим погулять, а то вы уже два дня на свежем воздухе не были. Станете, как Холгер, желтым, сморщенным и вонючим.
   Наверное, это было шутка, потому что Холгер и женщина-тень засмеялись.
   – Я принесу карты сюда, – засуетился старик, но Арлинг его остановил.
   – Достань мой парадный костюм, – распорядился он. – Бардарон прав, нужно прогуляться. Третий день Тихого месяца – сегодня зимний маскарад, помнишь? Давай наведаемся к Артерам. Поищи мою маску, должна была сохраниться с прошлого раза. Кажется, я был тогда вороном.
   – Что вы такое говорите, господин! – ошеломленно воскликнул старик. – Какой маскарад? Покидать особняк нельзя, ваш отец нам всем головы открутит! Если хотите, можем погулять по саду, хотя уже и поздно. Но в город – ни за что! У Артеров весь двор собрался. Вдруг вас узнают?
   Арлинг вздохнул. Он и не надеялся, что будет легко.
   – Холгер, на чьей ты стороне? Канцлера или слепого калеки? Помнится, раньше ты выбирал меня. Или что-то изменилось?
   Конечно, идиот, все изменилось, хотелось ответить ему себе, но он продолжил.
   – Мы поедем туда все вместе – ты, Бардарон, она, – Арлинг ткнул пальцем в ту сторону, где, по его мнению, находилась женщина-тень. – Я не собираюсь подводить отца. Надену маску и даже из кареты не выйду. Остановимся перед домом и просто послушаем. Может, вы мне что-нибудь интересное расскажете.
   – Господин, умоляю вас…
   – Нет, это я умоляю тебя, – перебил его Регарди. – Время, когда я делал то, что хочу, ушло. Осталось надеяться на вашу милость. Это моя первая просьба, Холгер. Не отказывай слепому в его немногих радостях.
   – Черт возьми, Холгер, мальчишка просит о мелочи, – неожиданно вступился Бардарон. – Возьмем дежурную карету без гербов и прокатим его на часок, пусть развеется. Канцлера все равно нет в городе.
   – Не нравится мне эта затея, – пробурчал Холгер, но спорить больше не стал.
   Собрались они быстро. Гораздо больше времени потребовалось Арлингу, чтобы спуститься по лестнице и забраться в карету. Маленькое пространство напоминало клетку и странно пахло – лошадьми, дорогой, человеческим потом и цветами, аромат которых исходил от шелковых занавесок. Очевидно, кто-то пытался уничтожить неприятные запахи. Он взъерошил перья на маске ворона, прикрыв ими глаза, и плотнее закутался в плащ. Идея уже не казалась ему такой оригинальной, а поездка – необходимой. Куда спокойнее было бы сейчас лежать на кровати и ни о чем не думать.
   Когда карета тронулась, Арлинг с трудом заставил себя не схватиться за сидевшего рядом Бардарона. Стук лошадиных копыт грозил разбить ему голову, а колеса гремели так, что их должно было быть слышно по всей Согдиане. Он словно превратился в крысу, которую посадили внутрь огромного шара и покатили по разбитой улице. От каждой выбоины сердце проваливалось в пятки, с трудом возвращаясь на привычное место.
   Вцепившись в сиденье, которое скользило под вспотевшими ладонями, Регарди попытался расслабиться. Он всегда ненавидел кареты, предпочитая ехать рядом на коне, а не трястись в тесной кабине. «Ничего, – успокоил он себя, – как только доктора вернут мне зрение, я заберу Дарсалама из Ярла и отправлюсь на побережье. Мы проскачем с ним до самого Гиленпесса, и никто нас не остановит». Это было похоже на то, как если бы он убеждал себя в том, что зима кончится послезавтра, а на следующей неделе в садах Согдианы зацветут лилии.
   Среди стука колес и лошадиных копыт Арлинг не сразу различил вечерний шум улиц. Голоса прохожих, свист ветра, грохот кортежей и вовсе странные звуки, которые, казалось, доносились из самого ада, лились непрерывным потоком, изредка врываясь в приоткрытое окно кареты. Они были похожи на холодный дождь, который зарядил с самого утра, превратившись в навязчивый шум на весь день. Крики, лай, визг, хохот, свист, невнятный говор – все смешалось в хаос, то достигая невыносимого крещендо, то обрываясь в тишину, которая на миг обволакивала его, чтобы тут же смениться новым всплеском дьявольской какофонии.
   – Сейчас повернем на Осеннюю улицу, – любезно подсказал Бардарон. – Впереди нас карета Клоберов. Тоже, наверное, на маскарад едут. После того как старшего Клобера едва не утопили в заливе, все их слуги носят оружие даже на праздники. У кучера клинок с такой здоровенной гардой, что у него рука не опускается. Спорю, что он его ни разу из ножен не доставал. А вот и Осенняя… Все, как обычно. Фонари уже зажгли, но лавки еще открыты. Народ бродит, шлюхи на работу вышли. Вон та, рыжая, очень ничего. Правда, ноги кривые, но красоток здесь найти трудно. Красоту нужно в Нижнем Переулке искать. Там такие девицы, что этим стоять рядом стыдно будет. Я вот недавно…
   – Мимо Музея Искусств едем, – неожиданно прервал его Холгер. Он сидел напротив, и Регарди почувствовал на своем лице дыхание старика – тот подался вперед, чтобы Арлингу было лучше слышно. – По указанию Императора его перекрасили в красный цвет, и теперь он похож на городской цирк. Почему бы им еще и императорский дворец не покрасить? Тогда город точно станет похож на один большой плевок чахоточного. На улицах грязь и слякоть. Все в сапогах, даже дамы. Проклятая погода. Я так понимаю, если снег выпал, то он должен лежать, а это, тьфу, ерунда. Ночью все замерзает, днем тает, люди только ноги ломают. Говорят, тепло в эти дни дурная примета. Зима холодная будет, кусачая…
   – А вот и омелу проехали, – вдруг вставила женщина-тень, и все вздрогнули от неожиданности – говорила она редко, большей частью отмалчиваясь. У нее оказался грудной, низкий голос, который было приятно слушать. Арлингу подумалось, что она, наверное, хорошо пела.
   – Дерево возле шляпного магазина заразилось омелой, – пояснила служанка. – Само почти мертво, зато улицу украшает. Все девчонки к нему бегают, чтобы с женихами целоваться. Вот и сейчас кто-то милуется. Вчера была оттепель, и снег на ветках растаял, а прошлой ночью снова замерз. Теперь все дерево, словно серебром облито. Очень красиво. Я бы тоже там постояла…
   Женщина замолчала, и в карете повисла напряженная тишина. Арлинг даже перестал слышать стук копыт, задумавшись о том, почему он не слышал об этом дереве раньше? Непременно привез бы туда Магду.
   – Кхр, – откашлялся Бардарон, видимо, желая продолжить рассказ о красивых дамах из Нижнего Переулка.
   – Приехали!
   Карета дернулась, и тряска прекратилась. Вместе с ней пропал грохот, сменившись более приятными, но такими же непонятными звуками уличного шума. И только один звук Регарди различил сразу, так как не заметить его было трудно. Где-то неподалеку играл оркестр, заливая волнами беззаботной музыки тротуары, покрытые снежной слякотью. Все в этом году было неправильно. Даже смена года наступала так, словно она еще не определилась, кем ей быть – зимой или весной.
   Согдарийцы любили гулять и не пропускали ни одного повода, чтобы повеселиться. Церковные праздники, памятные даты, день рождения императора – годилось все. Горожане пропадали до утра в питейных, на рингах и в парках веселья, а лорды – на пышных балах и в ночных салонах, предлагающих все виды развлечений. Но были и праздники, которые объединяли всех. В маскарадных шествиях, особо любимых согдарийцами, участвовали и лорды, и простые смертные. Когда-то вся жизнь Арлинга протекала на богатой гондоле, которая плавала вдоль берегов, где гремели пышные балы, завлекали запретными играми ночные салоны и ослепляли блеском роскошные фестивали. Когда-то он считал, что другой жизни не существует.
   Маскарад в Тихом месяце тоже начинался с шествия – встречали зиму. Горожане проходили по улицам от главной площади до императорского дворца, заходя в каждый особняк, где давали бал. По традиции, хозяева должны были налить водки каждому участнику, чтобы все зимние месяцы были тепло на душе и сердце. Редко в какой год колонне удавалось дойти до дворца. Обычно ее ряды редели уж после пятого или шестого дома. Лорды в такие дни не скупились, выставляя у ворот большие чаны с согревающими напитками.
   – Гости еще только собираются, – произнес Холгер, выглядывая в окошко кареты. – Каждый год гляжу и не могу понять, что с нашими женщинами время вытворяет. Совсем стыд потеряли – верхние юбки все короче и короче. Уж совсем бы в нижнем белье приходили… Подол даже ступни не закрывает. Вон, пошла одна в маске с синими перьями, все сапоги видать. Бесстыдница! Хоть бы по размеру костюмы подбирали. А это что? Платье на груди еле сходится. Наклонится, и все наружу выпадет.
   Бардарон захохотал так громко, что Арлинг дернулся от неожиданности, стукнувшись головой о мягкую обивку потолка кареты.
   – Низкий лиф – это самое то! – пророкотал вояка над ухом у Регарди. – Ты, старик, безнадежно отстал. Попомни мое слово, будет время, мы и коленки их увидим. А гостьи Артеров знают толк в моде. Смотри, какие шикарные вырезы!
   – Вообще-то в моде сейчас закрытый лиф и высокое горло, – вставила женщина-тень, и Арлингу показалось, что она поджала губы. – Гостьи Артеров – глухие провинциалки. В столице уже давно не носят таких фасонов. Посмотрите на ту девицу в красном. У нее рукава вздуты так, словно она в них ваты набила. Манжеты должны быть гладкие даже на парадном платье. Кружева никуда не годятся. А эти ужасные пояса из лент? Пояса вообще не в моде. Ну ладно, бархатные или кожаные еще допустимы, но шелковые – это вчерашний день. Боже, а ее чепчик похож на плохо пропеченную булку.
   Магда любили чепчики, неожиданно вспомнил Регарди. У нее их было много – все белые, словно… Тут он запнулся, пытаясь вспомнить, как выглядел белый цвет. Белыми были снег, облака, башня с часами на главной площади. Холгер сказал, что костюм Арлинга тоже белый, но на выходе из дома Бардарон накинул на него плащ, цвет которого Регарди не знал. Наверное, он был черным, но в гардеробе у него были синие и даже красные накидки. Арлинг провел ладонью по ткани, но ничего не почувствовал. Пальцы рассказали о том, что она плотная, слегка шершавая и теплая, но ее цвет остался для него загадкой.
   Твой мир стал бесцветным, равнодушно подумал Арлинг, прислушиваясь к шуму праздника за окном. Это было нелегко, потому что в карете разгорелся жаркий спор о правильной глубине выреза женского платья, в котором принял участие даже Холгер.
   Регарди поднял руку и принялся ощупывать обитую бархатом дверцу кареты. Ручка нашлась не сразу, но, в конце концов, поддалась, и в салон хлынул поток свежего воздуха вместе с новыми запахами, которые он раньше не замечал. Завоняло мочой, и Арлинг предположил, что какая-то псина или кот-бродяга успели пометить их упряжку.
   – Эй, ты куда? – схватил его за руку Бардарон. – На улице нам делать нечего.
   – Я снаружи постою, – поморщился Арлинг. – У меня ноги затекли. Пять минут, и поедем домой. Отходить никуда не буду, обещаю.
   – Чего это ты такое выдумал! – возмутился Холгер, с кряхтением выбираясь следом. – Сейчас же садись обратно! На улице слишком людно, тебя могут увидеть.
   – Но не узнать, – возразил Регарди, прислушиваясь к людскому говору. Улица гремела на разные лады, напоминая разворошенный улей.
   Бардарон предложил ему руку, но Арлинг от помощи отказался, повиснув на дверце. В голову просились воспоминания. Громко захохотала женщина – ему представилась смеющаяся Фадуна, пахнуло дорогими духами – он вспомнил неповторимый запах волос Магды, зацокали женские каблучки – его любовь предпочитала ходить босиком.
   – Арлинг, тебе лучше сесть в карету, – сказал Бардарон. – Сюда идет толпа ряженых, и, судя по их виду, они уже побывали у Карленов, а там наливают не рюмками, а ковшами.
   Регарди прислушался. Действительно, откуда-то сбоку раздавались громкие пьяные возгласы. От мысли, что он может оказаться на пути разгоряченной водкой толпы, стало нехорошо. Пора было уходить.
   – Эй, убери карету! Ты что ослеп? Место занято!
   Топот лошадиных копыт, загрохотавших над ухом, легко заглушил гомон пьяной толпы.
   – На нем не написано, что оно занято, – огрызнулся кучер Регарди, который привык к тому, что карете Канцлера всегда уступали дорогу. То, что у них не было опознавательных гербов, его мнение не меняло.
   – Разворачивай, – не смутился всадник. – Здесь табличка была, вы на нее наехали, идиоты. Это место кортежа госпожи Монтеро. Она прибудет с минуты на минуту.
   – Какие еще Монтеро! – вмешался Бардарон, который, как Арлинг давно заметил, по каким-то своим причинам не переваривал семью министра финансов. – Как соберемся, так и поедем.
   – Давайте, валите отсюда! – цоканье копыт теперь раздавалось повсюду. Арлингу показалось, что их окружил едва ли не полк всадников.
   – Я тебя сейчас научу вежливо разговаривать, молокосос, – пропыхтел Бардарон. – А ты быстро садись в карету.
   Последние слова предназначались Арлингу, который заторопился и даже нащупал протянутую руку Холгера, но неожиданный толчок в спину отбросил его в сторону. Потеряв равновесие, он упал в снежную слякоть, которая смягчила падение, но измазала его с головы до ног. А в следующую секунду на него обрушился водопад человеческих тел – они неслись со всех сторон, словно крупные градины в ураганном смерче.
   Прокатившись по земле, Арлинг встал на ноги, цепляясь за чьи-то брюки и юбки, но хоровод демонов уже закружил его в бешеном танце. Карета, Бардарон, кучер, Холгер и женщина-тень превратились в призраки, не оставив после себя не следа.
   Луженая глотка толпы заглушила его крик, который был похож на писк крысы, смытой с борта корабля в рокочущие волны океана. Регарди даже не успел испугаться. Его пихали в бока, кидали в стороны, щипали, кусали и, кажется, пытались разорвать на части.
   «Только бы не упасть, только бы не упасть», – думал он, понимая, что к нему подбирается самый страшный зверь – паника. Вытянув руки, Арлинг цеплялся за все, что попадалось на пути, стараясь остановить дикую пляску и вырваться из цепких объятий толпы. Маски, лица, волосы, одежда и другие предметы, не имеющие названия, кружились вокруг, сводя с ума.
   – Бардарон, Холгер! – кричал он, но его голос поглотил шум, в котором утонул весь мир.
   Толпа кончилась неожиданно. Толчки и пинки прекратились, а руки почувствовали пустое пространство. Сделав несколько шагов, Арлинг ударился животом о поперечную перекладину, похожую на перила, и, перегнувшись, стал хватать ртом морозный воздух, чувствуя, как сзади проносится лавина человеческих тел. Он не имел ни малейшего понятия, куда его вынесло, но обретенная свобода подарила второе дыхание.
   Еще не веря в то, что его руки и ноги остались на местах, Регарди ощупал тело, с удивлением обнаружив маску. Каким-то чудом она не упала, а лишь съехала на шею. Водрузив ее на лицо, он почувствовал себя лучше. На улице было полно ряженых, что могло с ним случиться? Ему нужно просто стоять на одном месте и никуда больше не отходить. Бардарон уже наверняка искал его. Хотя… Старый район, где находились дома лордов, много раз перестраивался и в его переулках, внутренних двориках и садах было легко заблудиться.
   Паника проходила, и Арлинг стал прислушиваться, надеясь различить голос охранника. Толпа никуда не делась. Она шумела, словно грозовая туча перед бурей, громыхавшая вдали раскатами грома. Пальцы сжимали гладкие перила – возможно, мраморные. Регарди попытался вспомнить, были ли у Артеров площадки с перилами из мрамора, но прошлое отвернулось и помогать не хотело.
   Подмораживало. Подышав на руки, он спрятал их под плащом, досадуя, что перчатки остались в карете. «Так можно простоять до утра», – подумал Арлинг, уже сомневаясь в правильности выбранной стратегии. Нет худшего выбора, чем бездействие, неожиданно вспомнились ему слова отца. Ждать помощи – значить замерзнуть или привлечь внимание. Но отходить от перил тоже было страшно. Ему казалось, что он стоял перед доской, перекинутой через бездонную пропасть. Перейти на другую сторону было жизненно необходимо, но для этого нужно было разомкнуть пальцы и отпустить спасительные перила.
   Арлинг нерешительно сделал шаг, по-прежнему крепко держась за поручни. Он будет идти до тех пор, пока они не кончатся, а там, может, и Бардарон подоспеет.
   Регарди насчитал десять каменных выступов в виде каких-то фигур, которые украшали перила сверху. На одиннадцатом выступе рука провалилась в пустоту, а под ногой вместо тротуара хлюпнула слякоть. Падение было ожидаемым, но все равно внезапным. Земля с чавканьем заскользила вниз, увлекая его за собой. Арлинг не успел даже вскрикнуть, как его швырнуло на спину и покатило по склону. Раскинув руки, он попытался за что-нибудь зацепиться, но лишь прочертил в грязи глубокие полосы. В лицо летели ледяные крошки, а попадающиеся на пути камни отдавались во всем теле, норовя сломать ему ребра.
   Арлинг даже удивился, когда приземлился на ноги. Правда, удержаться в вертикальном положении не получилось, и Регарди нырнул вперед, врезавшись в очередное препятствие. Оно вдруг разразилось страшными криками, за которыми последовал взрыв брани и хохота. Кажется, он нашел людей.
   В плащ вцепились чьи-то руки, поднимая его с человека, на которого он налетел. У него самого это получилось бы не так быстро.
   Вцепившись в маску, завязка которой едва не задушили его при падении, он быстро вернул ее на место. Почему-то это действие показалось ему самым главным – важнее того, что он сейчас станет объяснять сбитому человеку. Промелькнула мысль о побеге, но клетка из незнакомых звуков и запахов уже захлопнулась.
   «Никакого страха», – велел он себе. Страх пусть останется там, на склоне. Бардарон появится с минуты на минуту, нужно только его дождаться. Притворись пьяным, сумасшедшим, кем угодно, только не Арлингом Регарди. Это не самая безвыходная ситуация, встречались и сложнее. Но советы самому себе улетели в пустоту, оставив в голове ростки паники, которые щедро посеяла толпа, и которые расцвели пышным цветом после падения из одной неизвестности в другую.
   – Ты мне костюм испачкал, сука! – прошипел кто-то ему в лицо. За словами последовала встряска, от которой у него клацнули зубы. Затрещала одежда, земля под ногами исчезла, и он повис в воздухе, схватившись за чьи-то руки, которые держали его за ворот камзола.
   – Помилуйте, благородный господин, не бейте! – выдавил он из себя, старательно изображая пьяного согдианца. Это было нетрудно. После трепки в толпе вид у него был соответствующий.
   Похоже, его не услышали, потому что земля неожиданно врезалась ему в бок, а живот взорвался фейерверком боли – пинок пришелся под ребра, заставив его увидеть звезды. «Вот, ты и прозрел», – подумал он, откатываясь наугад в сторону. Это было вовремя, так как рядом послышалось шлепанье сапога по грязи.
   – Ладно тебе, Карр, – вмешался другой голос. – Бедолага рассмешил нас, а ты хочешь выбить ему мозги.
   – Точно! Давайте нальем ему, сегодня же праздник, – теперь говорила женщина, и, судя по ее голосу, она успела отведать водки не в одном особняке лордов.
   – Этот урод и без нас набрался! Лучше окунем его в сугроб, пусть трезвеет.
   – Ты мне за костюм должен! – не унимался Карр. – Сто золотых согдариев, понял? Или я размажу тебя по этой грязи.
   Пинки временно прекратились, и Арлинг сумел подняться. На ногах удерживаться было трудно – земля постоянно шевелилась, то покрываясь неожиданной рябью, то заваливаясь куда-то в сторону. Из всех пьяных лордов, гуляющих этой ночью по Согдиане, ему повезло встретиться со своими бывшими друзьями, которые исчезли из его жизни после появления Магды. Карр, Фефер, Гундар и Миранда. Возможно, где-то рядом были и другие – Ёсир, Баяна и Явор. Друзья-неразлучники, золотая молодежь столицы и будущее Империи. Все – дети лордов из Совета. Все – скучающие бездельники, ищущие новых развлечений, которые придавали их жизням вкус, смысл и цель.
   Он удивился, с какой легкостью вспомнил их имена. Теперь в списке не хватало лишь пары человек – Даррена Монтеро и Арлинга Регарди. Первый предпочел военную карьеру пьяным балам и ночным визитам в салоны, а второй свалился в бездонную пропасть и уже полгода учился летать, чтобы из нее выбраться. Пока получалось только падать.
   – Я все заплачу, – проскрипел Арлинг, выплевывая грязь. – У меня нет с собой денег, но моя карета недалеко…
   – Птичка ездит в карете? – засмеялся Фефер, обдавая его запахом водки. – А я думал, ты прилетел. Ты же ворон, верно? Тогда каркай! Будешь стараться, простим тебя, голубок. Карр, покажи ему, как надо каркать.
   – Пошел к дьяволу, Феф! – взвился Карр, снова хватая Арлинга за отворот плаща. – Он должен мне денег, и я их получу. А маску надо снимать, когда с тобой разговаривают, бестолочь.
   Следующее движение молодого лорда был предсказуемо, но стащить с Регарди маску он не успел. Прицелившись туда, где слышалось дыхание и сильнее всего пахло выпивкой, Арлинг выбросил вперед кулак, с наслаждением почувствовав, как тот врезался в чьи-то зубы. Даже имея зрение, он не всегда попадал столь метко. Правда, будучи зрячим, он все же сначала думал, а потом делал.
   Карр исчез из его досягаемости, и, судя по звуку, рухнул на землю. Впрочем, Арлинг тут же последовал за ним, не удержав равновесие. Подняться ему уже не дали. Сейчас будут бить, понял он, вцепившись в маску на лице, словно она могла его спасти. Пинок в живот последовал незамедлительно. Регарди сжался, закрыв голову руками, но вместо града ударов на него обрушилось чье-то тело. Впрочем, его быстро убрали, а самого Арлинга аккуратно поставили на ноги.
   – Цел? – голос Бардарона раздался издалека и был похож на скрип несмазанного колеса, но Арлинг давно не слышал ничего приятнее.
   Кивнув, он вцепился в подоспевшего Холгера, который безуспешно пытался отряхнуть ему костюм, как будто черное могло снова стать белым. Женщина-тень тоже была рядом. Она суетливо вытирала ему лицо, грубо растирая кожу надушенным платком. Регарди почувствовал себя нашкодившим дитем, окруженным армией нянек, готовых простить ему любую шалость. К горлу подступил ком, а незрячие глаза намокли от непонятной влаги. Маска помогла скрыть внезапную слабость, но голос мог его выдать, поэтому Арлинг молчал. Все было ясно без слов.
   – Ты даже не представляешь, как влип, дядя, – медленно произнес Гунвар, извлекая клинок. Звук вынимаемой из ножен шпаги было трудно перепутать. Из чего следовало два неутешительных вывода. Во-первых, Бардарон с Холгером пришли одни, не захватив с собой даже кучера. Во-вторых, драки избежать не удастся. А так как Холгер в счет не шел, то им грозили крупные неприятности. Его бывшие друзья были отличными фехтовальщиками, а Бардарон, хоть и участвовал в сикелийских походах Императора, уже разменял пятый десяток. Впрочем, выход был – снять маску и объяснить Карру, кто здесь кто. Арлинг даже протянул руку к лицу, но быстро отдернул ее, словно дотронувшись до ядовитого плюща. Он никому не сможет признаться в том, что стал уродом. Это было чистой правдой, как и то, что ему уже никогда не оседлать Дарсалама и не умчаться с ним по побережью Согдарии к горизонту.
   Тем временем, Бардарон доставать свой меч не собирался. По крайней мере, соответствующего звука Регарди не услышал.
   – Я так не думаю, Гунвар Карлинс, – вкрадчиво ответил телохранитель Арлинга, не двигаясь с места. – За оскорбление лорда полагается штраф и месяц заточения в Белой Башне, а за нападение на члена императорской семьи отсекают голову или вешают. Принц немного перебрал, – рука Бардарона ласково похлопала Регарди по плечу, – и именно поэтому я не стану звать сюда охрану, которая сейчас ищет его на верхней улице. Хотя мне очень хочется это сделать. Если вы принесете извинения, заберете своих друзей и тихо скроетесь, его величество едва ли вспомнит об этом инциденте утром. Думаю, ни вам, ни вашим родителям не хотелось бы иметь дело с Педером Понтусом.
   Холгер умело подыграл, вовремя поправив на Регарди плащ и как бы невзначай продемонстрировав вставку из темного янтаря, которым был украшен камзол. Носить этот камень могли только те, в чьих жилах текла кровь Гедеонов. Все сыновья императора за исключением Дваро обильно украшали себя янтарем, добровольно становясь объектом злых народных памфлетов и дворовых анекдотов. Арлинг янтарь не любил, но костюм был шит по отцовскому заказу.
   Регарди казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но тут к их блефу присоединилась женщина-тень, которая, схватив его за руку, громко запричитала:
   – О господи! У него кровь идет! Бард, надо задержать этих идиотов. Что мы ответим Цивеону, когда он спросит, кто ранил принца. Еще крайними останемся.
   Имя начальника стражи положило конец всем сомнениям молодых лордов.
   – Примите наши извинения, Ваше Высочество, – пробормотал Гунвар. – Видит бог, мы вас не узнали. Нижайше просим прощения…
   Регарди промолчал, боясь выдать себя дрожащим голосом, но его бывшим друзьям ответа не требовалось. Зачавкала грязь, раздались перешептывания, потом кто-то закряхтел, видимо, помогая подняться Карру, и наступила тишина. Где-то по-прежнему гуляла толпа, гремел оркестр, в небе взрывался салют, чей грохот был похож на раскаты грома, но самого Арлинга окружало безмолвие. Даже женщина-тень прекратила всхлипывать, вцепившись в его руку, словно это она, а не он, нуждалась в поводыре.
   – Плохая была идея сюда ехать, – наконец, сказал Бардарон.
   – Да уж, попадет нам от Канцлера, – поддакнул Холгер.
   – Ничего, хозяин вернется только в конце недели, мы успеем его подлечить, – приободрила всех женщина-тень. – А слуг припугнем поркой, если болтать станут.
   Обратная дорога прошла в молчании. Арлинг ковырял ссадины на ладонях и чувствовал себя грязью, которая покрыла не только его одежду и тело, но проникла в ум и сердце, облепив их черной, непробиваемой коркой. Скелет в шкафу Канцлера, который так долго искали его недруги, едва не вывалился из окна на всеобщее обозрение. Такие секреты следовало держать под замком и за высокой оградой.
   Страх неожиданно отступил, уступив место правде, которую он старательно не замечал, ожидая чуда. Но чуда не случилось. В первую очередь потому, что Регарди никогда в него по-настоящему не верил. Все стало ясно уже в то раннее утро в Ярле, когда они с Дарреном скрестили клинки. Арлинг боялся поражения всю жизнь, но когда оно произошло, предпочел сдаться, позволив страху и ярости поджарить себя на медленном огне. Настало время смириться и сохранить то, что от него осталось. Ради Магды.
   На следующий день Арлинг попросил Холгера написать отцу письмо. Он думал, что никогда не сможет произнести эти слова вслух, но они прозвучали на удивление легко, словно давно родились в его голове и только ждали момента, когда их выпустят на волю.
   Письмо получилось коротким.
   «Дорогой отец! Выражаю вам свое почтение и обращаюсь с просьбой, которую вы, надеюсь, удовлетворите. В виду того, что мое тайное пребывание в Согдиане сопряжено с высоким риском, как для вашей, так и моей репутации, прошу дать согласие на продолжение моего лечения в Светлом Доме Амирона, где я смогу получать соответствующий уход, но с меньшей вероятностью раскрытия постигнувшего нашу семью несчастья».
   Ответ пришел быстро. Наверное, отец отправил сразу несколько гонцов, которые загнали коней, чтобы проскакать Согдарию с одного конца до другого всего за сутки. Бархатный Человек умел не только побеждать, но и проигрывать.
   Записка Канцлера была еще короче.
   «Дорогой сын! Твоя просьба будет удовлетворена».
   Впервые в жизни отец с ним согласился.
***
   Дом Света Амирона был действительно светлым. Словно луч солнца, попавший на еще теплую домашнюю выпечку. Или пламя свечи, бережно укрытое толстым стеклом лампы. Пушистое облако, зависшее на небосклоне в погожий летний день. А еще он напоминал горку мягких подушек в садовом гамаке. В нем все было уютно, безопасно и тихо. Так тихо, что в первые дни Регарди казалось, будто вдобавок к слепоте он потерял еще и слух.
   Дорога ему не запомнилась. Ехали долго, и он большей частью дремал, так как погрузиться в сон не давали многочисленные ухабы и выбоины, которыми был изуродован тракт. Холгер ворчал и ругал наместника за разбитые дороги, но название провинции от Арлинга ускользнуло. Он старательно не замечал любую информацию, которая касалась приюта. Ему дали пожизненный срок, а таким заключенным все равно, где находилась тюрьма. В нее давно превратился весь мир, и надежды на побег не было.
   Несмотря на то что в Доме Амирона на каждого пациента приходилось полдюжины смотрителей, его заключение обещало быть одиночным. Холгер, Бардарон и женщина-тень оставались в мире нормальных людей. Арлинг сам попросил их об этом, поняв, что слишком сильно к ним привязался. Впредь таких ошибок он не допустит.
   Прощание было тяжелым. Они провожали его до самых ворот обители, где нового пациента уже встречал весь персонал. Приют был заведомо предупрежден о важном постояльце, хотя о его истинном происхождении знали немногие. Отец с ним не поехал, сославшись на неотложные дела. Арлинг не возражал, согласившись, что это было бы пустой тратой времени. Куда важнее было подготовить Империю к войне, так как арваксы осадили Гундапакс и захватили ряд островов в Барракском море.
   Женщина-тень долго плакала, повиснув у него на шее, пока ее не оттащил Холгер.
   – Ну же, Люсия, пусти его, – Холгер бодрился, но его выдавал голос.
   – Я буду навещать тебя, сынок, – сказал он, крепко прижимая Арлинга к щуплой стариковской груди. Но руки у него были сильными. Регарди искренне надеялся, что Холгер еще переживет его.
   – Давай, лечись тут, – грубовато произнес Бардарон, хлопнув его по плечу. Лучше бы он этого не делал – Арлинг ненавидел прощания.
   – Вот, это тебе, – взяв его руку, старый вояка вложил в нее какой-то предмет.
   Регарди не потребовалось много времени, чтобы понять, что это. Только зачем слепому кинжал? Словно читая его мысли, Бардарон пробурчал:
   – Не стоит держать его всегда при себе. Место, конечно, проверенное, охраняется лучше, чем дворец императора, но… так мне будет спокойнее. Положи под подушку, вдруг пригодится. Это хороший кинжал. Я с ним всю Сикелию прошел.
   Арлинг задумчиво провел пальцем по лезвию, представляя, сколько крови ему удалось отведать. Что ж, рано или поздно все отправляются на заслуженный отдых.
   Женщину-тень, у которой оказалось красивое имя Люсия, Регарди больше не встречал. Холгер, изредка навещавший его, рассказывал, что она вышла замуж за стражника из городского патруля. Арлинг был рад, что она решилась постоять под омелой. Бардарон же, проводив младшего Регарди, записался добровольцем в армию и отправился воевать с арваксами. Больше о нем ничего не было слышно. Арлинг надеялся, что Бардарон нашел то, что искал.
   Приют встретил его так, словно он был императором. Похоже, Арлинг стал самым почетным пациентом, сместив с этого поста дочь наместника из Бараката, которая потеряла зрение после болезни и жила в обители с раннего детства. Она первая пришла навестить его, но очень скоро убедилась в том, что лучше разговаривать с мебелью. В новом царстве Арлинг правил по собственным законам, ограничивая в него доступ всех, кто не был связан с его прежней жизнью.
   В Доме Света Амирона Канцлер выкупил для него весь последний этаж, наняв целый штат прислуги. У Арлинга было две личных столовых, три спальни, кабинет, комната для отдыха, три ванных, библиотека, к которой прилагалась девушка с хорошей дикцией, готовая прочесть ему любую книгу в любое время, и музыкальный зал, где приглашенные артисты развлекали его пением, чтением спектаклей и игрой на разных инструментах. Любое желание Регарди становилось законом, который исполнялся незамедлительно. Ему ни в чем не отказывали – даже в бутылке. Правда, после двух дней запоя, когда он еще неделю спустя не мог отличить реальность от вымысла, от выпивки пришлось отказаться. В его новом мире сойти с ума можно было и без нее.
   Арлингу нередко казалось, что, окружив его роскошью, отец пытался откупиться – заплатить и исчезнуть из его жизни. Хотя, возможно, он снова ошибался. Как бы там ни было, Канцлер навещал его редко, задерживаясь не больше получаса. Во время коротких визитов Элджерон рассказывал о новых заморских лекарях, обещавших очередное чудо, о принце Дваро, который сильно привязался к журавису и скоро должен был исчезнуть с политической арены Согдарии, об императоре, который старел слишком быстро, и о войне с арваксами, которая переходила в затяжную. Арлинг из вежливости кивал, прислушиваясь больше к звучанию голоса отца, чем к смыслу слов, и мечтая, чтобы он скорее уехал. Видимо, Канцлер думал о том же. Его посещения становились все реже и короче, пока полностью не сменились письмами, что принесло облегчение им обоим.
   Несмотря на то, что в распоряжении Арлинга было не меньше десятка комнат, почти все время он проводил в кабинете на углу дома. Ему нравилось большое, старинное окно с множеством щелей, которые пропускали звуки и запахи разбитого рядом сада. Под домом росла старая слива, и когда дул ветер – а в этих краях он был частым гостем, – ее корявые ветки загадочно скребли стекло, издавая причудливые, ни с чем несравнимые звуки. Если бы не сиделки, которые беспокоили его прогулками и обязательными лечебными процедурами в виде травяных ванн, он сидел бы в кресле у окна с утра до вечера, слушая сливу и ни о чем не думая.
