Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Андорра - единственная в мире страна с бесплатными почтовыми пересылками.

Еще   [X]

 0 

Сонька. Продолжение легенды (Мережко Виктор)

Новый роман классика российской кинодраматургии Виктора Мережко продолжает знакомить нас с историей жизни королевы воровского мира Соньки Золотой Ручки. Ни каторга, ни предательство любимого не сломили ее – она по-прежнему великолепна и теперь работает в тандеме с младшей дочерью, страдая от жестокой неприязни старшей.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Сонька. Продолжение легенды» также читают:

Предпросмотр книги «Сонька. Продолжение легенды»

Сонька. Продолжение легенды

   Новый роман классика российской кинодраматургии Виктора Мережко продолжает знакомить нас с историей жизни королевы воровского мира Соньки Золотой Ручки. Ни каторга, ни предательство любимого не сломили ее – она по-прежнему великолепна и теперь работает в тандеме с младшей дочерью, страдая от жестокой неприязни старшей.


Виктор Мережко Сонька. Продолжение легенды

   © Мережко В. И., 2008
   © Оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
* * *

Глава первая
Бриллиант Мамая

Сахалин. 1905 год
   Ближе к вечеру одна-единственная улица поселка каторжан вымирала, предоставляя полную свободу бродячим псам да божевольному человеку, которого знали здесь все от мала до велика. Оборванный, босоногий, обросший клочковатой бородой, он брел вдоль улицы, увлекая за собой собак, изредка останавливался, скалился им, что-то бормотал, доставал из кармана штанов завалявшийся кусок черствого хлеба или строганой оленины, радовался находке, высоко поднимал руку. Голодные животные моментально понимали этот жест, готовясь рвануть за брошенной добычей.
   Михель выдерживал паузу и, выкрикивая что-то, бросал псам подачку.
   Собаки, грызясь и кусаясь, летели за едой, счастливчик почти на лету схватывал кусок, божевольный радостно смеялся, подпрыгивал, задирал к небу заросший подбородок и, оскалившись, брел дальше.
   Никто его не охранял, никто, кроме псов, не преследовал.
   Михель еще засветло добирался до скалистого берега моря, замирал у самой кромки, какое-то время молча смотрел на бесконечную водную скатерть, а потом вдруг начинал выть и плакать.
   Из всего, что он выкрикивал, можно было разобрать, пожалуй, только несколько слов.
   – Соня… Со-оня-а… Со-о-онечка… Мама-а-а…
   Из воспаленных век текли нечастые выстраданные слезы.
Санкт-Петербург. 1905 год
   Питерская ночь – тяжелая, сумрачная, давящая.
   Возле неприметного мрачного дома в двух кварталах от Невского остановилась пролетка, из нее вышла женщина в длинном черном плаще, с наброшенным на голову капюшоном, и направилась к слабоосвещенному входу в ресторан.
   Это была Сонька.
   Она толкнула скрипучую дверь, в лицо пахнуло сыростью и тишиной. Ресторанчик был маленький, полуподвальный, кирпичной кладки. Придерживаясь за стенку, Сонька стала осторожно спускаться по ступенькам.
   Внизу ее поддержали чьи-то руки – трое мужчин, лиц которых в полумраке видно не было, повели через зал.
   В общем зале за столиками сидели не более шести человек, не обратившие на женщину никакого внимания.
   Мужчины проводили Соньку в отдельную комнату. Она сбросила капюшон и радостно улыбнулась, узнав встречающих. Перед нею стояли Улюкай и два вора – Артур и Кабан.
   Обняла их и расцеловала.
   – Что за тайны мадридского двора?
   – Есть разговор, Соня, – ответил Улюкай и повернулся в сторону затемненного угла.
   Оттуда вышел высокий седовласый господин, он склонил перед дамой голову.
   – Здравствуй, Софья Ивановна.
   Перед нею стоял сам Мамай – Червонный Валет, Верховный вор России.
   От неожиданности воровка не успела ничего сказать, а Мамай уже взял ее за руку, усадил за стол и сам расположился напротив. Улюкай, Артур и Кабан остались на атасе возле дверного проема.
   – Боже, какая честь, – натянуто улыбнулась Сонька. – Чем обязана?
   – Скажу… Как сама? – спросил Мамай.
   – Плоское катаю, круглое таскаю. Кто дал на меня наводку?
   – Иваны с Волги, – отшутился Червонный Валет. – Это ведь мои люди хавиру тебе на Петроградке присмотрели. Не тесновато тебе там с дочкой?
   – Не жалуюсь. А почему такая конспирация?
   – Чужие глаза ни мне, ни тебе не нужны… – Мамай помолчал, внимательно посмотрел на воровку. – Меня крепко подковали, Соня.
   У той округлились глаза.
   – Кто на такое решился?
   – Нашелся один портяночник.
   – И что он дернул?
   – Брюлик.
   Воровка хмыкнула, откинулась на спинку стула.
   – Жаба душит? – Она бросила взгляд на пальцы Мамая, унизанные камнями. – У тебя вон на каждой руке по десятку брюликов.
   – То был особый, Соня. С ним я имел власть и силу.
   – Ты лишился этого? – с недоверием вскинула брови Сонька.
   – Пока нет. Поэтому камень надо вернуть. И чем быстрее, тем лучше.
   – Хочешь, чтобы я взялась за это?
   – С дочкой. Она ведь у тебя уже фаршмачит?
   – А что ты давишь косяка на мою дочку? – вдруг окрысилась воровка.
   – Не давлю, Соня. Помощи прошу.
   – Для этого меня звал?
   – А этого мало?
   – Все, отпомогалась! – Сонька поднялась. – Считай, завязала! Не хочу больше крысятничать!
   Мамай, продолжая сидеть, смотрел на Соньку с ухмылкой, спокойно.
   – Неужто больше не шаманишь?
   – Надоело! Хочу пожить без мандража в заднице! И дочку хочу в нормальные люди вывести!
   – Думаешь, получится?
   – Получится. Если перед мордой не будут скакать такие, как ты!
   Мамай хмыкнул, крутнул головой.
   – Обижаешь, Софья Ивановна. На тебе клеймо. И смыть его ой как не просто. А если даже смоешь, все одно перед мордой кто-то скакать будет. Не я, так синежопые. У них память подлиннее воровской будет, – улыбнулся он и кивнул на лавку: – Присядь.
   Воровка продолжала стоять, гоняя желваки на скулах.
   – Присядь, – повторил вор. – Поможешь в одном деле – считай, долг передо мной исполнила.
   – Долг? – удивилась та.
   – Долг. Разве я тебе мало помогал? Помоги, и больше не стану беспокоить.
   Сонька подумала и нехотя опустилась на лавку.
   Мамай подался вперед, доверительно говоря:
   – Подобного брюлика в мире нет. Он не простой. Карающий. Несет с собой не только власть, но и смерть. Глухарь, который его скребанул, уже окочурился.
   – Так зачем тебе такая страшная цацка?
   – Его тайна идет еще от одного индийского магараджи. Он подарил бриллиант моему прадеду за особые заслуги, и тот стал его законным хозяином. Потом камень перешел ко мне, и теперь только я имею право владеть им. Законно владеть! И камень дает мне силу и власть! Всем тем, кто посмеет на него покуситься, он несет беду. А чаще всего – смерть!
   – В городе о камне народ знал?
   – Кто-то знал, кто-то догадывался. Но никто не решался положить на него глаз. Было как-то при отце, что камень цапнули, но быстро одумались и вернули.
   – И у кого он сейчас?
   – Пакостник успел его продать.
   – Известно кому?
   Мамай оскалился и медленно кивнул.
   – Известно. Князю Брянскому. У него большой особняк на Фонтанке.
   – Так пошли туда своих кустарей, они провернут все по чистой, – пожала плечами Сонька.
   – Пробовали, не получилось. Охрана повязала всех, – объяснил Мамай. – Князь – известный в городе бриллиантщик. Он знает цену камню и прячет его как самую большую драгоценность. Но он не знает, что камень может принести ему.
   Воровка внимательно посмотрела на Червонного Валета и недоверчиво покачала головой.
   – Что-то не ловлю я тебя, Мамай. Если даже твои головорезы не могут решить проблему, с какого боку могу прилепиться к этому делу я?
   – Вместе с дочкой, – настойчиво уточнил тот.
   – Допустим, с дочкой, – нехотя согласилась дама.
   – Князь – вдовец… Живет скрытно, – стал медленно втолковывать Червонный Валет. – Его жена уже год как харчуется у Господа. С тех пор он двинулся на двух забавах – на автомобилях и молодых пеструхах. Не пропускает ни одной хорошенькой юбки. Высмотрит, зацепит, на авто прокатит – девки от этого млеют. Так и клепает одну за другой… – Вор двусмысленно ухмыльнулся, изучающе глядя на подельницу. – Твоя Михелина, говорят, сильно манкая барышня?
   – Хочешь, чтобы я подложила дочку под князя? – опять напряглась Сонька.
   Мамай отрицательно покачал головой.
   – Разговор не об этом… Князь – большой спец мутить голову матренам, а тут надо сыграть в обратку. Поводить его. Заморочить голову. Довести до полного дятла!
   – Знаешь, сколько лет моей дочке?
   – Шестнадцать?
   – Будет. А князю?
   – За пятьдесят. Но он – баклан! Слепой! Когда натыкается на вертлявую муську, у него начинают кипеть мозги. Бери в руки и твори с ним чего угодно!.. Нужно расколоть дурку, Соня!
   – Но камень-то он вряд ли отдаст.
   – Не дурак, чтобы отдать. Но показать может. Важно понять, где он его нычет.
   – Не покажет, – после раздумий покачала головой Сонька. – Если он знает цену ему, то даже родному дяде не покажет.
   – Один раз было дело, показал, – кивнул Мамай. – Вертелся вокруг какой-то лушпайки – она его на версту не подпускала. Вот тогда он, чтобы разложить ее, и извлек камень.
   – И что потом?
   Вор хмыкнул.
   – Потом нашли ее в Малой Невке.
   – Хорошенькое дело. Веселое, – после паузы произнесла Сонька и добавила: – Не думаю, что дочка справится. Мало еще делала погоду в нашем деле. Была бы я помоложе, не было бы разговора.
   – Да ты еще дамка на все сто! – льстиво засмеялся Мамай. – А в паре с дочкой – вообще цены нет!
   – Медом так и мажешь, Мамай.
   – Правду говорю. Надо постараться, Соня. – Червонный Валет говорил искренне. – Подумай. Подумай и подсоби Мамаю. Я этого не забуду.
   Она помолчала и отрицательно покачала головой.
   – Нет, Мамай, своей волей рискнула бы, дочкиной не стану.
   Вор схватил ее за руку.
   – Я тебя из северов выдернул?
   – Спасибо тебе за это.
   – Знаешь, на каких правах здесь пребываешь?
   – Догадываюсь.
   – Ты беглая! В любой момент за задницу схватят, и что – опять, Мамай, помоги?
   – Не схватят. Возьму дочку, схоронюсь в каком-нибудь медвежатнике, хрен меня найдешь.
   – Найдут, Соня. И в медвежатнике найдут, везде найдут. Ты не просто воровка, ты – Сонька Золотая Ручка.
   Та опять помолчала, потом нехотя кивнула:
   – Хорошо, я прикину.
   Мамай поднялся, без лишних слов поцеловал воровке руку и направился к выходу. Остановившись у порога, он неожиданно предупредил:
   – Будь осторожней, Соня.
   Она с насмешкой посмотрела на него.
   – Посылаешь на дело и сам же мандражуешь?
   – Не за дело мандражую. По улицам стало опасно ходить.
   – Что это с тобой, Мамай? Неужто целкача нет на пролетку?
   Вор проигнорировал ее издевку, помолчал, подбирая слова.
   – Ты ведь жидовка?
   – Иудейка.
   – Вот и я об этом. Народ сейчас лютый пошел. Особенно по вашей национальности. Бьют жестоко и подло. Мои работнички будут атасить тебя. На всякий случай.
   – Как-то никогда не ходила под присмотром.
   – Береженого, Соня, не только Бог бережет.
   В сопровождении Кабана и Артура Мамай ушел. Оставшийся Улюкай подсел к задумчивой воровке и негромко поинтересовался:
   – Чего такая смурная, Соня?
   – Думала вот отвести дочку в сторону от шуши, да, похоже, пока не вытанцовывается.

   Воры снимали для Соньки с Михелиной большую квартиру в дорогом доходном доме на Петроградской стороне, недалеко от Петропавловской крепости.
   Михелина удивительно походила лицом на мать, в ее пугливо распахнутых глазах уже просыпалась очаровательная маленькая женщина, а на верхней губе едва заметно пробивался темный чувственный пушок.
   Она сидела за столом в гостиной, удивленно и настороженно глядя на чем-то озадаченную мать.
   На кухне гремела посудой дебелая, широкозадая прислуга Ольга по прозвищу Слон.
   – Нужен твой совет, Миха, – промолвила наконец Сонька.
   Она называла дочку Михой, когда испытывала особую нежность к ней.
   – Мой совет? – удивилась дочь. – Слушаю тебя.
   – Мы должны помочь одному человеку, – сказала Сонька. – Дело трудное. Но оно должно стать последним.
   – Последним – это как?
   – Больше воровать не будем. Уйдем от этого. Я дала себе слово.
   – Мам, а жить на что?
   – Наймусь к богатым в прислуги, – отшутилась та.
   – И стыришь все, что плохо лежит, – рассмеялась дочка.
   В гостиную бесцеремонно вошла Ольга и громко заявила:
   – Нужны деньги на базар. Никакой жратвы в доме нет.
   Сонька достала из сумочки пару купюр, протянула прислуге.
   – А шепчетесь чего? – настороженно спросила та. – Опять чего-то затеваете?
   – Ступай по своим делам и не лезь в чужие! – резко ответила Сонька.
   – Вот и поговорили. К ним по-людски, а они по-собачьи, – мотнула головой Слон и потопала на кухню. – А еще господа прозываются… Из грязюки – в князюки!
   Хмыкнув, она с силой захлопнула дверь.
   – Хамка, – возмутилась мать. – Наглеет день ото дня.
   – Так выгони ее, – пожала плечиками Миха.
   – Как-то не с руки. Слишком много знает про нас.
   – Потому и наглеет, – кивнула дочка и заговорщически подсела к матери поближе. – Ну и в чем мы должны помочь человеку?

   Был ранний вечер.
   Зажигались уличные фонари, на улицах появилась праздная, гуляющая публика, отовсюду слышалась музыка духовых оркестров.
   Осень плавно обволакивала город. Листья, задетые волной первых холодов, нехотя падали на землю, создавая причудливый ковер невероятных узоров и красок. По влажной мостовой проносились пролетки и кареты с лихо гикающими извозчиками. Изредка булыжный грохот рессорных колес прорезал резкий звук автомобильного клаксона, отчего лошади шарахались, а народ оглядывался, удивленно и едва ли не со страхом провожая взглядом чадящее чудо наступившего века.
   Сонька и Михелина сидели в пролетке, внимательно наблюдая за тяжелыми чугунными воротами особняка на Фонтанке, из которых с минуты на минуту должен был выехать князь Брянский.
   Сонька выглядела так, будто не было за ее плечами двух каторг, будто судьба не коснулась ее своим корявым крылом, – изящная, с ухоженными руками, свежим лицом и, что самое удивительное, отличной, белозубой улыбкой.
   Может, лишь некоторая жесткость и холодок в глазах выдавали прошлое этой дамы.
   Михелина в свои неполные шестнадцать лет смотрелась абсолютно сформировавшейся девушкой – высокой, стройной, с красивой линией бедер и изящной грудью, что немедленно привлекало внимание противоположного пола. Она с тревогой и нескрываемым волнением посмотрела на мать.
   – А если он сегодня отменит свой выезд?
   Сонька взглянула на изящные наручные часики – они показывали шесть вечера…
   – Аристократы, детка, не любят менять свои привычки. Сейчас должен выехать.
   – А вдруг заболел?
   Мать снисходительно рассмеялась.
   – Даже если князь при смерти, он все равно найдет в себе силы выбраться из постели, чтобы продемонстрировать вечерней публике новую игрушку.
   – Он ненормальный? – засмеялась дочка.
   – Все мужчины ненормальные. Они никогда не вылезают из пеленок и всегда во что-то играют, – объяснила Сонька. – Князь, например, в машины.
   – Ты же говорила, что его страсть – молоденькие девушки! – возразила дочка.
   Мать отрицательно покачала головой.
   – Не путай страсть с игрой в игрушки. Игрушку можно выбросить и купить новую. Страсть же… – Она ненадолго задумалась и со знанием дела вздохнула. – Страсть живет в человеке до тех пор, пока не уничтожит его… Вот на этом мы и постараемся поймать старого гуся.
   – Он похож на гуся?
   – Не знаю, посмотрим.
   Они помолчали, не сводя глаз с ворот особняка. Михелина нетерпеливо затеребила мать за рукав.
   – А если он не обратит на меня внимания?
   – Миха… – Мать с легким укором посмотрела на нее.
   – Я серьезно, мамуль.
   – Сделай так, чтоб обратил, – раздраженно ответила Сонька. – Хоть под колеса бросайся! Но при этом не забывай, что ты из хорошей семьи.
   – Я это помню, мамочка.
   – Вот и умница.
   Неожиданно со двора особняка князя Брянского донесся шум двигателя, затем за воротами ярко брызнули светом автомобильные фары и стало понятно, что Брянский готовится к выезду.
   Сонька подтолкнула дочку.
   – Ступай… С богом.
   Михелина легко спрыгнула на землю, быстро двинулась в сторону ворот особняка. Коротко оглянувшись на мать, она пошла дальше.
   Сонька видела, что дочка уже почти дошла до ворот, а князь все не выезжал. Девочка беспомощно огляделась, прикидывая, что ей предпринять; и вдруг ей в голову пришла мысль поправить шнурки на сапожках. Едва она нагнулась, как ворота особняка стали открываться.
   Мать, сжав от волнения кулаки, наблюдала за происходящим.
   Михелина точно рассчитала момент выезда автомобиля – оставив в покое шнурки, она быстро шагнула к воротам, – буквально в ту же секунду темноту полоснул свет фар и на девушку ринулась чудо-техника.
   Вскрикнув, Михелина вскинула руки, нога у нее подвернулась, и она упала, едва не угодив под тяжелые автомобильные колеса.
   Сонька видела, как резко затормозило черное как вороново крыло авто и из него выпрыгнул князь, немолодой худощавый мужчина, чем-то действительно похожий на гуся. Он бросился поднимать упавшую девушку.
   Увидев его и вспомнив слова матери, девушка чуть не рассмеялась.
   – Боже, – бормотал он, ставя ее на ноги. – Откуда вы, дитя? Не очень пострадали? – Он оглянулся и крикнул двум привратникам у ворот, из которых выделялся особой статью Семен: – Чего стоите, болваны?!
   Те ринулись к хозяину, пытались помочь пострадавшей, нелепо суетясь и толкаясь.
   – Не надо, – со слабой улыбкой попросила Михелина. – Благодарю… Извините, что так неловко получилось.
   – Это вы извините меня, мадемуазель, – прервал ее князь. – Я не предполагал, что вы вдруг возникните на пути. Может, вызвать доктора?
   – Спасибо, все обошлось.
   – Позвольте я вас осмотрю. – Брянский окинул девушку взглядом, даже отряхнул пиджачок, потом махнул привратникам: – Чего вытаращились? Пошли вон!
   Те моментально удалились, закрыв за собой ворота. Брянский снова осмотрел девушку, заглянул ей в глаза и вдруг искренне восхитился, пробормотав:
   – Боже, какая прелесть…
   – Что? – округлила глаза Михелина.
   – Вы очаровательны, мадемуазель… Сама судьба вела вас ко мне.
   – Мне пора идти, сударь.
   Девушка едва сделала шаг, как князь резво придержал ее.
   – Нет, это действительно судьба. Просто так я не отпущу вас.
   – Меня ждут.
   – Я подвезу… Пожалуйте в автомобиль.
   – Нет-нет, вон пролетка. Там маменька.
   – Вы живете по соседству?
   – Нет, я была здесь по делам.
   Князь бросил взгляд на пролетку, в которой сидела Сонька, и несколько неумело, но все же по-гусарски щелкнул каблуками.
   – Позвольте представиться. Князь Александр Брянский.
   – Очень приятно. – Михелина застенчиво улыбнулась, изящно протянула руку. – Анна.
   Князь не сводил с девушки восхищенного взгляда.
   – Почему я не видел вас раньше, Анна?
   Она трогательно повела плечами.
   – Не знаю… Наверное, так надо было.
   – Но вы когда-нибудь ездили на автомобиле?
   – Только однажды. И у меня немедленно закружилась голова.
   – Значит, не на том авто ездили! – Улыбнувшись, князь показал большие желтые зубы. Он заговорил нарочито весело, желая понравиться девушке: – Мой Отелло – так я его назвал! – один из лучших в Петербурге! Догадайтесь, почему он – Отелло? Нет, вовсе не потому, что черный… Он невероятно ревнив! Почти как я! Кстати, как вам ревнивые мужчины? Я их ненавижу, но с собой справиться не могу! Так вот. Стоит мне на кого-то обратить излишнее внимание, как этот негодник либо тут же глохнет, либо выделывает такие крендели, что мне с трудом удается удержаться за рулем.
   – Игрушка? – прервала его Михелина, вспомнив слова матери.
   – Нет! Больше! Друг! Коварный друг! Иногда я его боюсь, иногда души не чаю. Посмотрите, какой красавец.
   – Простите, – виновато улыбнулась девушка, – в следующий раз я непременно оценю достоинства вашего авто. А сейчас меня уже заждались.
   – В следующий раз – это когда? – Глаза князя горели интересом. – Назначайте день и час, я в вашем распоряжении.
   Михелина капризно надула губки.
   – Я обязана посоветоваться с маменькой. Иначе она меня заругает.
   – Но маменьки здесь нет! Примите же решение, Анна!
   – Вы такой настойчивый.
   – Потому что боюсь потерять вас.
   – Ну хорошо. – Девушка потерла носик. – Я как-то обедала с подругой в ресторанчике неподалеку от «Англетера», мне понравилось.
   – Я знаю этот ресторанчик.
   – Вот там… Предположим, завтра.
   – В котором часу?
   – Скажем, в два пополудни. Но у меня будет очень мало времени.
   – Я буду счастлив даже мгновением.
   – Как вы красиво говорите, князь.
   – Это не я говорю. Сердце.
   – Я запомню ваши слова.
   Михелина сделала ему «ручкой» и пошла вдоль забора. Князь по достоинству оценил ее сзади, довольный, сел за руль авто, дал сильный газ и, сгорбившись, помчался вдоль Фонтанки, пару раз оглянувшись на очаровательную новую знакомую.
   Девушка быстро перебежала дорогу, вскочила на подножку пролетки и нырнула внутрь, крикнув извозчику:
   – Пошел!
   Мать крепко обняла дочь, прижала к себе.
   – Я была умницей? – с улыбкой спросила Михелина.
   – Все сделала правильно, хотя несколько рискованно.
   – Я рассчитала все, мамуля.
   – Ты рассчитала, а у меня чуть сердце не оборвалось.
   – Я сама до смерти испугалась, – нервно засмеялась Михелина. – А еще больше испугался князь.
   – Ты добилась встречи?
   – Без этого он не хотел меня отпускать!
   – Когда?
   – Завтра. В ресторанчике возле «Англетера». – Дочка все еще не могла унять нервное возбуждение. – Мамочка, он так на меня смотрел. Думаю, по-настоящему влюбился.
   – Это с ним случается регулярно.
   – Разве в меня невозможно влюбиться? – возмутилась Михелина.
   – Возможно. На пару ночей.
   – Я обижусь. – Дочка надула губки, затем вдруг с интересом сообщила: – А знаешь, в нем есть что-то такое… Ну как тебе сказать? И жутковатое, и притягательное!
   – Как в каждом звере.
   – В звере? – переспросила Михелина и неожиданно подтвердила: – Да, он похож на зверя.
   Воровка, глядя на полного господина в коротком суконном пальто, суетливо пытающегося остановить свободную пролетку, задумчиво произнесла:
   – Крючок зацеплен. Теперь что дальше?
   – А что мы должны сделать?
   – Для начала попасть в его дом.
   – Его нужно обчистить?
   – Обчистить? – переспросила, усмехнувшись, Сонька. – Можно сказать и так.

   На улице уже стемнело.
   Пролетка выскочила на Невский и миновала Казанский собор – движение здесь стало более оживленным, потом извозчик резко свернул в широкий проезд у гостиницы «Европейская» и погнал в направлении к Дворцовому мосту.
   Михелина внимательно посмотрела на мать, а та, почувствовав ее взгляд, спросила:
   – Что, Миха?
   – Может, заедем в театр?
   – К Таббе?
   – Да.
   – Думаешь, она нас ждет? – с удивлением подняла брови Сонька.
   – Я просто хочу ее увидеть. Издали…
   – В следующий раз, – уклончиво ответила мать.
   – А почему не сейчас? Театр ведь недалеко.
   Сонька, стараясь быть спокойной, объяснила:
   – Спектакль еще не закончился – раз…
   – Подождем.
   – И потом, ты же помнишь, чем все закончилось, когда мы сунулись к ней?
   – Помню, – тихо ответила Михелина.
   – Вот и успокойся, – ответила жестко мать. – Поумнеет сестра, тогда и встретимся.
   Они замолчали. Михелина печально вздохнула, снова подняла глаза на мать и негромко произнесла:
   – Она стала такой знаменитой…
   – В этом балагане? Знаменитой? – возмутилась воровка. – Большего позора для матери не придумаешь.
   – На нее идет публика! Почему «позора»?
   – Голые задницы, дурные голоса! Мерзость! А дочка Соньки – главная обезьяна в этой мерзости! Уж лучше воровать, чем скакать в оперетте.
   – Но народ-то идет!
   – В зверинец тоже народ идет.
   Пролетка выехала на набережную Невы, справа вонзался в небо шпиль Петропавловской крепости, чуть дальше виднелась Стрелка Васильевского острова, а слева диковинной громадой надвигался Зимний дворец.
   Совсем рядом, за гранитным берегом, тяжело кружила мрачная река.
   Михелина снова молча посмотрела на мать, и та с усмешкой спросила:
   – Ну, что еще?
   – Я хочу на нее посмотреть.
   – Когда она будет выходить из театра?
   – Да.
   Сонька подумала, потом пожала плечами.
   – Ты этого очень хочешь?
   – Очень.
   Мать чему-то усмехнулась и согласно кивнула.
   – Пусть будет по-твоему, – и крикнула извозчику: – Едем к оперетте.
* * *
   Ночь была по-осеннему теплой, безветренной. Играл в освещенном электрическими фонарями сквере духовой оркестр, степенно прогуливалась нарядная публика, проносились извозчики, поодаль сверкала огнями карусель.
   Представление в театре оперетты еще не закончилось, а у служебного входа уже скопилась внушительная толпа поклонников, одетых по-вечернему.
   Пролетка Соньки и Михелины стояла как раз напротив театрального входа, отсюда им хорошо было видно происходящее.
   Поклонники – в основном мужчины в черных сюртуках – старались оказаться поближе ко входу, они толкались, шумели, поднимали над головами тяжелые букеты цветов.
   В стороне стояли нанятые экипажи и тарантасы, сверкали начищенными боками несколько автомобилей.
   Время от времени к публике выходили артисты, некоторых народ встречал цветами и аплодисментами, но толпа не расходилась – ждали выхода примы.
   И вот она показалась. Это была Табба.
   Михелина вцепилась в рукав Соньки.
   Толпа зашумела, завизжала, в молодую артистку полетели букеты и какие-то подарки, до нее пытались дотянуться, потрогать, а она, уворачиваясь от почитателей, ослепительно улыбалась и проталкивалась к автомобилям в сопровождении двух дюжих швейцаров и трех хорошо одетых господ.
   – Господа! – умоляли швейцары и мягко отстраняли обезумевших поклонников. – Господа! Дайте дорогу! Позвольте пройти! Мадемуазель Бессмертная любит вас! Она вас обожает! Господа, будьте же аккуратнее!
   Наконец Табба вместе с сопровождающими добралась до одного из автомобилей. Она села в машину, царственно подняла руку и послала воздушный поцелуй беснующейся толпе.
   В это время из театра выбежал молодой человек и, увидев севшую в автомобиль молодую приму, ринулся к ней.
   – Мадемуазель!.. Мадемуазель Бессмертная!.. Вы же обещали! Куда же вы?
   Она расхохоталась, глядя на мечущегося в толпе молодого актера, и бросила в его сторону один из букетов.
   – До встречи на сцене, господин Изюмов!
   Машины рванули с места, за ними тут же тронулись экипажи с возбужденными почитателями.
   – Она у нас теперь мадемуазель Бессмертная, – ухмыльнулась Сонька.
   – А мы?
   – Мы? – Мать задумалась. – Мы всего лишь мать и дочь Блювштейн.
   – А отец мой жив?
   Сонька пожала плечами.
   – Не думаю. Там люди долго не живут.
   Михелина проследила за машиной сестры и экипажами, пока те не скрылись за поворотом, и затем, не глядя на мать, негромко и жестко произнесла:
   – Я ненавижу ее.
   Сонька с легкой укоризной отстранилась от нее.
   – Не надо так говорить. Это все-таки твоя сестра.
   – Все равно ненавижу, – повторила девушка.
   Мать засмеялась и нежно прижала к себе хрупкое тельце.
   – Не надо завидовать. Зависть убивает. А потом – было бы чему завидовать.
   Дочка ухмыльнулась и звонко крикнула извозчику:
   – Поехали!

   Возле модного ресторана «Пегас» молодую приму снова встречала толпа поклонников. Она взяла несколько букетов из тех, что лежали у ног, дождалась, когда полный, маленького росточка, с жидкой русой бороденкой граф Петр Кудеяров, управлявший автомобилем, поможет ей выйти, и небрежно махнула рукой поклонникам. С другой стороны ее подхватил очаровательный, розовощекий, статный брат графа, девятнадцатилетний Константин, и они под аплодисменты направились в сверкающий зал.
   Следом за ними двинулись гости, прибывшие в экипажах.
   Лакеи быстро собрали оставшиеся букеты и поспешили в зал.
   В ресторане уже было полно публики, оркестр играл что-то из Штрауса, кто-то обратил внимание на новых гостей и узнал приму, послышались аплодисменты.
   Петр Кудеяров, бросив ревнивый взгляд на излишне расторопного младшего брата, двинулся вперед первым, отодвинув тяжелый занавес, открывающий вход в отдельный зал.
   Посреди сверкающего золотом зала был накрыт изысканный стол персон на тридцать, вдоль стен стояли вышколенные официанты, ансамбль из трех скрипачей негромко наигрывал Сарасате.
   Кудеяров-старший выступил вперед, низко поклонился Таббе и заговорил страстно, высокопарно:
   – Очаровательная, восхитительная мадемуазель Табба! Говорить о счастье, которое нас сегодня посетило, – значит не сказать ни о чем. Вы сегодня озарили нас неземным светом таланта и прелести! Вы дивная из дивных, вы непостижимая из божественных! Мы склоняем головы перед вашей красотой и молодостью! Мы благодарим вас, что вы сочли возможным посетить сей скромный уголок!.. Милости просим, несравненная!
   Столпившийся сзади народ разразился бурной овацией, бог весть откуда появился фотограф, ослепив присутствующих магниевой вспышкой.
   Табба подняла руку, дождалась тишины.
   – Милый граф! Поверьте, после слов, произнесенных вами, уже не стоит жить! Надо заживо лечь в золотой склепик, сложить ручки на груди и впасть в сладкий вечный сон! А я не хочу этого, господа! Я хочу жить, любить, радоваться! Я хочу быть как все!.. – Она озорно оглядела собравшихся, изящно махнула рукой: – Прошу за стол, господа!
   Петр Кудеяров на лету поймал ее руку, поцеловал и повел Таббу к ее месту.
   Константин шел следом, радуясь застолью, компании, предстоящей выпивке и присутствию очаровательной артистки.
   Гости шумно рассаживались за столом, стараясь занять места поближе к Кудеяровым.
   Петр и Константин сели возли Таббы, официанты немедленно наполнили бокалы шампанским.
   – Как вы относитесь к шампанскому? – склонился к Таббе Кудеяров-младший.
   – Абсолютно равнодушно, – улыбнулась она.
   Константин радостно рассмеялся.
   – Отлично сказано. А я вот к шампанскому пристрастен. Подчас даже излишне!
   Старший брат недовольно нахмурился, бросил Константину:
   – Прошу сегодня от излишеств воздержаться.
   – Как прикажете, братец! – с легкой издевкой ответил тот и демонстративно отодвинул бокал. – Ради такой соседки я готов не пить сегодня вовсе!
   – Соседка прежде всего моя, – через губу, капризно заметил Петр.
   – Но в какой-то степени и моя. – Красивому Константину явно нравилось дразнить нерасторопного брата.
   Табба улыбнулась пикировке братьев и оглядела гостей. Вдруг ее взгляд остановился на человеке, который явно отличался от этой праздной, в чем-то одинаковой, богатой публики. Неопределенного возраста – от тридцати до пятидесяти, с черными, падающими на глаза, длинными волосами, застывшим лицом и пронзительным взглядом.
   Мужчина поймал взгляд девушки, некоторое время пристально смотрел на нее, затем неожиданно отвернулся и погрузился в себя.
   Табба повернулась к Петру Кудеярову.
   – Кто это, граф? – показала она на «черного» человека.
   – А-а, – улыбнулся тот, вытирая мокрый то ли от жары, то ли от волнения лоб. – Это восходящая звезда поэзии – Марк Рокотов.
   – Восходящий проходимец, – со смехом бросил Константин. – Неизвестно, откуда явился, что исповедует.
   – Не слушайте его, – отмахнулся старший Кудеяров. – Костя просто завидует. Впрочем, сейчас вы сами услышите. – Он поднялся, и все затихли. – Господа! Сегодня лично для меня – день особенный. Сегодня меня посетила муза, которую я ждал многие годы. И говорить в такой вечер что-либо простыми, грешными словами невозможно! Сегодня должна говорить поэзия! Высокая поэзия! Я хочу попросить нашего молодого, но уже знаменитого… – тут граф сделал паузу, – …восходящую звезду русской поэзии Марка Рокотова прочесть то, что в данный момент рвется из его груди!
   Константин наклонился к Таббе, прошептал:
   – Братец, похоже, решительно потерял голову из-за вас.
   – А вы? – игриво посмотрела на него артистка.
   – Я? – Молодой граф пожал плечами. – Пусть это останется моей маленькой тайной.
   Петр бросил недовольный взгляд в их сторону, кашлянул, сел и приготовился слушать.
   В помещении стало тихо.
   Рокотов зачем-то неторопливо вытер рот салфеткой, отбросил ее, не глядя, на блюдо и резко поднялся.
   Поэт выбросил худую гибкую руку – и зал вдруг наполнился невероятно густым, будоражущим рокотом.
Россия счастие, Россия свет.
А может быть, России вовсе нет!
И над Невой закат не догорал.
И Пушкин на снегу не умирал!
И нет ни Петербурга, ни Кремля –
Одни снега, снега, поля, поля…
Снега, снега, снега… А ночь долга.
И никогда не кончится она.
Россия – тишина. Россия – прах.
А может быть, Россия – только страх.
Веревка, пуля, ледяная тьма
И музыка, сводящая с ума.
Веревка, пуля, каторжный рассвет
Над тем, чему названья в мире нет!
[1]

   Нет, это были не просто аплодисменты… Это был взрыв эмоций, слез; гнет тайны и тоски пробуждал желание немедленно выпить, что-то говорить, доказывать, исповедоваться и обязательно плакать.
   Рокотов, милостиво глядя на потрясенную публику, неторопливо раскланивался, волосы его рассыпались тяжелыми прядями, и из-под них ярко и страстно сверкали глаза поэта, временами останавливаясь на плачущей Таббе.
   – Боже, – шептала она, вытирая рукой мокрые щеки. – Как все страстно и страшно… Он действительно звезда. Великая и печальная.
   Публика потянулась к поэту чокаться, он милостиво принимал поздравления, кланялся, не выпуская из поля зрения очаровательную молодую актрису.
   Она подняла бокал, приветствуя его, и слегка пригубила вино.
   Петр извлек из кармана сюртука мягкий шелковый платок и протянул девушке.
   Она вытерла лицо, виновато улыбнулась.
   – Простите…
   – Я вас понимаю, – прикрыл глаза граф. – Это о нашей загадочной Родине, о несчастном народе, о нас всех, заблудших и никчемных!
   – А я не понимаю! – решительно возразил Константин. – Все это сентиментальные штучки, рассчитанные на слабонервных дамочек и дуреющих от пресыщенности господ! – Он взял бокал шампанского и одним махом опрокинул его.
   – Извините, Табба, – виновато улыбнулся Петр, – мой брат неисправимый оптимист. Но это качество исключительно возрастное.
   – Возраст – воздушный шарик, который быстро сдувается! – засмеялся Константин, взял вновь наполненный бокал и поднялся. – Господа! Позвольте пару слов, господа! Я, как и все присутствующие, глубоко почитаю ваш талант, господин Рокотов! Но я категорически не способен воспринять ваш декаданс в отношении моей великой Родины! К чему стенания, вызывающие слезы и истерику? Почему мы видим в русской истории только «веревку, пулю и каторгу»?! Почему мы упиваемся мраком и безысходностью, словно стоим на краю пропасти?! К чертям нытье! К чертям растерянность! К чертям всяких юродивых вроде Гришки Распутина, дурачащих народ! Мы – великая страна! Мы – талантливый народ! У нас невиданные перспективы! Не ныть, не порочить, а любить свое отечество! Любить, как мы любим женщину! Как, к примеру, эту восхитительную молодую особу, от которой невозможно отвести глаз! Которую хочется целовать, целовать, целовать!
   Константин лихо опрокинул бокал, поставил его на стол и неожиданно проделал то, чего никто не ожидал от него. Взяв Таббу за подбородок, он развернул девушку к себе и вдруг впился губами в ее губы.
   Наступила тишина, кто-то робко попытался поаплодировать.
   Поцелуй длился довольно долго. Затем Константин выпрямился, обведя взглядом победителя публику и ловя неуверенные аплодисменты, и в этот момент Табба изо всех ударила его по лицу.
   – Негодяй! – Она схватила со спинки стула свою легкую шаль и, ни на кого не глядя, бросилась к выходу.
   – Ты нахал, брат, – негромко произнес бледный и еще более вспотевший Петр и тут же бросился следом за Таббой.
   Табба, провожаемая удивленными взглядами публики, покинула фойе ресторана и побежала вдоль каретного ряда, размахивая рукой.
   – Извозчик!.. – Лицо ее было мокро от слез. – Сюда! Пожалуйста!
   К ней бросилось сразу несколько извозчиков.
   – Куда желает барыня?!
   – Куда прикажете?
   – К вашим услугам, мадемуазель!
   Девушка, подобрав подол платья, уже направилась было к пролетке, когда ей наперерез выбежал князь Петр Кудеяров и с разбега рухнул перед ней на колени.
   – Умоляю! Бога ради, простите! Это недоразумение, глупость! – Он принялся хватать ее за руки, за одежду. – Табба, дорогая, простите! Умоляю, вернитесь!
   Она оттолкнула его.
   – Я вам, господа, не дама полусвета! Ищите подобных в других заведениях!
   – Все в растерянности, мадемуазель! В шоке! Костя не находит себе места! Он раскаивается! Искренне раскаивается!
   Неожиданно сбоку возник Константин собственной персоной и тоже упал на колени.
   – Клянусь, раскаиваюсь! Виноват. Сам не понимаю, как это получилось. Есть желание, пристрелите! Я готов. Хоть сейчас вынесу револьвер!
   – Я лично пристрелю тебя, пьяная сволочь!
   – Пристрели, брат. Прошу тебя! Готов лежать здесь трупом, лишь бы прелестная мадемуазель Бессмертная вернулась в общество!
   Извозчики, посетители ресторана и прохожие с улыбкой наблюдали за происходящим.
   – Для начала я изобью тебя, негодяй! – Хмельной Петр то ли в шутку, то ли всерьез стал колотить склонившего голову брата. – Как ты мог такое себе позволить? Поцеловать при всех девушку, от которой я без ума?!
   – Но я, брат, тоже без ума! – вскричал тот и стал целовать подол платья артистки. – Как же мы будем жить, безумные?
   – Жить будет один, второй же сойдет с ума от горя и тоски!
   Кудеяровы обхватили друг друга за плечи и стали дурачась плакать, утешая и жалея друг друга.
   Таббе от их хмельного шутовства становилось все веселее, она присела перед ними на корточки и стала гладить по головам, затем помогла подняться и под аплодисменты зевак повела их в ресторан.
   Публика в ресторане встретила появление Таббы и Кудеяровых громкими приветствиями, девушку проводили к ее месту, рядом с ней уселись братья в испачканной дорожной пылью одежде.
   Табба подняла глаза и тут же натолкнулась на горящий взгляд Рокотова. Он едва заметно усмехнулся ей и приподнял бокал.
   Молодая артистка ответила тем же.
   К ней наклонился Константин, хмельно дыхнув в лицо:
   – Вы простили меня?
   Она кокетливо опустила глаза.
   – Считайте, что простила.
   – Константин… Дорогой брат Костя, – потянулся к нему Петр. – Больше ни слова… Сидишь и молчишь. Понял?.. Весь вечер.
   – Как скажешь, брат.
   Неожиданно Табба заметила на соседнем кресле золотые, усыпанные бриллиантами часики, выпавшие из кармана Константина. Она с испугом отвела глаза, бессмысленно кому-то улыбаясь.
   Часики блестели, манили… Публика поднимала тосты, шутила, смеялась, а Табба все не решалась что-либо сделать с часами.
   Наконец она незаметно опустила руку и мягко прикрыла их ладошкой.
   Снова поднялся под аплодисменты хмельной публики Рокотов и, не сводя глаз с прелестной молодой артистки, стал читать:
Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец;
Создав, навсегда уступил меня року Создатель;
Я продан! Я больше не Божий! Ушел продавец,
И с явной насмешкой глядит на меня покупатель[2].

   Табба взглянула на младшего Кудеярова, сосредоточенно накладывающего закуску в свою тарелку, и коснулась его локтя.
   – Ваши часы, граф, – и приподняла ладонь.

   Улицы опустели, полная, сочная луна выкатилась на небо, отбил время колокол на пожарной каланче, изредка по улице с гулким цокотом проносились пролетки – город спал.
   Время было далеко за полночь, в банкетном зале веселье катилось к концу, публика пребывала в хмельном, шумном состоянии – кто-то с кем-то отчаянно спорил, кто-то затягивал русскую народную, а кто-то спал, горько уронив голову на стол.
   Табба также была довольно пьяна. Она, положив руки на плечи Петра Кудеярова, нежно заглядывала в его глаза и слушала непрекращающиеся речи.
   – Вы грезите туманными снами о большой и чистой любви, – говорил граф, теребя жидкую бороденку. – Грезите! И не допускаете мысли, что подобная любовь существует. А она есть. Она бьется… трепещет рядом с вами! Неужели вы не слышите, как вопиет и замирает мое несчастное сердце?! Неужели вы, будучи тонкой и чувственной особой, не способны сострадать одинокому, отчаявшемуся господину. Я, милая девушка, ради вас готов на все! Кричать на весь мир о безответной любви! Немедленно предложить руку и сердце! А если прикажете, могу даже решиться на крайний, смертельный шаг! Погибну! Пущу пулю в сердце! Приму яд! Сделайте милость – прикажите, и я тут же исполню вашу волю!
   Табба краем глаза видела Рокотова, порочно красивого и таинственного, снисходительно слушающего какого-то сухопарого господина с фанатично горящими глазами, но, почувствовав на себе его взгляд, рассеянно усмехнулась графу.
   – Вот! Вы усмехаетесь? – печально заметил Кудеяров. – Усмехаетесь – значит, не верите. И какой смысл жить после этого? К чему стремиться? На что надеяться?
   К нему сзади подошел младший брат и обнял его, бесцеремонно сбросив руки девушки с плеч.
   – Надеяться, брат, надо только на себя! Не верь сладким словам, не принимай всерьез томные взгляды, не ищи утешения в лживых поцелуях и объятьях. Все ложь и суета! Все мимолетно и тщетно!
   Петр вдруг стал пьяно, отчаянно плакать, тычась в грудь Константина, а тот гладил его по лысоватой голове и бормотал, будто утешал младенца:
   – Нуте, нуте, родной… Нуте, маленький. Все отменно и просто замечательно… Сегодня худо, а проснешься и – слава Богу! Давай-ка, брат, слезки вытру.
   Константин размазывал слезы по розовым щекам старшего брата, а тот все никак не мог успокоиться и жаловался:
   – Но я люблю… Кирюша, люблю… Смертельно и безответно.
   – Ну и хорошо. Ну и славно… Разве же может человек жить без любви? Тем более безответной!
   Табба неожиданно увидела вошедшего в зал изрядно пьяного артиста их театра Изюмова. Он стоял в дверях, нагловато и по-хмельному недоуменно оглядывая присутствующих.
   Табба, оставив занятых друг другом братьев Кудеяровых, решительно поднялась и направилась к незваному визитеру.
   Изюмов вдруг увидел ее, дурашливо обрадовался, раскинул руки и сделал пару неуверенных шагов навстречу.
   – Мадемуазель… А я как раз вас ищу! Какое счастье!
   – Зачем вы явились сюда? – с нескрываемой злостью спросила артистка. – По какому праву вы меня преследуете?
   – По праву исключительной влюбленности. – Изюмов был откровенно счастлив. – А для храбрости слегка выпив!
   – Сейчас же исчезните и больше не смейте меня смущать!
   – Это никак не в моих силах!
   – Послушайте, вы… Завтра же я пожалуюсь в дирекцию и вас выгонят из театра!
   – Пусть даже выгонят, я все равно не в силах оставить вас!
   – Немедленно покиньте это заведение!
   – Только вместе с вами!
   Табба беспомощно огляделась: братья Кудеяровы, окончательно забыв о любви, слезах и предмете воздыханий, тянулись к бутылкам и о чем-то спорили.
   Она, слегка пошатываясь и гордо подняв голову, направилась к выходу. Изюмов не отставал.
   – Милая, желанная! Я провожу вас!
   Девушка передала номерок пожилому швейцару с медалями, выхватила у него легкую шубку и бросилась к парадным дверям.
   – Госпожа Бессмертная, куда же вы? На улице ночь! Это невозможно, сударыня! – воскликнул Изюмов, торопя швейцара со своим номерком: – Шевелись, милейший! – И снова обращаясь к девушке: – Умоляю, я мигом!
   Неожиданно Табба налетела в дверях на какого-то господина и, подняв глаза, увидела поэта Рокотова.
   Он спокойно смотрел на нее.
   – У вас что-нибудь случилось, мадемуазель? – бархатным голосом произнес он. – Вас кто-то обидел? Вы поссорились?
   – Нет-нет… Ничего особенного. – Артистка неожиданно оробела и как-то по-детски сжалась. – Просто утром надо пораньше в театр… Репетиция.
   – Позволите проводить вас?
   – Не знаю. Не знаю… – Табба оглянулась в сторону замершего Изюмова и зло бросила ему: – Не опоздайте на репетицию, сударь! – И тут же решительно кивнула Рокотову: – Проводите, если возможно. Так лучше будет.
   Рокотов открыл перед ней дверь, оглянулся на переминающегося с ноги на ногу молодого артиста и негромко посоветовал:
   – Ступайте спать, сударь. А то ведь проспите репетицию и вам же будет худо.
* * *
   Табба снимала квартиру в доходном доме на Васильевском острове, путь до нее занимал не менее получаса.
   Пролетка неслась по темному пустому городу, актриса и Рокотов сидели вплотную друг к другу. Поэт держал девушку за руку, несильно сжимая ее. Оба молчали.
   Лишь однажды поэт склонился к девушке и полушепотом спросил:
   – Вы дрожите… От прохлады или вас напугал пьяный господин?
   – Не знаю, – пожала она плечами. – Наверное, и то, и другое.
   – А он кто? Действительно ваш коллега?
   – Коллега… Сумасшедший коллега. Я устала от него. Манерен, глуп, дурно театрален! У него даже речь как у персонажей из Островского!
   – Хотите, я его пристрелю? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил Рокотов.
   Она испуганно взглянула на него.
   – Вы на это способны?
   – Я на все способен, – загадочно ответил он, затем добавил: – Ради вас.
   Поэт осторожно приобнял ее, прижал к груди, стал гладить рукой по шубке, жалея и успокаивая.
   Неожиданно спросил:
   – Почему вы отдали графу часики?
   – Какие часики? – повернулась к нему актриса.
   – Часики графа. Вы вначале накрыли их ладошкой, потом все-таки решили вернуть Константину.
   – Вам показалось, – резко ответила Табба. – Вам все показалось. И не говорите больше глупостей.
   – Прошу прощения.
   Миновали Дворцовый мост, поехали в сторону Васильевского острова, и наконец пролетка остановилась.
   – Я провожу вас? – негромко спросил поэт, не отпуская руку девушки.
   – Нет, я сама, – нервно ответила Табба.
   – Вы не хотите попить со мной кофе?
   – Как-нибудь в другой раз. – В голосе девушки прозвучала неуверенность.
   Неожиданно Рокотов властно взял руками ее лицо и стал целовать – без стеснения, жадно, страстно.
   Табба в какой-то миг коротко оттолкнула его, затем издала звук, похожий на стон, и ответила таким же искренним и ненасытным поцелуем.
   Они целовались довольно долго. Поэт не отпускал девушку, заставляя ее задыхаться, едва не терять сознание.
   Табба вдруг пришла в себя, словно очнувшись, испуганно и трезво взглянула на мужчину, с силой ударила его кулачками в грудь и рванула на себя дверцу.
   – Не смейте!.. Не смейте же!
   Поэт не стал преследовать ее, из пролетки он наблюдал, как Табба бежит, мелькая в редких лучах электрического света и кутаясь в воротник пальто.
   Перед парадным она остановилась, резко оглянулась и скрылась за дверью.
   Рокотов закутался в полы длинного драпового пальто и крикнул извозчику:
   – На Мойку!