   Прислуга в приюте была хорошая – вежливая, внимательная и набожная. Во время передвижения по дому служанки всегда напевали песни из Золотого молитвенника Амирона, чтобы слепые могли их лучше слышать. Арлинг, которому эта книга успела надоесть еще в школе, требовал изменения репертуара, но его вежливо игнорировали. Вывод был понятен – правила приюта не обсуждались.
   Если не считать их пения, сиделки были вполне милыми людьми. Как-то одна девушка даже предложила остаться с ним на ночь. Подумав, Регарди отказался. Она не обиделась, сказав, что зайдет позже, когда он заскучает. Арлинг не был уверен, что ему может стать скучно в таком месте, как Дом Света Амирона, но возражать не стал. Он часто представлял, что умрет просто так – сам по себе, в кресле у раскрытого окна, и это будет величайшим подарком жизни, который ему придется заслужить послушанием и терпением.
   Приют во многом походил на рай – прекрасный сад, который изображали в церковных книгах служители Амирона. Воздух всегда был теплым и напоен сладкими ароматами цветов и фруктов. За окнами обители изумительными голосами пели птицы и ласково журчали фонтаны. С трудом вспомнив, что во время его отъезда из Согдианы город осаждала зима, Арлинг решил, что приют находился где-то в южных провинциях, в которых стояло вечное лето.
   Правда иногда гармонию райских запахов и звуков нарушал ветер. Он приносил с собой соленые брызги моря, и хотя Арлинг не слышал шум волн, его тревожили запахи йода и водорослей. В такие моменты, он не мог найти себе места, меряя комнату шагами и отчаянно пытаясь понять, что было не так. Но стоило ветру утихнуть, как к нему возвращалось привычное равнодушие к миру.
   Иногда его навещали доктора – то ли из приюта, то ли приглашенные Канцлером. Тогда дни протекали в причудливых медицинских ритуалах и приеме лекарств самых разных вкусовых оттенков. Порой ему казалось чудом, что его до сих пор не отравили, но он научился не замечать лекарских экспериментов, превратив их в часть повседневной жизни – как утреннее умывание или принятие пищи.
   И еще в его жизни появилась трость. Регарди забрал ее, когда уезжал из родительского особняка в Согдиане, и сейчас не представлял, что делал бы без нее на огромной территории нового дома. В нем оказалось столько мебели, дверей и окон, что ему никак не удавалось запомнить расстояние между ними – приходилось полагаться на деревянное продолжение своей руки. Трость стала настоящим Арлингом Регарди, а он сам – лишь придатком, бесполезным куском плоти, который волочился за своим новым я, не отступая от него ни на шаг.
   Во время обязательных прогулок по саду Арлинг слышал робкие шаги, глупые вопросы и легкие постукивания палок других слепых, но старательно их не замечал. В своем мире он был один.
   И вот, однажды все изменилось.
   День не заладился с самого утра. Разыгравшийся ночью шторм поломал много деревьев в саду приюта, убив и старую сливу. Дерево сдалось не без боя. Падая, оно разбило окно, зацепившись корявыми ветками за подоконник.
   В результате, обедать Арлингу пришлось в южной столовой, где воняло цитрусовым мылом, опилки которого были разбросаны по декоративным полкам, украшавшим стены. Врачи приюта считали, что запах лимона улучшает память и обостряет зрение. Последнее Арлингу было бесполезно, а с памятью он перестал дружить еще в отцовском особняке в Согдиане. Здесь она ему была не нужна и подавно. Услужливые девушки-сиделки редко оставляли его одного, постоянно озвучивая окружающий мир. «Пять шагов до двери, господин», – подсказывали они ему, порхая рядом в готовности броситься на помощь в любой момент. – «А теперь порог, поднимите ножку, только осторожно». Он не всегда доверял им, пуская вперед трость, которая лишь доказывала, что врагов в божьем доме нет, и все хотят ему только добра. В особо ленивые дни Регарди забрасывал трость под кровать и цеплялся под руку какой-нибудь девицы, позволяя себя повсюду водить.
   Тот день был один из таких – ленивых и ко всему равнодушных. Даже зарядивший с утра дождь был не в силах оживить его, хотя поваленная слива периодически сбивала Арлинга с умиротворенного настроения, мешая сосредоточиться. Он никак не мог понять, зачем ей это было нужно. Может, своим падением дерево дало ему знак? Например, что и ему ждать осталось не долго? Над этим стоило поразмыслить.
   Так как в кабинете шла уборка, Арлинг остался в столовой, заняв место под полкой с мыльными стружками. Сейчас ему хотелось, чтобы голова работала лучше. Ответ витал где-то рядом. Но усилившийся к обеду шторм делал все, чтобы ему помешать. Дико завывал ветер, кидая в окна крупные градины вперемешку с ветками и сором, трещали ставни, гремели раскаты грома – ленивый день медленно наполнялся нервозностью и необъяснимой тревогой.
   Такая буря не могла принести ничего хорошего. Когда ставни грохнули сотый раз, Арлинг не выдержал.
   – Эй, там, – крикнул он сиделке, которая чем-то шуршала, напевая песню из молитвенника. – Закрой плотнее окно. Сколько можно терпеть этот шум?
   – Господин хочет пройти в спальную? – сразу отозвалась девушка. – Там толстые стены и крепкие ставни, дождя почти не слышно.
   – Никуда я не пойду, – упрямо возразил Регарди. – Надо просто закрыть ставни. В них, наверное, ветка застряла, вот и гремит. И перестань петь, я тебя об этом уже просил. Хочешь – пой в коридоре, здесь и без тебя шума хватает.
   – Как скажите, господин, – промурлыкала сиделка. Арлинг давно выяснил, что местный персонал был сделан из прочнейшего булата. Их терпению можно было только позавидовать.
   Перестав петь, сиделка прошла к окну, громко топая, чтобы он мог различить ее шаги сквозь бурю. Впрочем, из-за начавшегося града их было слышно с трудом. Арлингу казалось, что он попал внутрь огромного барабана, по которому во всю силу дубасил сумасшедший.
   Вместо того чтобы прекратиться совсем, шум со стороны окна только усилился. Наверное, девица пыталась открыть ставни, чтобы вытащить застрявшую ветку. В конце концов, ей это удалось, потому что в столовую вдруг ворвался свист ветра и вихрь колючих брызг, которые вонзились в Арлинга ледяными иглами. Девушка оказалась на удивление неуклюжей: зачем было распахивать окно настежь? Регарди собирался возмутиться, но сиделка опередила его, заговорив осипшим мужским голосом:
   – Отдохни, дорогуша… Черт побери, до чего хорошенькая! Ганс, положи ее на стол, на полу холодно. Слюни подбери, идиот, эта девушка не твоего пошива. Ну и гроза, ни черта не видно. Арлинг, ты здесь?
   Регарди, который уже набрал полную грудь воздуха, чтобы огласить приют своим самым громким криком, резко выдохнул, выпустив из руки набалдашник трости. Палка с грохотом упала на пол, но гулявшая по столовой буря, поглотила звук, превратив трость в пушинку.
   – Да закрой ты это паскудское окно, якорь тебе в глотку! – прокричал Абир Регарди, обращаясь то ли к себе, то ли к демону бури, который принес его на своих крыльях.
   Ставни захлопнулись, словно по волшебству, и в столовой наступила почти тишина – буря смутно грохотала вдали, словно ее накрыли гигантской подушкой.
   – Ва! Неужели ты? Дьявол сожри мою печень, тебя бы и родная мать не узнала, племянничек!
   Дядя, наконец, заметил его и, не церемонясь, заключил в мокрые объятия – от него пахло дождем, выпивкой и пряным сикелийским табаком. Арлинг его не видел, но знакомые с детства запахи говорили за себя. Время шло, Абир оставался прежним.
   – Здравствуй, дядя, – ответил Арлинг, не зная, как реагировать на неожиданное появление родственника. Абир сыграл странную роль в недавних событиях, предложив ему помощь принца Дваро, который оказался предателем. С тех пор они не общались. И сейчас Регарди не мог представить, что будет говорить этому человеку, которого когда-то был ему ближе, чем отец.
   Впрочем, говорить не пришлось – дядя всегда предпочитал делать это сам, превращая собеседников в невольных слушателей бесконечного потока своих мыслей.
   – Будь я проклят, Ар, – пробасил он, отпуская его. – Дваро не жилец на этом свете! Как только я узнал, что случилось, сразу отправил человека перерезать ему глотку, но паскудец оказался хитер. Скрылся за юбкой своих самонийских подружек, а у меня на Западе рук нет. Извини, что пришел так поздно, но я спешил, честно.
   – Да все в порядке, – ответил Регарди, не увереный, что говорил правду. – Дваро меня больше не интересует, все в прошлом. Как вы?
   – Ну, у меня в отличие от тебя точно все в порядке, – передразнил его Абир, гремя бокалами у бара. – Ганс, поторопи ребят, у нас мало времени. Неприятности мы любим, но сейчас они не нужны. И кстати, извини, за вторжение.
   Внятный поток слов прекратился, сменившись бессвязным бульканьем. Дядя пробовал местные напитки. Очевидно, процедура прошла не совсем удачно, потому что столовую огласил хриплый кашель, за которым последовали громкие харчки, отчетливо слышимые даже на фоне дождя.
   – Уф, – с трудом отдышался Абир. – Я говорю, извини, что вошел через окно. Понимаешь, твой отец все-таки выписал приказ на мой арест, после того как я угнал две галеры из Гундапакса. Не мог же я оставить своих арвакских друзей в беде. У Согдарии двенадцать боевых дромонов, а у них всего пять. Пришлось восстанавливать справедливость. Чего-то я отвлекся. Ну и задиристая штука! Не знал, что ангелочки из приюта Амирона балуются такими напитками. Ты вещи собирать будешь?
   Неожиданный вопрос сбил Арлинга с толку.
   – То есть? – недоуменно переспросил он.
   – Памятный платочек от девушки, мамино колечко, уздечка любимой лошади…
   Регарди растерянно покачал головой, не совсем понимая, о чем шла речь.
   – Отлично, – подхватил Абир. – Долгие сборы нам ни к чему. Уже все готово. Завтра отплываем из Ерифреи. Отправились бы еще сегодня ночью, да штормит так, будто у морского черта пузо вспучило. Ганс, шкура тупая, хватит на девку пялиться, готовь веревку.
   – Ты уже уходишь? – Арлинг с трудом подбирал слова, чувствуя, что ветер выдул у него из головы все мысли.
   – Мы уходим, дорогой племянник! Ар, с каких пор ты стал соображать так, словно у тебя башка песком набита? Да будь я проклят, если ты пробудешь в этом засахаренном сарае еще час. Иди сюда, придется спускаться по веревке. Не хочу поднимать шумиху раньше времени. Ты даже не представляешь, какой сюрприз мы приготовим этому засранцу. Элджерон собственный локоть откусит, попомни мои слова.
   – Дядя, – прервать речевой поток Абира было трудно, но Арлинг каким-то чудом это удалось. – Если вы не заметили, я ослеп. И этот засахаренный сарай мой новый дом, я сам его выбрал, отец не причем.
   – Да, да я знаю, – рассеянно пробормотал Абир и продолжил ругать помощника. – Ну, ты и оглоед! Рыбья требуха, гнида сушеная! И зачем я тебя, олуха, только с собой взял. Цепляй ее сюда. Так ты совсем ничего не видишь?
   Регарди потребовалось время, чтобы понять, какие слова относились к нему, а какие – к нерасторопному матросу. Радость от появления Абира постепенно сменялась злостью – мелкая царапина вдруг стала расти, превращаясь в кровоточащую рану.
   – Да. Представьте. Совсем. Ничего. Не. Вижу, – процедил он, чеканя слог. Дядя начинал его раздражать.
   – Я слышал про этого сукиного кота Даррена, – озабоченно произнес Абир, подходя к нему ближе. – Элджерон как всегда проявил мягкотелость, я бы его не отпустил. Знаешь, сначала я хотел прирезать этого Монтеро. Но, поразмыслив, понял, что не имею на него права. Он твой, до конца жизни. Ты сам выпустишь ему кишки, когда придет время. А сейчас надо торопиться. Ганс, ты первый, мы с Аром следом.
   – Я слепой, – упрямо повторил Арлинг. – Мое место здесь.
   – А у меня нет пальцев на правой ноге, – не задумавшись ни на секунду, возразил дядя. – Отморозил зимой у арваксов. Мой лучший друг, капитан Гасс Златоухий, живет без носа, ногтей, губ, ушей и сосков уже третий год. Сбежал от Педера Понтуса, слыхал о таком? Как-то у меня был юнга, у которого не было полбашки – снесли тесаком при абордаже. Хирурги скроили ему новую черепушку из стали, он жил еще год, пока его не сожрала акула. И кок у меня глухой – ни черта не слышал. Слепых, правда, еще не было. Не будь дураком, Арлинг. Согдария тебя похоронила, а мертвым не нужно никому ничего доказывать. Склеп у тебя, конечно, красивый, но, поверь, крепкая палуба под ногами лучше мрамора с бархатными подушками под задницей. Ты потрогай свои щеки, еще немного и они будут на воротник свисать. Однажды я дал слово твоему отцу, что присмотрю за тобой. Признаюсь, кое-что я упустил, но собираюсь это наверстать, черт побери! И лучше ты меня не зли, племянничек, потому что ты спустишься по этой проклятой веревке, хочешь ты этого или нет. Ясно?
   Арлингу показалось, что в коридоре раздались шаги. Угадать, кто к ним шел, было нетрудно. Приближалось время обеда, и одна из сиделок направлялась узнать, что он желал отведать сегодня. Если бы в двух шагах от него не стоял Абир, а буря не стучалась в окно столь яростно, он бы с радостью занялся составлением меню – в последнее время еда доставляла ему несказанное удовольствие, став излюбленным развлечением. Что ж, вчера была рыба, значит сегодня должно быть мясо, лучше курятина, бобы он тоже давно не ел, ну и конечно, десерт – ванильное мороженое и шоколад. Их вкусовое сочетание приводило его в восторг. И вино, много вина…
   – Приглядывать за слепым на корабле нелегко, – усмехнулся он. – Зачем вам такая обуза? Еще за борт упаду.
   Абир раскатисто рассмеялся, словно Арлинг рассказал ему забавную шутку.
   – Рыб покормить ты всегда успеешь! Таскать в трюмах сундуки с золотом – вот это обуза. И друзей-пиратов искушает, и врагов притягивает. Ар, ты мне честно скажи. Тебе ведь сейчас наплевать – в приюте остаться или на моем корабле плыть. А раз так, то зачем мы тратим мое время?
   Дядя появлялся в его жизни редко, но каждая их встреча оставляла в ней след, который не могла уничтожить ни одна буря. Абир обладал редким умением озвучивать те мысли, которые Арлинг предпочитал прятать в самые дальние уголки сознания.
   Он колебался ровно столько, сколько звучали шаги сиделки в коридоре. Дернулась ручка запертой двери, послушался стук, за ним еще один – громкий и настойчивый.
   Арлинг подобрал трость и решительно шагнул к окну. Туда, где свистел ветер и грохотал гром. Ему не нужно было собирать вещи. Нож Бардарона, который он всегда носил в правом сапоге, был при нем. Больше в Доме Света Амирона ему ничего не принадлежало. Абир был прав – палуба пиратской галеры была ничем не хуже стен приюта.
   – Привяжите меня крепче, – прошептал он, прислушиваясь к странному чувству, растущему в груди. Тоска, страх и тревога клокотали в нем, словно волны, разбивающиеся о камни. Мокрые глыбы щетинились острыми осколками, вырастая из голой, побитой ветрами и временем скалы. У этой скалы было имя. Когда-то ее звали Надежда.
   Побег из божьей обители он не запомнил. Уже сидя в каюте Абира, Арлинг пытался собрать его по кускам – так стараются восстановить навсегда ушедший с пробуждением сон. Его обрывки тонули в морской пучине, уносимые подводным течением все дальше и глубже. Ему никогда не вспомнить то, что забрало время. И никогда не понять, почему это произошло именно с ним.
   Спуск по веревке длился вечность. Внизу – распахнутые ворота ада. Ветер колотил его о каменную стену, дождь заливал лицо, попадая в нос и уши, мешая дышать и заставляя стучать зубами от холода. Затем тряска в карете вместе с дядей и незнакомыми людьми – они много пили, ругали дьявола и Канцлера. На полпути он провалился в сон и проснулся уже в кровати. Простыни пахли клопами и дешевым мылом. Где-то гремела посуда, разносилась брань и звуки драки. За окном по-прежнему лил дождь, но в комнате он был не один – кто-то шумно вздыхал, перемежая вздохи протяжными стонами и глухими ритмичными ударами. «Абир! – стонала женщина. – Тише, проклятый, мальчишка проснется». На миг они умолкали, но страсть не умеет вести себя тихо, и через какое-то время все начиналось заново. Арлинг старался не дышать, и еще долго лежал без движения, слушая храп утомленных любовников. Догадка, что все это происходило не с ним, переросла в уверенность.
   Первые шаги на галере Абира откликнулись болезненными воспоминаниями о предательстве Дваро. Над головой хлопали гигантские крылья парусов, а в уши лились медовые слова дяди о его новом, третьем доме. Что-то подсказывало – скоро счет им будет потерян. Арлинг старательно изображал внимание, но сосредоточиться было трудно. Пальцы крепко вцепились в трость – под ногами была уже не замершая земля, а просмоленная древесина. И она двигалась. Верх, вниз, вбок, снова вверх… Будто он стоял на качающейся доске. Стоит сойти с нее, и все прекратится. Регарди сделал шаг в сторону, но пол повторил движение, словно приклеился к ногам. Желудок подкатился к горлу и остался там навсегда. А дядя продолжал расхваливать корабль.
   «Черная Роза», молодая, двухмачтовая красотка, была рождена в Шибане. Ее крестной матерью стала жрица морской богини Куливары. Девицу раздавили при спуске корабля на воду, и теперь ее кровь оберегала «Черную Розу» от бурь, рифов и демонов. Двадцать шесть весел по каждому борту, крепкие паруса, надводный таран для вспарывания боков вражеских кораблей, сотня с половиной человек – все отъявленные головорезы и люди с широкой душой, нанятые Абиром в разных портах мира. И ни одного раба – этим дядя особенно гордился.
   Знакомство с экипажем прошло смутно. Имена Арлинг не запомнил – первый помощник, второй помощник, начальник гребцов, какие-то незнакомые титулы и должности. Эти люди ничего не значили для него, поэтому он просто кивал, мечтая остаться наедине со своей тошнотой. Качающийся мир волновал его куда больше того, сколько парусов у «Черной Розы», и почему у судна плоское дно и узкий корпус.
   Тем не менее, все происходящее отличалось от его жизни в приюте не только скрипом парусов, плеском волн и шатающимся полом. Впервые он перестал ощущать на себе внимание и заботу желающих помочь слепому калеке. Команда приняла его равнодушно – пираты были заняты погрузкой провианта в трюмы и предстоящим плаванием. До странного пассажира капитана им дела не было.
   Абир приставил к нему юнгу по имени Нуф, который не был похож на сиделку из приюта настолько, насколько мальчик отличается от девочки. Показав Регарди каюту, юнга без следа растворился среди незнакомых запахов и звуков.
   Новый дом имел пять шагов в длину и четыре в ширину. Нуф доверительно поведал, что раньше в каюте тайно жила любовница Абира, которая умерла во время последнего плавания от укуса бешеной крысы. Крыс на корабле и в самом деле водилось много. По ночам их шуршание раздавалось громче скрипа корпуса и хлопанья такелажа на палубе.
   Сундук, прибитое к полу кресло, низкий столик с тазом и кувшином для умывания – обстановка каюты разительно отличалась от роскоши отцовского особняка и покоев в Доме Света Амирона. Жившая в комнате женщина обладала поистине скромными запросами. Справлять нужду полагалось в гальюне на корме. Путь к нему Регарди выучил в первую очередь, так же, как и дорогу до каюты Абира. Это была жизненно важная информация.
   Большую часть его нового дома занимала кровать, похожая на гроб с высокими бортами, обитыми мягким мехом. Арлинг мог лежать в ней целую вечность, слушая, как скрипит незнакомый мир, пахнущий солью и просмоленной древесиной. Иногда ему казалось, что корабль треснет по швам – так сильно били в борта волны. Но раздавался крик «Навались!», и галера начинала идти ровнее, воодушевленная силой крепких мужских рук. Все было слишком новым, однако Регарди уже давно перестал удивляться.
   Наконец-то, он оказался в долгожданном одиночестве. Нуф приносил ему еду, вкус которой оставался незамеченным. Шатающийся пол заставлял его расставаться со всем проглоченным. Его навестил корабельный доктор, который посоветовал больше лежать, что Арлинг и делал. Абир приходил каждый день, но его визиты длились не дольше минуты. Судя по тому, как к ним постоянно заглядывали какие-то люди, внимания дяди добивались многие. Традиционный вопрос о здоровье, предложение выпить рому, пожелание поскорее поправится и заверение о том, что все будет хорошо, перемешанное с бранью на помощников и плохую погоду. А потом дядя исчезал, уступая место крысам, тошноте и тревоге, которая временами граничила с отчаянием.
   Дни потекли плавно и тихо, повторяя движения «Черной Розы», которая не спеша рассекала морские воды, унося его в неизвестность. Арлинг не знал, куда они направлялись, Абир же не спешил рассказывать. Может, ждал вопроса, который так и не был задан.
   Из каюты Регарди почти не выходил. Когда тошнота и головокружение одолевали его так, что ему хотелось вспороть себе живот, Арлинг цеплялся за дверь и болтался на ней, слушая рев моря и стоны большого тела корабля, частью которого он стал. Страх приходил неизменно – иногда сразу, с первым порывом холодного ветра в лицо, а порой дожидаясь колючих брызг волн, которым удавалось перелететь через борта и палубу. Арлинг сжимал зубы и терпел, сколько мог, но обычно его сопротивление длилось недолго.
   С облегчением сдавшись, он возвращался в каюту, ложился в свой гроб и начинал думать. Тошнота уходила, зато приходили мысли. Ему хотелось мечтать о Магде, но вместо знакомой незнакомки почему-то вспоминался отец. Абир еще в дороге рассказал ему о своей затее – подстроить похищение Арлинга бандитами.
   По планам дяди, разбойникам не повезло. В лесу недалеко от приюта у них случилась драка. Между собой или с другой бандой – неважно. Главное, что выживших не осталось. Прирезали даже похищенного, окровавленную одежду которого должны были найти в кустах. Чтобы Элджерон поверил в смерть сына, люди Абира вместе с одеждой подкинули обрубок ноги, одетый в сапог Арлинга. Кому дядя отсек конечность ради достоверности сценария, Регарди не спрашивал, уверив себя, что этим целям послужил какой-нибудь недавно усопший молодой матрос. Сейчас, лежа в похожей на гроб кровати, Арлинг поверил, что затея Абира удалась – он, как никогда, чувствовал себе мертвым.
   Пытаясь представить лицо отца, когда ему сообщили о смерти сына, Арлинг долго ворочался с боку на бок – образ не приходил. Наверное, Элджерон должен был спокойно выслушать вестника дурных новостей и, не меняя выражения лица, заняться своими делами, от которых его оторвали. А вечером, оставшись наедине, он налил бы себе стакан водки, осушил его одним махом и вычеркнул непутевого сына из жизни.
   А еще отец мог не поверить. В таком случае во все стороны Согдарии уже сейчас были разосланы ищейки и гонцы, обещавшие золото и власть в награду тому, кто найдет пропажу. Но был и третий сценарий. Отец мог не поверить в его похищение и смерть, но похоронить его одежду и публично скорбеть по гибели наследника. Это был бы самый лучший вариант. Он означал бы то, о чем Арлинг давно мечтал, но получил только тогда, когда потерял все. Пусть и слепой, но теперь он мог сам выбирать свой путь.
   Регарди переворачивался на другой бок и вспоминал день, когда отец подарил ему Дарсалама. То были редкие мгновения согласия и счастья – оба страстно любили лошадей. Ему вспоминалась первая поездка на Дарсе – он впереди, с глупой улыбкой на лице, отец – позади, с едва заметной довольной ухмылкой на губах. Таких дней больше не повторялось.
   Арлинг натягивал одеяло на голову и гнал отца из головы, зовя Магду, но вместо нее приходил Даррен. Он маршировал на плацу в парадной форме военного офицера. У него была аккуратно постриженная борода и начищенные до блеска сапоги. Монтеро стал еще выше, затмевая своим величием солдатню, которая вытянулась перед ним в раболепном страхе. В руках у бывшего друга блестел клинок, и его кромка была замарана кровью – мясник успел отрубить не одну голову. Даррен вышагивал вокруг большой кучи голов с выколотыми глазами.
   Сон повторялся из ночи в ночь, затягивая Арлинга в пучину кошмаров, пока однажды к нему, наконец, не явилась Магда. Весь день штормило, и единственным утешением Регарди было то, что бешеная качка свалила не только его, но и половину команды, о чем ему поведал Нуф, который принес с утра каши и не появлялся до следующего утра. Арлинг то просыпался, то снова проваливался в сон, пока реальность перестала иметь какое-либо значение. И тогда пришла она.
   Фадуна тихонько присела на край кровати-гроба и погладила его по голове. Это было похоже на глоток воды после долгой жажды. Арлинг поймал ее руку и горячо прижал к губам. Качка сразу прекратилась, и мир перестал бешено раскачиваться из стороны в сторону, превратившись в послушного пса, замершего у их ног. Магда запела. Она часто пела странные песни, из которых он не понимал ни слова, но которые был готов слушать бесконечно. Он и сейчас не понимал ее. Голос Фадуны становился все глуше и неразборчивей, пока не превратился в шум волн и мерный плеск весел. Как всегда, их встреча была недолгой.
   Проснувшись, Арлинг еще долго лежал в кровати, пытаясь понять, что изменилось в окружающем его мире. Ему казалось, что в воздухе до сих пор витал запах Магды, словно она действительно приходила к нему из царства мертвых. Перевалившись через стенки кровати и нащупав трость, Регарди, наконец, понял – его больше не тошнило, хотя пол под ногами по-прежнему качался, а в борта «Черной Розы» с неистовой силой били волны. Фадуна по-прежнему творила с ним чудеса – даже на столь далеком, непреодолимом для обоих расстоянии.
   Ноги сами вынесли Арлинга из каюты. Его никто не окликнул. Недельная штормовая качка утомила даже бывалых пиратов, которые отлеживались в кубриках. Вахтенный его не заметил, и Регарди беспрепятственно дошел до борта. Собственная смелость изумляла. Он впервые спустился с помоста и пересек палубу. Коснувшись животом мокрого дерева, Арлинг перегнулся вперед, захваченный дикой пляской стихии, которая беззастенчиво покрывала его лицо солеными поцелуями.
   Если он уже мертв, то страх не имел значения. Прыгнуть вниз или остаться в слепом мире – грань, отделяющая его от Фадуны, стала тоньше волоса.
   – Как мне быть, Магда? – растерянно прошептал Арлинг, не слыша себя в грохоте волн. Он всю жизнь мечтал о том, чтобы самому принимать решения, но когда этот миг настал, не знал, что делать с неожиданно обретенной свободой.
   Выпустив из рук трость, Регарди нащупал нижнюю перекладину поручней и поставил на нее ногу. Шаг был сделан, дело осталось за малым. Колени предательски задрожали, но назад пути не было. Он слишком долго был мертвым. Пусть его вернут к жизни или похоронят. Однако первое было невозможно – количество проглоченных порошков до сих пор отдавалось в горле привкусом смерти. Значит, оставался один путь. «Но и его ты пробовал», – прошептал мерзкий голос в голове, напоминая о собственной слабости, когда он не сумел лишить себя жизни после гибели Магды.
   Наконец, ему удалось отодрать прилипшую к палубе ногу. Судорожно схватившись за поручни, Арлинг неловко примостил ее к первой. Теперь ему мешали только руки, которые вцепились в мокрую древесину с такой силой, словно желали стать с ней одним целым. Ничего, успокоил он себя, нужно подождать, пока судно качнется на другой бок и тогда его просто выкинет за борт – хотел он этого или нет.
   «Черная Роза» вздохнула и стала медленно заваливаться в сторону. Арлинг сжал зубы, чувствуя, как заскользили пальцы.
   Пожалуйста, Магда, дай мне силы! Пусть будет так, как ты хочешь.
   На этот раз Фадуна не заставила себя долго ждать.
   Резкий толчок, и тонкая опора под ногами исчезла. Руки беспомощно схватили воздух, но что-либо изменить уже было нельзя. Полет длился недолго. Море приняло его в объятия, заботливо накрыв сверху волнами. Солено-горькая вода наполнила рот и проникла в легкие. Намокшая одежда потянула вниз, холод сковал тело, которое вместо того чтобы радоваться обретенной свободе, неожиданно стало отчаянно сопротивляться. Это неправильно – он должен был радостно тонуть, а не судорожно бить руками, силясь всплыть на поверхность. Когда-то он хорошо плавал. Когда-то ему не нужно было пускать вперед себя трость или вытягивать руки, чтобы пройти по ровной поверхности. Когда-то…
   Магда была рядом. Он чувствовал ее присутствие так же хорошо, как и мощь воды, которая вертела его из стороны в сторону, забавляясь беспомощностью человека. Фадуна ждала, напевая свои странные песни. Ждала, но не помогала. Чувствуя, что боль в груди грозит разорвать его пополам, Арлинг собрал силы, и дернулся всем телом вверх, туда, где, ему казалось, находилось небо и вдруг полюбившийся воздух.
   – Я еще не готов! – закричал он, глотая горькую воду. – Прости меня, Магда.
   Фадуна рассмеялась и подплыла к нему ближе.
   – Не хочу умирать, – прошептал он, чувствуя ее крепкие объятия.
   – Держу! – оглушил его голос Нуфа, и Арлинга потянули наверх.
   Море отпускало неохотно. Воздух вошел в горло, словно лезвие клинка, с болью рассекая наполненные водой легкие. Фадуна держала его за руку до тех пор, пока к ним не подплыла лодка. Когда их пальцы разъединились, Арлинг понял – Магда сделала свой выбор.
   Он пришел в себя на палубе, ощущая спиной мокрые доски. Вода подкатилась к горлу и начала выливаться из него бурным потоком. Регарди чувствовал себя так, будто родился заново. Хотелось кричать на весь мир и смеяться беспричинным смехом идиота. Вместо этого он корчился в руках держащих его людей, извергая из себя морскую воду, которая все не кончалась. А вместе с водой на палубу «Черной Розы» вытекал яд бессилия, отчаяния и равнодушия, которым он заразился весной прошлого года. Сначала – на холме в Мастаршильде, потом – на дуэли с Монтеро. С каждым глотком воздуха, к нему возвращались надежда и желание жить. Пусть так, в слепую, но жить. Магда согласилась подождать – это был ее бесценный подарок.
   – Я не подведу тебя, – горячо прошептал Регарди, забившись в кашле.
   Людей он заметил не сразу. Вокруг было слишком много шума, и Арлинг не мог понять, какая его часть принадлежала людям, а какая – морю. Наконец, голос Абира пробился сквозь завесу хаоса и заорал у него над ухом.
   – Следующего раза не будет, рыбья твоя башка! Тысяча чертей! Да ты бы на рее уже болтался, если бы он утонул. Акулий плавник тебе в глотку! Чего стоишь, как маяк на рифе? Думаешь, раз вытащил его, так тебе все с рук сойдет? Я тебе что сказал? Глаз не своди! Получишь двадцать плетей сегодня же!
   – Слушай, Абир, зря ты так с мальчишкой, – пробасил рядом какой-то голос. – Он жизнь ему спас, а ты сразу – плетей… Нуф хороший парень, толковый, а этот, хоть и родня тебе, но, дьявол меня побери, он слепой! Какой от него прок? Овощ, только каюту занимает, будто у нас места навалом. Говорил тебе, давай оставим его на берегу. Море недаром его забрало. Такие – как бабы, только беды…
   Басистому договорить не удалось, потому что раздался смачный хруст и звук падающего на палубу тела.
   – Кто еще считает, что мой племянник овощ? – тихо проговорил Абир, но его было слышно даже сквозь шумную игру волн.
   Много лет назад Арлинг с дядей засиделись за картами в питейной, и один сильно подвыпивший согдианец обвинил пирата в шулерстве. Драки не было. Хватило взгляда Абира – цепкого, обещающего неприятности, застревающего занозой в любом слове соперника. Регарди хорошо помнил его, потому что сам долго и безуспешно тренировался перед зеркалом. И сейчас он впервые был рад тому, что ослеп. Оказаться под прицелом такого взгляда ему бы не хотелось.
   – Я в порядке, – прошептал он, пытаясь нащупать руку Абира. – Юнга не виноват, я сам упал.
   – Двадцать плетей, – повторил дядя почти в гробовой тишине. – Их получит каждый, кто усомнится в моих решениях.
   – И ты тоже, – добавил он, кладя руку на плечо Арлинга.
   Вечером Регарди сидел на полу своей каюты и слушал, как бьют человека, спасшего ему жизнь. Любовь к миру, которая переполняла его после купания в море, сменилась на странное чувство тревоги и разочарования. Он думал, что Магда даст ему силы и вернет смелость, но Фадуна не любила легких путей. Регарди мог настоять на том, чтобы юнгу не били, но не сделал этого. Где-то глубоко в нем еще обитал страх, и, наверное, должны были пройти годы, чтобы он исчез без следа. Ему придется научиться жить с ним.
   К кровати-гробу прикасаться не хотелось. Арлинг твердо решил, что попросит убрать ее, как только шумиха вокруг его падения в воду затихнет. Бесцельно побродив по каюте, он понял, что заснуть не сможет. Нуф получил уже двенадцать плетей, но по-прежнему не издал ни звука. Регарди вспомнил, как дома пару раз его пороли за непослушание. Роль палача выполнял ненавистный с детства конюх, которому Элджерон доверял наказывать провинившегося отпрыска. Во всех случаях Арлинг орал так, что было слышно далеко за пределами конюшни. Кричал не от боли, потому что били его в полсилы, а от возмущения и обиды. Юнге же должно было быть не только во много раз больнее, но и обидней – ведь он рисковал жизнью ради незнакомого слепого, овоща. Тем не менее, Нуф молчал. И каждый новый свист плети не давал Регарди покоя.
   Не выдержав, Арлинг уже известным путем прошел к поручням. В каюте ему казалось, что юнгу наказывали где-то рядом, но на палубе звуки раздавались совсем иначе. Повсюду вздыхали волны, заглушая человеческие голоса и деяния.
   – Повторить хочешь? – голос Абира раздался неожиданно, заставив Регарди покрыться испариной и крепко вцепиться в перила. Ему показалось, что звук послышался из самого моря – будто кто-то, плескавшийся в волнах, вдруг заговорил с ним.
   – Нет, – Арлинг мотнул головой с такой силой, что у него хрустнуло в шее. Это был один из самых искренних ответов в его жизни.
   – Я побил мальчишку не потому, что злой, – дядя взял его за руку, словно опасаясь, что Регарди снова прыгнет в воду. – Люди должны отвечать за свои поступки. Не бойся наказывать тех, кто тебе дорог. Запомни это. Ты им преподносишь урок, за который они будут тебе благодарны. Пусть не сейчас, но со временем дойдет до каждого. По правде говоря, я должен был высечь тебя, но, думаю, тебе хватило и купания в море.
   Арлинг не знал, что ответить, поэтому молчал, крепко прикусив губу. Не видя себя, он чувствовал, как его лицо покрылось краской стыда – кожа горела так, что ее не могли остудить даже долетавшие до них брызги волн. Манера речи дяди изменилась, и это не сулило ничего хорошего. Когда Абир не поминал черта через каждое слово, он был похож на своего брата – Элджерона. Голоса у них были почти одинаковые. Да и некоторые повадки тоже. Например, Абиру так же, как и его брату, совсем не требовался ответ собеседника.
   – Знаешь, куда плывем? – спросил он, неожиданно сменив тему разговора. Арлинг понял, что наказание закончилось – ударов слышно не было. Только сейчас Регарди догадался, что дядя преподал урок не только Нуфу.
   – В Сикелию, – ответил Абир сам себе, не смущаясь молчанием племянника. – И это самая красивая земля, которую я видел. Когда-то я обещал привезти тебя сюда, а обещания надо выполнять.
   Арлинг вежливо кивнул, стараясь казаться заинтересованным. Раньше Сикелия была местом, где их с Магдой не могли достать люди Канцлера, но сейчас, когда прах Фадуны был закопан на холме ее родной деревни, а сам Арлинг превратился в беспомощного урода, провинция не имела для него никакого значения. Сикелия, или царство Шибана, или Самонийские княжества – ему было все равно.
   – Сегодня был отличный день, – продолжил дядя, и Регарди прислушался внимательнее. Что-то подсказывало – Абир сказал это не просто так.
   – Я рад, что ты прыгнул в воду, – теперь казалось, будто Абир ухмылялся. – На самом деле, все эти дни я ждал от тебя чего-нибудь подобного. И юнга это знал, но проявил беспечность. Все могло закончиться по-другому. Что ты чувствуешь, Ар? Ты ведь уже не Арлинг Регарди, верно? Сын Канцлера утонул в волнах Согдианского моря. Ты кто-то другой. Может, будущий капитан «Черной Розы»? Кто знает. Зря улыбаешься. Твой отец присылал тебе докторов со всего света, но там, где мы побываем, его люди не были. Надеюсь, ты не прогуливал уроки кучеярского языка в школе, потому что он тебе пригодится. Жемчужина Мианэ – это самый прекрасный город на свете. Там творятся чудеса. И ты станешь одним из них.
   Дядя говорил загадками, и Арлинг начинал нервничать. Ему не нравилось, когда он не понимал собеседника.
   – В Балидете живет великий человек, который, по воле богов, стал моим хорошим другом. Он иман одной из боевых школ Сикелии. Ничего примечательного в этой школе нет, кроме ее создателя. Так случилось, что я кое-что знаю о прошлом имана. Этот человек – последний представитель древней секты мистиков, и то, чему я невольно стал свидетелем, убедило меня, что если тебе нужно чудо, то следует обращаться к нему. Нам с тобой нужно чудо, Арлинг, поэтому мы плывем в Самрию, откуда отправимся в Балидет. Придется идти по суше через пески. Путь через дельту реки Мианэ охраняется птичьими племенами, а с ними мало кто нашел общий язык. Говорят, их не смогли покорить даже Жестокие. Я уверен, иман знает лекарство, которое вернет тебе зрение. Нам не откажут. Когда-то я оказал ему большую услугу, и сейчас самое время потребовать плату.
   Дядя подбадривающее хлопнул его по плечу, и Регарди покрепче схватился за поручни. Остро не хватало трости Бардарона, которая улетела с ним в море, чтобы навсегда остаться там, где умер Арлинг Регарди.
   – Как зовут этого имана?
   – Никак, – усмехнулся Абир. – Для всех он просто иман. Такие люди редко открывают свои настоящие имена. Для этого нужно стать для них кем-то большим, чем просто другом. Пойдем ко мне, выпьем рому. Эта ночь создана для того, чтобы ее пропить.
   Регарди нащупал руку дяди и благодарно пожал ее.
   – Спасибо, что делаете это для меня. Пожалуй, постою здесь еще немного. Нужно привести мысли в порядок.
   Арлинг почти почувствовал на себе взгляд Абира. Его испытывали. Что ж, он был готов ко второму шансу. Не сказав больше ни слова, капитан «Черной Розы» зашагал прочь. Регарди пробрал озноб – ему поверили. Это будоражило душу и волновало сердце.
   Для него не было разницы, кем был таинственный иман – мистиком, сектантом или простым врачом. Благодаря Магде он уже сделал выбор, а остальное не имело значения. Неожиданно Арлинг понял, что ему очень нравилось стоять у поручней и слушать ночную игру волн – это было совершенно новое ощущение, ради которого стоило жить. Звуки моря завораживали, а соленые брызги пробуждали желание творить чудеса. Как много сегодня было о них сказано… Но, на самом деле, чудо было одно. И Регарди не знал, чем за него отплатить.
   Сняв кольцо матери, которое он получил в подарок от Канцлера перед отъездом в приют, Арлинг размахнулся и выбросил его в море. Это был достойный подарок пощадившей его стихии и последняя нить, которая связывала его с домом. Больше не будет страха, пустых надежд и отчаяния. Теперь его мир будет пахнуть морской солью и звучать свежими голосами невидимых волн. Он станет пиратом, даже если чудесные порошки мистика ему не помогут.
   – Я никогда не вернусь в Согдарию, – прошептал Регарди, давая клятву себе и ночному морю.
   Воздух изменился. Арлинг облизнул губы и вздохнул полной грудью – пахло перцем, пряностями и свободой. Впереди лежала Самрия.

Глава 2. Другой мир

   Жаркое дыхание сикелийских песков манило близостью, но «Черной Розе» потребовались еще сутки, чтобы достигнуть берегов Самрии. Воздух дерзко пах перцем, благовониями и раскаленным песком. Ветер стал суше, крики морских птиц громче, а сама галера теплее. Закаленная древесина медленно нагревалась, впитывая в себя лучи пустынного солнца.
   Изменилось и море. Он не знал, какого цвета были местные воды, но волны звучали по-другому. Если в Согдарии они сурово били в борта «Черной Розы», постоянно испытывая их на прочность, то в Сикелии вода была ласковой и теплой. Она уже не кусала, а нежно гладила узкие бока, обсыпая их жемчужными брызгами. Шторма остались у берегов Ерифреи.
   Арлингу не терпелось вступить на новую землю, которая страшила и манила одновременно. А вдруг Абир прав? Вдруг мистик из Балидета был тем самым последним лекарем на земле, который знал, как вернуть ему зрение? Надежда была похожа на прогоревший уголь, в котором где-то глубоко еще теплилась искра. Случайный дождь мог затушить ее навсегда, но ветер, встречавший его у берегов Самрии, обещал раздуть гигантское пламя.
   Последний день путешествия выдался трудным. Урок, который он получил в волнах Согдианского моря, имел продолжение. Если раньше команда была к нему равнодушна, то после порки Нуфа Арлинга заметили, и его пребывание на борту «Черной Розы» вдруг стало невыносимым. О том, что когда-то он сможет занять место капитана галеры, Регарди уже не думал.
   Утренняя каша с густо намешанной рыбьей чешуей, ведро с водой вместо сапог у кровати-гроба, подкова, подвешенная в проеме двери – он набил об нее здоровый синяк на лбу, птичий помет на перилах, мокрая лестница со скользкими ступенями и бесконечные веревки, которые появлялись под ногами в самых неожиданных местах. К обеду Арлинг не выдержал и спрятался в каюте Абира, где просидел до самого прибытия, ломая голову над тем, как наладить отношения с командой, и сражаясь с искушением рассказать обо всем дяде. Однако вмешательство родственника было бы равносильно попытке забраться на мачту и пройтись по рее. Еще одно заступничество Абира, и утро Арлинг мог бы не встретить.
   Поэтому ему оставалось только злиться, да вспоминать кучеярский язык, так как дядя вдруг резко забыл драганский и общался с ним исключительно на языке Малой Согдарии. Речь кучеяров вспоминалась с трудом, но школьный учитель хорошо знал свое дело и сломал не одну указку, вколачивая в головы юных лордов трудно произносимые слова.
   Что до самого Абира, то отношение команды к нему не изменилось. Похоже, пираты были готовы простить ему все – любое наказание или каприз. Даже Нуф и тот бегал по каждому его слову так, словно у него горели пятки. Что нужно было сделать, чтобы заслужить такую любовь, Регарди не знал.
   Не знал он и то, как жить дальше. Прежняя жизнь была невозможна без чуда, которое должен был совершить сикелийский мистик, а новая не удавалась. Отказавшись от равнодушия к миру, Арлинг думал, что готов к трудностям, но, как выяснилось, только в мыслях. Он пытался утешиться тем, что с момента примирения с собой прошло слишком мало времени, и помощи просить рано, однако каждый новый вызов, словно болотные топи Мастаршильда, все глубже затягивал его в пучину неизвестности.
   Абир не подозревал о душевной борьбе племянника и готовился к высадке на берег, между делом рассказывая ему о Сикелии. Так как говорил он на дикой смеси кучеярских диалектов, Регарди понял только то, что в Самрии все женщины продажные, а водка сладкая, как вино из клубники, но бьющая по голове не хуже журависа.
   Рассеянно кивая дяде, Арлинг прислушивался к странному шуму, который постепенно нарастал, пока не превратился в гудение гигантского пчелиного роя, встревоженного непрошеным гостем. Заметив напряженное лицо племянника, Абир усмехнулся.
   – Встаем на рейд у Самрии. Чувствуешь, да? Такая вонь, будто у черта в заднице. Это Сикелия, дружок, здесь воняет все – от причалов до шлюх в борделе. Первый раз тебя выворачивает наизнанку, но во второй ты влюбляешься в этот смрад и плывешь сюда только за тем, чтобы почуять его снова.
   Теперь и Арлинг чувствовал, что кроме острого запаха пряностей, в воздухе была разлита странная смесь, которая отталкивала и притягивала одновременно. Пахло гнилью, водорослями, тухлыми овощами, а вместе с тем шоколадом, цветочной пыльцой и чем-то похожим на парное молоко, которым его угощали в Мастаршильде. Сочетание было таким неожиданным, что сбивало с толку.
   – В город отправимся на шлюпе, – сказал Абир, громыхая по каюте. – Ты, я и еще пара человек. Нуфа тоже возьмем. Люди моего братца повсюду, поэтому будем осторожны. Канцлер человек подозрительный, мог в твою смерть и не поверить, а задержки нам не нужны. Найдем проводников и сразу в Балидет. «Черная Роза» будет ждать на рейде, думаю, за пару недель управимся.
   Известие о том, что их будут сопровождать пираты, Регарди не обрадовало, но с Абиром он спорить не стал. Пара пиратов и Нуф – это не вся команда. Возможно, в пути ему удастся найти с ними общий язык, и если не подружиться, то хотя бы сгладить неприятные впечатления после недавнего происшествия. Но оказавшись в лодке, Арлинг понял, что шансов у него мало. Нуф и матросы бесстрастно хранили молчание, а об их присутствии можно было догадаться только по плеску весел.
   Плыли долго. Арлинг сидел рядом с Абиром, вцепившись в деревянное сиденье и стараясь не свалиться за борт. Ветер сильно раскачивал лодку, а волны появлялись неожиданно, с разных сторон окатывая их теплыми брызгами. Рубашка пропиталась влагой и неприятно липла к телу. Несмотря на близость воды, воздух нагрелся так, что хотелось снять с себя все, даже кожу. О том, чтобы надеть плащ и защититься от водопада из морского рассола, нельзя было и думать.
   Перед отплытием Абир намотал ему на голову странный платок, сказав, что такие носят все кучеяры, и что без этой тряпицы мозги могут превратиться в запеканку. Поначалу Регарди новшество не понравилось, потому что в Согдарии платки на голове носили только женщины, причем в провинциях, но сейчас он был дяде благодарен. Шляпу давно унесло бы ветром, а без защиты его макушка раскалилась бы так, что на ней можно было бы жарить яичницу.
   Чтобы отвлечься от монотонной игры волн и мрачных мыслей, Арлинг спросил Абира первое, что пришло в голову.
   – Когда мы найдем этого мистика, что потом?
   – Потом ты посмотришь на это небо и скажешь, что в жизни не видел ничего прекраснее, – охотно отозвался дядя. – Оно не такое, как в Согдарии. У него свой, особый цвет – желто-зеленый с перламутром, как раковина гребешка. А по утрам оно розовое, словно щечки у девицы, которая провела ночь с возлюбленным. Дьявол меня разрази! Как только вдыхаю здешний смрад, становлюсь похожим на этих черноглазых…
   Арлинг поспешил уточнить, потому что дядя его не понял.
   – Нет. Куда мы отправимся дальше, когда вернемся?
   – Отправимся на восток, – мечтательно произнес Абир. – Говорят, там, за Гургаранскими хребтами, лежат сказочные края, где из земли бьют родники бессмертия, а на деревьях растут плоды, которые возвращают молодость. До сих пор никто не прошел туда по суше. Почему бы, черт возьми, не попробовать поискать путь по морю? С севера не получится, там Плохие Воды, но вот с Юга пройти можно. Шибан и песчаники утверждают, что морского пути туда нет, мол, рифы и утесы остановят любого, кто сунется в Белый Залив, а за ним и край света недалеко. Но я думаю, эти паршивые псы лгут. Дорога есть, нужно только хорошенько ее поискать.
   – Я слышал про Белый Залив. Отец посылал туда ни одну экспедицию, причем, вместе с шибанцами. Все они провалились.
   – Плохо искали.
   – А как насчет того, что «девять войдут и лишь один вернется»?
   – Чтобы узнать, как глубока река, бросают камень, – улыбнулся дядя.
   Арлинг замолчал, вспомнив принца Дваро, который в обмен на свои услуги потребовал карты экспедиции Элджерона в район Гургарана. Чувствуя подвох, Регарди разделил их на две части, передав половину бумаг Монтеро. Он до сих пор не знал, вернул ли их Даррен Канцлеру. Почему-то ему не пришло в голову спросить у отца об этом раньше.
   Поиски волшебного царства, которое Арлинг считал выдумкой, были ему непонятны. Возможно, он чего-то не знал, а может, людям не хватало новизны и приключений. После Великого Завоевания Драганов неоткрытых земель почти не осталось. Последний рай на земле манил многих. Настораживало то, что в него верили те, кто не имел между собой ничего общего – Канцлер, Абир, Дваро… Может, проблема была в том, что для самого Регарди с некоторых пор чужим стал весь мир, и ему не нужно было искать путь через непроходимые горы, чтобы окунуться с головой в новизну. Новые открытия ждали его на расстоянии шага.
   Еще до того, как они причалили, Арлинг понял, что шум согдианских портов – жалкое подобие того, что он услышал у берегов Сикелии. Самрия гремела и грохотала так, словно все люди мира вдруг загалдели разом и, сговорившись с природой, принялись изобретать новые звуки. Глухой человеческий говор, оттенявший плеск волн и голоса морских птиц, причудливо вплетался в какофонию порта, состоящую из непонятных тресков, стуков, гудов и криков. Иногда в общий узор вклинивался неожиданный грохот, за которым следовали ритмичные непонятные звуки, после чего все замолкало, чтобы через секунду забушевать с новой силой. Город бурлил кипучими потоками жизни, которые захлестывали и уносили любого, кто оказывался достаточно смелым, чтобы в них окунуться. Путешествие по мятежным водам Согдианского моря теперь казалось Арлингу тихим и спокойным – настоящий ураган буянил на суше.
   Ступив на каменную пристань Самрии, Регарди словно ослеп второй раз. Понять что-либо в царившем вокруг гвалте было трудно. Вцепившись в плечо Абира и забыв о трости, которую нашел для него дядя в сундуках «Черной Розы», Арлинг несся по нагретой пристани, проклиная неровные булыжники. Казалось, что в любую секунду из портового марева выскочат черти, чтобы бросить его в раскаленную печь сикелийской земли.
   От быстрого шага Регарди запыхался и уже жалел, что Абир не взял повозку. Сказывались месяцы, проведенные без движения сначала в особняке отца, а потом в приюте для слепых. Несмотря на палящий зной и быстрый шаг, пот мгновенно испарялся вместе с любыми мыслями кроме одной: где бы напиться.
   Удручала не только жара. Ветер на берегу был тише, но в рот постоянно залетал песок, который скрипел на зубах и отдавал легким привкусом перца. Перцем в главном сикелийском порту пахло повсюду. Порой ему казалось, что они бежали мимо громадных куч жгучего порошка, который лопатами грузили в корзины лишенные нюха рабочие, равнодушные к его острому запаху. Новый мир было другим настолько, что Регарди не раз усомнился, а не умер ли он на самом деле.
   – Не так быстро! – выдохнул он, чувствуя, что выбивается из сил.
   – Только не сейчас, – пробухтел Абир, резко сворачивая в сторону и ускоряя шаг.
   Самрия летела вместе с ними, обдавая их брызгами слов на всех языках мира. В голове сбитого с толку Арлинга они смешивались, словно незнакомые ингредиенты фантастического блюда.
   – Чай! Душистый чай! Вторая чашка за полцены!
   – Вы не видели моего ребенка? У него желтая ленточка на голове.
   – Агабеки скоро лопнут от жадности. Сто султанов за то, чтобы пройти по дороге, которую даже не они строили! Да обрушит Некрабай небо на их пустые головы!
   – Еще одна чарка моханы, и я тебе не сестра! Пьяница!
   – О чем только наместник думает? Гнать надо из города этих керхов, нам и нарзидов хватает!
   – Лучезарный свет моей жизни, мое сердце разрывается от твоей жестокости…
   – Лучшие самоцветы из Иштувэга! Самые низкие цены! Только у нас!
   – Я от свинины толстею, мясо такое жирное, что его только драганы есть могут. Да они и сами, как свиньи…
   – Тупица! Еще мама говорила, что тебя надо было в песок зарыть при рождении. Где мы теперь возьмем деньги на верблюдов?
   – Если буран не прекратится, караван выйдет из Муссавората только завтра. А на складе осталось всего три мешка соли…
   – Держи вора!
   Слова давно превратились в однородную смесь, когда из тягучего сиропа кучеярской речи вдруг выделился драганский говор. Абир резко дернул Арлинга вниз, заставив его присесть, а один из пиратов пригнул ему голову.
   – Патруль регулярной армии, – прошептал дядя. – Лучше бы караваны от керхов охраняли, а не по городу шлялись. Наместникова затея – как всегда пустая и бестолковая. Если курьер твоего отца прибыл раньше нас, то тебя уже ищут. Нуф, возьми Ара за руку. «Цветок Пустыни» уже близко, пойдем быстрее.
   Куда быстрее, хотел возмутиться Регарди, но потная ладонь мальчишки уже вцепилась ему в пальцы – и они понеслись снова.
   С каждой минутой путешествие в Самрию нравилось ему все меньше. Духота раздражала, непонятная гонка утомляла, а прятки от стражи заставляли сомневаться в том, что дядя был с ним до конца откровенен. Даже если отец и не поверил в его смерть, то Арлинга сначала искали бы в Согдарии и только потом – на окраинах Империи. А Сикелия, судя по первым впечатлениям, была той еще дырой мира.
   «Цветок Пустыни» оказался дешевой гостиницей, напоминающей жаровую печь. Скрипучий пол, местами устланный пыльными коврами, гортанная речь кучеяров, отдававшая привкусом меда и специй, дикая смесь запахов, из которых выделялась вонь пригорелого мяса и мочи, и нестерпимая духота, которая внутри стен лишь усилилась, убедили Арлинга в том, что сходить с борта «Черной Розы» было ошибкой.
   В гостинице дядю и пиратов хорошо знали. К своим сорока Абир, наверное, был знаком со всем миром. Хозяин – судя по голосу, пожилой мужчина, – радостно приветствовал их и пожал руку каждому, обдав ужасным зловонием чеснока и грязного тела. Арлингу захотелось немедленно помыть пальцы, но, как он уже понял, вода в Сикелии была роскошью.
   Знакомство Абира с хозяином не повлияло на комфортность отведенной им комнаты. Помещение было таким маленьким, что Регарди пересек его в пять шагов и уткнулся в шершавую стенку. Под пальцами осыпалась штукатурка, и прошмыгнуло что-то юркое, покрытое теплым хитином. Брезгливо отдернув руку, Арлинг выпрямился и стукнулся головой о потолок. Он слышал, что все кучеяры были низкорослыми, но, похоже, строители просто пожалели камня.
   Из мебели в комнате находились лишь соломенные тюфяки, которые, наверное, служили кроватями, да медный таз с кувшином в углу. Внутренние стенки посудины были осклизлыми на ощупь, а на дне плескалась затхлая вода – путешественникам любезно предлагали ополоснуться после дороги. Регарди не смог подавить брезгливость и уступил место дяде, который вылил себе на голову едва ли не всю воду, нисколько не позаботившись о том, чтобы оставить ее другим. Впрочем, судя по звукам, Нуф и два других пирата, Гастро и Марус, не побрезговали тем, что осталось от Абира в тазу.
   Понимая, что не заставит себя сесть на кровать-тюфяк, от которой пахло телами сотен спавших на ней людей, Арлинг нашел место у дыры в стене, которая должна была изображать окно. Стекол не было, и с улицы беспрепятственно залетали звуки и запахи портового города, обильно сдобренные песком и пылью. Впрочем, в комнату изредка заглядывал ветер, который приносил с собой тучи сора, но Регарди был рад и такому подобию прохлады.
   Арлинг надеялся, что они пробудут в этом захолустье недолго, но дядя был безжалостен.
   – Ну и пекло, – проворчал он, роясь в дорожных мешках. – Чую, что из-за этой чертовой ярмарки застрянем надолго. И чего Гебрус так боится? Охраны столько, будто сам император вздумал посетить это сборище уродов. Вот же зараза! Даже шибанское отродье здесь. Портовые крысы, чтоб им на этой жаре спечься. Гастро и Марус, пойдете со мной, а ты, Нуф, побудешь с Аром. Должен же быть хоть один караванщик с башкой на плечах, а не в заднице. Будем к вечеру. Не шумите тут и не высовывайтесь. Нуф, за моего племянника головой отвечаешь.
   Лучше бы дядя этого не говорил, потому что малец отозвался тоном, не предвещавшим ничего хорошего.
   – Не волнуйтесь, капитан! Я о нем позабочусь.
   Подозрения Регарди были не напрасны.
   Как только Абир вышел, Нуф опасно приблизился, а в следующий миг Арлинг почувствовал его руки на своих ногах – его пытались связать. Похоже, о том, чтобы подружиться с юнгой придется забыть. Терпеть такое отношение Регарди не собирался и с ревом навалился на мальчишку, вцепившись в него мертвой хваткой. Однако Нуф не растерялся и ловко перевернул его на спину – судя по всему, он побывал не в одной потасовке. Не желая уступать, Арлинг замолотил руками, и они покатились по полу, задевая тюфяки и шершавые стены, которые обсыпали их известкой и насекомыми. Так они докатились до таза, который с дребезгом загремел по полу, заставив обоих испуганно замереть. На грохот должны были сбежаться все соседи вместе с хозяином, но ничего не случилось. Или такие звуки были привычным делом в гостинице, или всех сморила жара, и никому не было до них дела.
   – Ты что творишь? – прохрипел Арлинг, не разжимая пальцев на волосах Нуфа. Впрочем, положение у него было все равно проигрышное, потому что Нуф держал его за горло.
   – Хочу тебя привязать, чтобы ты не сбежал, – прошипел в ответ юнга, разжимая хватку. Видимо, вспомнил про свою голову, которую Абир обещал повредить, если с Арлингом что-нибудь случится.
   – Тронешь меня еще раз, и останешься юнгой на всю жизнь, – угрожающе прошептал Регарди. – Двадцать плетей тебе мало? Еще получишь! Я в своем уме и высовываться на улицу не собираюсь. Куда я, слепой, денусь?
   Какое-то время Нуф держал его, но потом все же отпустил. Шумно поднявшись, он загромыхал засовом двери.
   – Кто знает, что творится в твоей лордовской башке, – пробурчал мальчишка, пристраивая медный таз у закрытой двери. Догадаться было нетрудно – если бы Арлинг захотел выйти, неслышно отодвинуть железку у него бы не получилось.
   – Не знаю, как ты, я а буду спать, – уже почти беззлобно сказал Нуф, заваливаясь на тюфяк и поднимая в воздух тучу смрада от соломенной кровати. – Если проснусь от того, что ты пытаешься выйти, отлуплю. И Абир не поможет. Обо мне можешь не беспокоиться. У меня шкура на спине дубленая, а вот твоя мягкая и холеная кожица будет зудеть и чесаться еще долго, это я тебе обещаю.
   Когда со стороны Нуфа раздался здоровый храп молодого организма, Арлинг даже позавидовал. Ему уже давно не удавалось заснуть с такой легкостью.
   Примостившись у окна, Регарди постарался успокоиться. В груди бушевала злость, а в сердце страх. Что он здесь делал? Зачем? Ужасная, грязная, неприглядная земля дикарей. А он еще хотел привезти сюда Магду!
   Наверное, Арлинг все-таки задремал. Очнулся он от того, что кто-то тряс его за плечо, а в нос бил вонючий пар, поднимающийся от чего-то совсем испорченного.
   – Поешь, – невнятно пробурчал голос Нуфа. – Хозяйка сегодня щедра, масла столько, что все фонари на галере можно заправить. Поспеши, пока Абир не пришел. После него обычно ничего не остается.
   – Он еще не вернулся?
   Чавкая, мальчишка промычал что-то невразумительное, но вопрос ответа не требовал. Судя по шуму на улице и прежнему пеклу, Арлинг проспал недолго. Время всегда тянулось бесконечно долго тогда, когда хотелось, чтобы оно пролетело, словно падающая звезда.
   – Что это? – Регарди брезгливо коснулся пальцами горячего варева в круглой деревянной миске. Нуф поставил еду прямо на пол, расстелив какую-то тряпицу, которая служила скатертью. Ложки не было, зато он нащупал лепешку, которая пахла более-менее съедобно.
   – Вареный горох с чесноком и маслом, – торжественно заявил Нуф, смакуя каждое слово. – Пир для живота. Очень полезная штука. Бери лепеху, зачерпывай ей кашу и кусай. Кучеяры едят руками, вилок у них нет.
   Подумав, Арлинг решил с горохом не рисковать, но перед водой не устоял. И хотя она была слегка кислой на вкус, Регарди не заметил, как выпил весь ковш. Затолкав в рот кусок лепешки, он прислонился к шершавой стене, мечтая о том, чтобы день поскорее закончился, а новый начался сразу, по волшебству, причем как можно дальше от этого места.
   – Давно ты на «Черной Розе»? – спросил он юнгу. За стеной надрывался ребенок, и его крики могли расколоть даже самую крепкую голову. Регарди был готов разговаривать о чем угодно, лишь бы его не слышать.
   – Три года, но кажется, что всю жизнь, – с набитым ртом произнес Нуф. Даже не видя его, Регарди понял, что он улыбался.
   – И как? Нравится?
   – С Абиром хоть к дьяволу в пекло, – хохотнул мальчишка. – Если не будешь горох, давай его сюда.
   – И даже в Белый Залив? – ехидно поинтересовался Арлинг, пододвигая миску. – Туда, откуда не возвращаются?
   – Именно, – мечтательно протянул Нуф, и в его голосе послышались знакомые нотки. Такие же, как у Абира, когда тот рассказывал о царстве за Гургараном. Такие же, как у отца и у Дваро, когда они говорили о восточных землях. Еще один сумасшедший, готовый потратить свою жизнь на поиски мечты. С другой стороны, он сам занимался чем-то подобным. Разве можно вырастить новую руку на месте отрубленной?
   – Сказки все, – пробурчал Арлинг. – В них верят дети, и те, кому нечем заняться. Они все жизнь чего-то ищут, никому не давая покоя.
   – В точку! – воскликнул Нуф. – Их называют безумцами. Если бы не они, человечество одевалось бы в шкуры и охотилось каменными топорами. Не мои слова – Абира. Фомас, первый из Гедеонов, считал, что за Согдианским морем начинается конец света, а рассказы мореплавателей про богатые золотом песчаные земли – не более чем выдумки. Когда Седрик Первый, правивший тогда при регенте, снаряжал экспедицию на Восток, Совет Гранд-лордов не поддержал его, посчитав затею очередной причудой избалованного наследника. А сейчас Сикелия наша золотая жила. Представь, что еще сто лет назад согдарийские дамы не знали шелка и подводки для глаз. Все эти красивые платья, роскошные наряды, обворожительный макияж пришли с Востока. Я уж не говорю про сикелийские сталь, бумагу, перец…
   – А ты хорошо разбираешься в истории, – заметил Арлинг.
   – Я не всегда был юнгой, – уклончиво ответил Нуф.
   – И все-таки про Сикелию знали давно, а за Гургаран еще никто не ходил, – не стал сдаваться Регарди. – Сколько было экспедиций, сколько туда отправлялось каргалов и все без толку. Одни фантазии. Волшебное царство только у людей в головах. Эту сказку кому-то выгодно поддерживать – вот и вся тайна. Может, Шибану, чтобы отвлекать от себя внимание могущественного соседа, а может, сикелийским наместникам – по той же причине. Люди всегда хотят найти рай, сказочную страну, воплощение царства Амирона на земле и тому подобное.
   – Про Амирона ты лучше забудь, – усмехнулся Нуф. – Здесь правят другие боги. Сикелия это земля Омара, Икеруна, Негивгая. Еще – серкетов.
   – Кого-кого?
   – Кто-то их Скользящими называет. Жрецы бога-самума. Страшные люди, не от этого мира точно. Абир рассказывал, что раньше именно они правили городами Сикелии, хотя формально власть оставалась у купцов. А потом у них произошел раскол, который закончился войной. Это случилось, как раз перед приходом драганов. Выжившие серкеты удалились в пустыню и стали отшельниками, но некоторые остались в городах, сохранив знания, которыми их одарил Негивгай. Так вот, по слухам, тот иман из Балидета, к которому мы едем, на самом деле, один из Скользящих.
   – И дядя думает, что Негивгай рассказал ему, как вернуть свет слепому? – ехидно спросил Арлинг.
   – Серкеты хорошо хранят свои тайны, – вздохнул Нуф. – Мы к иману уже не первый раз ходим, да все без толку. Может, в этот раз сработает.
   – Правда? А я думал, вы в Балидет из-за меня плыли.
   – Нет, то есть да… – Нуф сбился и, спохватившись, сердито загремел ложкой. – Конечно, из-за тебя! Раньше Абир к нему просто заглядывал, ну там по-дружески, а сейчас – по делу.
   У Арлинга на языке так и вертелся вопрос о том, что еще хотел узнать дядя у таинственного имана, но тут заскрипела дверь и послышался раскатистый голос Абира. Дядя смеялся и, похоже, был доволен.
   – Нам сегодня чертовски везет, – заявил он с порога. – Во-первых, мы достали свежего пива, а во-вторых, нас возьмут в караван почти бесплатно. Один купец уезжает завтра в Балидет, и ему нужны люди с мечами. Морского ежа мне в печень, если вру, но с этой ярмаркой мы могли застрять в Самрии на неделю. Звезды тебе благоволят, парень. Верь мне, чудо случится!
   Дядя от души хлопнул его по плечу и завалился на тюфяк.
   – Выезжаем на рассвете, ребятки. Глотать дорожную пыль придется долго, так что наслаждайтесь цивилизацией. Кровати не скоро увидим.
   Гастро и Марус ту же последовали примеру капитана – по комнате поднялись волны зловония, исходившие от «кроватей». И хотя Арлинг на грязные матрасы ложиться не собирался, места для него не осталось. Может, дядя решил, что он должен присоединиться к кому-нибудь из них? Впрочем, ответ был прост. В новом мире не было сына Канцлера. Остался лишь слепой, который по милости своего родственника получил надежду на спасение. И эту милость следовало принимать смиренно.
   Очень скоро Регарди познакомился с еще одной особенностью сикелийской погоды. По мере того, как пива становилось все меньше, а разговоры пиратов громче и откровеннее, стена, у которой сидел Арлинг, начала остывать. Неожиданной прохладе он радовался недолго – достигнув приятной температуры, поверхность камня вдруг стала леденеть. Регарди терпел до тех пор, пока не застучал зубами от холода. Решив, что оставшееся здоровье нужно беречь, он отбросил брезгливость, и, нащупав тюфяк Нуфа, заполз к нему на кровать. Юнга поворчал, но подвинулся, хотя и натянул на себя большую часть одеяла.
   Впрочем, заснуть удалось не скоро. Не спали и пираты. То ли пиво было слишком трезвым, то ли события минувшего дня не давали им покоя. Они ругали местных оружейников, которые, встретив Абира в городе, потребовали денег за заказ двухлетней давности, наместника, закрывшего публичные дома, портовую администрацию, которая в очередной раз повысила сборы, и какую-то Атрею, которая должна была за что-то ответить. Как всегда, говорил Абир. Пираты лишь изредка вставляли пару слов, выражая одобрение или поддерживая капитанское негодование громкими возгласами. В пьяной речи дяди мелькали и вовсе незнакомые слова – икеруны, мохана, теббады, нарзиды, етобары… Все они представлялись Арлингу названиями чудовищ, которые населяли Сикелию до самого Гургарана.