   Табба поднялась на свой этаж, торопливо, словно за нею гнались, подошла к своему номеру и толкнула дверь.
   Катенька, молоденькая прелестная прислуга, не спала, ожидая хозяйку. Увидев чем-то испуганную Таббу, она бросилась к ней.
   – Что-то стряслось, барыня?
   Та, не ответив, позволила снять с себя шубку и опустилась в кресло.
   Катенька продолжала стоять, не сводя с нее глаз.
   – Он меня погубит, – произнесла, почти не разжимая губ, Табба.
   – Кто? – едва слышно спросила прислуга, приложив ладонь к губам.
   Табба подняла на нее глаза и так же негромко произнесла:
   – Я, похоже, влюбилась, Катенька.
   – И слава Богу, – перекрестилась та. – Давно уж пора. Человек хотя бы хороший?
   Актриса подняла на нее глаза.
   – Черный. Я его боюсь.
   – Свят, свят, – перекрестилась опять прислуга. – Так зачем он вам нужен? Бегите от него.
   – Не могу, – усмехнулась Табба. – Первый раз увидела – и будто магнитом прихватило.
   Катенька опустилась на корточки, заглянула Таббе в глаза.
   – А может, все это ваши фантазии, барыня?
   – Не знаю, – ответила тихо девушка и снова повторила: – Не знаю. Посмотрим. Приготовь мне кофе.

   Недалеко от гостиницы «Англетер», за Исаакиевским собором, располагался тот самый ресторан под шатрами, где была назначена встреча Михелины и князя Брянского.
   В ближнем сквере под присмотром мамаш и гувернанток шумно играла детвора, здесь же на отдельных скамейках заводили нежные знакомства молодые люди, а из модного ресторанчика доносились звуки фортепиано.
   В ресторане за крайним столом сидела Сонька.
   Шляпка, изящное пальто, легкий зонт, изысканные туфельки, мягкие, неторопливые манеры, высокомерный взгляд – все это подчеркивало породу, принадлежность дамы к аристократическим кругам.
   Она неспешно попивала чай из фарфоровой чашки и листала какую-то газету, не сводя глаз с Михелины, сидящей за несколько столиков от нее и весело беседующей с князем.
   Князь приехал точно к назначенному времени, за оградкой ресторана стоял его черный, похожий на дельфина, сверкающий автомобиль.
   Пара – Михелина и Александр Брянский – о чем-то легко и непринужденно болтали и смеялись, причем князь отнюдь не стеснялся в выражении своих чувств к новой знакомой и нежно улыбался, поглаживал ее руку сухими длинными пальцами, иногда даже целовал тонкую девичью кисть в изящной перчатке.
   Дочь почувствовала взгляд матери и непринужденно оглянулась – на короткий миг они встретились глазами, и Михелина продолжила милое кокетство с седовласым мужчиной.
   Мать наблюдала очевидную состоятельность собеседника дочери – дорогие перстни на руках, трость с набалдашником из драгоценных камней, плотный бумажник, который господин пару раз неспешно извлекал из внутреннего кармана автомобильной кожаной тужурки, расплачиваясь за очередной заказ, – и в ней срабатывал ее давний цепкий инстинкт.
   Сонька отчаянно гасила его в себе, тем не менее глаза ее ловили каждое движение княжеских пальцев с тяжелыми перстнями, прослеживая путь плотного бумажника от кармана на стол и обратно.
   Неожиданно она увидела, что дочка встала из-за стола и направилась в сторону туалетных комнат в дальнем углу зала. Мужчина с откровенной животной заинтересованностью проследил за красивой фигурой девушки, жестом подозвал к себе ловкого официанта, снова извлек из кармана бумажник и вынул оттуда крупную купюру, делая серьезный заказ для столь привлекательной молодой особы.
   И Сонька вдруг решилась.
   Оставив на столе деньги за чай, она поднялась и не спеша направилась через зал к выходу.
   Михелина остановилась перед дамской комнатой и, не понимая действий матери, капризно пожала плечиками.
   Брянский по-своему понял замешательство девушки – он с некоторым недоумением поднялся и направился в сторону туалетных комнат, пытаясь понять, что происходит.
   Сонька двигалась ему навстречу.
   В какой-то момент она «зазевалась», отвлекаясь на что-то несущественное, и с размаху налетела на князя, уронив на пол сразу все – сумочку, зонт и даже шляпку.
   – Простите, мадам! – подхватил ее князь. – Великодушно простите!
   – Ничего страшного. – Сонька пренебрежительно отстранила его от себя, в мгновение ока выудив из кармана бумажник. – В следующий раз будьте повнимательней, сударь.
   – Я случайно.
   – Надеюсь.
   Он принялся помогать даме собирать вещи, а к ним быстро подошла Михелина и озабоченно поинтересовалась:
   – Что случилось, Александр?
   – Вот, – несколько смущенно показал тот на Соньку, – по неосмотрительности столкнулись. – И снова извинился перед ней: – Простите, мадам.
   – Прощаю. – Она сложила вещи в сумочку, надела шляпку и с высокомерной издевкой улыбнулась. – Прощаю прежде всего ради вашей прелестной дочери.
   – Дочери?! – удивленно вскрикнула Михелина. – Я не его дочь!
   – А кто же вы? – Сонька продолжала улыбаться.
   Девушка с кокетливой надеждой взглянула на господина.
   – Александр, кто я вам?
   Глаза князя стали вдруг колюче-насмешливыми, он нагловато хмыкнул.
   – Пока еще не знаю, Анна.
   Михелина вспыхнула, будто получила пощечину.
   – И как скоро, князь, вы определитесь?
   – Буквально после нескольких встреч, мадемуазель.
   – Любопытно… – Девушка медленно повернулась к Соньке, холодно пояснив: – Господин – известный в городе ловелас, а я его очередная знакомая, мадам, – и тут же повернулась к Брянскому: – Вас устраивает такой ответ, князь?
   Сделав перед Сонькой легкий книксен, она с высоко поднятой головой направилась к своему столику.
   Александр проводил ее слегка ошалевшим взглядом и посмотрел на Соньку.
   – Я могу идти?
   – Конечно, – насмешливо ответила та, – ваша спутница ждет вас, – и не спеша, с достоинством пошла к выходу.
   Князь вернулся к Михелине, сел за стол и жестко произнес:
   – Вы поставили меня в неловкое положение, Анна.
   – Чем же? – Она холодно смотрела на него.
   – Вашими словами… С чего вы взяли, что я известный ловелас?
   – А разве не так?
   – Вы видите меня второй раз. И вдруг такие суждения да еще в присутствии некоей дамы!
   – Вы, князь, также видите меня второй раз, но уже представили как публичную девицу. И тоже в присутствии некоей дамы.
   – Публичную девицу?
   – Да, именно так…
   – Неожиданный упрек.
   Они смотрели в упор друг на друга, будто проверяя, кто дрогнет первым.
   – Вы желаете моих извинений? – произнес наконец князь.
   – Я желаю уйти. – Щеки девушки горели, она махнула официанту: – Подойди, любезный.
   Александр жестом остановил официанта и тут же перехватил изящную руку девушки.
   – Простите меня. Мои слова не были продиктованы злым умыслом – глупостью, дурным настроением, но никак не желанием оскорбить вас.
   Михелина молчала, глядя куда-то в сторону.
   Князь попытался заглянуть ей в глаза.
   – Я бы желал, чтобы вы меня простили. Я искуплю свою вину.
   – Хотите правду? – выдержав паузу, спросила девушка.
   – Очень.
   – Я бы немедленно покинула вас. Если бы не…
   – Если бы не что?..
   – Если бы не понимала, что потом буду горько сожалеть об этом. Думаю, мой максимализм объясняется моим возрастом.
   Александр откинулся на спинку плетеного стула.
   – Рискую получить по физиономии, но… вам сколько лет, мадемуазель?
   Михелина улыбнулась.
   – Узнаете, сбежите.
   – Нет, теперь я определенно не сбегу.
   Девушка поковыряла пальчиком скатерть на столе, подняла на князя глаза.
   – Пятнадцать.
   Повисло молчание, потом мужчина совершенно искренне переспросил:
   – Вам только пятнадцать лет?
   – Хотите сказать, что выгляжу старше? – засмеялась Михелина.
   – Нет… Вы выглядите еще более юной. – Князь сжал ее кисть в лайковой перчатке. – Не откажите прокатиться со мной на авто. В порядке компенсации.
   Михелина мягко провела ладонью по его плечу.
   – Я вам говорила – от езды на авто у меня кружится голова.
   – Я буду крайне осмотрителен.
   – Обещаете?
   – Конечно.
   – Но только совсем недолго. Всего один раз вокруг Исаакия.
   – Как прикажете.
   Михелина послушно проследовала за князем следом к автомобилю, заметив мать, прогуливающуюся возле «Англетера», легко и весело поставила ногу на подножку автомобиля.
   – Я готова!
   Александр помог девушке сесть, уверенно завел машину, и авто тронулось к места.
   – Один круг! – прокричала Михелина сквозь грохот машины. – У меня уже кружится голова!
   – Как прикажете! – бросил на нее взгляд Брянский. – Но рекомендую все же привыкать к скорости!
   – В следующий раз!.. К хорошему надо привыкать постепенно!
   Автомобиль несся с непривычной для питерской публики скоростью, народ оглядывался, замирал, указывал вслед пальцем, извозчики нахлестывали лошадей, стараясь не отстать от чудо-техники. Михелина хохотала и игриво била автоводителя по плечу.
   – Пожалуйста!.. Прошу вас! Не гоните так быстро! Это невозможно! Остановите, умоляю!
   Александр сбросил скорость, авто довольно плавно подрулило к тротуару. Девушка, потирая пальцами виски, пожелала было покинуть машину, но голова закружилась, и она беспомощно взглянула на водителя.
   – Помогите же…
   Он выбрался из машины и подал Михелине руку. Она постояла какое-то время, держась за рукав тужурки князя, потом слабо улыбнулась.
   – Благодарю, – и рассеянно поинтересовалась: – Мне в какую сторону?
   – Мне, мадемуазель, неизвестно. Позвольте, я остановлю для вас извозчика?
   – Нет-нет… Я сама. Вначале пройдусь, затем возьму извозчика.
   Михелина неуверенным шагом пошла прочь, Александр догнал ее.
   – Вы уходите?
   – Да, мне пора.
   – Я вас провожу.
   – Нет, благодарю, я прогуляюсь.
   – Но мы не условились о встрече!.. Я бы желал продолжить наши беседы!
   – Вы не разочарованы мной?
   – Скорее, напротив. – Брянский не сводил с девушки глаз.
   Она беспомощно улыбнулась.
   – В воскресенье. В это же время и в этом ресторане.
   – Я буду ждать, Анна.
   Она неуверенно пошла прочь, а князь, провожая ее взглядом внимательным и изучающим, негромко крикнул вслед:
   – До завтра!
   Она не оглянулась, только устало махнула рукой и продолжила путь.
   Завернув за ближайший угол, она увидела, что Александр уже оседлал своего «железного коня» и помчался дальше. Забыв вдруг о своей слабости, девушка выпрямилась и заторопилась на поиски матери.

   Сонька стояла возле того ресторанчика, где недавно пила чай, когда увидела спешащую к ней дочь, и рукой подала ей знак.
   Михелина подошла и с нескрываемым раздражением негромко спросила:
   – Мамочка, что за фокусы?.. Я ничего не поняла. Чего ты вдруг вскочила?
   Мать молчала, с загадочной улыбкой глядя на нее.
   – Ты меня с ним чуть не поссорила! – заявила дочка.
   Сонька приоткрыла сумочку, показала бумажник князя.
   Глаза Михелины округлились.
   – Как ты успела?
   Матери стало вдруг весело.
   – Сонька Золотая Ручка.
   – А вдруг попалась бы?!
   – Он был слишком увлечен тобой, дочь.
   – Сколько там?
   – Достаточно. – Сонька огляделась. – Надо уходить!
   Они сделали всего несколько шагов и вдруг услышали рев приближающегося авто. Это был князь Брянский. Его автомобиль мчался прямо к ресторанчику.
   Михелина от страха приложила ладошку ко рту.
   – Что делать?
   Мать решительно взяла ее за руку, шагнула к крайнему столику и жестко приказала:
   – Сидеть здесь!
   Дочка в оцепенении опустилась на стул.
   Князь уже выбирался из авто, явно собираясь направиться в ресторан.
   – Сейчас он нас увидит, – прошептала Михелина.
   – Я выронила бумажник, – раздельно пояснила мать.
   – Какой бумажник?
   – Свой бумажник. Потеряла… Теперь ищу.
   – А я почему здесь?
   – Задержала. Как свидетельницу! – бросила воровка и быстро пошла к официанту: – Любезный!
   Тот немедленно подошел к ней, и Сонька довольно громко, почти скандально заявила:
   – Вы должны были видеть, как некоторое время тому некий господин едва не сбил меня с ног!
   – Да, мадам, – ответил официант, – я наблюдал это.
   – Я выронила все! В том числе бумажник. В нем была приличная сумма!
   – Я этого не видел.
   – Но видела девушка! – показала Сонька на Михелину. – Именно она была с тем самым господином.
   В это время в ресторан быстро вошел Александр, и официант увидел его.
   – А вот и он, тот самый господин! – Он бегом направился к нему. – Сударь, здесь мадам с претензией… У нее пропал бумажник. С деньгами!
   Брянский, бледный и решительный, остановился.
   – Бумажник с деньгами? – Он направился к Соньке: – У вас пропал бумажник, мадам?
   Она с раздражением взглянула на него.
   – Почему я должна перед вами объясняться?
   – Вы сказали этому человеку, будто у вас пропал бумажник?
   – Да, – подтвердила она, – после того как вы едва не сбили меня с ног!
   От возмущения Александр не сразу нашелся что ответить.
   – То есть вы хотите сказать, что я… украл у вас бумажник?
   – Я этого не сказала. Я сказала, что не обнаружила его после столкновения с вами. Поэтому сочла необходимым вернуться сюда!
   Князь пожевал губами, после чего язвительно сообщил:
   – К вашему сведению, сударыня, у меня тоже… после столкновения с вами… пропал бумажник. С очень приличной суммой!
   Сонька даже отступила назад.
   – Вы хотите сказать…
   – Я ничего не хочу сказать. У меня пропали деньги, и я тоже вернулся сюда, чтобы разобраться с этим приключением!
   Официанты и немногочисленные посетители с интересом наблюдали за происходящим.
   – Я задержала вашу спутницу! – пошла в атаку Сонька.
   – Какую спутницу? – не понял князь.
   – Очаровательную девушку, с который вы укатили на авто, – женщина указала на сидевшую за столом Михелину. – Надеюсь, она даст в полиции соответствующие свидетельские показания!
   Крайне удивленный, Александр, увидев девушку, направился к ней. Она тихо плакала, растирая кулачком слезы на щеках.
   – Как вы здесь оказались? – Он присел рядом.
   – Я спешила к маменьке по этой улице, и вдруг эта госпожа задержала меня, – всхлипывая, ответила Михелина. – Сказала, что у нее пропал бумажник и я почему-то должна буду отправиться в полицию… Как какая-то свидетельница.
   Сонька стояла рядом, с усмешкой наблюдая за их разговором.
   Александр повернулся к ней.
   – Вы задержали ни в чем не повинную девушку.
   – У меня пропали деньги. И чтобы не выглядеть аферисткой, я вынуждена представить свидетельницу.
   Раздосадованный Брянский машинально полез в карман за бумажником, вспомнил, что его там нет, и тихо чертыхнулся.
   – Сколько вы потеряли денег?
   – Вы намерены их вернуть? – насмешливо поинтересовалась женщина.
   – Да, я компенсирую вашу потерю. Сколько?
   – Точную сумму назвать не могу… что-то около двухсот рублей.
   – Двухсот? – опешил князь.
   – Для вас это значительная сумма, князь?
   – Да уж не маленькая.
   – Полагаю, случайные девицы вам обходятся дороже.
   Александр хотел что-то ответить, но с раздражением полез в узкий кармашек тужурки, извлек оттуда визитницу, протянул визитку Соньке.
   – Жду вас в любое удобное время. – Он присел к продолжающей плакать Михелине. – Все уладилось… Успокойтесь. Мы с дамой все разрешили. – Он заглянул ей в глаза. – Ну, детка?.. Ну, улыбнулись.
   Воровка сунула визитку в сумочку и, не попрощавшись, покинула ресторан.
   Михелина вытерла мокрые щеки и улыбнулась.
   – Вы, князь, воистину добрый человек.
   – А вы воистину прелестны. – Довольный собственным поступком, Брянский легонько приобнял девушку, поинтересовался: – Чего-нибудь желаете?
   Девушка весело, сквозь вновь нахлынувшие слезы, совсем по-детски рассмеялась.
   – Но у вас же нет денег, князь!
   – Действительно, – вспомнил тот.
   – Позвольте, я за вас заплачу? Заказывайте.
   – Простите, нет… Я не привык, чтобы за меня платили женщины.
   Девушка вскинула бровки.
   – Но мы ведь друзья! Разве не так?
   – Все верно. Тем не менее в некоторых вопросах я остаюсь консерватором. – И князь вдруг предложил: – А не желаете ли посетить мое жилище, Анна?
   Михелина отодвинулась от Брянского, мгновенно став серьезной.
   – Князь, – укоризненно произнесла она, – я же сказала, мне всего лишь пятнадцать лет. Мне не пристало ходить в гости к взрослым незнакомым мужчинам.
   Он приложил руки к груди.
   – Я не желал вас обидеть… Я крайне редко приглашаю к себе незнакомых людей. Тем более женщин… И поверьте, никакого подвоха в моем приглашении нет. Я взрослый, ответственный господин, Анна… – Он извлек из визитницы карточку. – Если решитесь, сообщите мне по телефону.
   Она приняла визитку, помолчала, смущенно улыбнулась.
   – Хорошо, князь, я подумаю, – и протянула руку для поцелуя.

   Был полдень. За окном плескалась закованная в гранит Нева, до слуха доносился привычный шум улицы – перезвон колоколов ближнего храма, выкрики продавцов свежего хлеба, фырканье лошадей, цокот копыт по брусчатке.
   Михелина, одетая в легкую с кружевами ночную сорочку, валялась на кушетке с каким-то модным журналом, мать сидела за туалетным столиком и приводила в порядок лицо.
   В столовой, гремя тарелками и чашками, накрывала завтрак горничная Ольга, неповоротливая и как всегда чем-то недовольная.
   Неожиданно с улицы донеслись какие-то возгласы, словно кого-то били, после чего раздался пронзительный женский визг, заглушаемый длинным свистком то ли дворника, то ли полицейского.
   – Что это? – насторожилась Михелина.
   Первой поглазеть на происходящее к окну побежала горничная. Сонька, оставив свое занятие, встала за широкой спиной Слона.
   Дочка замерла рядом.
   Внизу, прямо под окнами их дома, человек пять мужиков в картузах, в черных сорочках и сюртуках, окружили пожилую пару – мужчину и женщину. Они остервенело лупили женщину, а та, закрывая лицо, отчаянно кричала. Мужчина попытался обороняться от нападавших, но они повалили его на землю и стали избивать тяжелыми сапогами.
   Иудейская кипа свалилась с головы мужчины, он пытался дотянуться до нее, но удары сыпались со всех сторон и ему оставалось только одно – закрывать лицо руками.
   Рядом изо всех сил дул в свисток дворник-татарин, издали слышались трели бегущих к месту происшествия полицейских, и мужики, избивавшие еврея, бросились врассыпную в ближайшие подворотни и арки.
   Женщина кричала и плакала, пытаясь поднять с земли избитого мужа.
   – За что их? – шепотом спросила Михелина.
   Сонька приобняла ее, усмехнулась.
   – За то, что они другие.
   – За то, что шибко умные! – мрачно заметила горничная.
   – Умные – это плохо? – удивилась девушка.
   – Смотря для кого. Вот для них – плохо. Потому как надо знать свое место!
   – Не смей болтать! – резко сказала Слону Сонька. – Пошла отсюда!
   – Своих жалко? – ухмыльнулась та.
   – Я вышвырну тебя! Сегодня же!
   – Эка заговорила, Сонька, – ухмыльнулась Ольга. – А ведь изображаешь доброту.
   – Потому что ты хамка! Ненавижу хамов!
   – Так ведь в такой стране живешь. Меня выгонишь, другая заявится. Шило – на мыло.
   Горничная с достоинством ушла на кухню, бормоча «Боже, царя храни…», а мать увела дочь от окна, усадила рядом и обняла.
   – Знаешь, я никогда так не боялась, как теперь.
   – Они били евреев, – сказала дочь, глядя ей в глаза.
   – Сейчас били евреев, завтра начнут бить всех подряд. Время такое.
   – И страна… Уедем отсюда.
   – Куда?
   – Подальше.
   Сонька помолчала, пожала плечами.
   – Уезжать некуда. Всюду одно и то же… – Она улыбнулась, нежно поцеловала дочку в голову. – Потом с нашей работой, Миха, далеко не уедешь. Рано или поздно поймают.
   Михелина заглянула матери в глаза.
   – А когда мы перестанем воровать?
   – Как только справимся с князем. – Воровка оставила дочку, снова уселась за туалетный столик. – Звони ему.
   – А что я скажу?
   – Назначь время визита.
   – Кушать готово, господа! – с насмешкой крикнула из столовой Слон. – Когда подавать?
   – Подожди! – отмахнулась Сонька.
   – Она – гадина… – шепотом произнесла Михелина. – Ненавидит нас. Почему ты терпишь ее?
   – Потому что она тоже воровка.
   – Ну и что?
   – Ей не на что жить.
   – Пусть идет баржи грузить! Она вон какая здоровая!
   – Не возьмут. Она с «волчьим билетом»! – с раздражением ответила мать.
   – Почему?
   – Тебя это не касается.
   – Касается! Она живет с нами. Она кого-нибудь убила?
   – Я вот никого не убивала, а все равно полиция сидит у меня на хвосте!
   – Она нас когда-нибудь отравит! Или покалечит! Выгони ее!
   – Разберусь, – жестко ответила мать и напомнила: – Князю звони. Назначь время визита.
   – Может, сначала ты? У тебя же есть его визитка!
   – Ты все разнюхай, а я уже потом позвоню.
   Михелина подошла к матери, обняла ее сзади.
   – А если бриллиант мы оставим себе? Никто ведь не узнает.
   Сонька покачала головой.
   – Сначала бриллиант нужно украсть…
   – Украдем.
   – Потом – камень этот нехороший.
   – Князь живет с ним, и ничего с ним не случается.
   – Случится… А в-третьих, детка, запомни – у своих воровать грех. – Сонька отстранила от себя дочку и кивнула в сторону телефонного аппарата. – Звони и не говори больше глупости.
   Михелина взяла визитку, нехотя подошла к телефону, сняла трубку и набрала номер.
   Сначала повисла пауза, потом пошли гудки, но трубку не брали. Девушка хотела было повесить трубку, и в это время мужской голос ответил:
   – Князь Брянский слушает.
   Михелина на какой-то миг растерялась, затем кокетливо произнесла:
   – Здравствуйте, князь. Это Анна.