   На рассказе о прекрасной самрийке, которая, напоив Абира дарроманским вином, украла у него черный сапфир величиной с голубиное яйцо, Арлинг заснул. Ему снились кучеяры, которые ходили днем в масках людей, а по ночам превращались в отвратительных тварей, пожирающих чужестранцев. Они воняли чесноком и заставляли его глотать песок, смешанный с перцем. Кошмар длился недолго. В голову ворвался грохот, топот мечущихся по комнате людей, лязг клинков, а затем глухой звук падающего на пол тела. На лицо брызнуло чем-то теплым. Слизнув капли с губ, он почувствовал кровь. Решив, что ему это снится, он собирался спать дальше, но тут его рывком подняли на ноги.
   – Сматываемся быстро и без шума, – послышался приглушенный голос Абира. – Хозяин, паскуда, у меня еще пописает кровью. Уходим через окно, внизу засада. Гастро, возьмешь Ара.
   Арлинг открыл рот для первого из сотни вопросов, но мир куда-то перевернулся. Он сам не понял, как очутился на плече у здоровяка Гастро. Подняв Регарди, пират даже не сбился с дыхания. От возмущения Арлинг собирался врезать ему по спине, но руку перехватил Абир, обдав его пивным духом и едва слышно прошептав:
   – Я буду благодарен, если ты будешь висеть смирно и позволишь Гастро спасти твою задницу. Те ребята, которые ждут нас внизу, думают, что все драганы на одно лицо и собираются честно отработать свои денежки. Как ты думаешь, кого зарубят первым? Нуф, полезай в окно. Придется прыгать.
   Абир прав, пытался убедить себя Арлинг, болтаясь на плече у Гастро, который, казалось, даже не замечал своего груза. Пират бежал, прыгал, снова бежал, ни разу не останавливаясь и не сбавляя темпа. Голос дяди раздавался то сзади, то спереди, пока не утонул в уличном шуме. Ночная Самрия была не тише дневной столицы, а местами даже громче. Мимо проносились какие-то люди, которые кричали на разные голоса, часто ничем на человеческие не похожие. Повсюду слышался топот ног, будто они бежали посреди взбесившейся толпы, а запахи сменялись так быстро, что он не мог уловить ни одну знакомую ноту. Все смешалось. Бросив бесполезные попытки отличить реальность от вымысла, Арлинг изо всех сил вцепился в пояс пирата, стараясь не свалиться и всерьез опасаясь, что у него оторвется голова.
   Вскоре одна тряска сменилась другой, а плечо Гастро – крупом лошади. В ушах засвистел ветер, желудок подскочил к горлу, а он почувствовал себя тюфяком, набитым гнилой соломой. Над ухом раздался свист, похожий на взмах клинка, который тут же превратился в звон, заполнивший все пространство. Где-то наверху разгоралась драка, но Арлинг был от нее далек. Его мир сузился до стука лошадиных копыт, которые взрывали землю, словно падающие с неба камни, бросая ему в лицо острый песок и пригоршни пыли.
   Драка утихла так же внезапно, как и началась, а скачка все продолжалась, а песок все сыпался. В какой-то момент Арлингу показалось, что его сейчас разорвет пополам. Голова с туловищем отвалится в одну сторону, а другая часть, с ногами, – в другую. Голос Абира он услышал раньше, чем понял, что лошадь уже больше никуда не скачет.
   – Мой нижайший поклон славному хозяину, да не иссякнет лучезарный свет его во веки веков, – цветисто произнес Абир, заставив Арлинга усомниться в том, что дядю не ранили в голову. – Рибар Асдахан и его спутники прибыли, чтобы верно служить великому и храброму покорителю песков до самого Балидета. Ваш жалкий раб приносит свои извинения за столь ранний приход. Только желание как можно раньше выразить свое глубокое почтение может стать оправданием его поспешности.
   Арлинг был готов услышать в ответ, что угодно, но к его удивлению, оказалось, что дядя подобрал правильные слова.
   – Добро пожаловать в караван Рафики Аджухама, – приветствовали их. – Располагайтесь. Да сохранит Омар вас в пути.
***
   Пустыня… Обнаженная до костей земля, которую время превратило в пыль. Арлинг много раз слышал об океанах песка, покрывавших мир от горизонта до горизонта, но не мог представить, что они окажутся настолько бескрайними, горячими и равнодушными ко всему, что попадало в их волны. Он помнил песчаные косы Ерифреи, но жар от миллиона раскаленных мелких камней рисовал в воображении пугающие картины. Песок был повсюду – забивался в сапоги, проникал под одежду, скрипел на зубах… На второй день Арлинг его возненавидел, болезненно реагируя на любые прикосновения сыпучей пыли.
   Ветер стал вторым проклятием. Массы нагретого воздуха не останавливались ни на секунду, то лениво шелестя песчаной поземкой, то свирепо рассекая вдоль крутых барханов. О барханах ему рассказал Абир. Арлингу было трудно представить гигантские кучи песка, которые покрывали всю пустыню, образуя подвижные узоры, меняющиеся по прихоти ветра. Но слушая странные звуки, похожие то на свист клинка, то на шепот женщины, он поневоле проникался величием пустынного пейзажа, понимая, что в этом месте можно поверить во все, что угодно.
   Воображение рисовало мрачные картины – извилистые гребни песков, множество изломов, шрамы прошедших времен и следы древней катастрофы, которая ощущалась в накаленном воздухе. И конечно, пространство – тихое и безмолвное. Кроме движения каравана не было слышно ни звука. Никогда еще Арлинг не испытывал такого сильного чувства отсутствия жизни. Оно удивляло, настораживало и крепко придавливало к раскрошенной в пыль земле.
   Караван казался нелепицей в этом мире. Люди и животные, словно жалкие муравьи, томясь от жары и жажды, ползли по сыпучему песку бесконечной равнины, то изнывая от зноя днем, то леденея от холода и кутаясь в одеяла ночью.
   Дядя рассказывал, что солнце в пустыне маленькое, белое и тусклое, но для слепого Арлинга оно было необъятным пламенем, полыхающим на все небо. Непривычный жар томил, и ничто не могло освежить засохший язык. Регарди был уверен, что мог выпить целое озеро воды и все равно бы не напился. Чувство жажды было бесконечно и никогда не ослабевало. Что бы он ни пил, жидкость лишь усиливала жажду вместо того, чтобы утолять ее. Жар испарял влагу из тела мгновенно. Несмотря на духоту, он совсем не потел.
   Арлинг никогда не думал о том, что вода может быть вкусной и мерзкой одновременно. От Абира он знал, что ее везли в мешках из овечьей шкуры, которые изнутри смазывали дегтем для сохранности. Этот деготь прибавлял воде ужасный вкус и, по мнению Регарди, делал ее совершенно непригодной для питья. После первого глотка его вырвало, а резь в животе стала постоянной. Абир посоветовал добавлять в воду уксус, но мера помогла лишь частично. До конца путешествия Арлинг так и не избавился от подозрений, что сами кучеяры, да и остальные пираты пили другую воду, подсовывая ему испорченную.
   Каждого колодца Регарди ждал с нетерпением, однако короткие островки жизни, которые назывались оазисами, облегчения не приносили. Вода из колодцев была лучше, чем из мешков, но часто имела соленый привкус и была сильно засорена. И все же драгоценнее нее в пустыне ничего не было. Отъезжая от очередного оазиса, Арлинг твердо верил, что проживет не больше часа, но день проходил за днем, и дорога приводила к новой надежде – засыпанной песком и сором, с отвратительным привкусом незнакомых минералов и запахом диких животных.
   Третьим проклятием стал верблюд.
   – Кучеяры любят этих тварей, – сказал Абир, впервые подводя его к странному животному. – Они верят, что, когда бог создавал человека, он использовал мягкую глину, в которую вдохнул жизнь. Но завершив труд, бог увидел, что глина осталась. И тогда он разделил ее на две части. Из одной была сделана финиковая пальма, а из другой – верблюд. Поэтому финиковая пальма – это сестра человека, а верблюд – его брат. Помни об этом, и тебе будет легче понять Сикелию.
   Арлинг провел рукой по теплой шерсти и подумал, что обитатели пустыни так же страшны, как и ее климат.
   – Это дромадер, одногорбый верблюд, – пояснил Абир, видя смущение племянника. – За день может пройти до ста арок, жрет колючки и сухие ветки, живет долго, несет почти половину своего веса, по раскаленному песку ходит, как по ковру, ветер и солнце ему нипочем. Чем больше горб, тем верблюд выносливее, а значит дороже. У старых верблюдов горбы висят, как груди у старух. У тебя хороший, верховой верблюд, белый. Кучеяры говорят, что на его спине можно выпить чашечку кофе, не пролив ни капли. Не робей, парень. Верблюд в пустыне – это твои жена, отец, брат, сестра и единственный друг, которому ты можешь доверять.
   Что бы там ни говорили кучеяры и дядя, но верблюд показался Арлингу ужасной тварью – громадной, неуклюжей, с толстыми, сухими ногами, безобразной головой и отвратительным наростом на спине. По сравнению с лошадьми, он казался нелепицей природы. С трудом сдерживая тошноту от раскачиваний горбатого, Регарди думал о своем коне, который остался пастись на просторах Ярла. Он помнил каждый изгиб его сильного тела: замечательные крутые бедра, острые, как иглы, уши, точно из железа выкованные ноги, безукоризненно круглые копыта, откинутый в виде совершенной дуги хвост, мягкую, тонкую, блестящую шерсть, длинную, шелковую гриву. Таков был его Дарсалам, и от этих воспоминаний можно было сойти с ума.
   Каждое утро Арлинг просыпался от жалобных стонов и криков ярости. Это погонщики начинали вьючить верблюдов, и он не представлял, что можно было делать с животными, чтобы они издавали такие звуки. Тревожные, раздирающие вопли и гортанные понукания кучеяров преследовали его потом весь день.
   После навьючивания начинался процесс взбирания на горбатого – хуже занятия было не придумать. Все путешествие Арлинг ни разу не сумел залезть и спуститься с верблюда без помощи Нуфа, который всегда держался рядом – не иначе как по указанию Абира. Верблюжье седло оказалось хитроумным приспособлением. Две широкие перевязи проходили под животом твари, а одна обматывалась вокруг шеи, чтобы устройство не съезжало назад. Само седло покоилось на остове, которое состояло из сиденья, возвышающегося над горбом верблюда. Сиденье было покрыто овчиной, но Арлинг все равно натирал себе все, что можно. К сиденью же крепилась разнообразная утварь – сумка с припасами, вонючий мешок с водой и одеяла.
   Как только Регарди садился, верблюд сразу вставал, раскачиваясь, словно подпиленное дерево. Сложность состояла в том, что горбатый поднимался сначала на колени передних лап, потом на задние ноги и только напоследок выпрямлялся полностью. Все эти движения животное делало быстро и так неожиданно, что при втором толчке Арлинг, как правило, съезжал ему на шею под хохот кучеяров и Нуфа. Прошло много времени, прежде чем он научился наклонять тело сначала вперед, а потом назад, удерживаясь на адском устройстве. Регарди очень сомневался, что способ, которым передвигались знатные кучеярки – в корзине между двумя верблюдами – был лучше.
   На ночлег Арлинг приезжал разбитый по всем суставам, с глубокой ненавистью в сердце к пустыне и ее обитателям. Засыпая на второй день после мучительной качки, которая была еще хуже штормов Согдианского моря, он не мог избавиться от навязчивой мысли. Рай и ад – это не то, что существовало после смерти. Они находились здесь, на бескрайних просторах Согдарийской империи. Рай был давно и безвозвратно потерян на холмах Мастаршильда, ад же догнал его из Согдианы, обретя поистине извращенные формы.
   Кроме дорожных тягот, появилось еще одно неудобство, которое сильно его досаждало. В самом начале пути Абир принес похожую на платок тряпицу и, несмотря на протесты Арлинга, крепко обвязал ее ему вокруг глаз.
   – Нет более суеверного народа, чем кучеяры, – пояснил он. – Если узнают, что ты слепой и ходишь без повязки, забьют камнями. Случайно взглянуть в глаза слепого считается в Сикелии дурным знаком, а тем более у торгашей. Они везде видят порчу и до смерти боятся грабежей. Ведь если ограбить такой караван, как наш, можно безбедно жить до конца жизни, еще и детям останется. А капитану-неудачнику водить караваны уже никогда не позволят, таковы правила купеческих гильдий.
   По словам Абира, купцы везли целый караван сокровищ: пушнину и мед из северных провинций Согдарии, ракушки из Барракского моря, кожу, хлопок и корабельные канаты из Самонийских княжеств, райские зерна с Архипелага Самсо, по которым сходили с ума сикелийские гурманы, стекло и фарфор из Ерифреи, а также ром из Флерии, который особенно ценился в Шибане. Но, несмотря на разнообразие товаров, Арлинг чувствовал только аромат благовоний, который постоянно витал над караваном.
   – Это мирра и ладан, столпы Сикелии, – объяснил Абир, шумно втягивая в себя воздух. – Запахи рая. Говорят, что Затута, бог домашнего очага, забыл закрыть двери в мир людей, вот они и проникли к нам. Мне чертовски нравятся здешние боги. Это тебе не Амирон. В Сикелии для каждого дурака найдется свой покровитель. Даже для чужеземцев. Наш бог – Омар, из всех кучеярских божков он самый понятный. Мне по душе его главная заповедь. Вот послушай. Жизнь человека длится одно мгновение. Поэтому живи и делай то, что хочешь. Если тебе что-то не хочется – просто не делай этого. И наоборот: желаемого нужно добиваться всеми силами. Мудро, да?
   Если бы под Арлингом не раскачивался верблюд, а в макушку не пекло сикелийское солнце, он бы, пожалуй, согласился с дядей. Но его нынешние мытарства никак не совпадали с наставлениями Омара. Сейчас он делал как раз то, что хотел меньше всего – продолжал путешествие, не зная, кому и зачем это нужно. По мере того как его горбатый преодолевал все больше барханов, вера в балидетского мистика и его магию становилась слабее.
   Им пришлось путешествовать под вымышленными именами – дядя опасался шпионов брата. Легенда была простой и замысловатой одновременно. Абир был отцом, который провожал слепого сына к чудесным источникам в реке Мианэ, надеясь на исцеление. Два пирата изображали их слуг, а Нуф – младшего брата.
   В пустыне многие знакомые вещи обрели иной вкус и звучание. Среди песков Арлинг впервые столкнулся с человеческой жалостью. Дома, в Согдарии, отец и слуги тоже жалели его, но то было иное сочувствие. Они знали зрячего Регарди и воспринимали его слепоту, как временную помеху. Однако в Сикелии жалость обрела чудовищные размеры, обжигая его не меньше пустынного солнца.
   Языки у кучеяров были длинные. Скоро о слепом драгане знал весь караван. На привале или в дороге к нему постоянно приходили переселенцы, путешествующие за плату вместе с торговцами, а иногда и купцы – чаще всего, их жены. Они приносили ему странные камни замысловатых форм, витые веревочки непонятного назначения, куски тканей, а также лепешки и сладости. Вручая подарки, кучеяры обязательно касались его повязки, бормоча под нос что-то невразумительное. Иногда Арлингу казалось, что в школе он учил совсем другой кучеярский. Этот язык он узнавал все меньше, поэтому предпочитал отмалчиваться. Через неделю подобного внимания, ему хотелось послать всех к дьяволу, но Абир посоветовал терпеть.
   – Для них это как молитва о здоровье, – объяснял дядя. – У нас калек прячут за стенами, а в Сикелии они в почете, если, конечно, не выставляют свое уродство на показ. – Тут Абир осекся и поспешил исправиться. – То есть, прикрывают нездоровые части тела. У них считается, что если ты коснулся убогого, то, вроде как, помолился Семерице, богине жизни. В Балидете, к примеру, калеки за счет этого только и живут. Болит у тебя рука, найди безрукого, дай ему монетку и потрогай его здоровую руку. Если болит живот, нужно искать кого-то со страшными ранами в этом месте. Все просто.
   – А если болит голова, найти безголового? – попытался пошутить Арлинг, но Абир его не поддержал.
   – Можешь смеяться над чем угодно, только не над их богами, – серьезно сказал он. – Кучеяр поймет твою шутку о своей жене, но за неосторожное слово об Омаре или Негивгае, не задумываясь, всадит тебе джамбию под ребра.
   – Нечестно, – вздохнул Арлинг, решив перевести тему. – Они меня видят, а я их нет. На кого эти кучеяры похожи? На арваксов, кармокаров?
   – Черт побери, и, правда, несправедливо, – рассмеялся дядя.
   Следующим вечером, когда лагерь готовился ко сну, а сам Арлинг без сил сидел у палатки и мечтал о колодце, Абир подвел к нему человека.
   – Это Азиз. Он не будет возражать, если ты его «осмотришь» руками. Не стесняйся. Парень за это получил монету.
   Подумав, Регарди не стал отказываться и, подойдя к кучеяру, положил руки ему на лицо. Его сразу обдало крепким духом моханы – местной водки, которая была еще хуже воды из овечьих бурдюков. Впрочем, пальцы не сообщили ничего интересного – жирная кожа, небольшой, приплюснутый нос, сросшиеся на переносице брови, пухлые губы, жесткие волосы. Обычный человек, которому не мешало бы помыться и почистить зубы. Для слепого все люди на одно лицо, подумал Арлинг, удивившись, как искренне прозвучали собственные мысли.
   Все это время Азиз глупо хихикал, а когда Регарди закончил, заявил, что в ответ хотел бы осмотреть и его. Арлинг не нашелся, что сказать, дядя же захохотал так, что притихли стражники, игравшие в кости неподалеку.
   – Проваливай, желтомордый, – наконец, выдавил из себя Абир, с трудом отдышавшись от непонятного приступа веселья. Из его слов следовало, что у кучеяров желтая кожа – важный штрих к портрету, нарисованному слепым.
   Едва караван отошел от Самрии, Абир снова стал похож на самого себя – много шутил, веселился и играл в кости со всеми караванщиками, включая нарзидов, которые были каким-то отсталым народом с гор, выполняли у кучеяров черновые работы и ужасно воняли. Впрочем, с дядей было нетрудно подружиться. Он умел очаровать любого, а тягот путешествия для него будто не существовало. Арлинг не мог представить, что некоторые люди проводили в пути всю жизнь.
   Походный быт – от ужасной жары до укусов клопов – был словно срисован с самых злачных мест ада. Еда огорчала не меньше тряски на верблюде и вечно палящего солнца. Повар каравана готовил дикие смеси из разных круп с несочетаемыми вкусами, сильно сдабривая их приправами и чесноком. Вместо столовых приборов использовались куски хлеба или лепешки, которые были такими горячими, что обжигали пальцы. Скудный рацион разбавляли сухое верблюжье молоко и сладкая водка – мохана, от которой было трудно захмелеть, но можно было получить головную боль на несколько дней. Чаще всего Регарди не наедался и засыпал голодным.
   В редкие вечера его навещал Абир, который обычно проводил это время в дозорах, отрабатывая их место в караване. Они садились у входа в палатку и разговаривали до поздней ночи.
   С самого начала пути Абир взял на себя роль наставника, обучая Регарди местным диалектам и обычаям. Чаще всего они казались Арлингу глупыми или дикими.
   – После пожатия руки нужно поцеловать внутреннюю часть своей ладони, – советовал дядя. – Иначе ты обидишь кучеяра, и он будет вправе на тебя плюнуть.
   Арлинг послушно кивнул, но про себя решил, что в Сикелии лучше ни с кем за руку не здороваться. В этой стране вообще было опасно иметь с кем-либо дело, не рискуя получить камень в спину или плевок в лицо.
   – Путешественник должен обладать хорошим здоровьем, мужественным характером и быть готовым к любым неприятностям, – тоном опытного караванщика вещал Абир, обсасывая баранье ребрышко. В этот вечер повар их порадовал, приготовив плов с мясом вместо невразумительной похлебки.
   – Прежде всего, надо уметь голодать. В жару лучше есть миндаль, говяжий жир, блюда из печени – все это снижает аппетит. Двигаться нужно неспешно, а говорить мало, лучше вообще молчать. Кстати, я достал капли розового масла – помогают от ветра. Их нужно закапывать в нос, тогда глотку не так сушит. Держи.
   Арлинг принял теплый флакон, сомневаясь, что капли в нос смогут стать той самой живой водой, которая поможет ему продержаться до Балидета.
   – Мне кажется, в Жемчужину Мианэ ты привезешь мою мумию, – горько усмехнулся он. – Зачем мертвому чудо?
   – Что я слышу! – воскликнул дядя, хлопнув его по плечу так, что Арлинг едва не поперхнулся рисом. – Знаешь, что говорят у нас в море? Чем больше воды, тем выше корабль! Когда сталкиваешься с трудностями, нужно бросаться вперед, иначе пойдешь на корм рыбам.
   Не согласиться с Абиром было трудно, но легче от этого не стало. Как превратиться из корма для рыб обратно в человека, Арлинг не знал.
   Если дядя старался облегчить его привыкание к новым землям, делясь с ним знаниями и опытом, то юнга Нуф, который вдруг сделался слишком словоохотливым, отбивал все желание иметь что-либо общее с новым адом под названием Сикелия. Арлинг слушал его болтовню рассеяно, но и того, что проникало ему в голову, хватало, чтобы молиться о скорейшем возвращении на корабль.
   Захватив уздечку от верблюда Арлинга, Нуф топал рядом, часами рассказывая о львах, которые утаскивали по ночам путников из палаток, о смертоносных скорпионах, забирающихся в сапоги и одежду, и о крошечных пауках, приносимых ветром, которые откладывали яйца под кожу. Оказалось, что в безжизненных песках умудрялись выживать тысячи насекомых, которые были куда страшнее змей и хищников. Так, Арлинг узнал, что яд каракурта был в пятнадцать раз сильнее укуса гремучей змеи, а чтобы выжить после того, как тебя цапнул тарантул, нужно было быстро танцевать или прыгать.
   – Однажды я наступил в темноте на ядовитую виперу, – понизив голос, шептал Нуф. – Не ужалила она только потому, что у нее была занята пасть – давилась тушкой ласточки. А про стрелочников слыхал? Их так зовут из-за стремительного броска при атаке. Говорят, они могут пронзить сердце человека. Просто жуть берет, если представить.
   Но кроме живых чудовищ среди песков хозяйничали и мертвые. Не обращая внимания на язвительные замечания Регарди, юнга без умолку болтал о духах-пайриках, которые населяли каждый бархан, о поющих песках и голосах мертвых, раздающихся из-под земли, о самумах, которые уничтожали целые караваны, и о ветрах-теббадах, которые считались дыханием Некрабая, бога серкетов. Теббады, по мнению Нуфа, были страшнее всего, – за секунду они могли высушить из человека всю влагу.
   Больше всего юнга любил легенду о райских садах, раскинувшихся многие тысячелетия назад на землях Сикелии.
   – Когда-то здесь цвели яблони, – мечтательно говорил он, шумно отхлебывая вонючую воду из бурдюка. – Огромная плодородная долина, а вокруг нее – леса! Между прочим, от Холустая до Гургарана полно высохших рек и впадин от озер. В прошлом году я в таком овраге нашел скелет диковинной твари, похожий на медведя. Медведь в пустыне – полная чушь! Значит, здесь росли настоящие деревья, а не только саксаул, который кто-то по ошибке назвал деревом.
   – Откуда же тогда пески? – равнодушно спросил Арлинг, надеясь, что Нуф выговорится и скорее отстанет.
   – Кучеяры винят в этом керхов, – охотно пояснил юнга. – Они столетиями выжигали земли под пастбища, пасли скот, в общем, губили пахотные земли, как могли. Кстати, я думаю, пустыня скоро захватит и побережье. В прошлом году степи Фардоса были куда живописнее. А сейчас один ковыль, да и тот чахлый.
   Нуф ненадолго задумался, а потом, наклонившись к Регарди, загадочно произнес:
   – Но некоторые кучеяры верят, что Сикелию губит древнее проклятие, с каждым годом превращая ее в безводную пустошь. Слыхал о серкетах, жрецов Некрабая? Говорят, это они прокляли здешние земли после того, как их прогнали из городов за колдовство против людей. Кстати, сейчас мы идем мимо Рамсдута, мертвого города. Мрачнее места и представить трудно. Остались одни развалины, но поверь, они впечатляют. Одни размеры чего стоят. Каждый дом величиной с храм. Или его жители были слишком набожными, или здесь жили великаны. Отсюда ничего нельзя брать, иначе пайрики так заморочат, что из пустыни никогда не выберешься. В Рамсдуте жило много серкетов, колдовством до сих пор веет от каждого камня.
   После таких разговоров Арлинг долго ворочался в палатке, прислушиваясь к звукам пустыни, в которых мерещились голоса мертвых и пение древних колдунов. Когда же ему удавалось уснуть, на смену дневным байкам приходили ночные кошмары. Особенно часто снилась Согдария – зеленые поля Мастаршильда и крутые холмы Ярла, на которые вдруг обрушивался самум, оставляя после себя превращенную в песок землю. Регарди думал, что утопил воспоминания о родине в Согдианском море, но когда теббады во снах испаряли озера и ломали лесные чащи, ему казалось, будто это его собственное тело разлеталось пылью до самого горизонта.
   Сикелия его разочаровала. Когда-то он мечтал о диковинных землях, изобилующих сокровищами, о садах, в которых росли золотые апельсины и сочные фиги, о приключениях и открытиях, витавших в воздухе, а нашел голые обожженные равнины, где не было ничего – лишь сухость, да пустота. Чудо с возвращением зрения пока не случилось, а назвать собственные мучения в дороге приключением он никак не мог.
   Но, тем не менее, жизнь продолжалась даже здесь, среди раскаленных дюн и барханов. Кучеяры были шумными, отвратительно пахли, невнятно говорили и питались кашами, которыми в Согдарии кормили бы скотину, но, лежа вечером в палатке и прислушиваясь к разговорам у костра, Арлинг понимал, что эти люди жили теми же заботами, что и согдарийцы. Как разбогатеть? Где купить подешевле и продать подороже? Почему повышают налоги? В чем смысл жизни? Где найти любовь? В общем, ничего нового.
   Многие кучеяры сокрушались по поводу быстрого отъезда из Самрии, из-за которого им пришлось пропустить представление именитого канатоходца со звучным именем – Тень Серебряного Ветра. Он давал единственное выступление, после которого уезжал в Шибан. Тень Серебряного Ветра славился своими головокружительными трюками, и во всей Сикелии не было башни, которая осталась им непокоренной. Арлинг не любил циркачей, и переживания кучеяров ему были не понятны.
   Череда жарких дней и холодных ночей тянулась, словно цепочка каравана, затерявшаяся среди высоких барханов. Пробуждение под крики верблюдов и погонщиков, скудный завтрак, бесконечная тряска, болтовня Нуфа, долгожданный привал, незаметная ночь и снова крики горбатых, плавное покачивание в седле, вкус протухшей воды на языке и жаркое солнце, впитывающее из тела последнюю влагу. Арлингу казалось, что он шел по кругу, возвращаясь туда же, откуда начинал – песок везде был одинаковый.
   Но случались и неожиданности. Как-то караван вдруг встал, хотя они только недавно закончили привал, и остановок не планировалось. Шум голосов притих, чтобы уступить место иным звукам, – шарканью ног, резким окрикам и скрипу обозов. Но еще раньше до Арлинга долетел запах, по сравнению с которым вонь, исходившая от его верблюда, казалась благовонием.
   – Рабы, – процедил Нуф. – Угораздило же столкнуться с невольничьим караваном. В Иштувэгу ведут, на продажу. Не к добру это.
   Смрад человеческих тел и тяжелое молчание, проходивших мимо людей, еще долго преследовали Регарди.
   Он потерял счет дням, когда на них напали керхи. О безжалостных разбойниках, грабивших караваны и убивающих путников, Нуф рассказал ему в самом начале пути. Но в жизни кочевники оказались куда миролюбивее. Арлинг даже не успел понять, что произошло, когда подъехал Абир и сказал, что угроза миновала.
   – Нам повезло, – сказал он. – Согласились взять деньги.
   – Грозных детей пустыни можно купить? – с удивлением спросил Арлинг.
   – Есть разные керхи, малыш, – усмехнулся дядя. – Одни питаются козьим молоком, живут в маленьких шалашах, кочуют между пастбищами, торгуют в городах шерстью и поделками. А есть керхи другие – дикие звери, расселившиеся из Карах-Антара по всей Сикелии. За проход через свои земли они берут плату только кровью. Так вот, мы встретили первых, чему я несказанно рад. В такую жару махать саблей было бы тяжело.
   – А как же армия? Где солдаты, которые должны охранять торговые пути?
   Воцарилось молчание, и Арлинг решил, что Абир сейчас рассмеется, но дядя ответил серьезно.
   – Здесь свои законы, парень. Регулярная армия сидит в Самрии и занимается тем, что гоняет торгашей, которые не заплатили пошлину. В пустыне трудно диктовать правила тем, кто в ней родился. Рафика поступил мудро. Керхов было не много, но если мы порубали бы их на куски, сгинули бы в песках. Морскую звезду мне в зад, если вру. Пустыня только с виду огромна, но поверь, новости здесь разлетаются быстрее, чем в деревне. Даже самый миролюбивый керх станет голодным львом, если ты тронешь кого-то из его племени. Так что, лучше с ними дружить, Ар.
   Регарди кивнул, решив, что постарается покинуть эти земли как можно скорее. Пожалуй, в мире найдутся места, куда более приветливые к слепым, чем Сикелия.
   Однажды ночью его разбудила громкая музыка. Проснувшись, он долго слушал глухие ритмы барабанов, стоны флейт и звонкое щелканье кастаньет, гадая, что за пайрики вселились в караванщиков. Неподалеку от палатки кто-то заливисто смеялся, а с другой стороны слышались страстные стоны любовников. Скоро к звукам веселья присоединились запахи жареного мяса, кальяна и курильниц, и Арлинг окончательно проснулся. Зная, что уже не заснет, он окликнул Нуфа, однако юнги в палатке не оказалось.
   Выбравшись наружу, Регарди снова позвал мальчишку, но его крик утонул в заливистой песне, которую затянула какая-то женщина. Вскоре ее подхватили другие голоса, заглушив звуки пустыни и каравана. Похоже, что кучеяры собирались гулять надолго. Может, они радовались тому, что откупились от керхов? Или что прошли самый трудный участок пути, и ворота Балидета откроются уже завтра? Какой бы ни была причина, но заснуть ему уже не удастся.
   Регарди устроился у входа в палатку, чувствуя себя крайне неуютно. С некоторых пор он не любил праздники. Нуф наверняка обо всем знал заранее, но не счел нужным его предупредить, и это стоило юнге припомнить. Может, подложить ему верблюжьего навоза под седло? Пускай потом гадает, откуда смердит.
   Решив сделать Нуфа виноватым, Арлинг принялся изобретать изощренные планы мести, когда кто-то схватил его за руку.
   – Господин Нил, какая радость! – заверещала кучеярка, назвав его именем, под которым он путешествовал. От нее исходил острый дух чеснока, приправ и моханы. Арлинг помнил ее по пряникам с перцем, которые она ему частенько подсовывала. Женщина была родом из Иштувэга и ехала с мужем в Балидет навестить сестру, которая работала поварихой в семье Аджухамов. В последнее время Арлинг с легкостью запоминал всякую ерунду, но то, в какой цвет был выкрашен дом Магды, уже не помнил.
   – Пойдемте к костру! – не унималась женщина. – Все драганы там. О, великий Омар, это благость, чудо!
   – Что празднуем? – уныло спросил Регарди, плотнее закутываясь в плащ. Ночь выдалась особенно холодной, и он уже подумывал о том, чтобы скорее забраться в палатку.
   – Как? Вы не знаете? У капитана родился наследник! Это счастье для любой семьи, а уж как господин Рафика должен радоваться! До этого жены ему только девочек рожали, а тут, вон, какой подарок! От младшей жены, той, которую он из Иштувэга привез. Да осыпят боги своими щедрыми благами младенца и его родителей!
   Арлинг равнодушно пожал плечами, но, вспомнив предупреждения Абира и Нуфа о том, что кучеяры кидаются камнями по малейшему поводу, спохватился.
   – О да! Какое, черт возьми, счастье! – воскликнул он, однако кучеярка оставила его только после того, как пересказала последние слухи о семье Аджухамов, которые Регарди благополучно пропусти мимо ушей. От семейных интриг он успел устать и дома, а домашние конфликты кучеяров интересовали его в последнюю очередь. Устав кивать, он повесил голову на грудь, притворившись, что его сморил сон. Впрочем, эту ночь ему не суждено было провести в одиночестве. Едва женщина, наговорившись, ушла, как откуда-то появился еще один кучеяр – судя по шагам, мужчина.
   – Мир тебе, – приветствовал его новый собеседник. Арлинг голос узнал – это был Азиз, торговец коврами, которого привел ему Абир, чтобы он мог познакомиться с внешним обликом кучеяров. Впоследствии купец часто приходил к нему поболтать, оказавшись неплохим малым.
   Азиз не стал докучать его разговорами, молча усевшись рядом на овчину. От него пахло костром и моханой. Иногда он шумно прихлебывал из кубка и взмахивал руками, отгоняя мошкару. Молчать вдвоем оказалось не так уж сложно. Скорее наоборот – присутствие кого-то рядом не давало тоске закрасться в душу и сердце.
   До Арлинга долетел сладкий запах дыма, кучеяр закурил. Странно, он думал, что табак пах иначе. Регарди глубоко вдохнул и почувствовал, как напряжение стало медленно уходить. Тревога, злость и разочарование, наполнявшие его с утра, превратились в струйку дыма и утекли в бесконечность.
   Хороший табак был у Азиза. Должно быть, где-то наверху сейчас горели звезды. Интересно, какие они в пустыне? Яркие и крупные, как арвакские бриллианты, или крошечные и тусклые, словно белый пепел, оставшийся от кострища?
   – Я делал много ошибок, – вдруг сказал Арлинг, удивившись тому, что мысли вырвались вслух и обрели форму. И хотя Регарди надеялся, что Азиз проигнорирует его слова, кучеяр неспешно ответил:
   – Жить без ошибок трудно, – вздохнул он. – В этом весь человек. Людям можно ошибаться. Даже нужно. Поэтому и существуют боги – одному помогут, второго накажут, третьего пожалеют. Чаще обращай свои мысли к богам, ведь любую проблему можно решить молитвой. Кто верует, тот не знает боли.
   – Ну да, больно только тому, в кого попало, – горько произнес Регарди. – Я не верю в богов и не знаю ни одной молитвы.