Глава вторая
Анастасия

   Пролетка, в которой сидела Сонька, стояла на противоположной стороне Фонтанки, и отсюда хорошо просматривался подход к особняку князя. Метрах в ста от пролетки воровки в повозке сидели Улюкай и Артур, внимательно отслеживая происходящее.
   Вот вдали показалась легкая повозка, ходко приближающаяся к особняку Брянского. Сонька напряглась, подалась вперед.
   Повозка остановилась возле ворот особняка, из нее легко и изящно выпрыгнула Михелина, бросила скользящий взгляд в сторону матери и ее «атасников» и направилась к позолоченной калитке.
   Нажав на изящную кнопку звонка, она стала ждать.
   Сонька видела, что дочь нервничает, постукивая каблучком сапожка.
   Калитка открылась, и выглянул статный привратник Семен, но его тут же отстранил князь, вышедший лично встречать гостью. Галантно склонив голову, он пропустил девушку вперед, и калитка за ними закрылась.
   Сонька шумно вздохнула и откинулась на спинку сиденья.

   Князь, сутулясь и скрывая волнение, шагал по каменной дорожке чуть впереди, показывая дорогу Михелине и глядя на нее сияющими глазами.
   – Признаюсь, до последнего момента не верил, что вы сдержите слово.
   – Вы так неуверены в себе, князь? – кокетливо улыбнулась девушка.
   – Напротив. Но вы столь юны, столь очаровательны, что мне, почтенному господину, остается только мечтать о подобном счастье.
   – Вы это говорите каждой девушке?
   – Нет. Далеко не каждой. Я даже не припомню, когда у меня подобное случалось.
   – Молва гласит о другом, – погрозила она пальчиком.
   – Вы наводили обо мне справки?
   – Не я… Маменька. Перед тем как отпустить любимую дочь к почтенному господину, она выслушала мнение близких подруг.
   – Вы признались, к кому направляетесь?
   – А вы считаете, что молодая девушка могла поступить по-другому?
   – Нет, Анна, вы поступили именно так, как и полагается девушке из хорошей семьи.
   Они поднялись к входной двери, миновали несколько длинных коридоров и оказались наконец в роскошном зале, занимавшем едва ли не половину этажа особняка.
   Князь остановился напротив гостьи, с удовольствием наблюдая за ее реакцией.
   – Что скажете?
   – Великолепно, – прошептала Михелина, потрясенно оглядывая убранство зала.
   – Надеюсь, теперь вы перестанете меня опасаться?
   – А я не опасаюсь, – улыбнулась девушка. – Я вас просто не знаю. Мне необходимо успокоиться и привыкнуть.

   Сонька по инерции какое-то время не сводила глаз с особняка Брянского, где скрылась ее дочь, оглянулась в сторону повозки «атасников», подала им знак.
   К ней быстро подошли Артур и Улюкай.
   – Ждите меня здесь, – велела воровка. – Если Михелина выйдет раньше, держите ее след.
   – Куда сама, Соня? – спросил Улюкай. – Может, я мотнусь с тобой?
   – Не надо. Я ненадолго.
   Воры ушли к своей повозке, а женщина тронула извозчика изящной тросточкой.
   – Пошел!
   – Куда прикажете? – поинтересовался тот.
   – К оперетте.
   Пролетка резво тронулась и понеслась вдоль Фонтанки.
   Сонька сидела, погруженная в свои проблемы. Дневные улицы города были заполнены народом, проносились экипажи, изредка звучали бесцеремонные автомобильные сигналы.
   Наконец пролетка остановилась, воровка взглянула на помпезное здание оперетты. Извозчик открыл дверцу, собираясь помочь воровке, она собралась выйти – и вдруг от неожиданности замерла.
   Из повозки, остановившейся в сотне метров от нее, неторопливо, с достоинством вышел степенный господин и направился в сторону театра оперетты.
   Это был пан Тобольский.
   Да, это был именно он – Сонька не могла ошибиться. Постаревший, еще больше поседевший, но по-прежнему изящный, с хорошими манерами, высоко державший голову – все тот же пан.
   Сонька решительно оттолкнула извозчика, села в экипаж и стала наблюдать за действиями Тобольского.
   Он достиг главного входа в театр, быстро оглянулся, толкнул тяжелую дверь и скрылся за нею.

   В просторном фойе театра, по которому изредка с суетливой озабоченностью сновали господа артисты и какой-то цивильный люд, навстречу визитеру двинулся солидный пожилой швейцар и хорошо поставленным голосом бывшего артиста поинтересовался:
   – Чего господин желают?
   – Я бы желал повидаться с госпожой Бессмертной.
   – Как доложить?
   – Пан Тобольский.
   Швейцар повернулся было выполнить просьбу посетителя, но, вдруг засомневавшись, задержался.
   – Госпожа Бессмертная капризны и не любят, когда их беспокоят во время репетиций, – сообщил он негромко. – Может, сообщите информацию, которая бы положительно повлияла?
   В это время мимо них проскочил артист Изюмов, с любопытством посмотрел на незнакомого господина и поинтересовался:
   – Вы кого-нибудь желаете видеть?
   – Мадемуазель Бессмертную, – объяснил швейцар. – Только вряд ли они пожелают выйти.
   – Как доложить? – повернулся к поляку артист.
   – Пан Тобольский. Меценат.
   – Попытаюсь убедить мадемуазель, – кивнул Изюмов и заспешил наверх. – Задача непростая, но будем стараться.
   Пан в ожидании принялся прохаживаться по просторному фойе, изучая картины и скульптуры, бросал взгляды на пробегающих молодых статисток, на степенных господ, томящихся в ожидании кого-то.
   Наконец на верхней площадке золоченого лестничного марша возникла Табба в сценическом платье, с капризной миной на лице – красивая и недоступная, – и стала высматривать посетителя.
   Тобольский поднял руку и двинулся в ее сторону.
   Табба не стала спускаться вниз, она отвела неизвестного господина в уголок сверкающего позолотой фойе и с прежней миной неудовольствия уставилась на него.
   – Слушаю вас.
   Тобольский вежливо склонил голову.
   – Прошу уделить мне десять минут.
   – А вы кто?
   – Мое имя ни о чем вам не скажет, но просьба, изложенная мной, может вас заинтересовать.
   – Мне сообщили, что вы пришли с предложением меценатства.
   – В этом задержки не будет – я человек состоятельный. Но прежде я бы хотел кое-что вам рассказать.
   – У меня репетиция, режиссер будет недоволен.
   – Хорошо. Пять минут.
   Табба подумала, капризно закатив глаза, после чего согласилась:
   – Говорите же.
   Они отошли в сторону от лестницы и присели на красного цвета банкетку.
   – Многие годы я провел на Сахалине. В ссылке, – сказал Тобольский.
   – Каторжанин?
   – Бывший.
   – Чем же я заинтересовала бывшего каторжанина? – насмешливо спросила прима.
   – По отцовской линии ведь ваша фамилия – Блювштейн? – посмотрел внимательно на девушку пан.
   – Это имеет отношение к разговору?
   – Прямое. Я хорошо знал вашу мать.
   – Мать? – нахмурилась Табба.
   – Да, мать. Софью Блювштейн. Она тоже в свое время была на Сахалине… Сонька Золотая Ручка.
   Артистка резко попыталась встать.
   – Мне не о чем с вами разговаривать.
   Пан удержал ее.
   – Буквально несколько слов! Мне необходимо ее найти. Как давно вы ее видели?
   – Не видела никогда и не желаю видеть!
   Табба поднялась, но мужчина снова остановил ее, заговорив торопливо и сбивчиво:
   – Я потерял ее, и вы единственная, кто может помочь мне! Я дам денег, оплачу костюмы, буду финансировать все ваши спектакли, только откликнитесь на мою просьбу!
   – Вы не в себе, сударь? – вдруг грубо, с презрением спросила прима. – Вы несете полный бред! Чушь! Какая Сонька?.. Какая Блювштейн?..
   – Вы ведь ее дочь, Табба!
   – Моя фамилия – Бессмертная! Слышите – Бессмертная! И никакого отношения к Блювштейн я не имею!.. Мне неизвестно, кто это!
   – Я готов содержать театр!
   – Его содержат другие господа, более достойные!
   – Я должен, я обязан найти Соню! Она в Петербурге, знаю, но где? Помогите же мне!
   Девушка вплотную приблизила искаженное презрением лицо к лицу Тобольского.
   – У меня нет матери! Ни сестры, ни матери! У меня никого нет. Я одна! Сирота! И прошу покинуть театр! В противном случае я вызову полицию, и вас задержат как каторжанина… как сообщника этой воровки!
   Табба оттолкнула посетителя и быстро поднялась наверх.
   – А тебя, дрянь, сегодня же уволят! Слышал? Вышвырнут на улицу! – ткнула она пальцем в спешащего навстречу Изюмова. – Чтобы не совал нос не в свои дела и не превращал театр в вертеп проходимцев!

   Прошло не менее получаса, а Тобольский не появлялся.
   Воровка по-прежнему сидела в экипаже, не сводя глаз с входа в театр. Оперетта жила своей суетной жизнью – толкались у кассы театралы, стайками носились молоденькие статистки, скреб метлой тротуар дворник-татарин.
   Но вот в проеме массивной двери показался пан, в задумчивости и, похоже, смятении потоптался на месте, не зная, в какую сторону двинуться, затем поднял руку, позвал извозчика, и пролетка лихо укатила в сторону Невского проспекта.
   Сонька прикрыла дверь поплотнее и велела извозчику:
   – На Фонтанку!
   Пролетка пронеслась мимо Летнего сада, свернула на Мойку и уже приближалась к Фонтанке, как вдруг воровка увидела немногочисленную толпу, состоящую в основном из мужиков в черных сюртуках, несущих в руках хоругви и распевающих «Боже, царя храни…».
   Это были черносотенцы…
   Среди идущих Сонька неожиданно увидела свою горничную Ольгу, решительную, боевитую, горланящую песню.

   Князь Брянский вел Михелину по, казалось, бесконечной анфиладе роскошных залов – настолько роскошных, что по картинам, убранству, мрамору, античным статуям у стен они вполне могли бы соперничать едва ли не с Лувром.
   Александр время от времени посматривал на девушку, ожидая ее реакции, она же молча созерцала красоту.
   – Желаете ошеломить меня богатством? – сверкнула глазами гостья.
   – Вам здесь не нравится?
   – Я бывала в подобных домах.
   – Но не бывали в моем… Я мечтаю, чтобы вы почувствовали дыхание этих стен, я мечтаю узнать вас поближе.
   Михелина рассмеялась.
   – Узнать поближе, чтобы послать подальше?
   Князь с удивлением взглянул на нее.
   – Вы не по возрасту умны.
   Гостья с благодарностью склонила голову.
   – Благодарю… Но это не я придумала – маменька.
   – Тем не менее реплика дивная. – Брянский внимательно поглядывал на девушку. – «Узнать поближе, послать подальше…» – Он неожиданно остановился, резко взял Михелину за локоть. – Зачем вы наводили обо мне справки, мадемуазель?
   Она освободилась.
   – Я уже вам объяснила. Мне надо знать, к кому я иду.
   – Но обо мне ходят разные слухи. К примеру, будто я интересуюсь девицами – с легкостью и беспринципностью.
   Она, продолжая улыбаться, посмотрела на него.
   – Ходят слухи – есть основания?
   – Вы, детка, кроме матушки, говорили еще кому-то о своем визите?
   – Вы столь подозрительны, князь?
   Тот постоял какое-то время в задумчивости и вдруг предложил:
   – Присядем.
   Михелина, не сводя с него любопытного взгляда, направилась к креслу, на которое указал ей хозяин, и села, чувствуя себя свободно и раскованно.
   Брянский с усилием потер ладонями лицо, тряхнул головой, поднял глаза и посмотрел на гостью близоруко и как-то беспомощно.
   – Вам ведь известно, что я вдовец?
   Михелина кивнула.
   – После смерти жены меня преследует проклятье. Любой мой выход в свет, любое знакомство, даже любой мимолетный взгляд в сторону понравившейся мне женщины вызывает немедленную и гнусную реакцию публики… Развратник, циник, едва ли не прелюбодей… А я не желаю этого! Я желаю жить достойной и независимой жизнью. Я желаю любви, взаимности, счастья… – Александр вдруг медленно сполз с кресла и на коленях приблизился к девушке – она поджала ноги. Князь стал целовать подол ее платья, прижимать его к лицу. – Я влюбился… Понимаете, влюбился. И мне безразлично, что обо мне говорят. В данный момент я живу вами, и только вами. Вижу вас, любуюсь вами, жажду вас… Вы верите мне?.. Верите?.. Скажите, что да. Не отвергайте, не унижайте окончательно.
   Михелина не без труда подняла князя и усадила в кресло.
   Он вынул из кармана носовой шелковый платок, вытер вспотевшее лицо.
   – Простите…
   – У вас нехорошо на душе.
   – Да-да. Очень нехорошо. Скверно. – Он посмотрел на гостью. – Вы поможете мне найти душевное успокоение?
   – Я не представляю, как это делается.
   – Да-да, конечно… Конечно, вы еще дитя. – Брянский снова вытер лицо и вдруг успокоился. Собравшись, он деловито спросил: – Выпить чего-нибудь желаете?
   – Чаю.
   – А покрепче?.. Вина, скажем?
   Михелина улыбнулась.
   – Могла бы рискнуть, но…
   – Ах да… Маменька… – Он понимающе улыбнулся, хлопнул в ладоши, громко велел: – Никанор, подавай!
   Никанор, высокий вислозадый пожилой дворецкий с мясистым носом, тут же, будто стоял за дверью, выкатил золотой столик на колесиках, уставленный бутылками и чашками с кофейником, не обращая никакого внимания на девушку, поклонился барину и спросил:
   – Желаете еще чего-нибудь, князь?
   – Скажу, ступай…
   Никанор удалился, Брянский собственноручно налил в фужеры вина, затем наполнил одну из чашек ароматным густым кофе, поднял бокал.
   – Простите еще раз мою сентиментальность.
   Михелина подняла свой фужер и, даже не пригубив, поставила на место, взяв чашку с кофе.
   – Что еще ваша маменька сообщила обо мне интересного? – поинтересовался хозяин, глядя на нее с прищуром.
   Она пожала плечами.
   – Ничего, кроме обозначенного вами.
   – Клянетесь, что более ничего?
   Михелина снова пожала плечиками.
   – А о том, что я самый знаменитый бриллиантщик Санкт-Петербурга, маменька не сказала?
   У девушки округлились глаза.
   – Князь!.. Маменьку заботит только моя невинность!
   Князь сделал еще глоток, пожевал синими от вина губами, ухмыльнулся. Откинувшись на спинку кресла, он внимательно посмотрел на гостью.
   – Вы не припомните имени той дамы, что задержала вас в ресторане?
   – Какой дамы? – нахмурилась Михелина.
   – Ну, в связи с пропажей бумажника, денег… Помните скандал?
   – Она мне не представилась.
   – Неужели? – Князь изучающе смотрел на гостью. – Мне казалось, она назвала свое имя.
   – Ну так вспомните! – От возмущения лицо девушки слегка покраснело. – Вы ведь с ней дольше общались!
   – Мне показалось забавным, что я застал вас в ресторане вместе с этой особой.
   Михелина молчала. Глаза ее пылали гневом, она в упор смотрела на хозяина дома.
   Он сделал крохотный глоток, вытер губы салфеткой.
   – Хорошо, забыли эту глупость. Простите…
   – Вы это делаете потому, что я легкомысленно пришла в ваш дом? – Девушка была по-прежнему разгневана. – Я жалею, что не послушалась маменьку.
   Она попыталась встать, но князь деликатно остановил ее.
   – Я был неправ… Еще раз прошу прощения.
   Она покачала головой, печально заключив:
   – Я обязана покинуть вас. Вы сделали мне больно.
   – Вы истинный ребенок, Анна.
   – Да, – кивнула она. – Вы же этого не понимаете. Даже посчитали меня нечистой на руку.
   – С чего вы взяли, детка?
   – Но ведь вы заподозрили меня в сговоре с этой проходимкой?
   – По-вашему, она проходимка?
   – Не знаю, вам виднее, – выкрутилась девушка, поднялась и поправила платье. – Мужчинам нельзя верить. Пусть это будет для меня уроком.
   Князь снова задержал ее.
   – Буквально несколько слов, и вы поймете меня. Поймете и, возможно, простите. – Он унял сбившееся дыхание, поцеловал ей руку. – Я одинок и богат. В мой дом стремится попасть всякая нечисть. Здесь почти никого не бывает, кроме тех, кого я желаю видеть. Отсюда моя подозрительность… Я действительно богат. По-настоящему. И если вы задержитесь хотя бы еще на несколько минут, я покажу малую часть моих сокровищ, и вы поймете меня и, надеюсь, станете моим другом. Может быть, надолго. Если не навсегда. – Он отпустил руку Михелины, щелкнул сухими пальцами. – Никанор, неси поднос!
   Из соседнего зала вышел все тот же дворецкий, торжественно и чинно держа на вытянутых руках хрустальный поднос, укрытый тончайшим бордовым шифоном. Поставив его на один из столиков, он удалился.
   Князь заговорщицки посмотрел на девушку и едва ли не на цыпочках подошел к подносу. Сбросив с него шифон, он поманил Михелину.
   Подойдя к столику, она увидела россыпь драгоценных камней – сверкающих, разноцветных, переливающихся, – уложенных правильными рядами на дне подноса. Не удержавшись от восторга, она прошептала:
   – Какое чудо.
   Князь торжествовал.
   – Теперь вы меня понимаете?
   – Понимаю.
   – И прощаете?
   – Наверное.
   Он стал целовать руки девушки.
   Его глаза горели, он походил на безумца.
   – Но это еще не все… – бормотал он. – Далеко не все. И может быть, я когда-нибудь покажу вам нечто… Никому не показывал, а вам покажу. Если вы будете вести себя правильно… будете любить меня. Вы будете любить меня?
   – Не знаю.
   – Мне бы этого хотелось. Обещайте.
   – Мне надо привыкнуть. Вы меня пугаете.
   – Хорошо, больше не буду. Привыкайте… Но я затем открою вам одну тайну. О ней не знает никто. Только я… Один. Потом узнаете и вы. И это будет наша тайна. Только наша. Обещаете?
   – Да.
   – Я открою тайну, которой сам опасаюсь.
   – Может, не следует?
   – Следует. Непременно следует. Вы восхитительно прелестны и чисты. Вам можно об этом знать. Может, даже нужно. Чтоб не я один нес этот груз тайны. – И Брянский снова стал целовать руки девушки.
   Неожиданно из глубины комнат вышла худенькая девочка лет двенадцати, удивленно уставилась на князя и его гостью и направилась к ним.
   Брянский, увидев ребенка, оставил Михелину, он был явно недоволен ее появлением. Раздраженно спросил:
   – Кто тебя звал, Анастасия?
   – Я сама, папа, – ответила та. – Сделала уроки, и мне стало скучно. Мне интересно, с кем вы здесь.
   Брянский сдержал себя, сказал с назиданием:
   – Без приглашения, милая, входить к взрослым нехорошо.
   – А ваша гостья не взрослая, – ответила Анастасия, подошла еще ближе, сделала изящный книксен. – Здравствуйте, сударыня. Вы кто?
   Михелина улыбнулась, протянула руку.
   – Анна… Князь пригласил меня.
   – Папа́, – с ударением на последнем слоге произнесла девочка, – редко приглашает гостей, поэтому мне приятно видеть вас.
   – Ступай отсюда, – решительно развернул ее отец. – Мне надо поговорить с гостьей.
   – Я могу потом показать Анне мои рисунки?
   – Разумеется. Если Анне будет это интересно.
   – Мне будет интересно, – поспешно кивнула Михелина.
   – Благодарю вас, – поклонилась девочка. – Некоторым нравится, хотя папа́ не одобряют. – Она в шутку погрозила гостье. – Помните, я очень буду ждать.
   – Не сегодня, милая, – сказал отец. – Анна торопится. – Повернул голову к гостье, полуутвердительно спросил: – Вы ведь торопитесь, Анна?
   – Да, я должна скоро уйти.
   – И все-таки я буду вас ждать, – крикнула девочка, грустно улыбнулась и растворилась в бесконечных комнатах.
   – Прелестный ребенок. И очень печальный, – заметила Михелина. – Вы не желали, чтобы она показала мне рисунки?
   – Не надо, чтобы она привыкала к кому-нибудь. В том числе и к вам, – впрямую ответил князь.
   – Ей, наверное, одиноко?
   – Видимо, да. Особенно после смерти матери, – хмуро кивнул отец. – А у меня не хватает времени. Времени и, наверное, нежности. – Снова взял гостью за руку, сжал. – Я, Анна, также нуждаюсь в нежности. Помните это. И, если это возможно, ваш телефон…

   Пролетка с воровками лихо бежала вдоль серой, мрачной Невы, на противоположной стороне которой острым шпилем вонзалась в черное, низкое небо Петропавловка.
   За ними неслась повозка с Улюкаем и Артуром.
   Сонька прижимала дочку к себе, заглядывала ей в глаза с интересом и тревогой. Михелина была возбуждена, ее слегка колотил нервный озноб.
   – Мамочка, он ненормальный.
   – Он что-нибудь себе позволил?
   – Пугал. Вдруг принимался рыдать, хватал за руки, жаловался, что одинокий, никому не нужный.
   – Я его убью, если он попробует что-то сделать с тобой, – вполне серьезно сказала воровка.
   Дочка отмахнулась.
   – Что он может сделать? Старый, больной, психованный!
   – Ты его ничем не насторожила?
   – Мы обе насторожили, мамуль. Он заподозрил, что мы аферистки. От ужаса я чуть не брякнулась в обморок.
   – Брал на понт.
   – Я тоже так решила.
   – Камни показывал?
   – Показывал.
   – Так сразу, при первой же встрече? – недоверчиво посмотрела на дочь мать. – Ну и что он вытащил на свет божий?
   – Я в жизни таких не видела. Полный лоток.
   – Это не то, – повела головой воровка. – Бриллиант, о котором речь, в лотке лежать не может. Он наверняка хранит его отдельно.
   – Его тоже обещал показать, – сказала Михелина.
   – Что-то слишком быстро решил он взять тебя в оборот, дочка, – с сомнением качнула головой мать.
   – Не совсем так. Сказал, сначала я должна привыкнуть к нему, полюбить, а уж потом…
   Сонька хмыкнула.
   – Такую образину полюбить?!
   Девушка засмеялась.
   – Зато обещал открыть тайну!
   – Определенно псих.
   Михелина вдруг замолчала, серьезно сообщила:
   – По-моему, ему хочется поделиться с кем-нибудь тайной. Но не знает с кем. Он сам боится этого камня.
   – А ты не боишься?
   – Пока не знаю. Наверно, не очень. – Дочка задумалась, пожала плечами. – Вообще в его доме есть что-то жутковатое. Много комнат, много лестниц, много закутков. И почти нет людей.
   Сонька с тревогой посмотрела на дочку.
   – Послушай, Миха… Я вдруг подумала. Может, ну его, этот камень?
   – Мам, ты чего? Это поначалу я испугалась, а потом привыкла! Все будет в ажуре! – чмокнула ее в щеку та и вдруг вспомнила, даже вскрикнула: – Чуть не забыла! У него же дочка. Странная какая-то. Как привидение. Тихо появилась, тихо ушла.
   – Дочка? – насторожилась воровка. – У князя есть дочка?
   – Есть, маленькая!.. Лет двенадцати!
   – Ты с ней познакомилась?
   – Не успела!.. Она хотела показать свои рисунки, но князь не разрешил. Девочка боится его.
   – Но тебя-то она не испугалась?!
   – Наоборот!.. Ждет в гости.
   Сонька с усмешкой кивнула.
   – Это хорошо. Надеюсь, ты не оставила князю наш телефон?
   Дочка растерялась, виновато произнесла:
   – Мам, я полная дура. Я оставила.
   – С ума сошла?
   – Наверное… Он очень просил.
   Мать огорченно повела головой.
   – Действительно дура… – Подумала, отмахнулась. – Ладно, будем выкручиваться. – Повернулась к Михе. – Дочку князя как зовут?
   – Анастасия. Мне она понравилась.
   – Это хорошо. Надо, чтобы со временем я тоже с ней познакомилась.

   Табба сидела в роскошном кресле в кабинете директора театра, спокойно и едва ли не высокомерно наблюдала, как директор, господин Филимонов, невысокий плотный мужчина с вислыми, как у породистой собаки, щеками, что-то сосредоточенно и озабоченно искал среди бумаг на столе. До слуха доносились звуки духового оркестра.
   Директор чертыхнулся, резко позвонил в колокольчик, прокричал в приоткрывшуюся дверь:
   – Ну и где этот чертов Изюмов?.. Почему я должен ждать какого-то артиста, словно последний клерк?
   В тот же момент из приемной вышел бледный и оцепеневший Изюмов, прошел на середину кабинета, остановился, прижав руки к бокам.
   – Слушаю вас, Гаврила Емельянович.
   Тот круглыми немигающими глазами уставился на него, неожиданно выкрикнул:
   – Все, вы уволены!.. Терпение мое лопнуло! Сегодня же, немедленно! Все!..
   Артиста качнуло, но он устоял, едва слышно поинтересовался:
   – Позвольте спросить – по какой причине?
   – По причине неуважения к профессии артиста!
   – В чем оно заключалось?
   – В хамстве, пьянстве и неумении вести себя в присутственных местах!
   – Вы имеете в виду?..
   – Да, я имею в виду ваше недостойное отношение к коллеге – приме нашего театра госпоже Бессмертной.
   Табба перевела волоокий взгляд с директора на Изюмова, насмешливо прищурила глаза.
   Лицо артиста вдруг вспыхнуло, он подобрался, вскинул подбородок с вызовом произнес:
   – Мое отношение к мадемуазель Бессмертной, Гаврила Емельянович, никак не касается театра. Это сугубо личное дело!
   Директор побагровел, подошел почти вплотную к Изюмову, брызгая от возмущения слюной, завопил:
   – Нет, почтенный-с, это не сугубо личное дело! Вы служите в императорском театре и извольте соблюдать все нравственные нормы, которые предписаны подобному заведению!.. Сугубо же личные дела вы вправе исполнять в любом ином месте – за пределами данного учреждения-с. При условии, что вами не заинтересуется полиция… – Он вернулся к столу, брезгливо махнул пухлой ручкой. – Все, уходите и пишите соответствующее прошение!.. Я вас не задерживаю!
   – Я желал бы сказать несколько слов мадемуазель Бессмертной, – тихо произнес Изюмов.
   – Никаких слов!.. В этом кабинете слова произносятся только с ведома его хозяина, то есть меня!.. Удачи в иной жизни и на ином поприще!
   Изюмов мгновение помедлил, развернулся на каблуках и, прямой как палец, покинул кабинет.
   Директор поплотнее прикрыл дверь, подошел к Таббе, поцеловал ей руку.
   – Я исполнил все, как вы желали, дорогая.
   – Благодарю вас. – Табба улыбалась.
   – Теперь вы верите, что я особым образом отношусь к вам?
   – Я всегда верила. Теперь же моя вера окрепла окончательно.
   Гаврила Емельянович заставил девушку подняться, через сопротивление принялся обнимать ее.
   – Ну, когда наконец моя голубка сможет уделить должное внимание почтенному господину?.. Когда?.. Назначайте время, место. Я целиком ваш. Я невменяем… Я весь в страсти.
   Она отворачивалась от навязчивых поцелуев, со смехом, будто от щекотки, приседала, выскальзывала из объятий, отошла в итоге в сторонку, поправила сбившиеся волосы.
   – Вы смущаете меня, Гаврила Емельянович.
   – Вы так же смущаете меня… Ежедневно, ежечасно… Поэтому я трепетно жду вашего решения.
   – В ближайшее время подумаю и скажу.
   – Отчаянно буду ждать… – Гаврила Емельянович что-то вспомнил. – Минуточку! – Он выдвинул один из ящичков стола, достал оттуда изящную замшевую коробочку, протянул Таббе. – Маленький, но искренний подарочек!
   Актриса открыла коробочку, увидела в ней колечко, усыпанное россыпью камней, ахнула.
   – Вы меня балуете, Гаврила Емельянович!
   – Надеюсь, вы тоже когда-нибудь побалуете меня.
   Директор попытался снова обнять артистку, она ловко выскользнула, сунула коробочку с колечком в карман, послала воздушный поцелуй и закрыла за собой массивную дверь.

   Когда Табба вышла из театра, она вдруг увидела, как по улице неспешно и с булыжным грохотом тянется подводный обоз с ранеными. В подводах лежали перебинтованные солдаты, рядом шагали в белых одеждах и с красными крестами сестры милосердия, где-то поодаль духовой оркестр играл печальный вальс.
   Оторвав взгляд от обоза, артистка шагнула вниз и вдруг заметила, что на ступеньках ее ждет по-прежнему бледный и решительный Изюмов. Он двинулся навстречу девушке, она инстинктивно отступила назад, глухо спросила:
   – Что вам от меня нужно?
   – Не бойтесь, – ответил тот, остановившись в двух шагах. – Дурного я вам не сделаю. Всего лишь несколько слов. – Оглянулся на уходящий обоз, усмехнулся. – Я понял. Я отправлюсь на фронт. На Дальний Восток… Буду сражаться с японцами. Это единственно верное решение. Даже если погибну…
   – Могу лишь пожелать вам храбрости и осторожности, – произнесла Табба.
   Он вновь усмехнулся, ударил ладонями по бокам.
   – Храбро – да, осторожно – нет. Моя жизнь потеряла всякий смысл. Выживу – вновь буду любить вас. Погибну – страсть моя будет еще сильнее. Но уже на том свете. – Он пронзительно, просяще посмотрел на девушку. – Ну, скажите же что-нибудь на прощание?
   – Берегите себя, – повторила Табба.
   – Вы это искренне говорите?
   – Конечно. Не могу же я желать вам смерти?
   – Благодарю. – Изюмов по-военному склонил голову и по-военному же прищелкнул каблуками. – Я буду беречь себя. Чтобы выжить и вновь увидеть вас.
   Он развернулся и быстро пошел прочь.
   Табба проводила его взглядом, махнула извозчику стоявшей неподалеку пролетки, стала спускаться по ступенькам и тут увидела, что через площадь, с другой стороны, к ней спешит Петр Кудеяров.
   Он был чем-то взволнован, излишне суетлив, разгорячен от быстрого шага и гнета какой-то тайны.
   – Табба, милая, боялся опоздать… – Поцеловал руку, помог спуститься на мостовую, кивнул в сторону уходящего за угол обоза. – Видите?.. Все смешалось в этом мире! Война, убитые и раненые, а рядом праздный люд, развлечения, похоть и разврат!
   – У вас дурное настроение, граф? – удивилась с улыбкой девушка.
   – Отвратительное!.. Я не понимаю, что происходит в стране, во что превращаются русские люди! Я на грани сумасшествия! – Петр вытер ладонью мокрый лоб, неожиданно предложил: – Согласитесь составить компанию отобедать?
   – У меня вечером спектакль, граф, – покачала головой Табба.
   – Буквально пару часов. Будет замечательная… исключительная компания. Вам будет интересно. Я предупредил, что прибуду с вами.
   Артистка взяла за руку Петра, мягко улыбнулась.
   – Нет… Лучше после спектакля.
   – Но это не просто светский обед!.. Вам как яркой личности нашего общества положено знать, чем живет Россия!.. Вы не можете, не имеете права находиться в стороне.
   – Там будут… революционеры? – с открытой наивностью спросила Табба.
   Граф быстро огляделся, зашептал в самое лицо испуганно и страстно:
   – Да, да, да!.. Там будут люди, за которыми будущее! Вы увидите их, услышите, и вам многое станет понятно!
   – Ваш брат не разделяет ваших устремлений?
   – Ни в коем разе!.. Более того, осуждает меня и всех господ, зовущих к мятежу!.. Ему это тошнотворно!
   – А вам зачем это, Петр? – с укоризной произнесла Табба, не отпуская его руку. – Вы ведь относитесь к высшему свету! Вам должны быть чужды все эти призывы к бунтам и терроризму!
   – Они мне чужды. Более того – отвратительны! Но дальше страна так жить не может! Что-то надо делать, миленькая! Лица и речи данных господ убедят вас во многом!.. Там не только простолюдины!.. Там достаточно светлых личностей! Идемте же!.. – Он силой потащил артистку в сторону поджидавшей пролетки, помог забраться внутрь, и экипаж понесся в сторону Лиговки.
   Перед домом, в стороне от Лиговки, в котором помещался ресторан «Горацио» и где проходила сходка, стояло несколько повозок, возле которых с вороватым видом расхаживали мрачные мужики, одетые в черные суконные лапсердаки.
   Навстречу вышедшим из пролетки Кудеярову и Таббе направился лысый мужик, Петр что-то полушепотом бросил ему, тот кивнул и жестом указал в сторону входа в ресторан.
   Когда Табба и граф спустились в прокуренное помещение подвального кабака, в уши ударил чей-то пронзительно-скандальный голос.
   – …Мы должны отчетливо понимать – Отечество в опасности! И опасность эта исходит не от внешнего врага, а прежде всего от властей предержащих!.. Страна раскалывается на две части – на сытых и беспечных, с одной стороны! И озлобленных и голодных – с другой! Вы только подумайте – талантливый народ, богатейшая страна, а каков результат?! Результат один – в воздухе пахнет, господа, революцией. Любая революция – это кровь, беспорядки, возможная катастрофа для государства!.. Но ведь катастрофы можно избежать, если мы сейчас решимся на самый радикальный шаг…
   Кудеяров, не выпуская из руки теплую ладонь девушки, протолкался в полумраке поближе к говорившему, и Табба с некоторым удивлением обнаружила, что оратор был неказист и мал ростом, хотя голосом обладал резким и проникающим.
   Петр усадил артистку на свободное место, сам куда-то исчез, и она не спеша, никак не вникая в суть речей, стала рассматривать присутствующих.
   Лица действительно здесь были самые разные – от простых до породистых, да и по возрасту народ был разнообразный. Глаза ее постепенно привыкали к полутьме, и вдруг она увидела среди прочих того самого господина, который приходил давеча к ней в театр.
   Да, это был пан Тобольский. За его спиной, почти вплотную, темным силуэтом выделялся поэт Рокотов.
   Он тоже обнаружил ее, смотрел с интересом и удивлением. Табба оглянулась в поисках Кудеярова, поднялась и стала довольно решительно проталкиваться к выходу.
   Неожиданно ее кто-то остановил, и она от приблизившегося к ней темного лица даже вздрогнула.
   Поэт Рокотов смотрел на нее тяжело и едва ли не агрессивно.
   – Что вы здесь делаете? – спросил он.
   – Хочу уйти, – прошептала она.
   – Правильно делаете.
   Он крепко перехватил ее руку сухой ладонью, повел к выходу.
   По пути спросил:
   – Кто вас сюда привел?
   – Граф Кудеяров.
   – Идиот…
   – Вы дружны с господами, здесь собравшимися?
   – Ни в коем разе. Шапочно…
   – Там находился некий господин… он однажды предлагал мне покровительство.
   – Могу даже предположить, кто это… Некий пан Тобольский, очень состоятельный господин, хотя и со странностями.
   – Вы с ним тоже знакомы?
   – Более чем. Очень богат, все ищет смысл собственного существования, и, по-моему, плохо кончит.
   Они выбрались на улицу, поэт крепко взял ее за плечи, приблизил, негромко произнес:
   – Я все дни думаю о вас.
   Она неловко улыбнулась, промолчала.
   – Я действительно много думаю о вас, – повторил Рокотов, не отпуская девушку.
   – Я о вас тоже, – тихо ответила Табба.
   – Мы сейчас отправимся в гостиницу, и вы не должны здесь больше появляться. Никогда.
   – В гостиницу? – приостановилась растерянно девушка. – Зачем?
   – Вы должны, вы обязаны поехать со мной. Вам надо знать, где я живу, чем дышу, куда выходят мои окна!.. Я не могу вас отпустить, тем более после лицезрения этого сборища варваров и проходимцев!
   – У меня вечером спектакль.
   – Успеем. Все успеем.
   Рокотов махнул одному из извозчиков, тот мигом подкатил к ним, они забрались внутрь, и пролетка понеслась прочь.
   Они успели сбежать вовремя. Почти в тот же момент, будто по сигналу, к «Горацию» с трех сторон ринулись повозки, наполненные жандармами, их немедленно поддержали конные казаки из переулка. Мужики в лапсердаках частью бросились врассыпную, частью нырнули предупреждать находящихся в ресторане, кто-то болезненно завопил, раздалось несколько выстрелов, и Табба, сидя в несущейся пролетке, видела, как жандармы уже тащили к повозкам некоторых задержанных, среди которых был и граф Кудеяров, глуша их прикладами и полосуя плетьми.

   Колеса тарахтели по камням, Нева блестела свинцом, солнце висело над Петропавловкой туманно и тревожно. Когда карета выскочила на Николаевский мост, Табба огляделась, повернула голову к поэту.
   – Зачем мы едем к вам?
   Тот, по-прежнему не отпуская ее от себя, молчал.
   – Марк, ответьте же! – повторила девушка.
   – Я вам неприятен? – спросил глядя в никуда Рокотов.
   – Напротив.
   – Так в чем же дело?
   Он повернул к ней голову, лицо его перечеркнула ироничная и дьявольски завораживающая улыбка.
   – Вы видели плакаты, расклеенные по городу? – оскалился он. – Огненный дьявол сидит на метле, а далеко, в дымке, едва виден Спаситель… Знаете, к чему это?
   – Нет.
   – Мир рушится, наступает вселенская катастрофа. Поэтому надо любить, наслаждаться, писать стихи, читать их всякому быдлу, которое ни черта не понимает в поэзии, но все равно читать, рыдать, проклинать все на свете, поднимать тщетно руки к небу, прося у Господа пощады!.. Ненавижу власть, ненавижу страну, народ! Ненавижу и боюсь революцию, к которой призывают безумцы! Я боюсь, милая! Но спасение есть. Спасение только в одном – в любви!
   Табба, зачарованно глядя на него, какое-то время молчала, затем прошептала:
   – Я люблю вас.
   Он взял ее за подбородок, приблизил девичье лицо к себе.
   – Молчите… Любить надо молча!.. Молча… – Резко отодвинулся и стал смотреть на темную речную воду за мостом.
   Табба вдруг вжалась в самый угол пролетки, боялась вздохнуть, пошевелиться, глохла от грохота колес по булыжникам.

   Гостиница находилась совсем недалеко от Невского, ухоженная, помпезная, с надменными швейцарами при входе.
   Поэт отпустил повозку, подхватил актрису под руку, быстро миновал высокую вертящуюся дверь.
   Швейцары склонились перед импозантной парой, Рокотов направился к портье, сунул ему гостиничную визитку, получил ключ и повел девушку в глубь богатого вестибюля.
   На какой-то миг поэт замешкался в поисках лестничного марша, затем быстро зашагал в сторону лифтовой площадки.
   Сопровождающий лифтер поклоном поприветствовал гостей, поинтересовался:
   – Какой этаж, господа?
   Поэт мельком взглянул на ключ в ладони, бросил:
   – Пятый.
   Лифт на пятом этаже остановился, поэт бросил взгляд по сторонам, определяя, в какую сторону идти, взял девушку под руку и уверенно повел ее по длинному, выложенному ковровой дорожкой коридору.
   Дверь открыл легко и привычно.
   – Прошу.
   Табба вошла в номер и с приятным удивлением спросила:
   – Вы здесь живете?
   Номер был не менее чем пятикомнатный, с хорошей мебелью, с тяжелыми шторами, с камином.
   – Да, я здесь живу, – ответил Рокотов, снял пальто, бросил его в одно из кресел, повернулся к девушке. – Поэт иногда должен позволять себе некоторые роскошества. – Он крепко и решительно обнял Таббу и стал целовать ее.
   Она полностью подчинилась ему, отвечала на поцелуи трепетно и страстно, трогала пальцами его лицо, задыхалась от тяжелых, хорошо пахнущих волос, ноги ее подкашивались.
   – Я жажду любви!.. – бормотал он. – Скажите же что-нибудь, умоляю!.. Мне одиноко, мне страшно. Вы единственная, способная согреть, дать глоток счастья. Ну, любите же!
   – Любимый… Любимый мой, – тихо стонала девушка. – Я схожу с ума… Не делайте этого сегодня… Умоляю… Не сегодня. Я и без того вас люблю.
   Рокотов неожиданно остановился, удивленно и едва ли не испуганно посмотрел на актрису, отбросил волосы с лица, сел на кровать.
   – Простите меня…
   Посидел еще несколько секунд, затем поднялся и исчез в одной из комнат.
   Табба, чувствуя дрожь в ногах, опустилась на стул, увидела свое отражение в одном из зеркал, поправила волосы.
   Рокотов вскоре вышел в гостиную, рассеянный и чем-то озадаченный, взял с кресла пальто, вскользь бросил девушке:
   – Буквально несколько минут, – и закрыл за собой дверь.
   Актриса неуверенными шагами приблизилась к огромному, во всю стену, зеркалу, стала рассматривать свое лицо, красное, в пятнах. Чему-то усмехнулась, вернулась и села на стул.
   Рокотов не возвращался.
   Табба заглянула во все комнаты, осталась довольна увиденным, подошла к окну и стала бесцельно смотреть на подъезжающие и отбывающие экипажи.
   Неожиданно в дверях послышался какой-то звук, Табба быстро направилась к своему стулу, и в это время в номер в сопровождении администратора вошел пан Тобольский.
   Увидев в номере приподнявшуюся со стула актрису, он от неожиданности замер.
   – А вас, сударь, оказывается, здесь ждет приятная дама, – усмехнулся администратор.
   – Ступай, – бросил ему пан, положил шляпу на тумбочку, шагнул к нежданной гостье. – Какими судьбами?
   Она, справившись с растерянностью, вполне достойно ответила:
   – Меня пригласили.
   – Кто?
   – Почему я должна перед вами отчитываться?
   – Но это мой номер, мадемуазель.
   От такого сообщения Табба на миг растерялась.
   – Ваш?..
   – Да, из моего кармана вытащили гостиничную визитку. А вообще-то номер мой.
   – Мне известно, что это ваш номер, – вдруг нашлась артистка. – Вы не ждали визита?
   – Если честно, нет. Но мне более чем приятно видеть вас здесь. – Тобольский кивнул на стул. – Присаживайтесь… Велите что-нибудь принести?
   – Нет, спасибо. Мне скоро в театр.
   Табба опустилась на стул, мужчина сел напротив.
   – Как вы попали в номер?
   – Мне помог мой знакомый.
   – Кто же?
   – Вам важно знать, кто мне открыл номер или по какой причине я здесь? – Девушка отчаянно искала выход из ситуации.
   Поляк снисходительно улыбнулся.
   – Пожалуй, второе.
   Табба вновь замялась.
   – Вы помните свой визит в театр?
   – Конечно.
   – Вы интересовались некоей мадам Блювштейн.
   – Да, я ищу ее.
   – Ваш визит был в высшей степени бестактен.
   – В чем же?
   – Вы могли серьезно подорвать мою репутацию в театре.
   – Если это так, прошу меня простить. – Тобольский приложил руку к груди.
   Актриса посмотрела на пана в упор.
   – Вам известно, что мадам Блювштейн воровка?
   – Да, мы вместе были на Сахалине.
   – Вы тоже вор? – подняла брови Табба.
   – Нет. Там была другая история, – ушел от ответа мужчина. – Значит, вы приехали в отель предупредить, чтобы я больше не переступал порог театра?
   – Именно так.
   – Всего лишь?
   – Вам этого недостаточно?
   – Пожалуй, достаточно, – усмехнулся Тобольский. – Жаль только, что я вынудил вас коротать здесь время в одиночестве. – Он развел руками. – Но в этом моей вины нет.
   – В этом нет и моей вины, – ответила девушка и поднялась. – Благодарю, что постарались понять меня.
   – Да, я вас понял, – склонил голову пан. – Может, спустимся в ресторан?
   – Нет, я и без того опаздываю.
   – Дай бог, мы еще встретимся.
   – Не думаю.
   – Мир тесен, госпожа Бессмертная.
   – Да, именно Бессмертная, а не Блювштейн! – подтвердила Табба и с гордо запрокинутой головой покинула номер.

   Был поздний час, и церковь была пуста. Батюшка ждал Таббу.
   Она пересекла большой, сверкающий позолотой и редкими огоньками свечей зал, подошла к священнику. Он молча протянул ей руку, она приложилась к ладони, смиренно опустила голову.
   Молчала Табба, молчал батюшка.
   – Говори, – произнес наконец он.
   – Не знаю, с чего начать.
   – Начинай с больного.
   Она подняла большие красивые глаза.
   – Во мне поселился черный дух.
   – Мужчина?
   – Мужчина. Он едва не ввел меня в грех.
   – Он пытался овладеть тобой?
   – Пытался. Но не это главное. Он едва не толкнул меня на тот путь, от которого я бегу. Путь распутства.
   – Это его грех.
   – Это мой грех. Я сама пошла за ним.
   – Ты его любишь?
   – Да.
   – Значит, вступай с ним в священный союз.
   – Он не сможет. Он болен душой. И меня это манит.
   – Юродивый?
   – Почти.
   – Через юродивых Господь иногда произносит истину.
   – Мне не нужна истина. Мне нужен он. Но я боюсь его. Боюсь и не понимаю. Не понимаю речей, не понимаю поступков. Боюсь взгляда, теряю рассудок от прикосновения… Что мне делать, батюшка?
   Священник подумал, вздохнул, осенил голову девушки крестом.
   – Это не твой господин, милая. Оставь его. Он может испепелить тебя, и ты потеряешь все.
   – Умом понимаю, сердцем – нет. Я не в силах забыть о нем.
   – Молись, проси у Спасителя защиты, и Он поможет тебе.

   Телефон, стоявший в углу на мраморной тумбе, зазвонил резко и как-то неожиданно. Сонька и Михелина, обедавшие в просторной столовой, переглянулись, и мать махнула Слону, выглянувшей из кухни.
   – Возьми.
   Та, переваливаясь могучими бедрами, подплыла к аппарату, зычным голосом произнесла:
   – Вас слушают… – Удивленно вытаращила глаза, посмотрела на хозяев, переспросила: – Кого желаете?.. Какую еще Анну?.. Извините, здесь нету таких.
   Хотела было повесить трубку, но тут с места сорвалась Михелина.
   – Не вешай трубку!
   – Так ведь Анну просят!
   – Слон, ты дура…
   Девушка выхватила из рук горничной трубку, приложила к уху.
   – Анна слушает… – И с улыбкой объяснила: – Это новая горничная, не привыкла еще.
   Слон обиженно поплыла на кухню, под конец повертела пальцем у виска и с силой захлопнула дверь. Из столовой вновь послышалось приглушенное «Боже, царя храни…».
   Сонька напряженно слушала разговор дочери.
   – Кто это? – щебетала та. – Настенька?.. Дочь князя? Никак не ожидала, здравствуйте. Рада вас слышать… А как удалось узнать мой номер?.. У папеньки подсмотрели? Кланяйтесь ему. Нет, что вы?! Очень рада. В гости?.. Когда?.. Завтра? Вполне возможно. У вас праздник или просто так? Хорошо, я подумаю и непременно позвоню. Всего вам доброго.
   Михелина повесила трубку, озабоченно посмотрела на мать.
   – Ждут в гости.
   – Вот и первая проблема, – поджала губы та. – Знают номер телефона, могут узнать и адрес.
   – Ну и что делать?.. Менять квартиру?
   – Подождем. Но если зовут в гости, надо, дочь, ехать, – развела руками Сонька.
   Из кухни вдруг решительно вышла Слон, широко уперлась руками в дверные наличники.
   – А дурой себя обзывать не позволю!.. Ежели вы такие умные и благородные, а к тому же еще и евреи, то мне, дуре, делать здесь нечего! – Развязала фартук, бросила его на стул. – Платите заработанные мною полтора рубля, и чтоб ноги моей здесь боле не было.
   – Слон, с ума сошла? – удивилась тихо Михелина.
   – Вот, Слон… – ухмыльнулась горничная. – Может, я и Слон, как меня здесь прозвали, зато не жиганю и мозги кугутам не парю!
   – Что с тобой? Чем ты недовольна? – прервала ее Сонька. – Чего тебе не хватает?
   – Уважения человеческого не хватает, вот чего!
   – При работе, при жалованье, от Крестов отчеканили!.. Этого мало?
   – А ты меня Крестами не стращай!.. Как бы самой там не оказаться!
   – Что ты вякнула?
   – А то и вякнула!.. Думаешь, не догадываюсь, какие вы тут с дочкой выпасы готовите?!
   – Уж не собираешься ли закозлить в полицию?
   – А это уж как пожелаю, госпожа-барыня!
   – Не потому ли, что стала горланить песни с черносотенцами?
   – А вам не нравится, когда русский человек воли желает?.. Сразу в бельмы черносотенцы лезут?!
   – В защите, значит, себя почувствовала!
   – Да я завсегда в защите, потому как русская!.. А вы, Блюм… Блюв… тьфу ты!.. вот вам надо ходить по улицам да оглядываться. А то ненароком возьмут и голову проломят!
   – Мама, гони ее, тварь! – вскочив, закричала Михелина.
   – А меня гнать не надо, сама уйду… И даже денежек с вас заработанных не приму… – Ольга подошла к двери, погрозила большим белым пальцем. – Гляди, Сонька… Это пока я добрая. А как доброта кончится, так и накаблучу, куда положено!
   – Пошла вон! – Сонька выхватила из сумочки купюру, бросила ее прислуге.
   Та поднимать не стала, наступила сапогом на бумажку, с силой крутанула по ней носком и толкнула дверь.
   – Ох и покрутитесь вы у меня, господа хорошие!
   Дверь громко хлопнула, всколыхнулись шторы на окнах, мать и дочь некоторое время молчали.
   – А ведь она и впрямь может наслать полицию, – сказала Михелина.
   – Может… Вполне может, – усмехнулась Сонька. – Надо поскорее заканчивать дело и съезжать с квартиры.
   – Княжне звонить?
   – Не надо. Приедешь без звонка, – подумав, решила Сонька и стала разъяснять: – Первой к князю отправлюсь я. Он должен мне двести рублей. Постараюсь у него задержаться, пока не явишься ты.
   – Ну, явлюсь. И что дальше?
   – Дальше? – Мать внимательно посмотрела на дочь. – Дальше, дочка, нас поведет судьба.