   – Ерунда, – отмахнулся кучеяр. – Даже если человек не читает молитв, но в сердце своем чист и идет по пути искренности, боги никогда не оставят его.
   – Говоришь, словно жрец, – фыркнул Арлинг. – Может, тебе стоит бросить торговлю и заняться чем-нибудь другим?
   – Давно подумываю об этом, – неожиданно согласился Азиз. – Держи, тебе нужно выпить.
   Арлинг совсем не хотел пить мохану, от которой на утро болела голова, а весь день глотку терзала жажда, но кучеяр уже сунул ему в руку увесистый кубок.
   – Давай, – хлопнул его по плечу Азиз. – Не оскорбляй капитана. Эта ночь создана для того, чтобы гулять до рассвета.
   Регарди усмехнулся. Спорить с кучеяром сейчас не хотелось. Впрочем, почему бы и не глотнуть? Возможно, так хоть удастся заснуть скорее.
   – Какой странный вкус, – удивился он, ощутив на языке освежающее покалывание. – Это не похоже на мохану, хотя пахнет похоже. Вино?
   – Нравится?
   Тепло родилось в области живота и мягкими волнами коснулось груди. Задержавшись на мгновение у самого сердца, оно поднялось в голову, наполнив ее легкими, невесомыми облаками. Чувство было приятным, и Арлинг отхлебнул еще раз.
   – Еще бы! Что это?
   – Журавис, – ухмыльнулся Азиз. – Я мохану только с ним пью. Без него этой отравой лишь верблюдов поить.
   Страх появился только на миг, сразу растворившись в мягких складках Азизова табака. Нуф успел рассказать ему не одну байку о страшном наркотике кучеяров, который медленно растворял мозг, погружая человека в мир иллюзий, где тот и умирал, не способный вернуться к прежней жизни. По словам юнги, в первый раз журавис вызывал онемение тела и сильную тошноту. Многие, кто пробовал его в одиночестве, захлебывались собственной рвотой.
   Что бы там не рассказывал Нуф, но Арлинг ничего подобного не чувствовал. Наоборот, во всем теле ощущалась необычайная бодрость вместе с теплотой и легкостью. Удивительное сочетание. Ни «Зеленая фея», ни согдарийская водка таких чувств не дарили, и Арлинг протянул кубок за добавкой. Действительно, сегодняшняя ночь была создана, чтобы ее пропить.
   – Значит, у доброго хозяина родился мальчик? – Регарди неожиданно наполнили радость и забота обо всем мире.
   – Точно! Назвали Сейфуллахом. Это значит «меч бога».
   Меч бога… Интересно, какого? Учитывая обширный пантеон богов кучеяров, родителям неплохо было бы уточнить это. Впрочем, они и так молодцы. Сейфуллах – звучало хорошо. Арлинг задумался о значении своего имени и вдруг понял, что ничего о нем не знал. Скорее всего, это было имя какого-нибудь прославленного прадеда, иначе Канцлер вряд ли обратил бы на него внимание. Но лучше все-таки, если бы оно что-то значило.
   Азиз привалился к его плечу и шумно сопел, то ли заснув, то ли заглядевшись на звезды. А эти кучеяры не такие уж и дикие, подумал Арлинг, неспешно прихлебывая из кубка. По крайней мере, они знали толк в именах. Наверное, парень вырастет вершителем справедливости и великим воином. А может, пойдет по стопам отца и станет купцом. Но с таким именем он обязательно должен совершить что-то необыкновенное. Например, сотворить чудо.
   Наслаждаясь редким теплом на сердце, Регарди искренне пожелал младенцу счастья. Пусть он найдет великую любовь, которая будет рядом, а не за границей жизни и смерти.
* * *
   Журавис сыграл с Арлингом злую шутку. Нуф ошибся только в одном – во времени. Регарди отлично выспался, почти самостоятельно взобрался на горбатого и приготовился к очередной тряске под раскаленным светилом, когда тело вдруг перестало слушаться, а содержимое скудного завтрака оказалось на песке и верблюжьей шее. Все произошло так быстро, что он даже не успел удивиться. Ругань юнги, возмущенный рев испачканного верблюда и крики кучеяров заглушил нарастающий звон в голове, который сменился глухим стуком. Кажется, он упал на землю, но онемевшее тело падения не почувствовало.
   Оставшиеся дни путешествия Арлинг провел в обозе, плохо отличая реальность от вымысла. И хотя он винил во всем журавис, осмотревший его лекарь был уверен, что слепой драган подцепил пустынную лихорадку. Нуф, которого дядя приставил за ним ухаживать, считал, что молодого Регарди подвело слабое здоровье, и предвещал целую череду болезней, которая обычно поджидала северян в песках южного континента. По его словам, он сам переболел всеми видами лихорадок, из которых «Солнечный Ветер» – так называли пустынную лихорадку – была самой легкой.
   Арлинг никому не верил, проклиная щедрого Азиза, неумелого знахаря и свою беспечность. Ему показалось, что он пролежал в душном и вонючем обозе целую вечность. Таких как он, больных и не способных держаться в седле, в караване накопилось много. Всех их сложили в одну крытую повозку, которая плелась позади цепочки груженых тюками верблюдов и напоминала гроб на колесах. Сходство усилилось после того, как один из кучеяров, которого укусила змея, скончался, несмотря на старания лекаря.
   Регарди упросил Нуфа посадить его обратно в седло, едва к нему вернулось подобие силы – лишь бы не слышать стонов страдальцев, не вдыхать запахи больных тел и не подцепить настоящую лихорадку. И хотя его желудок все еще был слаб, и ему часто приходилось просить юнгу проводить его за бархан, Арлинг чувствовал себя почти счастливым. Полученный урок был простым и означал только одно: Сикелия была враждебной средой обитания. И ему, как представителю другого, цивилизованного мира, следовало проявлять чудеса осторожности. Не пить, не есть и не нюхать ничего нового и подозрительного. И тогда у него будет больше шансов вернуться на корабль в вертикальном положении и со всеми частями тела.
   Когда он, наконец, снова очутился в седле, ко всем его бедам добавились еще и слуховые галлюцинации – ему повсюду мерещился звук, похожий на шум водопада. Проблему решил Нуф. Как-то утром, когда они только отошли от ночной стоянки, он придержал его верблюда и торжественно заявил.
   – Слышишь шум? Это Мианэ нас встречает, в Сикелии крупнее рек нет. Сейчас будем проезжать Хранителей. Ты бы их видел… Некоторые верят, что они охраняют реку от засухи, но это чушь. Пустыня все ближе, а Мианэ мельче. Кстати, порадуйся, до Балидета два дня осталось.
   Новость действительна ободряла. К тому же, теперь Арлинг знал, что шум раздавался не в его голове. Это Мианэ несла свои воды к городу, а значит, конец его мытарствам был близок. О завершении пути говорило и изменение климата. Воздух стал не таким сухим, а ветер – спокойным и мягким. Песок не вился вокруг ног, а мирно лежал на земле, не стараясь забиться в сапоги или проникнуть под одежду.
   Когда караван достиг реки, то был самый счастливый день в его жизни за последний месяц. Растянувшись на мелководье, Арлинг пролежал в воде весь привал, не обращая внимания на верблюдов и детей, которые плескались рядом. И хотя он пытался убедить себя, что ад остался позади, дни, проведенные в фургоне с больными, научили его быть осторожным. Никакой бурной радости. Все может измениться в один момент. Как после кубка вина с журависом.
   Дорога пошла оживленнее. Им стали встречаться караваны из других городов, тоже направляющиеся в Балидет. Тишина пустыни исчезала с каждым днем, уступая место человеческому говору, шуму плотин и звукам, не имеющим объяснения. Арлинг терялся в них и требовал объяснений от Нуфа, который стал молчаливым и сосредоточенным. Приближение цивилизации возвращало юнгу с «Черной Розы» – независимого, колючего и чужого.
   Сразу за статуями Хранителей начинались шелковичные поля-фермы, где работали нарзиды, и Регарди решил, что большая часть непонятных звуков, которые он слышал, исходила от них. О полях ему рассказал Абир:
   – За хороший кусок шелка балидетский купец может родную маму продать на рабские рудники. Каждый сикелийский город славится своим, неповторимым видом шелка, и свои тайны тщательно охраняет. Самый ценный шелк производят в Муссаворате, соляном городе. Его называют «текущей водой». Никто не знает, как они его делают, но, говорят, пряжа этой ткани во много раз тоньше человеческого волоса. Но и стоит она порядочно. Муссаворатцы продают ее только жрецам Омара в обмен на белое золото. Купцы Балидета не один век кипятком писают, чтобы достать секрет изготовления ткани. И шпионов подсылают, и златые горы обещают, да все без толку. Кстати, у них тоже есть чем похвастаться. На этих полях выращивают особый вид куколок шелкопряда, который был завезен из Шибана и скрещен с местными личинками. Балидетский шелк высоко ценится у нас, в Согдарии. Северные наместники скупают его большими партиями, потому что греет он порой лучше, чем овчина. Колонии шелкопрядов хорошо охраняются, а за попытку вывести хотя бы одну личинку за пределы города, тебе, не задумываясь, отрубят голову.
   Арлинг мало что понял из речи Абира, кроме того, что от шелковичных полей стоило держаться подальше.
   Въезд в город он бессовестно проспал. После времени, проведенного в обозе, Регарди так полюбил верблюжье седло, что даже научился в нем дремать. Проснулся он от того, что Нуф бесцеремонно толкал его в бок. Балидет подступил со всех сторон, и теперь ему оставалось только склонить голову перед местом, где должно было произойти чудо.
   Жемчужина Мианэ поражала своим спокойствием. Балидет гудел и разговаривал, но это был особый язык, совсем не похожий на бестолковый гомон портового города. Лишенный шума и суеты, он казался ленивой гадюкой, пригревшейся на солнце. И пах он иначе. Если от Самрии разило перцем и потом докеров, то над улицами Балидета витали ароматы цветов и изысканных пряностей. Неприятных запахов он не замечал – ему хотелось сделать этот город особенным.
   – Что это за звук? – спросил он юнгу, пока Абир торговался с купцами. Дядя хотел получить за охрану каравана пару верблюдов, но, похоже, торговые люди считали сделку законченной.
   – Ничего не слышу, – проворчал Нуф.
   – Будто масло скворчит, – попытался объяснить Арлинг. Звуки, которым он не мог найти объяснение, заставляли его нервничать. – То утихает, то с новой силой разгорается. Вот сейчас, слышишь? Где-то совсем рядом, причем с разных сторон.
   – Фонтаны, что ли? – фыркнул юнга, и, схватив его за руку, пошел за Абиром. – В Балидете трудно найти чистую воду, чтобы напоить скотину, зато здесь много фонтанов. Кстати, пить из них нельзя, вся вода освещена и принадлежит какому-то там богу. Просто запомни это, и неприятностей не будет.
   – А куда мы идем? – спросил Арлинг, пытаясь докричаться до дяди, который шел впереди. – Снова убегаем от стражи?
   Ему казалось, что они покинули караванщиков слишком быстро. Он даже не успел попрощаться с Азизом и теми немногими кучеярами, с которыми успел завести знакомство. Впрочем, возможно, таковы были местные правила – в дороге все друзья, а в конце пути каждый сам по себе.
   – Нет, – откликнулся Абир. – Глава Купеческой Гильдии Балидета мой хороший знакомый. Он не то, что эти самрийские кобры. Думаю, нам окажут достойный прием. А спешим только потому, что мне сообщили одну неприятную новость. Иман на днях собирался покинуть город. Было бы обидно проделать такой путь, его не застав. Поэтому сначала к нему, а потом завалим в гостиницу и отдохнем по-королевски.
   Арлинга охватило неожиданное волнение. В последнее время он совсем не думал о конечной цели их путешествия. Голова была забита всепроникающим песком, горячим ветром, упрямым верблюдом, плохой едой и собственным грязным телом. И еще водой. В дороге он всегда думал о воде, представляя ее то в большом, исходящем холодной испариной глиняном сосуде, то в хрустальном бокале с драгоценной инкрустацией, то в заводи на мельнице Мастаршильда… А ведь путь был проделан только ради одного – обрести зрение. Он должен был думать об этом каждый день, но почему-то вспомнил только сейчас. И вспомнил так, что желание прозреть обрушилось на него с такой силой, что ему захотелось сунуть голову в петлю от безысходности. В дядином плане было столько дыр, что через них можно было пропустить все воды Тихого моря. А если им откажут? А если средство не поможет? А если иман уехал? Тысячи других «если» бурлили в голове, не позволяя обрести спокойствие духа.
   Вцепившись в руку Нуфа, Арлинг запретил себе думать о встрече с иманом, но тут Абир произнес:
   – Вот и пришли.
   Регарди был готов поклясться, что голос у дяди дрожал. Похоже, он волновался не меньше его. Это было плохо. Хоть кто-то из них должен был оставаться спокойным.
   Они стояли на пыльной улице, даже не мощеной камнем. Во всяком случае, на центр города это похоже не было, да и фонтанов он уже не слышал. В воздухе клубами висела пыль, но иногда до него долетали запахи цветов. Наверное, где-то были разбиты клумбы, а может, цвело какое-то дерево.
   Арлинг прислушался. Звуки говорили больше. Приглушенно, словно из-за забора, раздавались едва слышные удары, крики, треск и звон – будто толпа дикарей колошматила друг друга палками. Еще лаяли псы. Судя по оглушительному вою, их было немало, и находились они совсем близко – возможно, сразу за воротами. Аромат цветов периодически перебивался волнами зловония, которое могло исходить только от большого скопления животных. Казалось, что за забором находилась псарня или скотный двор, а вовсе не жилой дом.
   Из разнообразных шумов выделился свист, на смену которому пришел скрип открываемых ворот. Судя по звуку, это были очень массивные двери, и Регарди с трудом сдержался, чтобы их не потрогать.
   От елейной речи Абира, которой дядя приветствовал человека, вышедшего их встречать, у него едва не свело скулы. Впрочем, у кучеяров это считалось простой вежливостью, потому что привратник, открывший им двери, ответил так же витиевато и запутанно.
   Им повезло. Иман собирался уезжать на следующий день, но радоваться было рано. Кубок вина с журависом помнился хорошо.
   Нуфу с пиратами пришлось ждать снаружи. В дом пустили только Абира и Арлинга, которого дядя представил предметом разговора с иманом. Когда ворота с грохотом захлопнулись за спиной, у Регарди промелькнула трусливая мысль, а не совершил ли он ошибку, согласившись на авантюру с мистиком. Но отступать было некуда, а ладонь дяди мягко, но настойчиво подтолкнула его вперед.
   Выдохнув, Арлинг решительно переступил порог. Будь, что будет. Он был готов ко всему. И к разочарованию тоже.
   – Какой большой дом, – прошептал Регарди, шагая по шуршащим дорожкам. Он не смог определить, чем они были усыпаны – песком или гравием, но идти по ним было легко.
   – Это не дом, а школа, – почему-то тоже шепотом ответил Абир, – потом объясню. Забыл предупредить. Ты лучше помалкивай, разговаривать буду я. И помни, в чудо надо верить, иначе не сработает.
   А вот с верой-то у него как раз и были проблемы… На языке вертелось много вопросов, но едва Арлинг открыл рот, как Абир остановился и сжал ему руку. Регарди понял – они нашли имана.
   – Почем сегодня бычьи головы, друг? – голос раздавался сверху, гораздо выше человеческого роста. И он был настолько обычным, что Арлинг едва не разочаровался. Не молодой и не старый, не раздражающий, но и не особо приятный. В меру безликий, в меру особенный. Даже кучеярского акцента у него не было. Иман говорил очень чисто, словно по учебнику. Регарди вспомнил, что такая речь была у его учителя по кучеярскому языку в Согдиане.
   – Скотиной больше не торгую, – рассмеялся Абир. – Лучше спускайся к нам. Последние две недели я провел в седле, и моя шея разучилась сгибаться.
   – Зато твой язык по-прежнему быстр и ловок. Аджухама ты провел хорошо, но у балидетских купцов острые зубы и ядовитая слюна. После твоего прошлого визита мне отказались продавать масло, и мои ученики несколько дней жевали сухую крупу.
   – Я к тебе ненадолго, – решил перейти к делу Абир. – А твой зверинец растет. Вон тех мартышек я раньше не видел. Отдашь мне в команду? Иметь пару таких чертят на борту, и все торговые суда твои. Жаль, что Аджухамы не могут простить мне той барки с грузом шибанского оружия. Клинки из булатной стали были особенны хороши. Тебе понравились? У меня еще остался с десяток щитов и столько же двуручников. В следующий раз завезу.
   – Ты само благородство, – сухо ответил иман. – Так вопрос все тот же?
   Похоже, дядина шутка не удалась. По переменам в голосе хозяина можно было догадаться, что упоминание об участии в пиратской авантюре пришлось ему не по вкусу.
   – И да, и нет, – ответил Абир, выдержав паузу. – Как видишь, я не один. Познакомься, это мой племянник Арлинг Регарди. Я пришел поговорить о нем.
   Иман не ответил, но Арлинг почувствовал, что его внимательно разглядывали. Стараясь быть вежливым, он поклонился в ту сторону, откуда раздавались голоса.
   Рукопожатие имана было неожиданным и странным. Оно никак не вязалось с той внешностью, которую он нарисовал себе, слушая его голос. Мистик перестал быть безликим. Вежливый и сильный. Хитрый и великодушный. Беспощадный и чуткий. В нем ощущалась мощь, словно Регарди опустил пальцы в прибрежную волну во время отлива. Придет время, и она сточит камни и разобьет городские стены. РукРРуРРРРщааааа
   Удивительно, как много могло рассказать человеческое прикосновение. Это магия серкетов, пронеслось в голове, и Арлинг попытался выдернуть руку. Создавалось впечатление, что иман вообще забыл о ней. Встревожившись тем, что простое рукопожатие переросло в хватку, Регарди снова дернулся, но в этот момент его отпустили, и он непременно шлепнулся бы на землю, если бы его не придержал Абир.
   – Спокойнее, – недовольно прошипел дядя ему на ухо, а вслух сказал. – Мальчишка прошел пески первый раз, он еще там, в Холустае.
   – Оно и видно, – хмыкнул иман. – Ладно, пойдем, пройдемся. Шолох, присмотри за гостем.
   Арлинг недовольно нахмурился. Ему совсем не хотелось оставаться наедине в странном доме мистика, но шаги дяди и хозяина уже удалялись. Чувство досады получилось подавить не сразу. Абир мог пригласить его с собой, но не стал этого делать. Ощущение беспомощности, которые охватило его после слов дяди, прошло через пару секунд, и Регарди стало стыдно. У Абира с иманом наверняка были еще и свои дела, которые им нужно было обсудить наедине.
   Арлинг кивнул невидимому Шолоху и, чувствуя себя дураком, притворился, что полностью поглощен пением птиц, которое, на самом деле, его раздражало. В Сикелии птицы пели по-другому – мелодично и приятно, а здесь они орали так, будто их собирались ощипывать и жарить на вертеле. Из-за них не было слышно ни шагов Шолоха, ни звуков улицы. Хоть бы Абир возвращался скорее. Он давно не ощущал себя так неуютно.
   – Я Беркут, – звонкий голос раздался рядом, на уровне его груди, подсказывая, что перед ним стоял подросток или очень высокий мальчик.
   – Я думал, тебя зовут Шолох, – пробурчал Арлинг, облокотившись спиной о дерево. Прикосновение шершавой коры дарило иллюзию защищенности.
   – Это имя дал мне учитель, – быстро ответил мальчишка. – Он всем придумывает новые имена. А по-настоящему меня зовут Беркут. Хотя… Я уже и не помню, что было вначале – Беркут или Шолох. Если честно, мне все равно. А тебя зовут Арлинг … Как?
   – Просто Арлинг, – мрачно произнес Регарди, удрученый тем, что оказался втянут в болтовню с каким-то местным. Сначала он принял его за сына имана, но после того, как тот назвал мистика своим учителем, запутался. Наверное, иман готовил себе преемника. Во всяком случае, с мальчишкой нужно было быть вежливым – он мог оказаться полезным.
   Арлинг не сразу сообразил, что последние слова Шолох произнес на чистом драганском, почти без произношения. Они звучали так естественно, что Регарди сперва не обратил на это внимание.
   – Тебя иман научил так разговаривать?
   – Кто же еще, – голос Беркута дрогнул, а затем раздался с другого места. – Учитель знает все языки мира, а я пока только четыре. Ваш, керхар-нараг, шибанский и птичий.
   – Птичий?
   Вместо ответа послышались едва слышные удары, похоже на шлепки ладонями по камням. Похоже, стоять на одном месте мальчишка не умел, потому что звуки передвигались по кругу, раздаваясь то спереди, то сзади.
   – Ну да, – наконец, пропыхтел Беркут. – На каком языке, по-твоему, разговаривают жители Птичьих островов? На птичьем!
   Болтовня с Шолохом Арлингу не нравилась, потому что отвлекала от мыслей о разговоре Абира с иманом. Еще раз вежливо кивнув, он повернулся спиной к тому месту, откуда раздавался голос мальчишки, показывая, что беседа закончилась. Но Беркут был упрям. Над головой Регарди прошелестело, и чей-то палец уперся ему в живот.
   – Где твои манеры, драган? – усмехнулся Шолох. – У Абира научился? Этот хитрый пес из племени мерзавцев хорошему не научит. Не думал, что у такого негодяя могут быть родственники.
   Разговор плавно и незаметно перетек в опасное русло. Напрашиваться на неприятности в отсутствии дяди Арлингу не хотелось, но и оставлять оскорбление без ответа тоже было нельзя.
   – Ты всех драганов считаешь негодяями?
   – Нет, но я знаю, зачем он сюда явился, – заявил Шолох. Последние слова прозвучали откуда-то с земли, будто мальчишку перевернули вверх ногами.
   – Нетрудно догадаться, – фыркнул Регарди и откинул волосы со лба, чтобы лучше было видна повязка на глазах. – Он проделал этот путь, чтобы вернуть мне зрение. Иман ему кое-что должен, и Абир хочет попросить его найти для меня лекарство. Как видишь, все просто. Разве можно считать человека негодяем, если он хочет помочь своему ближнему?
   – Как интересно. Я и не знал, что учитель кому-то должен.
   – Ты удивишься, как многого ты еще не знаешь, – процедил Арлинг, чувствуя, что в нем закипает ярость. Поймать бы, да оттрепать этого мальчишку за уши. Если бы Регарди был зрячим, непременно бы так и сделал. Правда, если бы он был зрячим, его б тут не было. Проклятье, Абир, и чего ты так долго?
   – Сдается мне, твой дядя тебя обманывает, – не унимался Беркут, кряхтя где-то сверху. – А ты, правда, слепой? Совсем-совсем ничего не видишь? Раньше у меня был слепой пес, но он почти не отличался от зрячих. Лаял громко и по делу, по сторонам его не заносило, в заборы не врезался, птиц и мышей давил постоянно. Правда, прожил он недолго. Однажды иман решил проверить, как он плавает и кинул его в Мианэ. В это время сверху сплавляли бревна, и его задавило.
   Арлинг постарался расслабиться, чтобы гримаса злости не выдала его истинные чувства. Мальчишку хотелось убить.
   – А насколько сильно ты хочешь вернуть себе зрение? – голос Шолоха раздался в опасной близости. – Например, ты бы согласился расстаться с какой-нибудь частью тела? Допустим, с рукой? У тебя красивые пальцы. Платить нужно чем-то ценным. Как насчет пальцев правой руки в обмен на глаза, а?
   Не ограничившись словами, Беркут крепко схватил его за руку. Подавить приступ гнева и вырвать пальцы удалось не сразу. Похоже, мальчишка научился у имана не только драганскому языку, но и перенял кое-какие мерзкие привычки. Или у парня от жары поехала крыша. Несмотря на то что они стояли в тени деревьев, на лбу у Арлинга давно выступила испарина. А судя по тому, что голос мальчишки всегда раздавался с разных сторон, Шолох постоянно двигался. В такую духоту даже рот не хотелось открывать, не то чтобы шевелиться.
   – Ты бы лучше под ноги смотрел, – стараясь говорить как можно спокойнее, произнес Регарди. – Я чувствую на земле много корней и сухих веток. Будет обидно упасть и выколоть себе глаза, болтая со слепым.
   Шолох звонко рассмеялся.
   – Значит, Абир сказал тебе, что у имана есть волшебная мазь?
   – И волшебная пилюля в придачу. Иначе он простой фокусник.
   Снова смех. Дерзкий и наглый. За него хотелось отвертеть мальчишке голову.
   – Жаль мне тебя, ты так легко веришь людям, – голос Беркута прозвучал на удивление серьезно. – Хочешь дам совет? Беги. Я, конечно, не знаю, что решит учитель, но вдруг он согласится. Ведь твой дядя не первый раз к нам приходит.
   – Не понимаю, что за чушь ты несешь, – терпению Регарди пришел конец. – Или тебе напекло голову, или все кучеяры чокнутые.
   – А что тут не понять. Твой дядя думает, что иман поделится с ним тайнами серкетов.
   – Зачем ему это?
   – Как зачем? Например, чтобы узнать, как пройти через Гургаран. Согдарийцы спят и видят, чтобы найти проход через Царские Ворота. Кучи сокровищ, источник молодости… Cлыхал, наверное? Абир уже несколько лет наши пороги обивает, вот, сегодня тебя привел. Только мне кажется, ты ему не поможешь.
   Не вязалось что-то в словах мальчишки. Если бы Абир был надоедливым гостем, иман вряд ли бы стал принимать их, а может и вообще прогнал. Нельзя слушать этого Шолоха, он перегрелся и бредил. Дядя был честен.
   Беркут замолчал, и Арлинг понял, что приближались Абир с иманом. Голос дяди нельзя было назвать довольным. Сердце упало. Отказ был возможен, но до последнего момента казался нереальным.
   Разговаривали, конечно, о нем.
   – Зря ты это затеял, Абир, – произнес иман. – Дай парню трость и научи играть на флейте. Если из него не получится музыкант, он всегда сможет стать настройщиком. Без куска хлеба не останется.
   – А вы не любите трудностей, иман, – холодно заметил дядя.
   – Я не люблю спешки. Знаешь, как у нас говорят – медленный человек лучше быстрого. Кто хочет собрать много и быстро, не соберет ничего. Это твой случай. Хоть раз бы меня послушал. А племянника отправь обратно, к отцу. Канцлер его, наверное, уже ищет. У нас ему делать нечего.
   Похоже, дядя терпел поражение. Нужно было что-то предпринять, причем быстро. Что угодно, лишь бы оправдать путешествие в эти испепеленные солнцем земли. Ведь не мог же он проделать этот путь, чтобы услышать совет пойти учиться на настройщика. Сейчас или никогда.
   – Простите меня, но, кажется, вы боитесь неудачи, – произнес Арлинг, чувствуя предательскую дрожь в голосе. Если бы иман знал, кто из них, на самом деле, боялся…
   – Опасаетесь, что не справитесь, и ваша репутация мудреца и мистика будет испорчена? Мой учитель по фехтованию говорил, что неудачи преследуют как раз того, кто боится. Мне было так же страшно приехать сюда, как вам сейчас согласится помочь нам. Но я сумел преодолеть его, и прошу вас о том же. Всю дорогу я ни разу не думал о неудаче. Потому что зрение станет не моей победой, а вашей. Сколько их было у вас в последнее время? Слишком много, чтобы перестать чувствовать вкус каждой? Чтобы одержать победу, нужно сдвинуться с места.
   Слова прозвучали нагло, невежливо и глупо, но это была лучшая импровизация его жизни. Никогда ему еще не удавалось так точно передать то, что лежало на сердце. Но после всего произнесенного ему хотелось исчезнуть. Хорошо еще, что он не видел взгляда имана. Храбрости осталось лишь на то, чтобы стоять на ногах и не опускать голову.
   Иман не заставил его ждать ответа.
   – Чтобы одержать победу, сходить с места как раз не требуется, – хмыкнул он. – Не хочешь быть настройщиком инструментов, стань рабочим на водокачке. Я слышал, там как раз ищут человека.
   – Какая муха тебя укусила? – прошипел Абир, крепко хватая Регарди за локоть и встряхивая. – Простите нас, иман, я уже говорил: мальчик еще не пришел в себя.
   – Нет, я как раз в себе, – Арлинг сердито выдернул руку. – И я знаю, на что готов пойти ради победы.
   Колени согнулись на удивление легко.
   – Я не умею говорить красиво и изящно, как мой дядя, но я говорю искренне, – прошептал он. – Если вы знаете как, прошу вас, помогите.
   Все. Это был предел его таланта убеждения. А ведь раньше он был способен на большее. «Правда, отца в свое время ты тоже не смог убедить», – горько напомнил себе Арлинг. Несмотря на все гордые фразы о победе, кажется, проигрыш был очевиден. Он понял это по тому, как тяжело вздохнул дядя.
   – Ты сказал очень хорошие слова, мальчик, – после недолгого молчания произнес иман. – И я их запомню, чтобы пересказать моим ученикам. Ведь ты прав, препятствия пугают человека, сковывают сознание и ограничивают нас страхом. Но… у меня все равно нет для тебя лекарства. Слепота – это не болезнь. Ты страдаешь лишь потому, что не смирился с ней. Это все равно, как если бы у тебя выросла третья нога, и ты упорно пытался ее не замечать. А она с таким же упорством мешала бы тебе жить. Кстати, можешь подняться. Я тебе ни учитель и ни хозяин, чтобы ты гнул передо мной спину.
   Арлинг даже не заметил, как вскочил на ноги. Если бы он мог, то, наверное, вылетел бы из сада стрелой. Сладкое пение птиц, ароматное благоухание цветов, освежающая тень деревьев – все вмиг стало омерзительным. Захотелось сказать иману что-нибудь гадкое и оскорбительное, такое, чтобы поставить кучеяра на место и дать ему понять, что он, сын Канцлера Империи, еще никому не прощал унижения. Регарди уже открыл рот, чтобы позволить гневу и обиде превратиться в слова, но тут послышался голос имана:
   – Кстати, почту за честь, если вы согласитесь со мной отужинать. Мы давно не виделись, Абир, будет, о чем поболтать. Да и Беркуту полезно вспомнить драганский.
   – С превеликим удовольствием, – согласился дядя, и по тому, как поспешно он это сказал, было легко догадаться, что на такой подарок судьбы пират не рассчитывал.
   Обида взорвалась на языке горечью, залив щеки румянцем, а сердце ядом. Арлинг уходил из сада с прямой спиной и едва гнущимися ногами. Когда за их спинами закрылись ворота, Абир не удержался и дал ему подзатыльник.
   – Болван, – выругался он. – Едва все не испортил. Это тебе не согдианский двор, а иман – не столичный придворный, с ним такие штучки не проходят. Все игры остались дома, здесь другие правила, черт подери. Нам повезло, что он был в хорошем настроении, все могло кончиться весьма печально. То, что нас пригласили на ужин – это дар богов и наш шанс все исправить. Впредь советуйся со мной обо всем, что собираешься ляпнуть.
   Арлинг промолчал. Смущение и гнев, досада и раздражение, стыд и ярость – его переполняли эмоции, а щеки полыхали так, что он чувствовал жар, исходивший от лица. И хотя в пути Регарди представлял разные варианты разговора с иманом, такого конца он не ожидал.
   – Все прошло хорошо, – тем временем, рассказывал дядя пиратам. – Птичка все-таки залетит в клетку. Ну? Чего носы повесили? Тут неподалеку есть одна корма – «Черный Святой», там варят отличное пиво, я угощаю!
   Они снова побрели по пыльной дороге, но Арлингу уже было все равно. Идти вечером к иману не хотелось. К обиде на мистика добавилось и недовольство поведением дяди. Может, нужно было сначала вставать на колени, а потом обвинять кучеяра в трусости, но сказанного было не воротить – видели боги, он старался. Регарди плохо верил в то, что ужин у имана им поможет. Ему показалось, что кучеяр был не из тех людей, что меняют решения.
   Мысли покрутились вокруг Абира, с которым почему-то хотелось поругаться, и снова вернулись к мистику. Странный он был человек – сбивал с толку и говорил загадками. Несмотря на то что иман отказал ему в помощи, сейчас, когда прошли первые эмоции, Регарди не чувствовал к нему неприязни. Дядя и тот вызывал больше раздражения. Возможно, они действительно просили имана о невозможном. Вернуть зрение – такое только богам под силу.
   В нос ударила смесь резких запахов, от каждого из которых хотелось полезть на стену – пряности, моча, гнилые овощи и другая тухлятина. Вонь сопровождал растущий шум, такой же хаотичный и беспорядочный, как и она сама. Все говорило о том, что они приближались к оживленному месту.
   Представив душную корму, где дядя собирался пить пиво, и расстояние, которое отделяло его от Самрии и «Черной Розы», Арлинг с трудом подавил приступ отчаяния, который подкрался слишком близко. Ему нужно было на корабль – только сразу, без многодневного перехода по пескам. Взять и очутиться волшебным образом на борту уже завтра. Или сегодня вечером. Арлинг был уверен, что сумел бы найти общий язык с пиратами и занять свое место в команде. Главное – уплыть подальше от этих просушенных солнцем берегов, где воздух был соткан из песка, а в лучах солнца можно было жарить яичницу.
   – Уверен, вечером он согласится, – слова Абира ворвались в голову Арлинга, вызвав в ней бурную и неожиданную реакцию.
   – Согласится рассказать, как пройти к Гургарану? – Регарди поспешно закрыл рот, но сказанного было не воротить.
   – Какого дьявола? – Пират резко остановился. – Мы с тобой на одной стороне, племянничек.
   Ох, дядя, подумал Арлинг. Досада, звучавшая в его голосе, выдавала Абира с головой. Неужели, правда была так проста и очевидна?
   Но ответить он не успел. Все произошло очень быстро – на одном вдохе и выдохе. Регарди вздохнул, когда по ушам резанул крик Нуфа, который вдруг на него навалился, и выдохнул, когда понял, что очутился на дне зловонной ямы. Когда мальчишка упал на него, Арлинг не удержал равновесия, и, сделав шаг в сторону, врезался в колючие заросли, за которыми ничего не оказалось. Падение было недолгим, но болезненным. Яма была засыпана какими-то ветками, которые плавали на поверхности мерзкой пахнущей жижи и чувствительно впивались в тело при каждой попытке подняться. Теперь он знал, что сточная канава Балидета была самым вонючим местом на свете. Представив, сколько заразы попало ему в рот вместе с тухлой грязью, Арлинг принялся отчаянно отплевываться, когда услышал крики дяди.