   Пролетка остановилась рядом с небольшой гостиничкой на Невском, и Сонька, оставив дочь дожидаться, вошла в вестибюль и протянула портье монету.
   – Позвольте позвонить.
   Тот кивнул в сторону телефонного аппарата в кабинке, воровка вошла в нее, сняла трубку, назвала телефонистке номер.
   На том конце провода ответили почти сразу.
   – Князь Брянский слушает, – послышался суховатый баритон.
   – Здравствуйте, князь, – мило улыбнулась Сонька. – Это звонит дама, которой вы задолжали некоторую сумму денег.
   – Я задолжал денег? – искренне удивился Брянский.
   – Неужели запамятовали? – так же искренне поинтересовалась воровка. – Вспомните ресторан возле «Англетера», где мы с вами невзначай столкнулись.
   – Как вас зовут, сударыня?
   – Меня зовут Софья.
   – Вы, Софья, желаете получить с меня двести рублей?
   – Именно так.
   – А вы уверены, что именно такая сумма действительно была вами утеряна?
   – Вы не желаете, князь, платить?
   – Пока что я желаю кое-что уточнить.
   – Мы можем проделать это в полицейском участке. Вас устраивает подобная перспектива?
   – Шантаж?
   – Всего лишь предложение. Не думаю, что из-за столь незначительной суммы вам стоит попадать в скандальную газетную хронику.
   Последовала довольно длинная пауза, Сонька терпеливо ждала.
   – Итак, двести рублей? – наконец переспросил Брянский.
   – Да, именно столько пропало из моего бумажника.
   – Хорошо, – решительно заявил князь. – Сегодня в шестнадцать часов я жду вас у себя дома.
   Сонька с улыбкой вышла из кабинки, покинула вестибюль, направилась к пролетке.
   Когда уселась рядом с Михелиной и пролетка тронулась, она стала вдруг серьезной и едва ли не напряженной.
   – В четыре пополудни я у князя. А через полчаса должна появиться ты. Главное, не опаздывай.
   – Но мне надо предупредить его!
   – Не надо. Скажешь, пригласила дочка, Анастасия.
   – Воры нас прикроют?
   – Они всегда будут нас прикрывать.

   Воровка, статная и элегантная, обнаружила изящный звонок на воротах и нажала его решительно, требовательно. Оглянувшись, она увидела на другой стороне Фонтанки повозку с Артуром и Улюкаем.
   По ту сторону ворот послышались тяжелые неторопливые шаги, и чей-то недовольный голос прокричал:
   – Чего желаете?
   – К князю Брянскому, – ответила Сонька.
   – Как доложить?
   – Госпожа Софья.
   – Извольте подождать.
   Шаги удалились, женщина взглянула на наручные часики – они показывали ровно четыре. Она опять посмотрела на повозку с ворами, нетерпеливо вздохнула, стала ждать.
   Вскоре во дворе снова послышались шаги, загремел засов на массивной калитке, она приоткрылась, и привратник Семен, наглый и самоуверенный, сдержанно поклонился.
   – Милости просим, барин ждут.
   Сонька пересекла пустой двор, обратила внимание на присутствие здесь прислуги, сторожей, угольщика с тачкой, мужиков, выбивающих от пыли ковры, увидела на высоком крыльце сухопарого дворецкого, поджидающего ее, поднялась по ступенькам.
   Бросив на него взгляд, воровка от неожиданности едва не споткнулась: Никанор был невероятно похож на штабс-капитана Горелова, утонувшего несколько лет назад под Одессой. Отличался лишь длинными, до плеч, волосами и изучающим спокойным взглядом.
   Никанор, не говоря ни слова, проводил гостью в длинный коридор, затем они завернули направо, прошагали через несколько гулких и пустынных залов и вышли неожиданно в небольшую, похожую на антикварную лавку, комнату.
   Дворецкий откланялся, попятился к выходу и исчез.
   Князь Брянский сидел в глубоком кресле, внимательно смотрел на посетительницу, молча неспешным жестом указал ей на второе кресло, стоявшее напротив.
   Она уселась, так же молча смотрела на князя.
   – Слушаю вас, – проскрипел он наконец.
   – В телефонной беседе я все вам сообщила, – спокойно ответила воровка.
   – Можете мне напомнить суть беседы? – Брянский усмехался.
   – Вы желаете поиграть со мной?
   – Я желаю понять, кто вы такая.
   – Вам это интересно?
   – Весьма. У меня осталось много вопросов после нашей встречи… У вас имеются при себе какие-нибудь документы? Паспорт, например?
   – Да, паспорт у меня при себе. Но предъявлять вам его я не собираюсь.
   – Причина? Боитесь, что я заявлю на вас в полицию? – Он неожиданно улыбнулся, показав желтые крепкие зубы. – А я ведь действительно могу сейчас вызвать околоточного, и вас отведут в участок. – Брянский торжествующе смотрел на посетительницу. – Вас не пугает подобная перспектива?
   – Меня пугают ваше бесчестие и глупость, – с насмешкой ответила Сонька.
   – Глупость? – поднял брови князь. – Грубовато, сударыня. Но вы меня заинтриговали. Чем же я глуп?
   – Хотя бы тем, что обманом завлекли меня в свой дом и пытаетесь извлечь из этого выгоду.
   – Никакой выгоды я не ищу, сударыня. Просто я стараюсь вывести аферистку на чистую воду.
   – Аферистку?
   – Именно, аферистку. Ведь никаких денег вы не теряли, а двести рублей решили получить самым легким и нечестным путем. Вы даже пытались шантажировать некую девицу, с которой у меня был разговор. – Александр вытянул вперед руку, потребовал: – Паспорт, пожалуйста.
   Сонька улыбалась.
   – Двести рублей, пожалуйста.
   – Я велю слуге силой извлечь его из сумки.
   Сонька бросила взгляд на ручные часики, времени прошло достаточно, а дочка не появлялась.
   – Я буду кричать, – заявила она, продолжая улыбаться, – обвиню вас в намерении изнасиловать, и у вас будет проблем не меньше, нежели у меня.
   – Вас – изнасиловать?!
   – Именно.
   – Любопытно… Хорошо, кричите, – развел руками князь. – Все равно никто не услышит. Комнат много, прислуги мало – кричите. – Он подался вперед, лицо его перекосило. – Я ведь, мадам, за двести рублей и придушить могу, и тоже никто не узнает!
   И в это время раздался звонок.
   Князь напрягся, повернулся к Никанору.
   – В чем дело?.. Кто это?
   – Не могу знать, барин, – ответил тот. – Сейчас доложу.
   Дворецкий ушел, князь поднялся и встал за спиной Соньки, произнеся жестко и решительно:
   – Денег я вам не дам. Поэтому извольте пойти вон.
   Женщина, продолжая сидеть, отрицательно покачала головой.
   – По вашей вине у меня пропали большие деньги, и я не уйду отсюда, пока вы их мне не вернете.
   Снова послышались шаги Никанора, и он с поклоном сообщил:
   – Мадемуазель Анна, князь.
   – Анна? – нахмурился тот. – Кто ее звал?
   – Сказали, ваша дочь…
   – Почему я об этом не знаю?
   – Не смею знать, барин.
   – Хорошо, приглашай.
   – Вашу дочь?
   – Мадемуазель Анну пригласи, болван!
   Дворецкий ушел, князь достал из сейфа-ящика в столе сторублевую купюру, протянул Соньке.
   – Берите, и не дай бог, наши дороги когда-нибудь еще пересекутся.
   Женщина с улыбкой смотрела на деньги, но не брала.
   – Двести.
   – Ни единой копейки больше, берите!
   – Двести.
   Издали послышался звук приближающихся шагов.
   Князь и воровка не сводили глаз друг с друга.
   – Пошла вон, – шепотом произнес Брянский.
   – Деньги.
   Он быстро вынул из сейфа еще одну сторублевую купюру, сунул обе бумажки женщине.
   – Мразь.
   Сонька взяла деньги, сунула их в сумочку, и в это время в комнату вошла Михелина в сопровождении дворецкого.
   Девушка с удивлением посмотрела вначале на Соньку, затем на князя.
   – Я не вовремя?
   – Нет-нет, – быстро ответил Брянский. – Мы закончили, – и кивнул слуге: – Проводи даму, Никанор.
   – Я вспомнила вас, – улыбнулась Михелина матери.
   – Я вас тоже, – такой же улыбкой ответила та.
   – Вы уходите?
   – Да, – ответил вместо посетительницы князь. – Мадам торопится.
   Сонька бросила сначала насмешливый взгляд на князя, затем на дочку.
   – Вы, мадемуазель, все-таки очаровательны. Но опасайтесь данного господина. Ко всему прочему он еще и скряга. – И пошла, сопровождаемая дворецким.
   Михелина вопросительно посмотрела на князя.
   – Почему она здесь?
   – У нее были претензии ко мне.
   – Относительно денег?
   – Оставим это. Пустое. – Князь не мог скрыть раздражения и досады по поводу случившегося. – Я удивлен вашим визитом, Анна. Вас пригласила Анастасия?
   От подобного заявления Михелина даже отступила на шаг.
   – Вы не рады мне?
   – Рад… Безусловно рад. Но о визитах все-таки следует ставить в известность меня.
   – Я могу уйти, князь.
   Гостья повернулась, Брянский придержал ее за локоть.
   – Простите меня… Визит этой дамы окончательно вывел меня из равновесия.
   – Князь… Дорогой князь… – Михелина с нежным сочувствием посмотрела на него. – Я все вижу и понимаю. И действительно могу уйти без всякой обиды. Позвольте мне сделать это?
   – Нет-нет. – Князь взял ее руку, поднес к губам. – Вы как никогда кстати. Вы обязаны остаться. Я приму валерианы, и все уладится. Я даже не буду сердиться на Анастасию.
   – Хорошо. – Девушка коснулась склоненной лысеющей головы. – Как скажете, князь… – Она оглянулась в сторону соседней комнаты. – Может, позвать Анастасию?
   – Потом, – попросил Александр. – Вначале мне следует успокоиться, иначе я натворю глупостей. Я бываю несдержанным. Пожалуйста, никого. Только вы и я…
* * *
   Сонька, следуя бесконечными коридорами и чувствуя спиной размеренные гулкие шаги дворецкого, вдруг остановилась, приложила ладонь к виску.
   – Что-то мне худо.
   Никанор, держась на расстоянии, сухо поинтересовался:
   – Может, подать воды?
   – Будьте любезны.
   Дворецкий склонил голову и неспешно удалился.
   Сонька быстро огляделась и тут же стремительно бросилась в другую сторону.
   Она пробежала несколько комнат, оказалась возле узкой дубовой лестницы, ведущей куда-то наверх, и стала подниматься по ней.
   Когда Сонька оказалась наверху, перед нею открылся вид на анфиладу комнат, на стенах которых висели старые картины, а в углах стояли монументальные бронзовые скульптуры.
   Никанор вернулся в комнату со стаканом воды, огляделся, но женщины нигде не было. Он заглянул в другие комнаты и быстро направился к выходу.
   Во дворе он озабоченно спросил привратника:
   – Семен! Здесь барыня не выходила?
   – Которая? – не понял тот.
   – Которая к князю приходила.
   – Так их две приходило… Молодая или старая?
   – Старая!
   – Не, не выходила. Не видал!
   – А может, все-таки выходила?
   – Не выходили – ни старая, ни молодая.
   Никанор, едва не уронив стакан с водой, поспешил в дом.

   Воровка тем временем на цыпочках проследовала дальше и вдруг обнаружила, что одна из комнат позволяет прекрасно просматривать нижние этажи, в том числе ту самую комнату, где недавно она беседовала с князем и где теперь находилась ее дочь.
   Сонька замерла у стены, наблюдая за происходящим внизу.
   Князь сидел напротив Михелины, по-прежнему держал в руках ее ладонь и что-то говорил – слова на таком расстоянии разобрать было сложно.
   Затем в комнату торопливо вошел дворецкий и о чем-то доложил князю. Сонька снова удивилась схожестью Никанора и покойного пьяницы штабс-капитана.
   До слуха донесся раздраженный голос хозяина:
   – Как это – не выходила?
   – Не заметил никто! Попросила воды и пропала!
   – Что значит «не заметил»? Ищите!
   Брянский в раздражении поднялся.
   – Осмотреть весь дом!.. Каждый уголок!.. И немедленно сюда полицию!
   Сонька собралась было уходить и неожиданно почувствовала на себе чей-то взгляд.
   Она вздрогнула.
   На нее молча, с испугом, в упор смотрела девочка – Анастасия.
   В молчании стороны внимательно изучали друг друга.
   По дому разносилась истеричная брань князя.
   – Не могла же она раствориться, черт возьми! Ищи в доме!
   Ни воровка, ни девочка не двигались.
   Первой не выдержала Сонька. Улыбнувшись, она поманила к себе ребенка.
   Анастасия не тронулась, отрицательно качая головой.
   Воровка снова улыбнулась и шагнула к ней.
   Девочка отступила, не сводя глаз с незнакомой женщины.
   Сонька бросила взгляд вниз и поспешно на цыпочках, чтобы не скрипеть половицами, направилась к лестнице.
   Оглянулась – девочка следовала за ней.
   – Не смейте идти за мной! – шепотом приказала воровка.
   Анастасия не отставала.
   Сонька остановилась, пытаясь быстро оценить ситуацию, и начала спускаться, но девочка вдруг догнала ее, вцепилась ей в платье и злым шепотом предупредила:
   – Я закричу.
   Воровка остолбенела.
   – Зачем?
   – Чтобы вас задержали.
   – Хотите, чтобы ваш отец сдал меня в полицию?
   – Да, хочу.
   – А что я вам сделала?
   От этого вопроса девочка на секунду растерялась.
   – Вы прячетесь.
   Шаги раздавались со всех сторон – Соньку усиленно искали. Она вдруг прижала девочку к стенке.
   – Не смейте, мне больно! – прошептала та.
   – Я вам ничего не сделаю, – так же шепотом ответила женщина. – Вы ведь не знаете, зачем я здесь!
   Девочка снова оттолкнула ее.
   – Не хватайте же меня! Я буду кричать!
   – Ваш отец жестокий, безжалостный человек.
   – Не смейте мне это говорить!
   Женщина не сводила с девочки глаз, затем неожиданно расплакалась и присела на корточки.
   – Что с вами? – нахмурилась та.
   – Вы ведь знакомы с Анной?
   – С Анной? Вы откуда ее знаете?
   Сонька печально усмехнулась.
   – Я ее мама.
   – Вы мама Анны?! – Глаза у девочки округлились.
   – Да, это так.
   Анастасия все еще не могла осмыслить услышанное.
   – А что вы здесь делаете?
   – Я пришла защитить честь моей дочери.
   – От кого?
   Сонька помолчала, не решаясь произнести дальнейшую фразу, но все-таки осмелилась.
   – От вашего отца, Анастасия.
   Девочка от неожиданности даже отступила на шаг.
   – Он намерен что-то сделать с ней?
   – Конечно. Для этого он пригласил ее.
   – Так идите и защищайте! – едва ли не воскликнула Анастасия. – Я не стану задерживать вас.
   Воровка легонько прикрыла ей рот ладошкой.
   – Не надо так шуметь… Я должна вывести отсюда дочку так, чтобы никто не заметил. Иначе князь вызовет полицию и меня отправят в участок как злоумышленницу.
   Девочка ошеломленно смотрела на неожиданную гостью.
   Голоса и шаги приближались. Анастасия вдруг взяла Соньку за руку и решительно потащила наверх.
   – Следуйте за мной.
   Они бесшумно поднимались все выше и наконец уперлись в крохотную дверцу, которую девочка открыла ключом.
   – Оставайтесь здесь и ничего не бойтесь. Они вас не найдут.
   Комнатка была совсем маленькая, располагалась под стеклянной крышей, и над головой ворковали голуби и мягко шелестели ветки деревьев.
   – Это мое любимое место. О нем не подозревает даже папа. – Девочка прислушалась. – Я изнутри заперлась.

   Никанор, еще несколько слуг в сопровождении трех полицейских бродили по гулким бесконечным коридорам и залам, поднимались по этажам, заглядывали во все комнаты, выкрикивали деревянными суровыми голосами:
   – Эй, кто-нибудь есть?
   – Мадам, выходите!
   – Сударыня, вы где?
   – Мадам, в доме полиция! Сейчас же покажитесь, если вы в доме!
   Князь шел следом за ними, на всякий случай проверял комнаты, осматривал закоулки и беззвучно ругался.
   Вернувшись к Михелине, он тяжело сел в кресло.
   Девушка сочувственно посмотрела на расстроенного князя и предположила:
   – Возможно, слуги просто не заметили, как она ушла. Деньги получила, какой смысл ей здесь прятаться?
   Брянский внимательно посмотрел на нее, затем, словно осознав происшедшее, кивнул.
   – Да, странно… Но думаю, вы правы. – И крикнул: – Хватит чертей гонять! Никанор! Полицейским благодарность, слугам отказать в выплате недельного жалованья!
   – Слушаюсь, барин, – ответил тот.
   Князь озабоченно наморщил лоб и неожиданно спросил:
   – А почему я не вижу Анастасию? Такой бедлам в доме, а она даже не показывается. К тому же к ней пришла гостья!
   Дворецкий пожал плечами.
   – Видимо, занята уроками.
   – Вели ей сейчас же быть здесь!
   – Слушаюсь.
   Никанор ушел, Александр мрачно постоял посреди зала, раскачиваясь с носка на пятку, и сказал Михелине:
   – Учитывая мое свинское состояние, я бы просил вас сегодня пообщаться исключительно с моей дочерью.
   Михелина благодарно улыбнулась, склонила головку.
   – Мне она интересна.
   – Надеюсь, не больше, чем я?
   – Это разный интерес, князь.
   Он в некоторой задумчивости машинально приложился к ее руке, предупредил:
   – Я на минуту.
   Оставив Михелину в зале, князь вышел во двор, поманил к себе старшего по чину полицейского.
   – Значит, в доме посторонних не обнаружено?
   – Ни души, ваша светлость.
   – Странно… А вызови-ка, братец, ко мне побыстрее агента.
   – Может, я пригожусь по такой причине, князь? – не понял тот.
   – Сказал – агента. Пусть покараулит за воротами. – Брянский задумчиво потер подбородок и направился в дом.

Глава третья
Черный человек

   – Мамочка болела совсем недолго, умерла сразу, вдруг. И я осталась одна…
   – С папой, – подсказала воровка.
   – Да, с папой… Но все равно одна. Отец живет своей жизнью и часто просто забывает обо мне. Вначале сильно пил, и я боялась по ночам оставаться одна. Он ходил по всем комнатам, кричал и плакал… Разогнал почти всю прислугу. Жадный стал… временами жестокий… стал бить меня. – Девочка вытерла ладошкой повлажневшие глаза, попыталась усмехнуться. – Простите… – Вытащила из кармана платочек, высморкалась. – Вам, наверно, неинтересно?
   – Почему же? – возразила Сонька. – У меня ведь тоже дочь.
   – Ну да, – согласилась Анастасия и снова виновато усмехнулась. – Потерпите, я ведь ни с кем здесь не разговариваю. Здесь все чужие… А с вами… с вами, наверно, потому, что, возможно, больше не увижу вас.
   – Кто знает?
   – Да, кто знает… – согласилась по-взрослому Анастасия. Помолчала, нежно улыбнулась. – Мне понравилась ваша Анна. С нею я бы хотела дружить.
   – Она также нравится и князю.
   – Это плохо. Он ведь хочет от нее одного… Вы знаете, чего он хочет?
   Женщина прикрыла глаза, кивнула.
   – Знаю. Потому я здесь.
   – Вы должны запретить ей у нас бывать!
   – Конечно запрещу. Но тогда ты больше ее не увидишь!
   В глазах девочки промелькнул испуг, после чего она твердо заявила:
   – Увижу. Я давно хочу сбежать от отца.
   – Это сложно и не нужно, – заметила воровка. – Бродячая жизнь не для вас.
   Анастасия подумала, по-взрослому вздохнула.
   – Наверное… Но Анна все равно не должна сюда больше приходить! Объясните это ей!
   Сонька усмехнулась.
   – Я-то объясню. Но вначале мне надо выбраться отсюда.
   Глаза девочки вдруг загорелись.
   – Я знаю, как это сделать!.. Я сама часто так выскальзываю из дома, и никто не замечает! – Она встала на стул, дотянулась до небольшого окна на стеклянной крыше, открыла его. – Смотрите сюда!
   Сонька влезла на второй стул, дотянулась до окна, увидела покатую крышу и металлическую пожарную лестницу на ней, спускающуюся почти до самой земли.
   Во дворе на проволоке бегали мощные собаки.
   – Вы поняли? – Глаза девочки продолжали гореть азартом. – Все просто. Главное – не бояться. А крыша хоть и стеклянная, но крепкая. Она даже вас выдержит!
   – Для чего эта лестница?
   – Для мытья крыши… – Девочке явно нравилась ее затея, поэтому она продолжила: – С лестницы на землю, и сразу к забору! А под забором выемка! Нырнул – и уже на улице!.. Главное здесь, чтоб собаки не покусали…
   – Злые?
   – На чужих – очень. Меня же они знают.
   Внизу, едва ли не рядом с их потайной комнатой, послышался негромкий голос Никанора:
   – Мадемуазель Анастасия!.. Вы здесь?.. Князь велит немедля явиться к нему!.. К вам пожаловала гостья!.. Ответьте же, мадемуазель!
   Девочка приложила палец к губам, показывая, чтоб Сонька вела себя тихо, и, когда голос слуги удалился, прошептала:
   – Вы будьте здесь, а я отлучусь. Иначе папа вечером поставит меня на соль. – Анастасия подняла подол платья, показала красные в язвочках коленки. – Он всегда так делает, когда в дурном расположении. – Вдруг светло улыбнулась. – Там ждет меня ваша дочь… мадемуазель Анна.
   Княжна свойски подмигнула гостье, выскользнула за дверь, затем с обратной стороны заперла на замок, и шажки ее удалились.
   На улице уже темнело.
   Сонька посидела какое-то время в раздумье, затем влезла на стул, стала изучать крышу и стальную лестницу, спускающуюся к земле.