   – Вы не имеете право, чертовы ублюдки! Мы друзья наместника! Убери свой клинок, скотина…
   Дальше ругань перешла в несвязное мычание, означавшее две вещи. Абиру заткнули рот. Абира убили. Еще не поняв, что означал второй вариант лично для него, Арлинг начал ожесточенно барахтаться, стараясь подняться. Наконец, его усилия были вознаграждены – ему удалось перевернуться на колени и нащупать стенку ямы.
   Но как только он дотянулся до края, чья-то рука вцепилась ему в щиколотку и стянула обратно на дно. Грязь обильно залепила лицо, не дав вырваться крику страха и ярости.
   – Тише, идиот – прохрипел на ухо голос Нуфа.
   – Надо помочь Абиру! – прошипел в ответ Арлинг, пытаясь выбраться, но юнга вцепился в него мертвой хваткой.
   – Издеваешься? Их там человек десять не меньше…
   Нуф вдруг закашлялся и судорожно закрыл рот рукой – судя по сдавленным звукам, ему это удавалось с трудом.
   – Эй, я видел еще двоих, они не могли уйти далеко, – раздался сверху голос, и его тон не обещал ничего хорошо.
   – Глянь в кустах, и пойдем, жарко. Вожака взяли и ладно. Его псы сами подохнут.
   Наверху зашуршало, и ладонь Нуфа мягко притопила голову Арлинга в жижу. Более мерзких ощущений он еще не испытывал. В ушах зашумело, к горлу подкатил ком, ноги свела судорога. Понимая, что больше не выдержит, Регарди дернулся, но рука юнги соскользнула сама, отпуская его из вонючего плена.
   – Уфф, тебе повезло, – усмехнулся Нуф, пока Арлинг отплевывался, стараясь делать это не очень громко. Хорошо, что он ничего не ел с утра – в отличие от Нуфа, который издавал странные звуки.
   – Повезло, что я не вижу той дыры, куда ты меня столкнул? – сердито ответил Регарди. – Долго ты собираешься в ней сидеть? Абира схватили!
   – Ну да, схватили, – еле слышно проговорил юнга, отпуская его ногу. – Ветер сменился, принес бурю, такое бывает. Но он выкрутится, ты за него не переживай. Он всегда выкручивался. Каракатица мне в печенку. Я знал, что когда-нибудь этот день наступит, и думал, что буду к нему готов, но… черт побери, это не так.
   Нуф захрипел и затих. Заподозрив неладное, Арлинг нащупал его и потряс, но в ответ раздался лишь стон. Уже убирая руку, он наткнулся на предмет, которого не должно было быть в груди юнги – из нее торчала стрела.
   – О, дьявол… – Регарди в растерянности опустился рядом. Коснувшись древка еще несколько раз, он убедился, что все иллюзии остались в пустыне. В выгребной яме Балидета была только правда.
   – Передай дяде, что я не пойду с ним на Гургаран.
   – Молчи и не двигайся, ранение сквозное, ты выживешь, – засуетился Арлинг. – К Гургарану отправимся все вместе, только сначала нужно найти Гастро и Маруса, они нам помогут.
   Наверное, такой мерзкий смех мог быть только у людей, близких к смерти. Регарди не разбирался в ранениях, но сквозным оно точно не было – стрела сидела плотно, в области сердца. Мальчишка доживал последние минуты.
   – Оставь их, – тяжело проговорил он. – Может, они уже у Амирона, ну и черт с ними. Нет, к Гургарану мы с тобой не придем. Я умру в этой яме, а ты… – тут Нуф снова зашелся кашлем. – А ты… Прости нас, Арлинг, мы виноваты перед тобой. Ведь правду говорят, нельзя обижать убогих. Ты слепой, вот боги за тебя и отомстили. Все просто – как ты с этой жизнью, так и она с тобой.
   – Молчи, у тебя бред, – произнес Регарди, понимая, что не хотел слушать последние слова умирающего.
   – Нет, я должен это сказать. Да простит меня твой дядя, но мне так будет легче. Знай, серкеты своими тайнами не делятся, но есть обряд… Мы узнали о нем полгода назад и думали, что почти победили. Однако тогда у нас не оказалось подходящего партутаэ. Это значит… да, к черту, какая сейчас разница, что это значит… Когда пришло письмо от Канцлера о твоей слепоте, Абир запил, не появлялся из каюты неделю, а потом вышел и сказал, что ты все равно уже не жилец, потому что не бывает так, чтобы тьма становилось светом. Я его слова как сейчас помню. Ну, а нам было все равно, лишь бы иман согласился. Пойми, твой дядя хороший человек, он просто не хотел, чтобы ты мучился. Капитан всегда говорил мне: Нуф, этот парень достоин лучшего. По крайней мере, ты бы умер не в выгребной яме.
   Юнга замолчал и стал медленно сползать на дно. Арлинг не стал ему мешать. Нуф ошибся, что-то перепутал, не так понял дядю… Абир не мог его предать. Он обещал чудо. Которого не случилось.
   – Нуф! – позвал он, но в ответ лишь хлюпнула жидкая грязь. Возможно, юнга был не первым покойником, который нашел в ней могилу.
   – Что мне делать? – собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. В этой яме не было Арлинга Регарди, в ней сидел кто-то другой. Кто-то чужой, заплутавший в песках, ненужный. А у Арлинга было все хорошо…
   – Нужно выбираться отсюда, – сказал Арлинг, у которого было все хорошо, но тот, другой Регарди, лишь рассеянно пожал плечами. Зачем делать лишние движения? Вонь уже не казалась невыносимой, наоборот, он стал различать в ней приятные ароматы персика и ванили. Ногам было тепло, а то, что он нашел на себе пару пиявок – так это ничего, пускать кровь полезно. Перестав двигаться, он услышал мух. Встревоженные возней людей, они взлетели вверх, а теперь возвращались домой, беспорядочно садясь на лицо и пытаясь проникнуть в нос.
   Он ненавидел мух, ненавидел этот город, ненавидел пески и жару. Но больше всего он ненавидел себя. За слабость. За неудачи. За то, что потерял Магду.
   О, Магда, не смотри, отвернись. Человек, утративший надежду, являет собой отвратительное зрелище.
   Арлинг и не знал, что упоение собственным ничтожеством может завлекать настолько сильно. Когда дневная жара стала спадать, а вместо мух появились кровососы, Регарди пошевелился и стал медленно выбираться из ямы. Жизнь не захотела покидать тело, которое уже давно терзали голод и жажда. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем пальцы нащупали край, покрытый коркой грязи. Вытянув себя на поверхность, которая была божественно суха и прохладна, Арлинг еще долго лежал без движения, раздумывая о том, что ему делать дальше.
   А для начала нужно было избавиться от мерзкого запаха, который прилип к нему вместе с грязью и, казалось, навсегда въелся в кожу. Сорвав целую пригоршню листьев с ближайшего куста, Регарди принялся лихорадочно оттираться. Одежду было спасти невозможно, поэтому, он, не думая, выбросил кафтан и рубаху, оставив только штаны, пояс и сапоги, за которыми был спрятан кинжал Бардарона – последняя нить, соединяющая его с прошлым. Дальше в дело пошел песок. Он втирал его в кожу с такой силой, что, наверное, расцарапал ее до крови. Все тело горело, но Арлинг почувствовал себя почти чистым. Добраться бы до фонтана…
   Мысль пришла внезапно, но стала утешением и единственной целью его пока бессмысленного существования. Что там говорил бедняга Нуф о фонтанах? Кажется, их охраняли жрецы и сильно злились, если кто-то покушался на драгоценную влагу. Впрочем, разрешения божьих слуг можно было и не спрашивать. Он незаметно проберется к тому фонтану, шум которого уже давно не давал ему покоя, и хорошенько вымоется. А заодно и утолит жажду. Даже если его и заметят, хуже уже не будет. План был прекрасен, и Регарди немедленно приступил к его осуществлению.
   Все оказалось на удивление просто. Пока он на ощупь прокладывал себе путь к источнику божественного звука, его ни разу не окликнули и не остановили. То ли улица была пуста, то ли полуголый и грязный драган, бредущий в пыли с палкой в руках, был в Балидете обычным делом.
   Дойдя до фонтана, Арлинг, не раздумывая, перевалился через бортик, ощутив себя на вершине блаженства. Вода была теплой, но изумительной на вкус. Он пил ее, не переставая, пока не почувствовал, что скоро лопнет. Позволив телу всплыть на поверхность, Регарди наслаждался внезапным равнодушием к тому, что было и будет. Есть только он и фонтан, остальное не имело значения.
   «Я хочу стать водой», – подумал он и услышал свои мысли вслух:
   – Хочешь раствориться в фонтане? – ехидно спросил чей-то голос. – Если жрецы Семерицы тебя заметят, то не посмотрят, что ты слепой. Нарежут ремней из спины и ими же выпорют. Давай, вылезай! Это ж надо было так набраться. А где твои товарищи? В других фонтанах?
   – Кто ты, дух? – спросил Арлинг, действительно ощущая себя пьяным.
   – Асса! Уже друзей не узнаем, – человек поцокал языком, и Регарди подумал, что где-то слышал этот голос раньше.
   – Азиз? – удивленно спросил он.
   – Кто же еще станет разговаривать с сумасшедшим слепым драганом, который верит в чудо прозрения? Воды Мианэ уже давно не те, о которых в древних книжках писали. Ведь чуда не было, так? И не будет. А вы все просто напились вместо того, чтобы поискать хороших лекарей. Эх, северяне, что с вас возьмешь… Давай руку!
   Еще до конца не веря в то, что удача улыбнулась и послала ему Азиза, Арлинг поспешно нащупал протянутую руку кучеяра. Нет, Азиз, чудо все-таки произошло, и это – ты, хотелось кричать ему, но от обилия выпитой воды язык распух и с трудом ворочался во рту. Повиснув на торговце, Регарди мог лишь невнятно выражать радость, понимая, что тем самым, лишь усиливает свое сходство с пьяным.
   – Так откуда будем вылавливать твоих друзей? – смеясь, спросил Азиз.
   Образ выгребной ямы, представший перед невидящими глазами, обдал зловонием смерти. Счастье улетело, словно невидимый эфир, оставив острый привкус горя и разочарования.
   – Случилась беда, – выдавил из себя Арлинг. – Отца и слуг схватила стража, а я… я был в другом месте, и… В общем, не смог им помочь.
   Оказывается, трудно было только начать. Слова полились из него потоком, и ему пришлось приложить усилия, чтобы заставить себя замолчать. Да, все плохо. Источники не помогли. Они шли в гостиницу, когда на них напали. Слуг убили, а отца увели. Он добрался до фонтана и провалялся в нем все это время. Он, Нил Асдахан, очень рад встрече с Азизом, потому что…
   – У нас с отцом деньги есть, только они в Самрии, – сбивчиво объяснял Регарди, куда-то шагая рядом с торговцем. – Если вы поможете вытащить отца, мы в долгу не останемся. Это какая-то ошибка, потому что Рибар дружил с наместником города, да и с Гильдией у него были хорошие отношения. Вы поможете? Поможете нам, Азиз?
   – Эээ, – протянул торговец, и сердце Арлинга упало, потому что обычно так начинали речь, когда хотели ответить отказом. Но Азиз его удивил.
   – Конечно, помогу, мой мальчик! – заявил он, обдавая его крепким духом моханы и журависа. – Но для начала, хочу пригласить тебя к себе. Узнаешь, что такое кучеярское гостеприимство! Поживешь у нас, пока все утрясется.
   Регарди не верил своим ушам. Кажется, Арлинг, у которого было все хорошо, все-таки победил.
   – Я перед вами в долгу, Азиз!
   – Не спеши благодарить, – отмахнулся торговец. – Чего не сделаешь для хороших людей! Сейчас уже поздно, ночью все равно во дворец не пустят, завтра с утра туда и отправимся. Выясним, за что повязали твоего папашу. Может, он входной налог не заплатил? Хотя нет, мы ж вместе с ним медяки отсчитывали. Да, Гильдию сейчас понять трудно. Кто бы знал, что Аджухамы взлетят так высоко. Слыхал про наместника?
   Регарди покачал головой, но его ответа, похоже, не требовалось. Азиз был рад, что его кто-то слушал.
   – Сегодня утром еще до нашего прихода рухнула Южная Охотничья Башня. Можно только гадать, старость ее сразила, шибанцы или заговорщики из молодых купцов, но только Балидет остался без головы, потому что в башне тогда находились городской наместник вместе с главным Агабеком из Купеческой Гильдии. Говорят, их по частям из-под развалин вытаскивали, дюжина сосудов получилась. И тот, и другой порядочными мерзавцами были, но я такой смерти и врагу не пожелал бы. Вполне возможно, что твой папаша попал под горячую руку. Город весь день на ушах стоит, хватают всех, на кого тень косо падет.
   Эх, зря дядя кричал о своей дружбе с наместником, подумал Арлинг. По крайней мере, что-то прояснилось. Если бы подобное случилось в Согдиане, всех чужеземцев повязали бы в первый час.
   – Совет проголосовал за Рафику Аджухама, – продолжал Азиз. – Не единодушно, правда, но Аджухамов поддержали жрецы, а их голос вес имеет. Решили, что пока Согдиана не пришлет следующего наместника, его должность займет новый глава Гильдии, то есть Рафика. Так что теперь Аджухамы живут во дворце, кто бы подумал… А ведь их семья начинала с торговли удобрениями, их еще дерьмокопателями называли. Даю руку на отсечение, они многое бы дали, чтобы избавиться от такого прошлого.
   Теперь все было ясно. Или почти ясно. В караване завелся предатель, который узнал Абира и выдал его Аджухамам. Надо полагать, купцы давно хотели поквитаться с бандитом, грабившим их корабли. Если это правда, то у дяди были большие проблемы. И у него, Арлинга, тоже.
   – Вот и пришли, – довольно прокряхтел Азиз и забарабанил в ворота. – Эй, Фариха, открывай, это я! Осторожно, здесь ступенька, – кучеяр заботливо придержал Арлинга за руку. – Ты пробовал дарроманское вино? Его керхи гонят из одного пустынного сорняка. По запаху и вкусу напоминает мочу, но через пару минут ты улетаешь в небо. У меня припасен кувшинчик… Надо отпраздновать наше возвращение, как следует. Заодно и с моей женой познакомишься. Она у меня строгая, но готовит, как бог! Фариха, где ты там? Шевели задницей, наш гость уже устал ждать!
   За дверьми послышались приглушенные шаги. Арлинг ожидал их приближения с нетерпением. Несмотря на дневную трагедию, тело напоминало о себе бурчанием в желудке и потребностью вытянуться на чем-нибудь мягком. Если у Фарихи найдется постель и хороший кусок мяса, это будет почти счастье. О том, как вызволять Абира и что делать дальше, он подумает завтра. Азиз, этот посланец богов, поможет ему. Все наладится. Все будет хорошо.
   Дверь открылась, и Арлинг приготовился рассыпаться в благодарностях. Но не успел он открыть рот, как высокий женский голос оглушительно заверещал:
   – Приперся, пьяный осел! Не успел вернуться в город, как сразу надрался, да еще и событульника приволок. Что это за драганская крыса рядом с тобой?
   Из ее слов следовали неутешительные выводы. Во-первых, драганов любили не все кучеяры, во-вторых, ночевать под одной крышей с такой мегерой придется несладко.
   – Жена, как ты себя ведешь? – возмутился Азиз, но как-то не особенно смело. – Это сын уважаемого торговца, и сегодня он мой гость. Дай нам войти и принеси розовой воды для умывания. А потом мы съедим молодого барашка и хабу.
   – Кукиш мой съешь! – от высоких нот Фарихи у Арлинга заболело в ушах. – Раскомандовался! По кабакам шляться ты горазд, а денежку домой принести, так об этом у тебя ни одна мысль не шевелится! Пьяница!
   Тут женщина замолчала, но лишь для того, чтобы закричать с новой силой.
   – О Великий Омар! Он еще и слепой? Ты совсем ум потерял, Азиз! Калеку в дом звать все равно, что перед бедой двери открывать. А ну отойди от моего мужа, мальчик, иди своей дорогой, нечего здесь в гости напрашиваться.
   В грудь Арлинга уперлась маленькая, но сильная ручка, настойчиво толкнувшая его назад. Очевидно, что главным в семье все-таки был не Азиз.
   – Милая, чего ты расшумелась так, – произнес кучеяр, и в его голосе послышались заискивающие нотки. – Нил переночует у нас всего одну ночь, а завтра мы пойдем искать его отца. Кажется, его схватила стража, надо бы помочь, вместе не один ар прошли…
   Зря Азиз сказал про стражу, потому что при упоминании о ней в женщину вселились бесы.
   – Только с ворьем нам еще связываться не хватало! Ты дурак, Аз, и всегда им был! А ты, урод, пошел вон! Нечего к моему мужу приставать. Может, он и не слепой вовсе, а притворяется только, эти проклятые драганы на все способны.
   За свою честь полагалось вступиться, но Арлинг уже понял, что прервать поток брани ему не удастся. Поэтому он молча отступил, потянув за рукав Азиза.
   – Слушай, ты извини… – промямлил кучеяр, и Регарди все понял.
   Арлинг, у которого было все хорошо, появлялся лишь на короткие мгновения, по большей части, уступая место Арлингу, у которого было все плохо.
   – Нет, это ты извини, – вздохнул он. – Не стоит ссориться из-за меня с женой, она у тебя суровая.
   – Да, ты прав, – подхватил Азиз, отходя с ним подальше от разгневанной кучеярки. – Во дворце сейчас неразбериха творится. Знаешь, как поступим? Давай завтра у этого же фонтана встретимся? А я за ночь подумаю, что можно для твоего отца сделать. Идет?
   – Идет, – быстро согласился Арлинг, услышав вздох облегчения. Он его понимал. Нет ничего тяжелее для совести, чем невыполненные обещания.
   – Азиз, если ты сейчас же не пойдешь домой, будешь ночевать на улице!
   – Иду, медовая моя! А ты… У тебя есть деньги на гостиницу?
   – Да, конечно, – соврал Арлинг, – не беспокойся за меня. Завтра увидимся.
   – Хорошо. Спокойной ночи, Нил!
   – И тебе тоже, Азиз.
   Ворота заскрипели, закрываясь за кучеяром, когда Регарди в голову пришла мысль, которая была самой удачной за весь вечер.
   – Азиз, постой! У меня есть одна просьба…
   – Денег ему не давай! – голос кучеярки был остр и безжалостен. Им можно было резать мясо и пилить деревья.
   – Да, Нил? – робко спросил Азиз, с трудом скрыв нотки разочарования. Видимо, кучеяр уже сделал выбор в пользу хорошего расположения супруги.
   Они оба знали, что встречи утром у фонтана не будет.
   – Далеко ли отсюда дом имана? – спросил Арлинг, уцепившись за вновь зародившуюся надежду.
   – Кого?
   – Мистика, мудреца местного. Он должен в этом районе жить. Вроде как знахарь, мой отец его еще иманом звал. У него где-то здесь дом.
   – Хм, есть у нас такой чудак на улице. Правда, где его дом, не знаю, но в конце квартала находится школа. Говорят, она принадлежит ему. Тебе, наверное, туда.
   – Наверное, – согласился Арлинг, понимая, что найти дорогу сам он никогда не сможет. Его передвижения были ограничены фонтаном, шум которого успокаивал и отвлекал от тревожных мыслей. И рядом был только один человек, который мог ему помочь. И хотя он ожидал услышать в ответ вопли Азизовой жены и его быстрый отказ, но, как ни странно, кучеяр согласился.
   – Фариха, я буду через десять минут, чтобы ужин горячий был. Пойдем.
   Кучеярка еще кричала им вслед, угрожая мужу не пустить его ночевать, но торговец куда-то свернул, и вскоре ее голос затих.
   Школа действительно оказалась рядом.
   – Давай, парень, дальше сам, – сказал Азиз и, похлопав его по плечу, быстро зашагал прочь. Видимо, боялся, что Регарди попросит его о чем-нибудь еще.
   Арлинг не знал, сколько было времени, но, вероятно, далеко за полночь. Теперь, когда он снова остался один, мысль попросить помощи у имана уже не казалась столь трезвой и умной. Внезапно ему стало страшно. Ночная улица была богата незнакомыми звуками и странными запахами. Особенно настораживали шорохи – будто подолы чьи-то длинных одеяний волочились по дороге, собирая за собой горстки песка и пыли. Шагов слышно не было, зато вздохи и стоны мерещились со всех сторон. Сразу вспомнились сказки Нуфа о местных духах – пайриках, которые высасывали кровь у путников и бродяг. Да и пахло сейчас по-особенному. Солнце скрылось, и дневные запахи преобразились, обретя холодные, чужие нотки. Даже сады, которых на улице было много, благоухали иначе – враждебно и предупреждающе.
   За массивными воротами царила тишина. Ему показалось, что он стоял на краю пропасти, которая поглотила в себя все звуки мира. Только его дыхание и пустота. Решившись, Арлинг поднял руку и постучал, удивляясь молчанию собак. Утром их лай был слышен еще издалека. Может, они отвязаны, и это не пайрики ползли по дороге, а мягко ступали когтистые лапы псов, готовых разобраться с непрошеным гостем?
   Дверь открылась неожиданно, с лязгом, и Арлинг, не удержавшись, сделал шаг в сторону. И непременно упал бы в канаву, если бы чья-то рука не придержала его за рубаху.
   – Спасибо, – смущенно пробормотал он, ощупывая ногой край ямы. – Прошу прощения за поздний визит, но у меня есть дело к иману. К сожалению, оно не может ждать до утра. Я племянник Абира Регарди, его друга, мы приходили сегодня днем. Не будете ли вы так любезны…
   – Я тебя помню, но любезным быть не хочется, – сказал человек, и Арлинг почувствовал, как у него поползли мурашки по коже. Мистик говорил по-прежнему чисто и без акцента, но от его голоса становилось не по себе. От него пахло чем-то сладким, словно иман недавно съел пирожное и обсыпал себя сахарной пудрой. Но за этим ароматом – легким и домашним, скрывались более тяжелые запахи. Кислым мог пахнуть метал, и Арлинг предположил, что иман вооружен клинком, а еще от него разило моханой, что не удивляло. Похоже, все кучеяры были отъявленными пьяницами, даже мистики.
   – Простите! – спохватился Регарди, поспешно склонив голову. – Я был бестактен с вами утром, и хотел принести извинения.
   – Не стоило себя утруждать, – сухо произнес иман. – Если это все, что привело тебя в столь поздний час, то…
   – Нет, не все! – поспешно перебил его Арлинг. – Понимаете… Вы, наверное, обижены, что мы не пришли к вам на ужин, но… Абира схватила городская стража, и боюсь, ему грозит виселица. Кто-то из каравана узнал его и рассказал о нем Аджухамам. Если бы вы могли убедить купцов, что Абир простой торговец, а не грабивший их пират, мы были бы перед вами в неоплаченном долгу. Вы влиятельный человек, иман, вас должны послушать. Знаю, прошу о многом, но… мы в долгу не останемся! Абир хороший человек.
   – Да никто не сомневается в том, что он хороший, – усмехнулся иман. – Но я не знаю, ни одного купеческого клана, который не точил бы на него зуб. В свое время он сильно обидел Аджухамов, а они злопамятны. Впрочем, ты напрасно беспокоишься. Твой дядя был у меня пару часов назад. У него так ловко подвешен язык, что, я думаю, ему было нетрудно убедить всех в своей непричастности к доблестной фамилии Регарди. Он попросил в займы пару верблюдов, ну и денег, конечно. Абиру деньги всегда нужны. Он не говорил тебе, что должен мне пять тысяч султанов? Второй год отдает.
   Радость от того, что Абир сумел выбраться, быстро сменилась тревогой. Наверное, дядя уже давно искал его по всему городу. Эх, не стоило далеко уходить от той ямы…
   – Кстати, этот хороший человек не забыл и про тебя, – продолжил иман. – Он просил передать, чтобы ты дожидался его возвращения в таверне «У Зимрана». Она недалеко отсюда, на соседней улице. Твой дядя собирался договориться с хозяином, прежде чем уехать из Балидета.
   – Уехать из города? – переспросил Арлинг, не совсем понимая имана.
   – Что очень разумно с его стороны. Балидет сегодня – это город Аджухамов. Ему удалось их провести уже два раза, но на третий трюк может и не сработать.
   – Он не мог уехать! – Регарди и не заметил, как произнес мысли вслух.
   – Абир покинул город с шибанскими купцами еще до заката. Сейчас, наверное, к Холустайскому ключу подъезжает.
   Должно быть, Арлинг молчал слишком долго, потому что иман нетерпеливо произнес.
   – Послушай, парень, я хорошо отношусь к роду Регарди, но стоять здесь всю ночь не собираюсь.
   – Да, конечно… извините, – спохватился Арлинг. – А он не сказал, куда отправился?
   – Ну, это не трудно догадаться. «Черная Роза» на рейде в Самрии долго не простоит. Опасное место. Твой дядя любит Сикелию, но друзей у него здесь немного. Сердце пирата жаждет приключений. Думаю, его путь лежит в Белый Залив. Хочешь совет? Вряд ли твой дядя вернется скоро. На самом деле, он думал, что ты погиб, а сообщение оставил на всякий случай. В гостинице ты долго не проживешь. Однако Аджухамы заинтересованы в хороших отношениях со столицей. Вряд ли они откажут тебе в помощи, если ты попросишь их отправить тебя к отцу в Согдарию. Не думаю, что тебе стоит идти по дороге Абира, на ней слишком скользко.
   Кажется, разговор был закончен. Во всяком случае, вопросов у Арлинга больше не было. Если иман по каким-то причинам солгал, и Абир все еще в городе, ему следовало вернуться к тому месту, где они расстались и надеяться, что дядя рано или поздно заглянет туда снова. Но что-то подсказывало – мистик сказал правду. Абир его бросил? Нет, дядя не мог так поступить с ним. Пират сбежал от Аджухамов и теперь искал своего слепого племянника, чтобы вместе уехать из города. Это было правдой, в которую он хотел верить, и Регарди цеплялся за нее, несмотря на то, что держаться было не за что.
   – Если это все, то позволь мне закрыть дверь и попрощаться.
   Арлинг не сразу вспомнил, что все еще стоял у ворот школы.
   – Да, все, – пробормотал он, растерянно отступив.
   – Тогда хранит тебя Нехебкай.
   Дверь с лязгом захлопнулась, поставив точку в его гениальном плане по спасению дяди. В наступившей тишине урчание из пустого живота раздалось слишком громко. Пожалуй, он не отказался бы сейчас даже от самого несъедобного кучеярского блюда. Интересно, и почему ему не пришла в голову мысль попросить у имана немного еды? Собственная гордость была опасным врагом. И, хуже всего, бескомпромиссным.
   Заставив себя смириться с тем, что голодать придется еще некоторое время, а у него есть заботы и поважнее, Арлинг подобрал палку и побрел по дороге к фонтану, надеясь, что не перепутал его шум и шел в правильную сторону. Пришлось признать, что найти то место, где на них напали, ему не удастся, а вот у фонтана его будет видно издалека. Пока новых гениальных мыслей не появилось, Регарди решил придерживаться удобной правды.
   Совет имана был хорош всем кроме одного. Прошлое утонуло в водах Согдианского моря, а мост к нему разрушили ветры-теббады. Кучеяр вызывал странные чувства. Почему этого человека называли мистиком? Какими знаниями он обладал и чему учил в своей школе? Правда ли, что он был серкетом, и кто они такие на самом деле?
   Вопросов было много, но все они не имели отношения к Арлингу и тому, что происходило с ним сейчас. Ничего. Он справится. Сегодня просто трудная ночь. И она когда-нибудь кончится.
   Дорога до фонтана показалась бесконечно долгой. Несмотря на браваду, ночные звуки не раз заставляли его испуганно замирать и бороться с желанием заползти куда-нибудь в канаву. Вытащив нож Бардарона, он спрятал его за пояс, и хотя это была слабая защита в руках слепого, близость стали грела сердце и придавала силы.
   Понимая, что сидеть ночью посреди улицы в незнакомой стране слишком храбро даже для Арлинга Зрячего, Регарди забрался в попавшуюся на пути телегу. Зарывшись лицом в жесткую мешковину, пахнущую то ли навозом, то ли овощами, он наслаждался теплом и ни о чем не думал. Завтра он будет ждать Абира. Если же дядя не придет… Что ж, у него еще оставалась таверна с гостеприимным названием.
   Завтра наступило быстро и неожиданно. Он едва успел окунуться в сон, как грубой пинок вырвал его из объятий Магды и бросил на потрескавшуюся землю Балидета.
   – Ах ты, паршивец! – кричал скрипучий мужской голос. – Нашел, где ночевать! Если я не досчитаюсь мешка, рукой ты не отделаешься. Я тебе башку снесу! А ну стой! Я тебя запомнил!
   Не став дожидаться пока хозяин телеги перейдет от угроз к действиям, Арлинг вскочил и бросился туда, откуда слышались голоса, намереваясь затеряться в толпе. Однако далеко убежать не удалось. Чья-то рука схватила его за шиворот, грубо встряхнув.
   – И куда мы спешим? – пробасил голос – Чего стянул, признавайся!
   Регарди дернулся и уперся руками в кучеяра, который оказался крупнее и выше его.
   – Я не вор, – поспешно заявил он. – Позвольте узнать, кто вы? Доблестный купец? Искусный ремесленник? Добрый горожанин? Как видите, я слеп, и не могу приветствовать вас со всеми почестями, которые вам полагаются.
   У него уже получалось говорить так же, как у Абира. Наверное, дело было в сикелийской жаре. От нее можно было сойти с ума.
   – Страж порядка, – усмехнулся человек, и это был совсем не тот ответ, который хотел услышать Регарди. – И ты его нарушаешь. Так, так… Еще и драган. На тебе столько грязи, что и цвета кожи не видать. Слепой что ли?
   Арлинг закивал, приложив руки сначала к повязке на глазах, потом к сердцу.
   – Зачем мне врать, добрый господин? С рождения света не вижу. Отпустите, я ничего дурного не сделал.
   Но человек лишь удобнее перехватил ворот его и так потрепанной рубахи.
   – А может, ты каргал?
   Голову Регарди бесцеремонно нагнули, оголяя затылок и шею.
   – Однако клейма я у тебя не вижу, – задумчиво произнес стражник. – Мог, конечно, свести, но шрам все равно бы остался. – Ты откуда будешь? Драганов у нас здесь немного. А может отвезти тебя в башню? Пусть начальство разберется.
   – Постойте, – жалобно произнес Арлинг, на ходу придумывая себе легенду. – Я… У меня нелепая ситуация, но такое в жизни бывает. Сам удивляюсь, почему это произошло именно со мной. Я сын учителя драганского языка. Мы с отцом путешествуем. Вчера должны были покинуть город вместе с шибанскими купцами, но я отстал и заблудился. Такое со мной впервые. Мы остановились в таверне «У Зимрана», я как раз искал туда дорогу, чтобы дождаться там отца. Думаю, мне послали вас боги… Я буду перед в вами в неоплатном долгу, если вы поможете добраться до гостиницы. Прошу вас, добрый господин. Я не бродяга и не каргал, а жертва обстоятельств.
   «Ты лгун и гордец, но тебе, похоже, поверили», – подумал он, стараясь не пуститься в бег, когда кучеяр отпустил его.
   – А не врешь? Воняет от тебя так, словно ты неделю на улице шлялся.
   – Зачем мне врать, добрый господин. Такой внимательный и чуткий страж порядка, как вы, наверняка бы приметили слепого на улицах, если бы я появился здесь раньше. Прошу вас, помогите найти дорогу. Сам я, наверное, не смогу…
   – Как же тебя угораздило, – голос стражника неожиданно потеплел. – Так и быть, давай руку.
   Человеческая жалость была страшным оружием. Если бы раньше Арлинг догадался о его существовании, то постарался бы научиться ему раньше искусства фехтования, которое преподавали им в школе. Слепому клинок был не нужен.
   Стражник взял его за руку и направился в самую гущу голосов – туда, где дурманяще благоухали свежая выпечка и мясная похлебка. Наверное, где-то поблизости находилась закусочная, но Арлингу казалось, что они проходили мимо самой изысканной пыточной на свете. Желудок сжался в комок, требуя пищи. Как же, черт возьми, хорошо пахло!
   Регарди заторопился, намереваясь быстрее пройти страшное место, но ноги предательски запнулись, и он повис на сердобольном страже, едва не растянувшись на земле во весь рост.
   – Ты не болен случайно? – опасливо спросил кучеяр, поднимая его за куртку и ставя на ноги.
   – Нет, что вы! – покачал головой Арлинг, но восстановить равновесие удалось не сразу. – Просто я… – гордость собралась в горошину и рассыпалась сухим прахом терзавшего его голода. – Еще ничего не ел.
   – Что ж ты молчал, дурень, – обругал его стражник и чем-то деловито зашуршал. В следующий миг ноздри Регарди защекотал приятный запах теста с мясом, а на ладонь опустилось что-то теплое и мягкое
   – Вот, перекуси, – буркнул кучеяр. – Моя стряпала. Такого в своей Согдарии не попробуешь.
   Не став раздумывать, Арлинг впился зубами в истекающую жиром лепешку, едва не упав в обморок от свалившегося на него счастья. Да, такой вкуснятины он еще не пробовал. Ни в Согдарии, и нигде в мире. Кусочки тушеного мяса таяли на языке, а хлебная корочка божественно хрустела, отдавая запахом костра и маслом. Удовольствие длилось не дольше секунды. Лепешка кончилась так внезапно, что он еще некоторое время облизывал пальцы, не веря, что на них не осталось ни крошки. «Наверное, я съел обед стражника», – запоздало подумал он, понимая, что хочет бессовестным образом попросить еще.
   – Ну ты и ешь, – рассмеялся кучеяр. – Словно месяц по пескам бродил. На-ка хлебни.
   К губам Арлинга заботливо приставили фляжку, и он поспешно сделал большой глоток. Во фляжке оказалось вино, которое обожгло горло, но ободрило и придало сил. Жажда осталась, но она была терпимой.
   – Вы слишком добры ко мне, – смущенно пробормотал Регарди, понимая, что на этот раз человеческая жалость спасла ему жизнь.
   – Да перестань, – отмахнулся стражник. – А вон и гостиница твоя. Тебе ж к Зимрану надо, верно?
   Арлинг кивнул и вымученно улыбнулся. Давай, парень, приободрись, ты же пришел почти домой. Твой дядя уже здесь побывал, и все решил. Осталось только найти этого Зимрана и как можно убедительнее представиться.
   – Я перед вами в неоплаченном долгу, господин, – сказал Арлинг, пожимая стражнику руку. – Надеюсь, боги дадут мне шанс отблагодарить вас. Дальше я как-нибудь сам.
   – Уверен?
   – Да, добрый господин. Хозяин меня знает. А то если увидит с вами, то подумает, что я что-нибудь натворил, и не пустит. Он очень мнительный, но его понять можно. Сегодня бродячих людей много.
   – Как знаешь, – в голосе кучеяра прозвучала легкая обида.
   Арлинг низко поклонился – из уважения и благодарности, но еще и потому, что его щеки полыхали, словно закат. Ему было стыдно. Теперь вся его жизнь зависела от милости других людей, и он не мог к этому привыкнуть.
   Регарди зашел в таверну только после того, как шаги стражника затихли. Впрочем, его посещение гостеприимного дома Зимрана было быстрым и закончилось на пороге – дальше его не пустили. У хозяина полностью отсутствовало чувство юмора. Когда Арлинг представился и заявил, что благородный купец Рибар Асдахан сегодня должен был договориться о комнате для своего сына, Зимран, от которого на весь дом воняло чесноком и сгоревшим маслом, даже не рассмеялся.
   Позже Регарди долго думал, не допустил ли он ошибки в обращении к хозяину или в использовании какого-нибудь кучеярского слова, что вызвало недовольство Зимрана, но вынужден был признать, что правда была проста – Абир в гостиницу не приходил. Наверное, дядя не успел, предположил Арлинг, у которого было все хорошо, но тот, другой Регарди, мог лишь ехидно улыбаться над собственным незавидным положением. На месте хозяина он поступил бы так же. Не побили – и на том спасибо.
   Когда твой план А и план Б летят к чертям, остается одно – делать первое, что приходит в голову. Это были слова Абира. Никому не доверять, и быть сильным – тоже его.
   Нельзя злиться на дядю, внушал себе Регарди, бредя вдоль стенки какого-то дома. Она была шершавой и царапала пальцы, но боль напоминала, что он еще жив, а жизнь нужно был поддерживать. Абир очень спешил в Самрию, и если бы они поехали вместе, то, наверняка, застряли бы оба в песках, утешал он себя. Зачем дяде слепая обуза? У него команда, которая готова идти за ним на край света, будь то Гургаранские горы или Плохие Воды. Что до Арлинга, то он появлялся в жизни пирата случайно. Пожалуй, неделя, которую они провели в пустыне, была самым долгим периодом их общения. Он ничего не знал о дяде, кроме того, что тот сам о себе рассказывал. Они были едва знакомы. Тогда почему ногти так сильно впивались в ладони?
   Ответ был очевиден, также как и то, что сегодня ему придется ночевать на улице. Абир был один из немногих людей, который видел в нем не сына Канцлера, а обыкновенного мальчишку – заносчивого, сорящего деньгами, вспыльчивого, но мечтающего о том же, что и другие согдианцы его возраста. Дядя не заметил одного. Гибель Магды состарила его племянника раньше времени. Только сейчас Регарди понял, что уже давно ощущал себя глубоким стариком. Жизнь прошла, но нужно было доживать последние дни, чтобы смерть приняла его к себе. Потому что смерть нужно было еще заслужить.
   День прошел смутно. Арлинг медленно бродил по улице в поисках тени и спасения от жары – спешить больше было некуда. К домам Регарди подходить опасался. Когда однажды его пальцы нащупали прохладную стену, и он уже собирался отдохнуть в скудной тени, сверху с грохотом распахнулось окно, и ему едва удалось отпрыгнуть от ведра с нечистотами. Уворачиваясь от помоев, он врезался в какого-то жирного кучеяра, который влепил ему такую затрещину, что Арлинг еще долго сидел на земле, пытаясь сообразить, что случилось.
   Далеко от фонтана Регарди старался не отходить, постоянно прислушиваясь к его плеску и заливистому журчанию. Когда солнце припекало особенно сильно, он тешил себя надеждой, что с наступлением ночи сможет незаметно подобраться к благостному источнику и, наконец-то, утолить жажду, которая стала его вечным спутником.
   Но ему повезло уже вечером. Он забрел в какой-то двор, где слышалось блеяние коз и уже знакомое рычание верблюдов. Побродив вокруг и не услышав сердитого оклика, Арлинг осторожно приблизился к животным. Интуиция не подвела. Двор оказался загоном для скота, оборудованным поилкой, в которой еще оставалось вода. Бесцеремонно растолкав коз и стараясь не думать о том, что делает, Регарди припал к пахнущей навозом жидкости и принялся жадно пить. Вода из корыта показалась нектаром, и он решил не отходить далеко от загона, надеясь, что вечером удастся перехватить у коз что-нибудь из еды. Но его планы были безжалостно расстроены пастухом, который, не задумываясь, вышвырнул его на улицу, объяснив, что от порки Арлинга спасла только его слепота – бить убогих большой грех.
   Впрочем, в тот вечер удача улыбнулась Регарди еще раз. Почувствовав сильный запах спелых, почти перезрелых фруктов, он пошел в его сторону, пока не поскользнулся на куче гниющих плодов. Некоторые показались ему вполне пригодными для еды. Мякоть была мучнистой и сладкой – он набил ей рот, решив, что если она ядовита, то это будет знак богов о том, что дорога к Магде открыта. Неподалеку росло дерево с шершавым стволом, под которым Арлинг и устроился на ночь. Жадно глотая расползающиеся в пальцах плоды, он чувствовал себя почти счастливым. Если бы еще найти где-нибудь одеяло, чтобы укрыться от наступающей прохлады, можно было спокойно жить под открытым небом.
   Мысль о том, что ему придется провести на улицах незнакомого города остаток жизни, неожиданно взволновала. Он даже подскочил, но ветер тут же пробрался под рубашку, холодя тело, и Арлинг поспешил скорчиться, чтобы сохранить остатки тепла. Бездействовать было нельзя – новая идея согрела не хуже тулупа, но развиваться дальше не желала. А что если купить себе место в караване, идущем в Самрию? Украсть или заработать деньги у него вряд ли получится, но еще оставалась милостыня. Опыт пребывания в Балидете показал, что он выглядит достаточно жалко. Главное, оказаться в Самрии, а там он уже сумеет добраться до «Черной Розы». Абир не сможет отказать ему. Если же ни дяди, ни корабля в порту не будет… Что ж, какая разница, где просить милостыню – в Балидете или Самрии?
   План был хрупок, как морская раковина, иссушенная солнцем и ветром, но он придавал сил. Арлинг не знал, сколько стоило место в караване и как быстро удастся насобирать денег, но решил трудиться с завтрашнего дня. Правда, оставался один нерешенный вопрос – научиться просить милостыню.
   Утро он встретил с разбитым лицом и без сапог. Оказалось, что у места под шершавым деревом был хозяин, а куча с гнилыми фруктами – его ужином.
   – Ах ты, пес шелудивый! На чужое добро позарился! А ну, пшел вон, на этой улице только один слепой, и это я!
   Нищий был крепок и бил метко – как зрячий. Ошибку Арлинг допустил тогда, когда извлек из-за пояса кинжал Бардарона. Клинок мнимый слепой у него отобрал, а за попытку сопротивления повалил на землю и принялся бить ногами.
   Как ему удалось удрать, Регарди не помнил. Кажется, появились другие нищие, которых привлек блеск кинжала и хорошие сапоги. Урок был получен – у бродяг бить себе подобного грехом не считалось.
   Придя в себя в какой-то канаве, Арлинг запаниковал, что не слышал шум фонтана, но успокоившись, сумел различить журчание воды. Нужно найти местечко поближе, решил он, ощупывая свое избитое тело, в котором, к счастью, ничего не было сломано. Только сейчас Регарди понял, откуда раздавалась вонь, которая преследовала его везде. Зловоние исходило от него самого. Размышляя о том, сколько у него было шансов подцепить пустынную лихорадку или холеру, Арлинг врезался в кусты с мягкой листвой, которые внезапно очутились на пути. Постояв некоторое время в ожидании «хозяина» места, он с наслаждением растянулся в прохладной тени. Побитое тело ныло, но больнее было от потери клинка Бардарона. Он и не догадывался, что подарок был ему дорог.
   Солнце припекало, воздух нагрелся даже в убежище под кустами, а пить хотелось так сильно, что Арлинг всерьез задумался о том, как отыскать дорогу к фонтану.
   – Чай! Кому чай!
   Проклятые торговцы. Их крики слышались с самого утра, раздражая не меньше, чем горячий воздух, в котором не было и намека на прохладу. С трудом собрав расплывающиеся мысли, Арлинг решил действовать, так как ждать дальше не было смысла. Место, где он сидел, было трудно назвать людным, но начинать можно было и отсюда. Порой шаги прохожих раздавались совсем рядом.
   Сев на колени и расстелив перед собой головной платок для сбора денег, Арлинг вытянул руку, открыл рот и задумался. Полагалось что-то говорить, но язык словно окостенел, не желая произносить слов, которые он слышал раньше от других нищих.
   Это легко, убеждал себя Регарди, надо просто повторять: «Люди добрые, помогите, кто, чем сможете, я слепой, света с детства не вижу, киньте монетку».
   Когда ему в ладонь опустился прохладный кружок меди, Арлинг подумал, что от жары у него начались галлюцинации, потому что произнести мысли вслух он еще не успел.
   – Речь готовишь? – послышался знакомый голос. – Если решил просить денег, то одной протянутой руки мало, нужно постараться. Песенку там придумать, или интонацию нужную подобрать.
   И без тебя знаю, зло подумал Арлинг, гадая, какого черта здесь появился иман, но вслух сказал.
   – Благодарю вас, добрый господин. Даст вам бог счастья!
   – Уже лучше, – рассмеялся мистик. – Почти искренне. Спрячь монету подальше – это султан. Для нищего целое состояние. На твоем месте, я бы купил мыльного песка и хорошенько помылся. Если от тебя будет вонять так же сильно, как сейчас, ни одна купчиха и близко не подойдет. А они – твоя клиентура, замужних женщин разжалобить легче.
   – Ваша щедрость не знает границ, – выдавил из себя Регарди. – А совет очень кстати. Непременно приму ванну сегодня вечером.
   Шутка не удалась, потому что все тело вдруг дико зачесалось, и он с трудом заставил себя сдержаться. И хотя падать ниже было некуда, становиться объектом насмешек он не собирался. Разговор с кучеяром лучшего всего было закончить. Прямо сейчас.
   – Ты нашел гостиницу? – спросил иман, и его голос послышался на одном уровне с лицом Регарди. Кучеяр присел на корточки и внимательно его разглядывал.
   – О, да, знаменитое кучеярское гостеприимство превзошло все мои ожидания, – не удержавшись от сарказма, произнес Арлинг. – Но, увы, пришлось от него отказаться. Решил остановиться на улице.
   Ему было непонятно внимание имана, а все, чему он не мог найти объяснения, его раздражало. Что двигало этим кучеяром? Любопытство? Жалость? О, да – жалость. Вчера она спасла ему жизнь, но сегодня собиралась убить – медленно и мучительно.
   – А я думал вы уехали из города, – сказал он, мечтая избавиться от навязчивого собеседника.
   – Уже вернулся, – судя по голосу, мистик улыбался. Интересно, что его рассмешило? Может, бросить ему в лицо султан, да послать к дьяволу? В груди Арлинга медленно закипал приправленный сарказмом и желчью ответ, но иман его опередил:
   – Сейчас не самое лучшее время для путешествий, – сказал он. – В Балидете новая власть, а бурю, как известно, лучше пережидать дома.
   – Спасибо за заботу, но я полагаю, у вас много дел, – злость кипела в каждом слове, но Регарди заставил себя успокоиться. Никаких эмоций. Они в прошлом.
   – Ты ведь лорд, Арлинг, – оказывается, иман запомнил его имя. – Почему не пойдешь к наместнику? Лорды имеют право на кров и убежище в любой провинции Согдарии. Уверен, что Аджухамы почтут за честь принять человека, в котором течет кровь императоров.
   – И кто мне поверит? – усмехнулся Регарди.
   – Помнится, ты мне что-то говорил про вкус победы, – заметил иман. – К тому же, в Балидете не так много молодых слепых драганов, у которых на лбу так и написано – «я чистокровный согдианский лорд, потому что в отличие от вас, желтолицых, у меня светлые волосы и голубые глаза». Они ведь у тебя голубые, верно?
   – Я не лорд, – ответил Арлинг, удивляясь молчанию гордости. Правду говорят: человек ко всему привыкает. Наконец-то у него нашлись нужные слова. – Я не успел получить титул, так что в моем положении все правильно. И моему отцу не обязательно знать, что я здесь. Так же как и другим о том, что я сын Канцлера. Мой отец приложил много сил, чтобы скрыть это порочащее его репутацию обстоятельство. Надеюсь на ваше понимание, иман. Я сюда приехал добровольно и уезжать не собираюсь. – Тему разговора нужно было срочно менять, и Арлинг поспешно произнес. – Какая отвратительная жара. У вас здесь всегда так? Чувствую, будет трудно привыкнуть. У меня даже нос обгорел.
   Нос был разбит этой ночью и почти не ощущался, но кучеяру нельзя было давать ни одного повода для жалости.
   – И что ты собираешься делать? – словно издеваясь, спросил иман.
   Никакой грубости. В ней – слабость.
   – Где-то там, под пальмой, сидит нищий и у него мои сапоги, – не задумываясь, ответил Арлинг. – Я собираюсь отобрать их вместе с его теплой курткой, потому что ночи у вас чертовски холодные. Не дай бог, простужусь.
   – Хочешь собрать денег, купить место в караване до Самрии и отыскать дядю?
   Этот человек видел его насквозь. Мистик становился опасным.
   – Глупый план, – продолжил иман, пользуясь его напряженным молчанием. – По пути сюда тебя опекал Абир, который каким-то образом убедил капитана взять в пустыню слепого. Купцы – народ суеверный, но твой дядя мог своими речами поднять мертвого и заставить сплясать для него газаят. Допустим, ты до Самрии доберешься. Караван Аджухама спешил, потому что у капитана родился наследник. Обычно купцы идут осторожно, предпочитая длинные, но безопасные дороги. Пройдет не меньше месяца, прежде чем ты доберешься до порта. А твой дядя уже прошел полпути. Поверь мне, в Самрии он не задержится и суток. Никто тебя там не ждет. Как и здесь. Тебе лучше покинуть Сикелию и вернуться домой. Меня называют мистиком и иманом, значит, люди доверяют моим советам. И тебе стоит к ним прислушаться.
   Регарди молчал, боясь открыть рот. Вся сила, которой он жил последние недели, вдруг испарилась, словно капля воды, случайно выпавшая из фонтана на раскаленную мостовую.
   – Сейчас ты еще полон сил, но через неделю вряд ли будешь стоять на ногах, – не унимался иман. – В городе полно нищих и калек, которые просят милостыню, куда искуснее сына Канцлера. Сколько дней ты собираешься выжить в городе?
   Арлинг молчал.
   – А ты слышал о жрецах Семерицы? Они не только охраняют фонтаны, но и часто устраивают облавы на бродяжек и нищих. Куда их увозят, и что с ними делают, никто не знает, но власти одобряют такие меры, потому что после них в городе еще долго не видно бездомных. Ненужным людям трудно себя защитить. А слепым и подавно.
   Арлинг молчал.
   – Хочешь умереть, потому что ослеп? Или потому что не знаешь, как жить дальше?
   – Уходите, – наконец, прошептал Регарди, чувствуя, что злость, скопившаяся в груди, вот-вот вырвется наружу. Отвечать за себя будет трудно. Он ненавидел все – жару, горячие пески, Балидет, Абира, убитого Нуфа, недоступные фонтаны, ни в чем не виноватого Азиза, торговца чаем, нищего под пальмой, но особенно – имана.
   Наверное, мистик что-то почувствовал, потому что очередного монолога про опасную жизнь нищих в городе не последовало. Однако его уходящих шагов Арлинг тоже не услышал. Решив, что нужно проявить инициативу, он медленно развернулся и сел к иману спиной.
   Оскорбление подействовало. Во всяком случае, никто с ним больше не заговаривал. Где-то наверху свистел ветер, теребя верхушки пальм и гоняя песок по крышам домов, по-прежнему беззаботно журчали фонтаны, по улицам, словно патока, растекался равномерный людской гул, обходя стороной сидящего под кустом слепого драгана.
   Отбирать сапоги у бродяги Арлинг, конечно, не собирался. Так же, как и обращаться к Аджухамам за помощью. «Надо же, прошло три дня», – внезапно подумалось ему. Он был слеп и беспомощен, но каким-то образом жил. И хотя от него разило немытым телом, горло пересохло от жажды, а в животе оглушительно бурчало от голода, Регарди почувствовал, что собой почти гордится.
   Может, Абир все-таки вернется за ним? Может… Всплеск оптимизма исчез так же внезапно, как и появился. Никто не придет, потому что он теперь – ненужный человек. Сам по себе. И его главная задача – выжить. Столько, сколько получиться.
   Магда, я буду сильным, ради тебя буду.
   Утро следующего дня было холодным и безрадостным. Мнимый слепой, живущий под пальмой, еще ночью отобрал у него султан, подаренный иманом, заставив задуматься о том, как хранить выпрошенные деньги, которых пока не появилось.
   С трудом разогнув ноги, Арлинг поднялся и, нащупав на нижних листьях куста росу, тщательно слизал ее, понимая, что добытой влаги не хватит и на час. Нужно было найти воду, но после ночного грабежа все тело горело сплошным синяком, а ребра болезненно давали о себе знать при каждой попытке глубоко вздохнуть. После того как он отказался отдавать султан добровольно, нищий продемонстрировал качество украденных у Арлинга же сапог. Носки были прочные, почти не изношенные, и били крепко.
   Прижав руки к животу, чтобы бурчание было слышно не так громко, Регарди бесцельно побрел по улице. А ведь иман был прав – уже сейчас каждый шаг давался с трудом. Если он ничего не предпримет, через неделю получится только ползать.
   С раннего утра в Балидете стоял привычный зной. Мимо шли люди. Арлинг слышал их беспокойную речь, а иногда натыкался на разгоряченные быстрым шагом тела. Подобные столкновения обычно заканчивались его падением и руганью, на которую кучеяры были мастера. Даже Абир не умел так метко выражать свое недовольство. В очередной раз упав на нагретые камни, Арлинг решил там и остаться. Слишком много сил тратилось на поднимание.
   Балидет равнодушно шумел, занятый своей, непонятной ему жизнью. Казалось, один ветер интересовался ненужными людьми, потому что он успел спуститься с крыш домов и теперь обвивал его горячими волнами. «Был бы ты чуток прохладнее, друг», – подумал Арлинг, прислушиваясь к шуму в голове. Звук был новый и непонятный. То ли барабаны где-то гремели, то ли сердце стучало так громко.
   – Будьте так любезны, поднесите чашу воды его несостоявшемуся величеству, – хрипло произнес Регарди, обращаясь больше к себе, чем к ветру.
   Рядом послышался детский смех. Какой-то ребенок швырнул в него горсть песка, но Арлинг отвернулся в сторону и продолжил:
   – Канцлер великой империи будет благодарен, если вы спасете жизнь его сыну, ведь старик так надеялся, что в будущем он станет достойной заменой его мудрейшеству Седрику Третьему. А в награду он разрешит вам разъезжать по просторам Большой Согдарии от Арвакского моря до Ерифреи без всяких сборов и податей, честное слово…
   Ветер свистнул и умчался к пальмам. Видимо, ему наскучили кривляния выжившего из ума драгана.
   Теперь в Арлинга полетел уже камень, а затем послышался задорный смех. Мальчишка привел друзей, которые столпились неподалеку, привлеченные странным человеком, сидевшим на мостовой. Регарди отвесил им шутливый поклон:
   – Вы ведете себя недостойно, молодые господа, – назидательно произнес он. – В Согдарии все конфликты решаются благородным клинком, а не презренным камнем. Выберете себе оружие и назначьте время и место. А когда придет час, я накостыляю вам по задницам так, что вы еще долго будете кушать стоя. Понятно?
   То ли местные дети были слишком доверчивы и пугливы, то ли его слова прозвучали слишком убедительно, но ребятня внезапно с криком разбежалась, а его обволокла ставшая привычной в последнее время пустота. Впрочем, на этот раз она была недолгой.
   – Чего на дороге расселся? – окрикнул чей-то голос. От пинка Арлинг увернуться не успел. Ребра болезненно заскрипели, заставив его согнуться пополам. Он уже давно понял, что не все кучеяры уважительно относились к калекам. Прохожий не ограничился пинком, и, схватив его за шиворот, проволок по камням, бросив в груду каких-то предметов, которые на ощупь оказались корзинами с мусором.
   – Нечего у людей деньги вымогать, – процедил кучеяр. – Загородил всю дорогу! Еще раз увижу, уши отрежу, понял?
   Регарди не нашел ничего умного, как согласно кивнуть, и уткнулся головой в плетеную крышку корзины, от которой пахло гнильем и навозом. Кучеяр уже ушел, а он все сидел, не решаясь выпрямиться. Ему казалось, что в бок вставили огненную спицу, и если он распрямиться, она непременно проткнет ему сердце. Где-то в груди образовался комок, который постоянно рос, грозя задушить его слезами бессилия. Он не позволит им появиться. Повязка на глазах будет мокрой только от пота, который стекал со лба и впитывался в закаменевшую от грязи ткань.
   – Соберись, Арлинг! – прошипел он себе. – Все скоро кончится…
   Ему хотелось, чтобы это был сон. Чтобы Магда была жива, чтобы Даррен никогда не дрался с ним на дуэли, чтобы они по-прежнему были самыми лучшими друзьями. Чтобы он снова был зрячим. Интересно, какое оно – небо Сикелии? Ослепительно синее, как в Мастаршильде, или подернутое желтым туманом, как в Согдиане?
   Крышка корзины была приятно прохладной и хорошо освежала разгоряченный лоб. Голова чесалась. Наверное, у него завелись вши.
   Магда, прошу, дай мне силы умереть достойно.
   – Пойдешь со мной, Арлинг Регарди? – послышалось у него в голове.
   Никому не доверяй, сказал ему как-то Абир. Но пират сделал свой выбор, а он, Регарди, сделает свой. Дядя останется там же, где и все его воспоминания – в Согдианском море.
   – Да, – прошептал он, принимая руку имана. Она была теплой и крепкой. Надежной.

Глава 3. Четвертый путь

   Пара ведер горячей воды, миска похлебки и мягкая циновка – ему понадобилось на удивление мало, чтобы забыть о том, что он слепой калека, заброшенный прихотью судьбы в дальнюю провинцию Согдарийской Империи. Сикелия оказалась негостеприимной хозяйкой и, наверняка, выставила бы его за дверь, если бы не рука имана, протянутая из жалости. Другой причины, зачем кучеяру подбирать с улицы нищего чужестранца и приводить к себе домой, Арлинг не знал. Впрочем, у него еще будет время над этим поразмыслить.
   Сначала он ел, и все его мысли занимали пряный бульон, истекающее соком мясо и незнакомый, но приятный на вкус напиток, которым угостил его иман. Потом Регарди спал и впервые за долгое время не видел никаких снов. А теперь он отмокал в большой деревянной кадке, с наслаждением вдыхая горячий пар, пахнущий мылом и благовониями. В таком месте, как Сикелия, ванная была роскошью, и одного сострадания, чтобы ее объяснить, было мало.
   На нем оказалось на удивление много грязи. Слуга вручил ему бутыль с настоем от вшей и парши, которую Регарди, не задумываясь, вылил себе на голову целиком. Одна мысль о насекомых, кишащих у него в волосах, внушала омерзение. Впервые за долгие месяцы с тех пор, как ослеп, он задумался о собственной внешности. Щетина, которая с трудом пробивалась дома и тут же исчезала сначала благодаря стараниям Бардарона, а потом – монашек из приюта Амирона, сейчас обильно покрывала его щеки и подбородок. Арлинг потер лицо, чувствуя, как волоски царапают ладони, и усмехнулся. В свое время он позавидовал усам Даррена, а теперь и сам мог отрастить хоть бороду. Впрочем, он предпочел бы побриться. Волосы неприятно кололи губы и лезли в нос.
   Вздохнув, Регарди погрузился в воду, задумавшись о том, где оказался. Если иман не солгал и привел его в свою школу, то в ней было слишком тихо. Хотя, что он знал о сикелийских школах? Возможно, местные ученики являлись образцом послушания, хорошо учились, не дрались и не дерзили учителю. В таком случае они сильно отличались от скучающих детей лордов, которые обычно скверно учились, зато умели веселиться. Но все это лишь подчеркивало, что времена Согдарии остались далеко позади. И жил в них совсем другой человек.
   Когда чьи-то пальцы прикоснулись к его волосам, он едва не захлебнулся, окунувшись в мыльную воду с головой.
   – Тише, – раздался над ухом голос мистика. – Ты чего такой нервный?
   Бесшумное появление имана, шагов которого Арлинг даже не слышал, напугало его сильнее, чем он думал, и ответ нашелся не сразу.
   – Я вас не слышал, – пробурчал Регарди, недовольный, что его застали врасплох.
   – Ты многое не слышал, – усмехнулся иман. – Не дергайся, я тебя побрею.
   Похоже, согласие Арлинга не требовалось, потому что в следующий миг к его горлу прикоснулся холодный металл лезвия. Иман брил с мастерством заправского цирюльника, а Регарди оставалась напряженно сглатывать слюну, размышляя о том, зачем мистику понадобилось это представление – ведь достаточно было позвать слугу.
   – Итак, ты гадаешь, зачем я привел тебя в свой дом, – начал иман, словно прочитав его мысли. – Будь уверен – не из жалости.
   – Политика? – выдавил из себя Арлинг, но тут же замолчал, так как лезвие заскребло у самого носа.
   – О, это было бы весьма любопытно. Верхушка местной власти гибнет под обломками случайно обвалившейся башни, наместником – пусть и временным, – впервые становится купец из Гильдии, а на улицах города вдруг появляется ослепший сын Канцлера, который не хочет возвращаться на родину. Боюсь, это привлекло бы слишком большое внимание Элджерона, а иметь дело с Бархатным Человеком мне совсем не хочется. Знаешь, чем занимается моя школа?
   Арлинг помотал головой, готовый услышать ответ: «Продаем людей в рабство» или «Готовим уродов, отрезая им носы лезвием», но иман его удивил.
   – Скажу кратко. Сохранение в тайне твоего происхождения совпадает с моими интересами. Я основал школу десять лет назад. Смешной срок для учебного заведения по сравнению с той же Самрийской Академией Торговли, которая в этом году отметит свое столетие, но мы успели завоевать репутацию в определенных кругах, и мне не хотелось бы терять клиентуру из-за вмешательства драганов.
   Регарди открыл рот, чтобы попросить мистика выражаться яснее, но иман густо покрыл его лицо пеной. «Хороший способ вести разговор», – сердито подумал он, отплевываясь от горькой массы.
   – Так зачем я здесь? – сумел выдавить из себя Арлинг, прежде чем на его лицо накинули мокрую тряпку, которая должна была означать конец процедуры.
   – Кажется, ты хотел прозреть, – деловито произнес иман, переходя к его волосам. Ножницы защелками в опасной близости от ушей. Решив, что он уже достаточно цивилизованно выглядит, и стрижку можно оставить на потом, Регарди попытался встать, но твердая рука мистика усадила его обратно в воду.
   – Начинаю понимать, что смертным это не под силу, – ответил Арлинг, которому купание вдруг перестало доставлять удовольствие.
   – Возможно. Но кто тебе сказал, что я смертный?
   Иман рассмеялся, и Регарди стало не по себе.
   – Ты упрям, сын Канцлера, только в тебе нет честности.
   – Трудно играть по-честному, когда не знаешь правил.
   – По тебе не скажешь, что ты привык к правилам. И к дисциплине. Кстати, твоя одежда пришла в негодность, и нам пришлось ее выкинуть. Но я постарался подобрать кое-что по твоему размеру. Для своих лет ты слишком высок.
   – Вы слишком любезны, – Регарди изо всех сил старался быть вежливым, понимая, что общество имана нравится ему все меньше. – Не стоило себя утруждать. К сожалению, у меня нет денег, чтобы отблагодарить вас.
   – Зато у тебя есть гордость, верно? Ее никогда не бывает слишком много. Лев может пробежать через огромное поле за пару секунд и даже не заметить этого. Знаешь почему?
   Нет, Арлинг не знал.
   – Потому что он лев, – довольно произнес иман. – Если ты будешь всю жизнь ограничивать себя скромностью, то ничего не достигнешь. Человек должен иметь великое самомнение. Однажды попробовав плод под названием «гордость», назад дороги можно и не найти. Расскажи мне, как ты ослеп.
   Мысли имана метались со скоростью ветра. Чересчур любопытного ветра. Арлинг почувствовал, как в нем закипает ярость, но быстро взял себя в руки.
   – Вы много сделали для меня, но я не хочу больше обременять вас, добрый господин. Если вы одолжите мне немного денег и поможете найти проводника, я не останусь перед вами в долгу. Сейчас у меня нет средств, но я даю слово, что расплачусь с вами сполна.
   Прозвучало слишком официально, зато понятно.
   – Не можешь расстаться с мыслью, что в Самрии тебя ждет «Черная Роза»? – усмехнулся иман. – Абир не тот человек, который меняет свои решения. Он расстался с тобой здесь, в Балидете. Даже если ты отправишься в порт прямо сейчас, скажем, на крыльях пайриков, Абир все равно доберется туда раньше. Корабль отойдет сразу, даже не сомневайся. Для этого есть много причин, и главная – давний конфликт твоего дядюшки с Гебрусом Елманским, наместником Самрии. Я потратил на тебя столько воды вовсе не для того, чтобы ты вновь запаршивел на улицах. Однако в Южной Столице у тебя больше шансов попасться на глаза кому-нибудь из драганских чиновников или сыщиков, которых Элджерон разослал по всему миру.
   Похоже, спорить с иманом было бессмысленно. Ножницы щелкали, словно клювы хищных птиц, и Арлинг не мог не признать, что с каждым их движением голова становилась легче. И мысли тоже.
   – Я подрался, – наконец, выдавил он из себя. – Был пьян, споткнулся и ударился виском о кадку с цветами. Там росли белые лилии.
   – Хм, у нас они тоже растут, – задумчиво протянул иман, словно причина слепоты Арлинга крылась в цветах. – Красивые растения, особенно если их поливать молоком.
   Пальцы мистика заскользили по его голове, ощупывая череп, но Арлинг перехватил его руку:
   – Помогите мне уехать отсюда. Это единственное верное решение.
   – Не думал, что мне придется уговаривать тебя, – хмыкнул мистик. – Ладно, начнем сначала. Я смогу найти лекарство от слепоты. Ты останешься, или мне начинать жалеть о пяти ведрах воды?
   – Почему вы хотите помочь мне?
   – Если я скажу, что из любопытства и ради моей репутации, ты мне поверишь?
   Конечно, нет, подумал Арлинг, но вслух сказал:
   – Репутация, думаю, тут не причем. Если дело не в политике, то, наверное, здесь замешана идея.
   – Быстро схватываешь. Значит, ты не против эксперимента?
   Хороший у них разговор получался. Много вопросов и ни одного ответа.
   – Если вы вернете мне зрение, я готов пить навоз и ходить по гвоздям. Правда, предыдущие лекари уже пробовали подобное. У навоза ужасный вкус, а от гвоздей остаются маленькие дырочки, которые чертовски плохо заживают. Поэтому предлагаю к гвоздям и навозу больше не возвращаться.
   – Хорошо, – согласился мистик. – Но надеюсь, ты понимаешь, что через месяц сикелийское солнце для тебя еще не засветит.
   – Я не спешу. Наоборот, чем дольше ожидание, тем слаще плод.
   – Вот и славно, – сказал иман. – Тогда перейдем к делу.
   Регарди кивнул, обрадовавшись определенности.
   – Сначала о правилах, – произнес кучеяр. – Чтобы игра была всем понятна.
   Арлинг снова кивнул. Игры он любил, хотя правила его настораживали.
   – Правило номер один, – начал иман, и в воздухе запахло табачным дымом. Наверное, мистик закурил. – Ты можешь уйти из школы в любой момент. Тебя никто не станет держать насильно. Но если уйдешь, обратной дороги не будет. Победа или поражение. Это понятно?
   Яснее некуда, подумал Регарди. Что бы такого ни придумал мистик, это будет в тысячи раз лучше глотания пыли на балидетской мостовой. Или возвращения в Согдарию.
   – Правило номер два. Дисциплина и послушание. Мои методы не обсуждаются. Я говорю, ты делаешь. Согласен?
   С этим было труднее, но пути назад не было. Даже в Самрию.
   – И правило номер три. Доверие. Когда однажды тебе в голову придет мысль, что я хочу использовать твое происхождение во благо себе или школы, ты убьешь ее немедленно. Здесь ты не сын канцлера, а слепой драган, которого Рибар Асхдахан, он же Абир, привез ко мне на лечение из Ерифреи. И мы больше не будем это обсуждать.
   Арлинг вздохнул. Все, кому он когда-то поверил, его предали. Сначала отец, потом Даррен, затем Абир. Магда тоже была предательницей. Потому что умерла одна.
   – И какова цена вашего лечения? – задал он главный вопрос. – Ничто не делается бесплатно.
   – О цене мы поговорим тогда, когда ты скажешь мне, что вылечился. Справедливо?
   Не совсем… Регарди хотел бы быть уверенным, что от него не потребуют ограбить императорское золотохранилище в Самрии.
   Наверное, мысли отразились у него на лице, потому что иман усмехнулся.
   – Обычно излечившиеся сами выбирают вид и размер вознаграждения за мою работу, – пояснил он. – Зависит от результата и … твоей благодарности. Я приму все кроме денег. За золото я продаю иные услуги.
   – Какие это? – не сдержавшись, спросил Арлинг.
   – Обучение в школе стоит недешево, – уклончиво ответил иман.
   – Хорошо, – кивнул Регарди. – Мне нравится все, что вы сказали. Если вы сможете…
   – Если мы сможем, – поправил его мистик. – Тебе придется работать столько же, сколько и мне. И даже больше.