   Михелина и Анастасия встретились спокойно и достойно, как надлежало девушкам из хорошего общества – поклонились друг другу, протянули для приветствия руки.
   – Я рада вас видеть, – сказала Анастасия.
   – Я вас также, – улыбнулась гостья.
   – Папенька, мы можем побыть с Анной вдвоем? – повернулась девочка к князю.
   Тот усмехнулся, снисходительно пожал плечами.
   – Анна сегодня твоя гостья. В вашем распоряжении полчаса. Затем ты обязана сесть за инструмент.
   – Я помню, папенька. – Анастасия взяла гостью за руку, повела в глубь анфилады, объяснила: – Я не люблю много пространства. Люблю, когда тесно и уютно.
   Во дворе залаяли собаки, мужской голос злобно прикрикнул на них, и они постепенно успокоились.
   Девочки оказались в небольшой комнате с опущенными шторами, здесь стояли изящное инкрустированное пианино, несколько низких тряпичных кресел в виде разных зверей, такой же низкий стол и широкий мягкий диван, на полу валялись разного вида игрушки. Но главное – все стены были увешаны большими листами ярких картин.
   Анастасия с ходу прыгнула на диван, показала гостье на одно из кресел.
   – Садись…
   – Здорово. – Михелина пошла вдоль стен, рассматривая рисунки. – Это все ты?
   Девочка рассмеялась наивности вопроса, глаза ее горели.
   – Конечно я!.. Нравится?
   – Очень.
   – Папе тоже нравится, но не все…
   – А это кто? – кивнула воровка на портрет молодого красивого господина.
   – Это?.. Это мой любимый кузен. Князь Андрей. Он очень красивый.
   – Да, красивый, – согласилась Михелина. – Здорово здесь у тебя.
   – Я здесь люблю бывать, когда мне плохо.
   Гостья села в кресло напротив.
   – Тебе часто бывает плохо?
   – Часто. Почти всегда. А сегодня зато хорошо. – Девочка вдруг что-то вспомнила, сползла с дивана, подсела к Михелине, прошептала: – Я познакомилась с твоей мамой.
   – С какой мамой? – удивилась та.
   – С твоей!.. Я ее спрятала.
   – Как… спрятала? Где?
   – В моей тайной комнате. – Анастасия удивленно смотрела на Михелину. – Ты разве не знаешь, что она тоже здесь?
   Михелина судорожно сглотнула.
   – Я думала, она ушла.
   – Не ушла. Здесь.
   – Я хочу ее увидеть.
   – Пока нельзя. Папенька может заметить.
   – А если он обнаружит ее?
   – В той комнате не обнаружит! – Анастасия придвинулась еще ближе. – Но тебе больше приходить к нам нельзя.
   – Почему?
   – Твоя мама все расскажет.
   – Из-за твоего папы не приходить?
   – Да.
   Михелина внимательно посмотрела на девочку.
   – Ты его боишься?
   – Немного, – кивнула та. – Он бывает несправедливым. Ему кажется, будто я слишком много знаю о его сокровищах.
   – О сокровищах? – сдвинула брови гостья, а потом с улыбкой спросила: – Какие у него могут быть сокровища, кроме тебя?
   Анастасия усмехнулась, снисходительно взглянула на новую подружку.
   – Для него я никакое не сокровище… – Придвинулась максимально близко к Михелине, жарко прошептала: – У него другое… Папа очень богатый человек. Он владеет камнями, каких нет ни у кого в Петербурге.
   – Бриллиантами?
   – И бриллиантами тоже… А после того, как купил один камень, совсем сошел с ума!
   – Я заметила… он странный.
   – Это теперь. До этого он был лучше… Даже со мной находил время заниматься. Теперь же всех подозревает! – Девочка в страхе оглянулась, прошептала в самое ухо: – Я удивляюсь, как он впустил вас в дом.
   – Но ведь раньше он приглашал к себе девушек?
   – Это было давно. Теперь всех боится, никому не верит. И это все из-за этого бриллианта.
   – А ты видела его? – так же шепотом спросила Михелина.
   – Бриллиант?.. Только один раз. Папа был как-то сильно нетрезвый, и, видимо, ему надо было с кем-то поделиться своей тайной. Он затащил меня в Алмазную комнату…
   – Там он хранит сокровища? – прервала ее девушка.
   – Да, – кивнула та. – И жуткий этот бриллиант тоже… Знаешь, как он называет его?.. Сейчас припомню. – Девочка задумалась, затем вспомнила. – Вот… Черный Могол!
   – Черный Могол?.. Интересное имя… – удивилась гостья. – А почему он жуткий?
   – Так папа сказал. Говорит, от него бывают разные беды. Потому я должна молчать и никому о нем не говорить. А вот тебе сказала.
   – Надо камень убрать из дома.
   – Я тоже так считаю. Но для папы он самый главный в его сокровищах. Он всю жизнь мечтал о таком.
   – Какой он из себя?
   – Черный-черный. И большой… Как наперсток. Это он принес в наш дом несчастья. Мама умерла так быстро, внезапно…
   – Надо от него избавиться, – через паузу повторила Михелина.
   – Конечно надо. Но это невозможно. Папа прячет его так, что даже я не смогу найти. Он боится, что его украдут какие-нибудь злоумышленники.
   – Но ведь он в Алмазной комнате?!
   – Ну и что из этого?.. Ключи от сейфа все равно папа держит в тайне от всех… – Девочка вдруг всплеснула руками, потащила гостью за собой. – Вот мы дурочки!.. Совсем забыли о твоей маме! Пошли!
   Они миновали торопливо, с оглядкой множество комнат, достигли той самой узкой лесенки, поднялись наверх. Анастасия вначале предупредительно постучала в дверь, затем пару раз провернула ключ и резко перешагнула порог.
   Здесь никого не было. Посередине комнаты, как раз под окном в стеклянной крыше, стоял стул.
   – Ушла, – виновато и разочарованно развела руками Анастасия и показала на потолок. – Через крышу… Как ее собаки не порвали?
   Где-то внизу послышался голос Никанора:
   – Мадемуазель Анастасия!.. Вас и вашу гостью ждет князь! Мадемуазель Анастасия!
   – Пошли. – Анастасия открыла дверь. – Только насчет бриллианта папе ни слова. Обещаешь?
   – Обещаю.
   Неожиданно девочка вынула из ящика стола маленькое золотое колечко, протянула Михелине.
   – Возьми.
   – Зачем? – не поняла та.
   – Это колечко подарила мне мама. Оно будет защищать тебя. Ты теперь моя самая близкая подруга! – Девочка крепко обняла гостью, и они стали спускаться по лестнице вниз.
   – Иде-ем! – весело прокричала Анастасия.
   Князь, вальяжно развалившись, сидел в кресле перед сервировочным столиком, на котором стояли ополовиненная бутылка дорогого вина и два фужера.
   Он был уже достаточно подшофе. Увидев вошедших в комнату дочку и ее подружку, пренебрежительным жестом указал Анастасии на одну из дверей.
   – Ступай к себе, Анастасия. У меня к мадемуазель Анне будет разговор.
   Смущенная таким отношением, девочка послушно склонила голову, негромко бросила Михелине:
   – Надеюсь, до встречи.
   – Я так же надеюсь.
   Анастасия ушла, гостья опустилась в кресло напротив князя, сложила между коленей ладони, приготовилась слушать.
   Брянский кивком показал ей на пустой фужер, она отрицательно повела головой. Он налил себе, сделал небольшой глоток, с усмешкой посмотрел на девушку.
   – Счел возможным слегка выпить, надеюсь, вы меня простите.
   – Видимо, у вас есть на то причина, – тоже усмехнулась она.
   – Благодарю за понимание. – Александр снова глотнул вина. – О чем вы секретничали с Анастасией?
   – Смотрела ее живопись.
   – Живопись? – фыркнул князь. – Это пока что не живопись – мазня. Жаловалась?
   – На вас?
   – Больше не на кого.
   – Нет. Говорили о чем угодно, только не о вас.
   – Врете. В ее душе накопилось достаточно, чтобы излиться кому-то.
   – Если вы так считаете, зачем спрашиваете? – Михелина, слегка откинувшись назад, с иронией посмотрела на Брянского.
   Он тоже не сводил с нее глаз.
   – Она меня ненавидит.
   – Вам виднее.
   – То, что она меня не воспринимает, понятно. Но хотелось бы знать, до какой степени не воспринимает.
   Этажом выше стояла Анастасия. Прижавшись к стене, она внимательно слушала разговор.
   – Посадите девочку напротив себя, поговорите, и она вам все скажет, – посоветовала гостья.
   Брянский хотел было выпить, но по какой-то причине передумал, уставился на девушку, высоко задрав подбородок.
   – Знаете, вы все больше мне нравитесь.
   – Благодарю.
   – Вы действительно не по возрасту умны.
   – Воспитание.
   – Видимо, да. Можно узнать, кто вас воспитывал?
   – Мама.
   – Мама… Мама… – пробормотал Александр. – Это хорошо. Мама не может плохо воспитать. – Он стал медленно, с удовольствием пить вино.
   Михелина насмешливо изучала немолодое и красное от выпитого вина лицо хозяина и от неожиданно резкого взмаха его головы вздрогнула.
   – Как вы отнесетесь к тому, если я предложу вам поселиться в моем доме? – вдруг изрек он.
   Брови Михелины в изумлении встали «домиком», приложив ладонь ко рту, она вдруг рассмеялась.
   – Шутите, князь?
   – Смешно?
   – В общем, да… А в каком качестве я буду здесь?
   – В каком пожелаете. Можно сразу в двух!.. – Князь, покачиваясь вперед-назад, внимательно изучал ее. – Как, скажем, подруга моей дочери. И второе – как моя юная спутница. – Он дотянулся до ее ноги, положил ладонь на колено.
   Анастасия, затаив дыхание, старалась не пропустить ни единого слова.
   Михелина мягко убрала руку князя, с укоризной произнесла:
   – Мне кажется, Александр, вы слегка перебрали с вином.
   – То же самое я могу произнести и в трезвом виде. Вы придете, допустим, завтра, и я повторю свое признание. Вы меня боитесь?
   – Честно?
   – Только так.
   – Ни капельки. Вы мне смешны.
   Брянского будто ударили по лицу, он помолчал, сжав кулаки, на скулах обозначились желваки.
   – Мне никто так еще не отвечал.
   – Боялись? – полувопросительно сказала девушка.
   – Видимо… – Князь помолчал, уронив на грудь голову, затем решительно заявил: – Постарайтесь понять и… принять мое предложение. Если в вас есть хоть толика сострадания, отнеситесь к моим словам серьезно.
   – Сострадания?.. К кому?
   – К двум одиноким, потерянным существам. Мы бродим по этим комнатам и не можем найти приюта… Я видел, вы очень понравились Анастасии. Но я так же без ума от вас! Поэтому все стало на свои места!.. Впервые за год моего дикого существования. Прошу, будьте с нами. Меня гнетут эти стены, меня выводит из себя дочь, меня круглосуточно преследуют страхи! – Глаза князя стали красными, лицо исказилось. – Особенно после того, как я принес в дом этот бриллиант! – То ли от выпитого, то ли от неведомого страха он стал похож на безумца. – Это страшный камень, Анна!.. Я его купил и теперь не знаю, как от него избавиться. Хочу и не могу!.. Он держит меня и тащит в неизвестность! В пропасть! – Брянский вцепился в колено девушки. – Хотите взглянуть на него?.. Я вам покажу! Никому не показывал, а вам покажу.
   – Нет, – тихо ответила Михелина. – Не хочу.
   – Тоже боитесь? – оскалился Александр. – Но я хочу, чтобы вы почувствовали его!.. Почувствовали и хоть в малой части разделили мои ощущения! – Он резко поднялся, показал на кресло, в котором сидела гостья. – Сидите и не смейте никуда выходить!.. Вас все равно отсюда не выпустят!.. Сидите! – Брянский широкими шагами пересек комнату, стал подниматься по лестнице, оглянулся, предупредил: – Несколько минут.
   Михелина, замерев, осталась сидеть в кресле, а стоявшая наверху Анастасия легкими перебежками, прячась за колонны и простенки, двинулась следом за отцом.
   По походке было видно, насколько он много выпил. Достиг своего кабинета, оглянулся и, не заметив никакой слежки, решительно толкнул дверь, забыв при этом закрыть ее.
   Анастасия видела, как он взял стул, приставил его к книжной стене, вдруг на миг потерял равновесие и едва не рухнул на пол. Удержался, нашел среди книг фальш-корешки, открыл дверцу и запустил туда руку.
   Анастасия на цыпочках бросилась прочь.
   Сбежала вниз, миновала несколько комнат и влетела в тот зал, где находилась Михелина.
   Зашептала горячо, сбивчиво:
   – Теперь я знаю, где он прячет ключ от сейфа!.. Мы выкрадем камень!.. И не верьте отцу! Он сумасшедший! Теперь главное – избавиться от бриллианта, и папа выздоровеет!.. Вы поможете мне в этом?
   – Постараюсь, – ответила гостья пересохшим ртом. – Когда?
   – В любую ночь. Когда все спят… Ваша мама знает, как попасть в дом. Я буду ждать.
   Наверху послышались тяжелые шаги Брянского, девочка бросилась прочь.
   Михелина села поровнее, приготовилась к встрече.
   Брянский нес в правой руке небольшой золотой сундучок, торжественно и таинственно при этом улыбаясь.
   Опустился в кресло, выждал паузу.
   – Не боитесь?
   – Нет, – ответила девушка спокойно.
   Брянский одобрительно кивнул, еще немного помедлил и приподнял крышечку.
   В сундучке неожиданно сверкнуло что-то густое, темное, князь открыл сундучок побольше, и глазам предстал черный камень величиной в фалангу большого пальца.
   Он отражал комнатный свет мягко, таинственно, притягивающе… В нем было что-то непостижимо живое, магнетическое, волнующее.
   Глаза князя горели.
   – А? – Он вопросительно взглянул на Михелину. – Черный Могол!.. Это имя бриллианта… Самый загадочный, самый желанный, самый опасный. По легенде, он принадлежал великому Чингисхану. – Брянский вынул бриллиант, положил его на ладонь, поднял повыше. – Камень камней… Несет власть, силу и… – князь оскалился, – не пугайтесь, смерть… Но смерть только тому, кто владеет им не по праву.
   – Вы – по праву? – спросила девушка.
   Александр вздрогнул, в его глазах пробежал испуг.
   – Почему вы об этом спрашиваете?
   – Боюсь за вас.
   – Не бойтесь. Мы оба… вы и я… будем владеть им по праву. Мы ничего не будем бояться. Он принесет нам счастье. Обдумайте, Анна, мое предложение и примите его. Лишь бы его не похитили! А я боюсь, что это случится. Более того, предчувствую это!
   Михелина не ответила, подняла глаза и увидела наверху Анастасию, по-прежнему слушающую разговор.

   На улице темнело, всюду стали зажигаться фонари.
   Сонька подошла к пролетке, в которой сидели Улюкай и Артур, и села в нее.
   – Как? – спросил Улюкай.
   – Обошлось.
   – Чего-то мы не видели тебя выходящей из ворот.
   – Нашла другую дорогу, – ушла от ответа Сонька. – Тут все спокойно?
   – Не совсем. – Артур озабоченно покрутил головой. – Князь, похоже, высвистел из участка филера.
   – Где он? – насторожилась воровка.
   – В карете. Видишь?.. Недалеко от дома.
   – Давно маячит?
   – Сразу, как ты ушла.
   – Видно, будут пасти Михелину, – предположил Улюкай.
   – Скоро должна выйти. – Сонька взглянула на часы.
   – Надо обрубить хвост, – заметил Артур.
   – Как?
   – Придумаем.
   – Задерживается. – Воровка снова посмотрела на часы. – Как бы чего не случилось.
   Помолчали, не сводя глаз с ворот княжеского дома.
   – На квартиру стремно ехать, – неожиданно сказала Сонька.
   – А там чего? – удивился Артур.
   – Ольга, прислуга, ушла. Обещала синежопых наслать.
   – Как это? Она ж сама из воровок! – усомнился в сказанном Улюкай.
   – Сама ушам не поверила. Поэтому надо проверить бухту.
   – Сделаем, – кивнул Артур. – Но для начала нужно все-таки обрубить хвост.
   – Ну, гнида… Эту быдлятину наказать надо! – не мог успокоиться Улюкай.
   – Накажем. Никуда не денется, – заверил приятель.
   Неожиданно ворота открылись, показался сначала Никанор, который кланялся Брянскому, провожавшему Михелину. Князь что-то сказал ей. Она засмеялась, отмахнулась и зашагала вдоль высокого забора княжеского дома.
   – Слава Богу, – перекрестилась Сонька.
   – Слава, да не очень, – буркнул Артур и предупредил Соньку: – Сейчас будем вышивать.
   Михелина достигла следующего дома и остановилась в надежде поймать извозчика.
   Пролетка, в которой сидела Сонька с ворами, резво взяла с места, перескочила мостик через Фонтанку и скрылась в одном из переулков.
   Отсюда хорошо был виден княжеский забор, чуть поодаль – филер в повозке, а ближе – Михелина, нетерпеливо выглядывающая извозчика.
   Филер с места не трогался, ждал, когда к девушке кто-либо подкатит.
   Воры не сводили с них глаз…
   Наконец вдали показался свободный экипаж, девушка подняла руку. А когда она забралась внутрь повозки, в тот же момент за ними тронулся филер.
   Лошади в повозке Михелины были ретивые, резвые – они быстро набирали ход.
   Филер не отставал, держась в предельной близости.
   Сонька нетерпеливо посмотрела на Улюкая.
   – Тихо, Соня, – пробормотал он. – Без мандража, – и выразительно глянул на Артура.
   Тот понимающе кивнул.
   Пролетки Михелины и шпика приближались.
   Артур бросил извозчику:
   – Готов?
   – А то! – кивнул тот.
   Когда мчащиеся по Фонтанке пролетки достигли переулка и мимо воров проскочил экипаж Михелины, Улюкай что-то заорал, с силой толкнул в спину извозчика, и тот хлестанул по лошадям.
   Они вылетели прямо на экипаж филера и врезались в него, кони с ржанием рванули в стороны.
   Повозка филера перевернулась, из нее кубарем выкатился человек.
   Воровская пролетка ловко развернулась и понеслась следом за экипажем Михелины.
   За поворотом воры догнали Михелину, она быстро покинула свою повозку, нырнула к матери, и кучер ударил по лошадям.

   Нева плескалась густой черной водой, в ней отражались близлежащие дома, по набережной катились повозки, распугиваемые новомодными автомобилями.
   Сонькина пролетка стояла поодаль от того доходного дома, где воровка снимала квартиру, она ждала подельников.
   Наконец из парадной вышли Улюкай и Артур, с оглядкой подошли к пролетке.
   – Все спокойно, – сказал Артур. – Выпаса никакого не заметили.
   – В квартиру входили? – спросила Сонька.
   – Входили. Вроде порядок.
   – У меня в полиции есть барашек, – заметил Улюкай, оглядываясь. – Попробую пронюхать про твою паскуду. А то как бы не подзалететь налегке.
   Сонька молча кивнула, вышла из экипажа, Михелина тоже соскочила на землю, и они направились к дому, сопровождаемые Артуром и Улюкаем.
   – Собираем самое необходимое шмотье, – сказала воровка, – и срочно меняем хату.

   Князь Брянский сидел в кресле и мрачно смотрел на грубые сапоги полицейского пристава Фадеева, вышагивающего по дорогому ковру из угла в угол.
   Кроме пристава здесь находились рослый, мощного телосложения полицмейстер Агеев, а также филер Гуркин, с синяками на лице, полученными в результате падения из повозки.
   – Не желая вторгаться в вашу личную жизнь, но все же в интересах дела, князь, я бы желал узнать, каким образом попала в ваш дом девица, которую вы именуете Анной? – поинтересовался пристав.
   Александр усмехнулся.
   – Вторгаться не желаете, тем не менее вторгаетесь… – И, помолчав, разъяснил: – Девица по имени Анна является подругой моей дочери Анастасии.
   – Но провожали девицу до ворот своего дома лично вы, – заметил шпик.
   Князь с удивлением посмотрел на перебинтованного господина и язвительно заметил:
   – Вам бы, сударь, следовало более усердно исполнять иные свои обязанности, а не подмечать детали, которые менее всего вас касаются.
   – Князь, сами велели вести наблюдение за вашим домом, – несмело возразил тот.
   – Да, велел. В доме странным образом растворилась некая особа, и ее важно было выследить.
   – Никого, кроме указанной девицы, мною замечено не было.
   – Вот в этом все ваши действия! Сидите в участке, протираете задницы, получаете жалованье, и в итоге – никакого результата!.. – И Брянский передразнил филера: – «Никто мною замечен не был», – после чего повернулся к полицмейстеру. – Хороши у вас работнички, Василий Николаевич.
   – Каких имеем, – развел тот руками.
   – Я могу побеседовать с вашей дочерью? – прервал перебранку пристав Фадеев.
   – Не можете. Я стараюсь оберегать дочь от подобных процедур.
   – Дорогой Александр Васильевич, – наконец вмешался полицмейстер, – говорю как родственнику и другу… мы прибыли сюда по вашей просьбе, а вы же всячески блокируете дознание.
   – Дознание? – вскинул брови князь. – Надеюсь, я не являюсь вашим подследственным, Василий Николаевич?
   – Как вы можете, Александр Васильевич? – с мягкой укоризной воскликнул Агеев. – Мы всего лишь желаем получить сведения о дамах, посещавших ваш дом, дабы при необходимости произвести некоторые разыскные мероприятия.
   – Мудрено же вы выражаетесь, – поморщился Брянский и испытующе посмотрел на полицейского пристава. – То есть я могу предположить, что моим домом заинтересовались аферисты?
   – Вполне возможно, – развел руками тот. – Вы же сами их опасаетесь!
   – Да, опасаюсь. Более того, у меня есть на этот счет свои подозрения! – Брянский по-прежнему не сводил с пристава изучающего взгляда. – Ну и на кого же из них может пасть подозрение – на зрелую даму или юную особу?
   – Пока сложно сказать. Но возможно, они работают в смычке.
   – В смычке?
   – Именно в смычке… Дуэтом!
   Князь рассмеялся, отмахнулся от пристава:
   – Какая «смычка-дуэт», если они не знают друг друга?! – И пояснил: – С девицей я познакомился совершенно случайно… едва не сбил ее автомобилем!.. А дама вообще вынырнула как черт из ступы!.. Что вы несете, пристав?!
   Фадеев пропустил мимо ушей оскорбление и снисходительно усмехнулся.
   – В картотеке мы имеем несколько криминальных пар, которые разыгрывают такие спектакли, ни одному театру не снилось!
   – Исключено! – решительно не согласился Брянский. – Если относительно дамы я еще могу что-то допустить, то юное создание настолько мило и наивно, что всякие подозрения – бред сумасшедшего! Моя дочь в ней души не чает!
   – Ну так пригласите дочь! – парировал пристав.
   – Вы заставляете меня повторяться, – раздраженно заметил Александр, взял со стола листок, протянул Фадееву. – Вот номер телефона Анны…
   – Анна – это…
   – Да, это та самая девушка, на которую вы готовы бросить тень… Поэтому у вас есть возможность навести о ней необходимые справки и сделать определенные выводы.
   – Благодарю. – Полицейский пристав взял бумажку, сунул ее в портмоне. – Позвольте откланяться?
   – Желаю процветать и здравствовать! – Брянский поднялся, сунул ладонь Фадееву.
   Тот у самого выхода повернулся к князю, предупредил:
   – Я намерен поставить агентов возле вашего дома, Александр Васильевич, – и перевел взгляд на полицмейстера. – Если ваше высокопревосходительство не возражают.
   – Не возражаю, – ответил тот. – Береженого и куры боятся, – засмеялся он собственной шутке.
   Посетители откланялись и неловко двинулись к выходу.
   Прощаясь, полицмейстер крепко пожал руку родственнику, от себя добавил:
   – И все-таки будьте крайне осмотрительны, Александр Васильевич. Аферистов ныне под завязку, а слухи о ваших сокровищах витают прямо-таки в воздухе. Говорю вам опять же как родственнику.
   – Благодарю за заботу, – сухо ответил тот.
   Князь подождал, когда полицейские исчезнут с поля зрения, громко позвал:
   – Анастасия!
   Девочка появилась быстро, словно ждала приглашения.
   Отец не стал предлагать ей сесть, подошел к ней почти вплотную, жестко спросил:
   – Ты знаешь, что я не люблю, когда ты заводишь знакомства с малопонятными особами?
   – Да, папа, – тихо ответила Анастасия.
   – Тем не менее ты расположилась к девице по имени Анна и, более того, сочла возможным уединиться с нею для доверительной беседы.
   – Но ведь, папа, вы сами пригласили ее в дом, – подняла на него глаза девочка.
   – Не отрицаю. Я пригласил ее, но вовсе не для того, чтобы ты вела с ней доверительные беседы.
   – Мы ни о чем недозволенном с нею не говорили, – возразила дочка.
   – Тем не менее о чем вы все-таки говорили?
   – Например, о моих рисунках.
   – И более ни о чем?
   – Ну, почему же?.. Еще говорили о вас.
   – Обо мне?
   – Да, папа, о вас… Вы ей понравились, и она готова бывать у нас в гостях.
   – Вы условились об определенном дне?
   – Нет. Я ей позвоню, и мы договоримся.
   Князь удивленно уставился на дочь.
   – Ты знаешь номер ее телефона?
   Анастасия растерялась, прошептала:
   – Знаю, папа.
   – Ты взяла его из моей записной книжки?
   – Да, папа.
   – И ее прошлый визит был по твоему звонку?
   – Да, папа.
   Брянский смотрел на дочку с нарастающим возмущением и вдруг ударил ее по лицу сильно, наотмашь.
   Она от такого удара не удержалась на ногах, упала на пол.
   Отец взял ее за платьице, заставил подняться.
   – Никогда… Слышишь, никогда не смей заглядывать в мои бумаги!.. А тем более приглашать в дом особ, которых ты не знаешь!.. Поняла?
   – Поняла, папа… – По щекам девочки текли слезы.
   За колонной стоял Никанор и наблюдал за происходящим.

   Сонька и Михелина спешно носились из комнаты в комнату, доставали из ящичков комода украшения, деньги, какие-то бумаги, совали все это в сумки.
   Артур и Улюкай тоже не стояли сложа руки – вынимали из шкафов одежду, шляпки, обувь, бросали в чемоданы, в плетеные корзины, тащили к входной двери.
   Неожиданно резко зазвонил телефон.
   Все замерли, воровка и дочь переглянулись.
   – Сними, – сказала Сонька.
   – Может, ты? – спросила Михелина.
   – Наверняка это тебя. Сними.
   Девушка подошла к звонящему аппарату, поколебавшись, взяла трубку.
   – Здравствуйте, – сказала. – Да, я… – Бросила взгляд на мать. – А что случилось?.. За что?.. Не огорчайтесь, я непременно приеду. Во сколько лучше? Постараюсь… Да, обязательно.
   Повесила трубку на рычаг, повернулась к Соньке.
   – Анастасия… Плачет. Ее избил отец. Просит, чтобы мы скорее помогли ей.
   – В чем помогли?
   – Ты забыла?.. Она хочет, чтобы камень побыстрее исчез из их дома.
* * *
   В оперетте давали «Парижскую жизнь» Оффенбаха. Зал был переполнен, публика восторженно следила за происходящим на сцене, купалась в дивной музыке, бисировала любимым артистам. И когда пошел занавес, присутствующие стоя приветствовали участников спектакля такой овацией, что возникло опасение относительно надежности крепления люстры над головой.
   Особенно аплодировали Таббе. На каждый ее выход на поклоны сцену заваливали цветами, зал ревел от восторга, женщины от зависти заламывали руки, мужчины же смотрели на диву глазами влюбленными и жаждущими.
   Когда Табба последний раз выбежала на авансцену и приняла очередную порцию оваций и цветов, за кулисами она неожиданно увидела Марка Рокотова, улыбающегося, не похожего ни на кого, с огромным букетом.
   Передав цветы своей прислуге Катюше, она холодно спросила поэта:
   – Чем обязана?
   – Пришел порадоваться вашему очередному успеху.
   – Благодарю, но я тороплюсь.
   – Я буду ждать в экипаже.
   – Вы не расслышали?
   – Расслышал. И тем не менее буду ждать.
   Рокотов склонил голову и исчез в темноте кулис.
   Табба в сопровождении Катюши двинулась в сторону костюмерной – по дороге ее приветствовали коллеги и просто кто-то из публики, она с трудом отбивалась от желающих получить автограф и наконец добралась до комнаты.
   С ходу рухнув в кресло, она сбросила туфельки и положила ноги на стул.
   Катенька сложила цветы, приняла в дверях еще уйму букетов от служащих театра и остановилась напротив актрисы.
   – Это был он?
   – Догадалась?
   – Поняла по глазам.
   – По его?
   – По вашим, барыня.
   – Но я не желаю его видеть.
   – Я этого не заметила, – улыбнулась прислуга. – Вы отправитесь с ним?
   – Не думаю. А ты бы как поступила?
   Катенька пожала плечами.
   – Наверно, я тоже бы не устояла.
   – Он меня унизил.
   – Чем?
   – Была история. Поэтому я желаю знать, почему он так поступил.

   Экипаж несся по ночному Петербургу, некоторые улицы были освещены вполне прилично, другие же терялись в полутьме, и лошади бежали не так уверенно и ровно.
   Табба молчала, напряженно глядя на мощную спину извозчика. Поэт так же не проронил ни слова, он был отстранен и рассеян.
   Первой не выдержала актриса.
   – Вы не объяснились по поводу случившегося.
   Рокотов, будто очнувшись, удивленно повернулся к девушке, не сразу переспросил:
   – По поводу случившегося?.. В отеле?
   – Да, в отеле.
   – Забыл по рассеянности… Но вам вряд ли будут интересны мои проблемы.
   – Но вы оставили меня в чужом номере!
   – В чужом? – снова переспросил Марк. – Это номер моего друга, и я бываю там регулярно.
   – И регулярно забываете там девушек?
   – Простите меня, – улыбнулся Рокотов и легонько коснулся ее плеча. – Мне необходимо было передать моему другу паспорт, и я очень торопился.
   – Видимо, следовало предупредить друга о моем присутствии в номере.
   – Он повел себя дурно? – удивился Рокотов.
   – Он повел себя как воспитанный господин. Вы же поставили меня в крайне неловкое положение.
   Поэт задумчиво помолчал, затем заговорил, глядя перед собой:
   – Недавно император сказал о японцах: «Мы этих макак шапками закидаем». И закидали. Кругом кровь, смерть, преступная бессмыслица. Война… – Он посмотрел на актрису, спросил: – Вы знаете, что идет война? – И, не дождавшись ответа, продолжил: – Япония маленькая, всего несколько островов, и она держит Россию в кулаке. Мы теряем в этой войне все! Веру, нацию, нравственный патриотизм! Вместо всего этого все больше проявляется Хам Грядущий! И он возьмет Россию!.. А что остается, если затоплен «Варяг», отдан Порт-Артур, размазана армия, народ веселится и страдает?! – В глазах Рокотова блеснули слезы. – Остается любовь, остается страсть, остается высшее искусство – поэзия и музыка!
   – Я вас обожаю, – прошептала Табба, не сводя с него глаз. – Я вас люблю.
   Он повернулся к ней, легонько поцеловал.
   – Не надо сейчас… Это мы скажем потом.
   Они снова молчали, каждый думая о своем и чувствуя свое, затем Табба спросила:
   – Куда мы едем?
   – В госпиталь.
   – В госпиталь? – переспросила актриса. – Зачем?
   – Нас там ждут.
   – В такое время?
   – Там благотворительный вечер. Надо дать глоток надежды раненым солдатам.

   Табба, не сняв верхней одежды, в сопровождении Рокотова и стройного поручика, поднялась по широкому лестничному маршу, с ней раскланивались, ей вслед перешептывались. Наконец они вошли в большой зал, заполненный состоятельной публикой, и поручик довольно громко объявил:
   – Господа! Прима оперетты госпожа Табба Бессмертная и известный поэт господин Марк Рокотов!
   Раздались скорее вежливые, нежели восторженные аплодисменты, солдаты помогли Марку и Таббе снять верхнюю одежду и отнесли ее в находящийся рядом гардероб.
   К Таббе и Рокотову подошли два офицера – подполковник и полковник, раскланялись.
   – Благодарим, что не отказались поддержать воинов в трудную минуту, – сказал полковник, повернулся к собравшимся, объявил: – Можем, господа, проследовать в палаты.
   Присутствующие направились к широко открытым дверям и, после некоторой сумятицы, оказались в просторном помещении, заставленном кроватями с ранеными солдатами.
   Дамы и господа шли по проходу, слегка растерянно улыбаясь лежащим, помахивали руками, некоторые решались задержаться у кроватей и что-то говорили солдатам, осеняя их крестом.
   Рядом с Таббой и Рокотовым необъяснимым образом возник граф Петр Кудеяров, который приблизился к приме и прошептал:
   – Я вас ревную… И боюсь за вас, мадемуазель!
   Она легонько отстранила его и двинулась дальше.
   Солдаты, разной степени ранения, приподнимались с коек, удивленно смотрели на диковинное шествие, перебрасывались репликами, улыбались.
   Табба шла рядом с поэтом, держась за его руку, вытирала с глаз вдруг выступившие слезы, посылала некоторым бойцам нежные воздушные поцелуи.
   Какой-то молодой человек с перебинтованной головой, совсем мальчик, вдруг подался вперед, дотянулся до руки актрисы.
   – Я вас узнал!.. Я был на «Периколе»!.. Вы восхитительны, мадам!
   – Спасибо. – Растроганная Табба обняла его. – Спасибо, дорогой. – Неожиданно сняла с себя золотой кулон, отдала пареньку. – Пусть он вам помогает.
   – Я буду молиться о вас!.. Илья Глазков будет молиться о вас!.. Запомните!
   Находящийся сзади Кудеяров также дал молодому человеку солидную купюру, бросив на приму ревнивый взгляд.
   – Господа! – Вперед вышел Рокотов и поднял руку. Глаза его горели. – Господа, минуточку внимания! Позвольте, я прочту!
   Он секунду помолчал, настраиваясь, вскинул голову, и его волосы черным солнцем взлетели над головой.
   Табба восторженно смотрела на него.
Война – проклятие народа!
Война – проклятие страны!
Война – вопиет вся Природа!
Война – услада Сатаны!
Убитые сыны для вас награда,
Истерзанные души – ваш удел,
Проснись, Россия, выжми яд из Гада,
Молись и плачь, чтоб стон твой долетел!
Пусть долетит туда, где рушат судьбы,
Пусть окропит всех кровью и стыдом,
А мы, прикрыв позор уставшей грудью,
Пред смертью скажем – Боже, защити наш дом!

   Рокотову аплодировали долго и страстно – посетители госпиталя, раненые, но больше всех Табба. Он с достоинством, снисходительно раскланивался, посылал тяжелые взгляды, наконец всем видом показывал, что приветствий достаточно, кашлянул в кулак, и все затихли.
   – Не буду говорить, господа, о том, что испытываем мы, глядя на этих покалеченных героев Отечества. Не стану искать виновных в их печальных судьбах – не время и не место. Скажу лишь, что бо́льшая часть вины лежит именно на нас, господа! Своей пассивностью, равнодушием, неучастием мы во многом способствовали тому, что наши лучшие сыны гибнут на полях сражений. Гибнут в бессмысленной бойне, неподготовленные дать отпор противнику! – Присутствующие задвигались, зароптали, поэт тут же вскинул руку. – Самое недостойное, что мы могли бы сейчас сделать, – это вступить в дискуссию!.. Не надо, господа, если мы еще не до конца потеряли стыд! – Выждал, обвел присутствующих медленным гипнотическим взглядом. – Хочу попросить об одном. Не насильственно, а всего лишь по зову совести. Мы с госпожой Бессмертной являемся представителями благотворительного союза «Совесть России» и призываем вас к вспомоществованию раненым и семьям погибших в войне. Можете деньгами, украшениями… кто как может, дамы и господа.
   Среди присутствующих возникло некоторое смятение, Рокотов сорвал с подушки наволочку, двинулся с нею в самую гущу светской публики.
   – Кто чем может, господа… – бормотал он, встряхивая волосами и принимая подношения в наволочку. – Во благо лучших сынов России… Спасибо, Отечество вас не забудет… Благодарю, сударыня, за ваше щедрое сердце… Низко кланяюсь… Придите в храм и помолитесь. Благодарю…
   Табба стояла в сторонке, с некоторым удивлением смотрела на действо, затеянное Рокотовым, машинально достала из сумочки крупную купюру и, когда поэт поравнялся с ней, положила деньги в наволочку.

   Было темно и сыро.
   Пролетка неслась по разбитой дороге – на ухабах подбрасывало и качало из стороны в сторону.
   Поэт молчал, по обыкновению тяжело глядя перед собой.
   – Никогда не слышала о «Совести России», – произнесла Табба.
   Он повернулся к ней.
   – Что?
   – Не знала, что есть союз «Совесть России», тем более с моим участием.
   – А вам зачем знать? – усмехнулся Рокотов.
   – Как же?.. Вы ведь упомянули мое имя.
   Марк помолчал, коротко взглянул на девушку.
   – Я недостаточно вас знаю, чтобы посвящать в детали моей жизни.
   – Я не стремлюсь к этому. Но причины странности отдельных ваших поступков я бы желала понять.
   Поэт помолчал, после чего из него вырвалось:
   – Деньги… Деньги… Мне нужны деньги! Чертовски нужны!
   – У вас нет денег? – искренне удивилась артистка. – Я могу дать.
   Он снисходительно посмотрел на нее и ухмыльнулся.
   – Глупенькая, ничего не понимающая девочка… – Протянул руку к голове примы, взъерошил волосы, притянул к себе и накрыл ее откровенно бессовестным поцелуем.

   Табба ничего не помнила, ничего не понимала. Она просто отдавалась властному, желанному и жестокому мужчине. Ей было непостижимо хорошо и временами настолько больно и отвратительно, что она с трудом сдерживалась, чтобы не сбросить с себя огненное, удушающее тело.
   Потом Табба сидела в небольшом гостиничном номере возле туалетного столика с зеркалом, взирая на себя удивленно и печально. Рокотов лежал на постели, заложив руки за голову, смотрел в потолок и молчал.
   – Вот оно и произошло, – тихо выговорила девушка.
   Поэт молчал, глаза его не мигали.
   – Все так просто и даже обыденно.
   – Жизнь, – почти не разжимая губ, сказал Рокотов, – цепь случайных и обыденных поступков.
   – Вы полагаете, наша встреча случайна и обыденна?
   Он усмехнулся.
   – Пройдет совсем немного времени, и вы сами в этом убедитесь.
   Табба вдруг стала плакать, тихо и отчаянно, уронив голову на столик, из уголков рта совсем по-детски выступали пузырики, а она никак не могла успокоиться.
   Неожиданно почувствовала на плечах тяжелую руку, подняла голову. Поэт заставил ее подняться, взял в руки ее лицо, посмотрел в глаза серьезно и твердо.
   – Вы отныне моя.
   – Да, – кивнула актриса, и ее волосы упали на лицо.
   Он убрал волосы.
   – Вы будете делать все, что я скажу.
   – Да.
   – У вас есть театр, но вы не будете принадлежать театру.
   Табба испуганно посмотрела в черные глаза Марка, мотнула головой.
   – Нет, я не переживу этого.
   – Переживете. Театр откажется от вас.
   – Почему?
   – Со мной вы станете прокаженной.
   – Я вас не понимаю.
   – Пройдет время, и вы все поймете.
   – Вы по дороге сюда говорили о деньгах.
   – Забудьте пока об этом.
   Рокотов приблизил ее лицо почти вплотную к своему и стал целовать глаза, губы, шею.

   Следователь Гришин, проводивший допрос, был в толстых очках, поэтому смотрел на Петра Кудеярова близоруко, внимательно и, казалось, даже с сочувствием.
   Граф чувствовал себя в этом кабинете неуютно, постоянно елозил на стуле, вертел головой, теребил бороденку.
   – С кем из господ, участвовавших в сходке, вы знакомы лично? – спросил следователь, предварительно заполнив какие-то бумаги.
   – Ни с кем, – ответил с деланным удивлением Кудеяров. – В «Горацио» я оказался случайно.
   – Случайно – это как?
   – Зашел с дамой в ресторан попить, пообедать и неожиданно обнаружил, что там творится… инакомыслие.
   – Случайно вошли и случайно обнаружили?
   – Именно так.
   – Можете назвать имя дамы, пришедшей с вами?
   Граф гордо откинулся на спинку стула.
   – Не могу. Я не желаю, чтобы в этом дурном спектакле фигурировало ее имя.
   – Спектакль – это что?
   – Это то действие, которое вы проводите!
   Гришин усмехнулся, протер пальцами очки, побарабанил пальцами по фанерному столу.
   – Я провожу действия дознания в связи с противоправной сходкой.
   – Я к сходке не имею никакого отношения!.. – воскликнул возмущенно Петр. – Я граф – Кудеяров!.. Моя родословная должна вам объяснить, что все мои предки и я в том числе никогда не принимали участия в противоправных безобразиях!.. Прошу прекратить издевательства и немедленно отпустить меня!
   Следователь усмехнулся, открыл ящик стола, достал оттуда несколько фотографий, разложил их на столе перед Кудеяровым.
   – Будьте так любезны, укажите лица, в той или иной степени вам знакомые.
   Петр склонился к снимкам, принялся их рассматривать, пока не остановился на пане Тобольском.
   – Вот этот господин.
   Гришин, удовлетворенный, подвинул снимок к себе.
   – Можете подробнее?
   – В каком смысле?
   – Насколько хорошо вы знаете данного господина?
   – Я вообще его не знаю! – взвизгнул граф. – Увидел в ресторане… на этой сходке… вот и запомнил!.. Он что, неблагонадежен?
   Следователь не ответил, переждал истерику Кудеярова, сунул снимок обратно в ящик стола, неожиданно извлек оттуда еще одну фотографию.
   – А что скажете об этом господине?.. Уж его-то вы наверняка знаете.
   На фотографии был изображен поэт Марк Рокотов.
   – И этот мозолит вам глаза, да?
   – Знаете или нет?
   – Разумеется, знаю. – От возмущения Петр еще больше вспотел, промокнул лицо платком. – Знаменитый поэт Рокотов. А он-то при чем?
   – Насколько хорошо вы его знаете?
   – Что значит – хорошо?.. Ни одни светские посиделки не обходятся без его участия. Кроме того, прекрасные стихи, экстравагантная внешность, острый ум.
   – Он тоже был на сходке?
   – Не обратил внимания.
   – Как давно вы стали замечать его в обществе?
   Граф поднял глаза на потолок.
   – Думаю, не более года. А может, даже меньше.
   – Круг его знакомых?
   – Не обращал внимания. Но брат мой, граф Константин, относится к поэту с некоторой подозрительностью.
   Следователь, оставив письмо, с интересом поднял глаза на допрашиваемого.
   – Что же так обеспокоило вашего брата?
   – Ничего не обеспокоило, но симпатии особой господин Рокотов у него не вызвал.
   Гришин поставил локти на стол, уперся ими в подбородок.
   – Я сейчас отпущу вас, граф… Но перед этим небольшая просьба.
   – Дать взаймы!.. Не даю!.. Даже родному брату отказываю!
   – Вы подпишите эту бумагу, – следователь пододвинул листок к графу, – и мы на этом расстанемся. Надеюсь, на время.
   – А что здесь? – Дрожащей рукой Петр достал очки, нацепил на переносицу, стал читать. Закончив изучение написанного, он в возмущении отодвинул листок. – Вы с ума сошли? Вы желаете сделать из меня осведомителя?
   – Я желаю, чтобы вы были благоразумным и оказали небольшую помощь властям в сложное для Отечества время.
   – Но это же прямое предложение стать вашим негласным сотрудником.
   – Да, – кивнул Гришин, глядя на графа. – Да!.. И ничего постыдного в этом нет!.. Гораздо печальнее, если случится так, что вы попадете под следствие вместе с лицами, на которых я вам указал.
   – Нет! – Петр встал, решительно отодвинул от себя листок. – Нет и нет!.. Это шантаж! Это подло и отвратительно!.. Позвольте мне покинуть вас!
   – Безусловно, – усмехнулся Гришин. – Но напоследок еще один вопрос. Какие отношения связывают господина поэта и приму нашей оперетты госпожу Бессмертную?
   От такого вопроса Кудеяров даже опустился на стул.
   – Поэт и госпожа Табба?
   – Именно так.
   – Бред… Это исключается! Они познакомились на вечеринке, устроенной мной и братом, и на этом их отношения закончились.
   – Вы так считаете? – Следователь с усмешкой смотрел на побледневшего графа.
   – Я так считаю, и так есть на самом деле!
   – Могу предложить вам пари.
   – То есть?
   – Я предоставлю вам некоторые данные, и если они подтвердятся, вы подпишете эти бумаги.
   Петр подумал, кивнул головой.
   – Я согласен. Но запомните, пари вы непременно проиграете.
   – Время покажет.
   Следователь поднялся, протянул графу руку. Тот сделал вид, что не заметил ее, направился к выходу.
   – Минуту, – остановил его Гришин. – Настоятельно рекомендую рассматривать нашу беседу как предельно конфиденциальную.
   – Разумеется, – кивнул Петр и покинул кабинет.
   Когда следователь вернулся на место и стал листать бумаги, лежавшие на столе, в дверь постучали.
   – Войдите.
   В кабинет вошел младший полицейский чин Феклистов, подобострастно вытянулся.
   – Здравия желаю, господин следователь. – За его спиной маячила Ольга-Слон. – Околоточный распорядился направить к вам даму для проведения дознавательной беседы.
   Гришин окинул взглядом «даму», нехотя кивнул на стул.
   – Пройдите.
   Ольга протиснулась в кабинет, уселась на стул, испуганно глядя на очкастого следователя.
   – Надо поприсутствовать? – спросил младший чин.
   – Ступай… – отмахнулся Гришин.
   Феклистов, потоптавшись на месте, все-таки вышел, прикрыв за собой дверь.
   Следователь еще раз взглянул на пришедшую.
   – С чем пожаловали, сударыня?
   – Так я уже господам излагала.
   – Теперь изложите мне.
   – Я воровка… Бывшая, правда.
   – Уже интересно. Дальше?..
   – Желаю вести праведный образ жизни.
   – Похвально.
   – Паспорта не имею.
   – Вы с этим пожаловали?
   – Не только. Помогите мне с паспортом, а я расскажу вам про Соньку Золотую Ручку. Про воровку… Слыхали про такую?
   – А кто же про нее не слышал? И где же она?
   – А насчет паспорта?
   – Обещаю, – с ухмылкой кивнул Гришин. – Ну, так что там с Сонькой Золотой Ручкой?

   Младший полицейский чин Феклистов почти бежал по Конюшенной улице на встречу с Улюкаем.
   Тот ждал его в небольшой пивной и, когда полицейский, спешно пробравшись между столами, подсел к нему, пододвинул кружку с брагой.
   Феклистов пить не стал, снял картуз, сунул под себя и бегло огляделся.
   – Все, лярва засветилась.
   – Неужто явилась в гадиловку?
   – Явилась… – Полицейский все-таки отхлебнул браги. – Сидит у следователя, сдает Соньку.
   – Дешевка! – Улюкай сцепил пальцы так, что они хрустнули. – Это ей не простится.
   – Надо, чтоб Сонька срочно съезжала с хаты.
   – Уже съехала. – Вор обнял полицейского. – Будь стремнее, брат. Не дай бог, тебя зажухерят.
   – Не зажухерят! Я у синежопых вроде как придурок – подай, принеси! – засмеялся Феклистов, вынул из-под себя мятый картуз, натянул на голову, цокнул языком. – Сами будьте стремнее – беспредел в России грядет такой, что мертвые зашевелятся. – Пожал Улюкаю руку и торопливо направился к выходу.

   Ближе к вечеру возле парадной дома на Петроградской стороне, где Сонька снимала квартиру, остановились три закрытые повозки, из которых быстро и бесшумно стали выбираться полицейские. Всего их было не менее двух десятков.
   Офицер умело, без лишней суеты распределил их по тройкам и стал заталкивать в дверь. Последней в парадное вошла Ольга-Слон, растерянно и беспомощно посмотрела на старшего по званию.
   – Наверх! – злым шепотом приказал он. – Мы следом.
   – А чего сказать, когда откроет? – побелевшими губами спросила Ольга.
   – Сопи и молчи! Все, что положено, скажу я!
   Он подтолкнул прислугу в спину, и она стала тяжело, на подкашивающихся ногах подниматься на второй этаж.
   Полицейские плотно, стараясь не грохотать сапогами, гуськом двигались следом.
   Ольга остановилась перед квартирной дверью, оглянулась на офицера.
   – Звони! – прошептал тот и сам нажал на пуговку дверного звонка.
   Шагов за дверью слышно не было, и саму дверь никто не открывал.
   Офицер нажал на кнопку еще раз – результат тот же.
   – Никого нету, – прошептала Ольга.
   – Ключи при тебе?
   – Отобрали.
   Офицер помедлил секунду, затем отступил на шаг и с разбега саданул ногой в дверь. Она оказалась незапертой, поэтому распахнулась сразу и с треском.
   Первым в квартиру ворвался офицер, вскинул револьвер, заорал дурным голосом:
   – Стоять на месте! Все арестованы!
   Полицейские, толпясь