   – Я готов. С чего начнем?
   Арлингу не терпелось приступить к лечению немедленно, но иман, похоже, не торопился.
   – Нам предстоит вкусить неизведанное, – загадочно произнес он. – Любая спешка может привести к неотвратимым последствиям. А начнем с того, что тебе нужно освоиться. Будешь жить вместе с моими учениками. Среди них есть пара человек твоего возраста. Думаю, вы поладите. С Беркутом ты уже знаком.
   Регарди молча склонил голову. Ему еще долго предстоит только соглашаться.
   – И еще, – вдруг сказал иман, когда Арлинг подумал, что разговор закончен. – Я хочу, чтобы ты запомнил. Потеря зрения – это не конец. Это лишь другая возможность изучать мир.
* * *
   Строение, где жили ученики, называлось Домом Утра. В нем была всего одна комната. Деревянный пол, свободно гуляющий под потолком ветер, окна без стекол на каждой стороне, два ряда матрасов, набитых свежей соломой, – вот и все, что Арлинг смог узнать о своем новом убежище. Временном, как он надеялся.
   Ученики имана в нем только спали, а занимались и ели в другом месте. Оно находилось в десяти шагах от спальни и носило название Дома Полдня. Здесь же ученики отдыхали и проводили свободное время. Иман не пригласил его внутрь, но Регарди догадывался, что оно не сильно отличалось от Дома Утра.
   А еще на территории школы находились Дом Вечера и Дом Солнца. В вечернем помещении жили учителя, которых приглашали со всех стран мира. Иман рассказал, что в школе работало пять мастеров, однако о том, чему они обучали, умолчал. Решив, что сейчас не самое лучшее время для любопытства, Арлинг от расспросов воздержался.
   В Доме Солнца жил хозяин школы, то есть сам мистик. Входить в дом, равно как и приближаться к нему, было запрещено.
   – Если услышишь звон колокольчиков, значит, ты не на своей территории, – предупредил иман. – Еще я поставлю у двери плошку с розовым маслом. Этот запах будет предупреждать тебя о том, что следует повернуть. У моего дома так же растут кипарисы. Ветер шумит в их кронах иначе, чем в листве садовых деревьев. Слушай внимательно.
   Такая забота трогала, но чем больше иман принимал мер, чтобы к нему в дом случайно не забрел слепой, тем интереснее становилось Арлингу. Однако каким бы сильным не было его любопытство, Регарди был уверен, что сможет с ним справиться. В конце концов, он прибыл сюда не для того, чтобы находить скелеты в чужих шкафах.
   Самым большим зданием на территории школы был Дом Неба. Он состоял из пяти комнат и Смотровой Башни. В нем проходили занятия, а также жили гости и родственники учеников, приезжавшие их навестить. Оказалось, что почти половина обучающихся была из других городов.
   – А псарня называется «Дом Желтой Собаки»? – не удержавшись, спросил Арлинг.
   – Ах да, псарня, – спохватился иман. – Молодец, что напомнил. Она занимает большую часть школы и находится за Домом Неба. Надеюсь, тебе понятно, что туда ходить не стоит. Не все собаки содержатся в клетках, а у многих весьма длинные цепи. Не хотелось бы лечить тебя еще и от собачьих укусов.
   – Это шумит городской парк? – спросил Арлинг, чтобы сменить тему.
   – Это мой сад! – ответил иман с такой гордостью, словно представлял любимого сына. – Я собрал в нем растения и деревья со всего мира. У меня есть тис, которому тысяча лет. Ты можешь гулять там, только не приближайся к крепостным стенам. В целях безопасности я посадил возле них пару хищников.
   Арлинг не стал уточнять, что за хищников имел в виду мистик. Сад интересовал его меньше всего. Ему хватит «прогулок» между утренними, вечерними и солнечными домами, в которых он уже успел запутаться.
   – Ориентируйся от фонтана, – сказал мистик, останавливаясь у шумного источника, брызгающего водой. – Я построил его в самом центре школы. От него до каждого дома примерно по пятьдесят шагов. Кроме Дома Солнца – он дальше. Со временем я привяжу к дверям разные предметы, по которым ты будешь определять здания. Ступеньки тебе тоже помогут. К примеру, в Доме Утра их всего три.
   Иман ошибся. В Доме Утра их оказалось четыре, и Арлинг ощутимо сбил о порог большой палец ноги, когда мистик повел его показывать помещение.
   – Чтобы не беспокоить остальных, будешь спать у двери – распорядился кучеяр, когда они вошли в единственную комнату спального дома. – Скажешь ученику, который здесь спал, что я так решил. Отхожее место в пяти шагах за домом, найдешь по запаху. Завтра с утра я за тобой приду.
   – А где все? – вопрос был уместен, так как, судя по холодному воздуху и бодрящему сквозняку, в Балидете давно стояла ночь.
   – Отрабатывают, – усмехнулся мистик. – Кто-то сломал куст черной розы, а признаваться не хочет. Поэтому бегают все. Думаю, скоро приползут. До завтра, сын канцлера.
   До завтра, добрый человек, подумал Арлинг с сарказмом. Доброта имана имела очень странный характер. Она напоминала мясной пирожок с Улицы Шутов в Согдиане – пышный, горячий, безумно вкусный, но с загадкой в начинке. Никогда нельзя было знать наверняка, родилась она на мясных фермах Флерии или выросла в трущобах Ярла, нож мясника стал причиной ее гибели или голодная смерть, мыла ли повариха руки или отерла их о грязный фартук, после того как вынесла помои. В свое время они с Дарреном проглотили несметное количество этих пирожков – их так удобно было запивать пивом. Холгер всегда безошибочно угадывал, если Арлинг питался на Улице Шутов, и еще долго потом портил ему настроение брюзжанием. Интересно, где сейчас был Холгер? Мысль была пугающей, потому что тянулась туда, куда дороги не было.
   Арлинг потер голову и постарался найти удобное положение на циновке. От нее пахло соломой с чердака старой церкви в Мастаршильде. Регарди заскрежетал зубами и сел. Одиночество не шло ему на пользу, однако встречаться с учениками имана не хотелось. Мистик пообещал излечение, но, как бы сильно он не желал ему верить, в нем давно поселилась пустота, которая настораживала больше, чем отсутствие света впереди.
   Задумавшись, Арлинг не сразу заметил, что уже был не один. Дыхание людей напоминало шелест ветра, который гулял по Дому Утра, загадочно шурша по углам. Но человеческий взгляд было трудно перепутать. Регарди всегда замечал, когда на него смотрели, а с потерей зрения это чувство обострилось.
   Он медленно встал и только потом понял, что не знал, в какую сторону повернуться. Казалось, что на него глазели со всех сторон. В комнате появился едва уловимый запах мыла и более стойкий – пота. Ошибок быть не могло. Это ученики имана вернулись после ночной пробежки.
   – Великий Нехебкай! – вдруг закричал один из мальчишек, и его голос показался Арлингу знакомым. – Я тебя знаю. Ты приходил вместе с Абиром Регарди, верно?
   Наверное, это был Беркут, потому что Арлинг успел познакомиться только с одним учеником имана, и он оставил у него не лучшие воспоминания.
   – Точно-точно, это ты! Иман говорил, что у нас появится новый сосед, но я не ожидал, что это случится так скоро!
   Арлинг открыл рот, чтобы представиться, но ученик схватил его за руку и стал ее энергично трясти.
   – Я Беркут, помнишь меня? Ребята, это Арлинг, он…
   – Я из Ерифреи, – поспешил вставить Регарди, чтобы мальчишка не сболтнул лишнего. Однако продолжить ему не дали.
   – Вот как? А я думал из Согдианы, – удивился Беркут, но его мысли были неспособны останавливаться на одном месте и тут же понеслись дальше. – В общем, он из Согдарии. Арлинг, познакомься, это Финеас, рядом Фолк, дальше Сахар, Итамар, Ол и Роксан. Остальные уже дрыхнут. Фин у нас главный, то есть, Финеас. Прости меня, Фин, я больше не буду.
   Беркут говорил на смеси драганского и кучеярского, и Регарди понимал его с трудом. Язык Сикелии обладал удивительной способностью превращаться то в хаотичную неразбериху звуков, то в стройную систему четких слов и предложений. Что-то подсказывало – он привыкнет к нему не скоро.
   – Это мое место, – глухой голос вклинился в болтовню Беркута, словно нож в загустевшее масло. – Ты испачкал его своими ногами, драган.
   Прозвучало не очень дружелюбно, зато понятно. Арлинг был к этому готов. Подобное развитие событий нравилось ему больше, чем показное дружелюбие Беркута, в которое он не верил.
   – Ты прав, любезный, – усмехнулся он. – Я его занял на некоторое время. Тебе придется найти другую подстилку. И насчет грязи ты тоже прав. Наверное, тот, кто спал здесь раньше, мылся только по праздникам.
   – Ах ты…!
   Слово, которым наградил его мальчишка, Арлинг не разобрал. Ответить он тоже не успел, так как оказался прижатым к стене сильными руками, которые вцепились в ворот его рубашки. Ткань протестующе затрещала.
   – Со слепым станешь драться? – прохрипел Регарди, схватившись за жилистые запястья, но тут раздался грохот, и руки разжались.
   – Шолох, ты чего? – возмутился хозяин места.
   – Отстань от него, Сахар, – сказал Беркут, помогая Арлингу подняться. – Если он хочет спать у двери, значит, пусть спит.
   – Это почему же?
   – Потому что я не хочу, чтобы он наступил на меня ночью, когда будет выходить отлить, понял?
   Между Беркутом, который неожиданно встал на защиту Регарди, и схватившим его мальчишкой разгорелась перепалка, а Арлинг тоскливо подумал о том, что бы изменилось, если бы он рассказал о решении имана отдать это место ему. Наверное, ничего.
   Перепалка вскрыла какой-то давний конфликт между Сахаром и Беркутом, потому что ни один не хотел уступать первым, но тут вмешался другой голос – спокойный, со вкусом холодной стали.
   – Будешь спать рядом с Олом, Сахар, – распорядился он. – Думаю, ему разрешил иман.
   – Хорошо, Финеас, – ответил мальчишка, и Арлинг удивился тому, как быстро он согласился. Впрочем, для самого Регарди вмешательство Фина ничего не меняло.
   – Кто-нибудь мне расскажет, откуда здесь взялся северянин? – спросил Финеас, и Арлинг понял, что ничем хорошим этот вечер не кончится.
   – Очевидно, тебе стоит спросить об этом хозяина школы, – ответил он, делая шаг навстречу голосу. Теперь Регарди глубоко жалел, что его познания кучеярского были ограничены классическим школьным курсом. Несколько хороших словечек на местном жаргоне сейчас бы не помешали. Что ж, если его побьют, пусть это случится скорее. Ждать он никогда не любил.
   – Перестань, Фин, – снова раздался голос Беркута. – Расслабьтесь, парни, что вы к нему прицепились? Представьте себя на его месте. Новая страна, новые люди… Посмотрите на него, он похож на щенка гиены, которого отняли от мамкиной титьки и привезли в цирк уродов.
   «Ну, спасибо, Беркут. Уж лучше бы ты назвал меня проклятым драганом».
   – Так ты его знаешь? – поинтересовался Финеас у Шолоха, обходя Арлинга вокруг.
   – Мы познакомились пару дней назад. Его к иману привел дядя, хотел для партутаэ предложить, но учитель не согласился.
   – Как трогательно, – процедил Фин. – И чему ты будешь учиться, Арэлинк из Ерифреи? Боюсь, здесь никто не станет водить тебя за руку в отхожее место.
   – Боюсь, ты слишком многое на себя берешь, Финегас из ниоткуда, – ответил Регарди, пытаясь заставить себя замолчать. – Мы узнали имена друг друга, и этого более чем достаточно. Отправляйся спать. Возможно, завтра иман снова заставит вас бегать. Стоит поберечь силы.
   – Арлинг, остынь, – вмешался Беркут, вклиниваясь между ними. – Ты ведь не в Согдарии. Здесь свои правила, парень.
   – А ты всегда такой заботливый? – прошипел Арлинг, с трудом сдерживая приступ ярости. Собственная нервозность удивляла. Оказалось, что нужно было не так уж много усилий, чтобы вывести его из себя.
   – Слушай меня внимательно, умник, – Финеас подошел ближе, и Арлинг почувствовал его дыхание на своей шее. Вожак стаи, как и другие кучеяры, не отличался высоким ростом.
   – Решай сам – будешь ли ты с нами или против нас. Те, кто выбирал войну, в школе долго не задерживались. Если одумаешься, вот, что ты должен сделать. Иман, наверное, рассказал тебе, что здесь много домов, и у каждого свое значение. Тебе нужен Дом Солнца, а точнее, кладовая, которая находится под крыльцом. Найти ее легко даже слепому. Дом Солнца стоит слева от нашего, примерно в ста шагах. Дверь склада не запирается. Проникнешь внутрь и возьмешь кусок орехового шербета. Принесешь мне. Выполнишь, и мы забудем твое неосторожное поведение. Если оно, конечно, не повторится.
   Арлинг выслушал Фина с непроницаемым выражением лица, а когда тот закончил, криво усмехнулся.
   – Браво! Воруем у учителя сладости. Весело тут у вас. Наверное, школа имана процветает, раз у него такие изобретательные ученики. Только знаешь что? Придется тебе обойтись без шербета, потому что раньше утра я выходить из этой комнаты не намерен. Я думаю, вот что нужно сделать тебе. Пойти к своей циновке, лечь на нее и заснуть. А завтра мы сделаем вид, что этого разговора не было.
   «Сейчас меня будут бить», – подумал Арлинг и на всякий случай поднял руки, чтобы защитить лицо – удары в нос были чертовски болезненны. И хотя на задворках сознания тихий голос неприятно нашептывал, что, если ему поставят фингал, это будет честно заработанный синяк, Регарди поспешно от него отмахнулся. Он приехал в такую даль не для того, чтобы его унижали какие-то школьники.
   «Ты мог быть хотя бы вежливым».
   «Они первые начали».
   «Не они в тебе нуждаются, а ты в них».
   «Мне никто не нужен. Никто кроме Магды».
   – Слабак, – усмехнулся Финеас, и Арлинг почти почувствовал, как скривились его губы в презрительной усмешке. – Я так и думал. Вряд ли его сюда привезли для партутаэ, Беркут. Такие Нехебкаю не нужны. И иману тоже. Готов поспорить, что учитель взял его из-за денег. Помните, он хотел восстановить старую часть стены? Будем надеяться, что деньги слепца окажутся более полезными, чем он сам.
   И они ушли, не тронув его ни пальцем. Арлинг слышал, как ученики негромко переговаривались, устраиваясь на ночлег, но победителем себя не чувствовал.
   «Я все сделал правильно. Никаких сомнений – ни в прошлом, ни в будущем», – попробовал убедить он себя. Но чувство, что он допустил ошибку, было сильнее.
   – Зря ты так, – раздался рядом шепот Беркута. – Все новички проходят посвящение. Фин выбрал для тебя не самое трудное.
   – Я предпочитаю по ночам спать, а не воровать продукты у человека, который согласился мне помочь, – буркнул Арлинг, поворачиваясь лицом к стене. Однако он перепутал стороны, потому что Шолох вдруг оказался еще ближе.
   – Мы соседи, – пояснил мальчишка, когда Регарди вытянул руку, чтобы определить, на каком расстоянии находился Беркут. Как оказалось, чересчур близком. Он хотел отодвинуться, но тут Шолох горячо зашептал ему на ухо:
   – Ты не понимаешь! Это не воровство, а ребячество, проделка! Иман не запрещает нам брать еду из кладовки. Продукты ведь покупаются на наши же деньги. Это не унижение, а, вроде как проверка. Ее все новички проходят. Я, к примеру, ползал на животе вокруг псарни и…
   – Послушай, Беркут, – перебил его Регарди, сумев найти паузу в потоке слов кучеяра. – Мне совершенно не интересно, чем ты занимался на псарне, чтобы заслужить хорошее расположение Фина. Я не ученик имана и быть им не собираюсь. Так что можешь передать Сахару, что скоро он получит свое место обратно. Надеюсь, что скоро. А теперь я буду спать.
   Ему бы хотелось, чтобы это оказалось правдой, но надежды на скорое излечение было мало. Впрочем, Беркуту этого знать не следовало. Он не нравился Арлингу, так же как и вся эта страна вместе с ее раскаленными песками, обжигающим ветром и равнодушным светилом. Еда, люди, язык, обычаи – все было чужим, враждебным. От местной пищи тошнило, кучеярская речь сводила с ума, а жители и их традиции вызывали недоумение. Жаркая, больная, непонятная Сикелия…
   Но в Согдарии было еще хуже. Там умерла Магда.
   Регарди натянул на голову тонкое одеяло и попытался раствориться во сне, чтобы вновь увидеть улыбающееся лицо Фадуны. Но в последнее время она улыбалась ему редко.
   Он не ожидал, что Шолох действительно замолчит, однако со стороны мальчишки больше не доносилось ни слова. Может, он обиделся, а может, заснул. Арлингу было все равно. В Доме Утра, наконец, наступила тишина, нарушаемая еле слышным дыханием людей. Знакомство прошло более чем не гладко, но если бы ему выпал шанс вернуться на полчаса в прошлое, вряд ли бы оно прошло по-другому. Завтра обещало быть трудным. Если оно наступит. А вдруг Фин с ребятами просто перережут ему во сне горло? Пара ночей на улицах Балидета научила его быть осторожным, а иман так и не сказал, чему обучал своих учеников.
   Арлинг приподнял голову и прислушался, но в комнате по-прежнему было тихо. Где-то тоскливо завыл пес, и от его воя Регарди захотелось вскочить на ноги и пуститься бежать до тех пор, пока хватит дыхания. Если не считать конфликта с учениками имана, сейчас его дорога шла ровно, жизнь продолжалась, и на горизонте брезжили слабые проблески надежды. Но отчего же на душе было так тревожно?
   Заглянувший в комнату ветер принес сладкий аромат незнакомых цветов, ночной росы и благовоний. Принюхавшись, Арлинг различил запах дыма и понял, что слуги зажгли курильницы. Этот странный обычай он заметил еще во время путешествия с караваном Рафики Аджухама. По ночам кучеяры жгли благовония в курильницах, отпугивая запахом ладана пайриков и других демонов, которые, как они верили, в темное время суток получали власть над человеком. И хотя Регарди не верил ни в духов, ни в демонов, эта традиция ему нравилась. Легкий аромат успокаивал и внушал уверенность.
   Наверное, курильница находился где-то поблизости, потому что Арлинг отчетливо слышал треск пламени. Через какое-то время он повторился, но на этот раз ниже и протяжнее. Впрочем, так могли скрипеть половицы. Раздавшийся следом звук развеял все сомнения. Скрипучий и вздыхающий – несомненно, он принадлежал доскам, прогибающимся под тяжестью крадущегося человека. Вскоре Арлинг различил и его дыхание. Вдохи и выдохи были тяжелыми, сиплыми, с подсвистом. Человек, издававший их, должен был иметь большую массу тела. И замышлять недоброе. Не нужно было обладать острым слухом, чтобы понять, что он двигался к нему. Шаги раздавались все ближе.
   Может, закричать?
   Единственная промелькнувшая мысль оказалось глупой. Крадущийся был уже рядом. Он успеет сломать ему шею, до того как из его глотки вырвется хотя бы подобие звука. Лязг вынимаемого из ножен клинка подсказал, что шею ему ломать не станут. Взмах острого лезвия, и его голова откатится Беркуту на одеяло. Арлинг сглотнул и замер, стараясь не шевелиться. Несмотря на то что в комнате было зябко, его прошиб пот. Капля влаги скатилась со лба и впиталась в повязку на глазах, которая внезапно стала слишком тугой и шершавой.
   Страх был непонятен. Разве он не ждал смерти с того момента, как Магда исчезла из его жизни? Разве не мечтал об этом, когда согласился ехать с Абиром в далекую Сикелию? Прозреть или увидеть Фадуну – он так и не решил, чего ему хотелось больше.
   Меч – красивый, хорошо наточенный клинок, пьющий кровь быстро и безжалостно, – опускался целую вечность. Регарди расслабился и разжал зубы. Сейчас все случится. Он чувствовал дыхание человека, который стоял над его матрасом, широко расставив ноги и высоко подняв оружие. От него пахло чесноком и печеным луком. От всех кучеяров воняло одинаково, а в том, что человек был местным жителем, Арлинг не сомневался. Наконец, раздался долгожданный свист опускающегося меча.
   Регарди вздрогнул и… ничего не почувствовал. По комнате по-прежнему гулял любопытный ветер, сонно дышали ученики, где-то выл пес, едва слышно пахло дымом. Человек с мечом растворился, словно аромат ладана, унесенный пролетавшим бризом.
   Поняв, что заснуть уже не сможет, Арлинг подскочил и, нашарив стенку, побрел к двери. Он и не знал, что у слепых бывают галлюцинации. Ему нужно было выйти из четырех стен, где воображение играло с ним в странные игры. Наверное, слуги подмешали в курильницы журавис, потому что он не был уверен в том, что слышал и чувствовал. На короткий миг ему вообще показалось, что за окнами Дома Утра уже наступил рассвет и вот-вот покажется пышущий жаром край светила. Но ровное дыхание спящих учеников подсказывало, что на улице все еще стояла ночь.
   – Молодец, что решил послушаться Фина, – раздался голос Беркута. – Хочешь, я пойду с тобой? Дом Солнца недалеко, но ты слепой…
   – Нет! – прошипел Регарди, с трудом соображая, как бы обиднее ответить назойливому мальчишке, но тут руки провалились в пустоту, и он выпал в проем двери, едва не споткнувшись о ступени крыльца. Чудом удержавшись на ногах, Арлинг соскочил на каменную дорожку и, не останавливаясь, бросился вперед, надеясь, что Шолох не отправится за ним.
   Но Беркут остался на месте, а Арлинг очень скоро понял, что совершил еще одну ошибку. Дорожка под ногами внезапно исчезла, а сандалии зашуршали по песку – остывшему, колючему, безграничному. Дом Утра рассеялся в ночном мареве, превратившись в еще одного призрака. Регарди замер в замешательстве. Он не собирался красть лакомства для Фина и не понимал, зачем вообще покинул помещение.
   «Глупец!», – обозвал себя Арлинг, ощупывая ногой землю в поисках пропавшей дорожки. Он не мог уйти далеко, но почему-то вокруг был один песок. Надеясь, что его никто не видел, Арлинг опустился на четвереньки и пополз туда, где, как ему показалось, он стоял минуту назад. Если он повторит этот трюк днем, Финеас умрет со смеху. Однако ползанье по земле не помогло. Пальцы нащупали лишь жесткую траву, да какой-то мусор.
   Поднявшись, Регарди сердито пнул песок носком сапога. В воздухе послышался шелест осыпающихся песчинок. Однако не успели они упасть на землю, как в его мир ворвался отчаянный собачий лай, в промежутках которого раздался еще один звук. Колокольчики на ветру звенели красиво – протяжно, серебряно, как сказала бы Магда. Им вторил аромат розового масла, растекаясь в воздухе маняще и неторопливо. «У моего дома растут кипарисы», – вспомнил он слова имана, и тут же услышал шум ветра в густых кронах. Неужели он успел преодолеть те сто шагов, что отделяли Дом Солнца от Дома Утра, и оказался там, где ему быть не следовало?
   Рука уперлась в выступ, похожий на перила. Значит, он все-таки дошел до запретного места. От него полагалось сразу же отойти, но ноги словно срослись с песком и двигаться не желали.
   Если дом учеников был сделан из дерева, то иман жил в каменном замке. Регарди прошелся вдоль перил, пока не уперся в кладку из грубо отесанного камня. На ощупь он был холодным и гладким. Прикосновение ему не понравилось. На миг Арлингу показалось, что он касался бока гигантского дракона, который только что закончил выдох и сейчас начнет вдох, отчего его гладкая шкура вздрогнет и наполнится жизнью. Но камень оставался безликим, не подавая признаков жизни.
   Арлинг вернулся к перилам и нащупал ступени, которые, наверное, вели к входной двери. Лучше бы иман ничего не говорил ему об этом месте. Запрет всегда заманчив и сладок. Что мистик мог скрывать в своем доме? Сокровища? Трупы? В любом случае, ему, слепому, там ничего не увидеть, поэтому лучше повернуть направо и сделать сто шагов к Дому Утра. Но что-то мешало уйти просто так. Как там говорил Финеас? «Кладовая находится под крыльцом». Регарди по-прежнему не собирался красть для него шербет, но любопытство брало свое. Ничего плохого не будет, если он проверит дорогу к складу с продуктами. Мало ли что могло случиться за время его лечения, а место, где хранилась еда, лучше было найти заранее.
   Арлинг медленно прошел вдоль стенки, которая начиналась от перил, и очень скоро наткнулся на дверь. Она с легкостью приоткрылась, выпустив наружу запах пищи – муки, копченостей, хлеба, сыра и других вкусностей. Все было так легко, что сначала он даже не поверил своему везению. С другой стороны, удача баловала его нечасто, поэтому он ей поверил – ему хотелось ей верить. Несмотря на то что иман накормил его ужином, от ароматных запахов заурчало в животе, а рот наполнился слюной. Арлинг снова чувствовал себя голодным. Сказывались дни, проведенные на улицах Балидета. Новая мысль была опасной, но заманчивой. А что если он возьмет у Школы Белого Петуха немного хлеба и сыра? Судя по богатству запахов, еды в комнате было достаточно, поэтому пропажу пары кусков могли и не заметить.
   «Интересно, почему Финеас сам не отправился за шербетом, если он так любил сладкое», – подумалось ему. И почему еда хранилась в столь доступном месте? Судя по лаю, который не прекращался, псарня находилась недалеко. А кроме собак, которые случайно могли отвязаться, были еще бродячие кошки, для которых не существовало преград, дикие крысы, мыши, ну и, конечно, люди. Например, воры или нищие. Правда, дверь могли забыть закрыть слуги, но никаких замков он не нашел. Когда желание зайти внутрь стало непреодолимым, Регарди не стал ему сопротивляться.
   Оказалось, что он сделал это вовремя. Наверху хлопнула дверь, и послышались голоса. Сердце бешено заколотилось где-то в висках, неприятно защекотало в животе. Вряд ли он сможет найти убедительную причину, чтобы объяснить свое присутствие в кладовой. Арлинг осторожно прикрыл за собой дверь, молясь, чтобы она не скрипела. Створка послушно коснулась косяка, не издав ни звука. Удача все еще была на его стороне.
   Один из говоривших повысил голос, и Арлинг узнал имана.
   – Цыц, проклятая псина, – крикнул он на собаку, которая замолчала едва ли не раньше, чем он закончил фразу. – Прости, Зерге, но ты ей никогда не нравилась.
   – Держи своих псов от меня подальше, или однажды они получат кусок отравленного мяса в подарок!
   Голос принадлежал женщине и звучал странно. Словно ее рот был набит незрелым лимоном, отчего речь приобретала горько-кислый оттенок. Хотелось вслед за ней скривить губы и поскорее проглотить скопившуюся слюну.
   Арлинг почувствовал себя крысой, попавшуюся на сыр в мышеловке. Можно было спрятаться среди мешков и кувшинов, но страх опрокинуть что-нибудь, заставил его прирасти к полу.
   «Все будет хорошо, – убеждал он себя. – Иману совсем не нужно в эту комнату. Уже поздно, и кучеяр, наверное, давно поужинал». Вероятность того, что он пойдет к хранилищу была ничтожной. Но была.
   Тем временем, иман с женщиной спустились с крыльца и остановились в паре салей от двери кладовой. Слишком близко, слишком опасно. Арлинг слышал, как шуршат подолы их плащей по песку. Порыв ветра донес до него мелодичный звон. Наверное, у женщины были сережки. Через секунду потянуло табаком. Эх, не то место выбрал иман для курения.
   – Не появляйся здесь больше, – после недолгого молчания сказал он, и Арлингу на миг показалось, что иман обращался к нему. – Тебя в городе не любят. Если Баруф сказал, что убьет тебя, однажды он так и сделает. А меня рядом может не оказаться.
   – Я редко прихожу к тебе, но ты ко мне еще реже, – горько усмехнулась женщина. – Баруф – червь земной. Такие, как мы, в его глотку не поместимся. Он всю жизнь пожирал грязь, в ней же и помрет. Люди нам не страшны, Тигр.
   Значит, у имана все-таки было имя, подумал Арлинг, гадая, что за таинственная кучеярка навестила школу, и за что ее хотели убить. Тем временем, иман подошел совсем близко и облокотился о косяк. Регарди перестал дышать – хозяин школы находился на расстоянии локтя от его лица. Он молча выпускал клубы дыма в воздух, и Арлинг с ужасом понял, что у него першит в горле от крепкого сикелийского табака. Только бы не кашлянуть…
   – Ты слишком много времени уделяешь людям, – продолжала упрекать имана женщина с лимонным голосом. – Не замечаешь того, что происходит в мире.
   – Как раз этим я и занимаюсь, Мудрая.
   – Когда ты последний раз смотрел на солнце? По-настоящему смотрел? На нем пятна! Размером со спелую хурму, не меньше. А воздух? Он сухой, словно глотка путника в Карах-Антаре. Вспомни оазис в то время, когда мы пришли сюда. В нем росли люцерны и папоротник, а вода никогда не опускалась ниже пояса Великих Стражей. А теперь посчитай, сколько раз мы видели их колени за последний десяток лет? Четыре, Тигр, целых четыре раза!
   – Я помню то время, Зерге. Но это всего лишь четыре года из десяти. Такое случается. Для этого водомеры и существуют. Люди всегда успевали запастись водой, чтобы справиться с засухой.
   – Я тебе не о людях говорю! Мне на них наплевать. Где твое чутье? Даже песок стал иным – он злой и трескучий.
   – Приближается сезон самумов, о Мудрая, – прервал женщину иман. – Нет ничего удивительного в том, что солнце, песок и воздух изменились. Буря накроет город на следующей неделе.
   – Самумы! – фыркнула Зерге. – Раньше каждая буря была чудовищным концом света, о них слагали легенды, а выжившие становились героями. Сегодня мы ждем самумы каждый год и верим, что так было всегда. Знаки, Тигр! Их становится больше, но ты их не видишь! Или не хочешь видеть. Несчастье близко.
   – Знамение лишь в глазах смотрящего, о Светлая, – после недолго молчания ответил иман. – Так, кажется, говорил Махди? Увидев падающую звезду или пятна на солнце, люди начинают говорить о бедах, вот они и случаются. А ведь причины могут быть весьма обычными.
   – На твоем языке слишком много человеческого! – прошипела женщина. – Верный жрец повторяет имя бога на каждом вдохе и выдохе. И никогда не забывает о нем. Вернись в Пустошь, Тигр. Бертран ждет тебя, а не твоих учеников, которых ты посылаешь ему каждый год. Скажи мне, что тебя держит? Только не говори, что эта школа или как ее… Белая Мельница. Возьми Бертрана и отправляйся с ним за Гургаран, вот что я пришла тебе сказать, и буду повторять это снова, пока не охрипну.
   – Если связать вместе двух птиц, у них появятся четыре крыла, – задумчиво произнес иман. – Но летать они не смогут.
   – В тебе опять говорит человек, Тигр, – сплюнула на землю женщина. – Найди Подобного прежде, чем он найдет тебя. Я видела слезы Нехебкая, и если Негус не ослеп, как ты, то тоже заметил их. А он своего часа не упустит. И начнет Второй Исход, пока ты учишь купчонков выпускать друг другу кишки.
   – Белая Мельница всегда следила и будет следить за Карах-Антаром, – сказал иман, и Арлингу показалось, что он поморщился. – Подобный не сможет перейти Царские Врата, мы хорошо охраняем их. А насчет слез… Да, я видел что-то похожее на шелковичных полях Мианэ в прошлом месяце. Купцы из Муссавората тоже рассказывали о странной росе в соляных копях. Так же, как и фермеры из дельты. Но, скажи мне честно, Зерге, разве Махди говорил о росе? Кажется, он писал об индиговых кристаллах величиной с куриное яйцо. А то были самые обычные капли влаги бледно-голубого цвета. На Холустайском хребте мог растаять ледник и принести с собой в Мианэ уйму разных примесей, которые и придали речным водам странный оттенок. Шибанцы построили новый рудник на южном побережье. Ввозможно, они смыли в воду какие-то отходы, которые потом попали на берег. Я могу продолжить, но в этом нет необходимости. На этот раз ты ошиблась, Мудрая.
   – А ты запутался, – ответила женщина, и в ее голосе послышалась усталость. – Белая Мельница – игрушка, которая приведет тебя к гибели. Ты нужен Пустоши. Ты нужен Индиговому, Тигр.
   – К чему все это, Зерге? Слишком много времени прошло. Нехебкай научился обходиться без нас. А нам, его слугам, остается научиться жить без него. Ему нет дела до мира людей. Давно уже нет. И теперь я уже сомневаюсь, что когда-то было.
   – Я слышу человека, чьи молитвы бог не услышит. Твои руки пахнут человеком.
   – Если Нехебкай не услышит мои молитвы только потому, что я осквернен людьми, я продолжу молиться. Бог, который сбился с пути, ничем не лучше обычного человека. А Индиговый, как известно, и дорогу домой найти не может.
   – Это кощунство, Тигр! – взвизгнула женщина, но тут же перешла на глухое шипение, словно из ее рта выливались тугие струи кипятка. – И как давно ты стал на сторону Сомневающегося?
   – Сомневающийся обладает природой бога, не так ли, Мудрая? – загадочно усмехнулся иман. – Тебе пора домой, Зерге. Уже поздно, а мы начинаем повторяться. Когда соберешься ко мне в следующий раз, предупреди, я тебя встречу. Не хотелось бы найти твое избитое камнями тело где-нибудь у крепостных стен.
   Иман шумно выбил трубку о косяк двери, но Арлингу показалось, что чубук с громким стуком ударился о его лоб. Он ничего не понял из разговора, кроме того, что слышать его ему не стоило. Боги, жрецы, загадочные знаки… У кого же он собирался лечиться? У человека, которого самого обвиняли в слепоте. Впрочем, у каждого свои тайны. Имановы загадки ему были не нужны. Однако он будет осторожнее. Люди, которые слишком часто говорили о боге, не внушали ему доверия.
   Услышав удаляющиеся шаги, Арлинг позволил себе свободнее вздохнуть, но тут женщина снова остановилась.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →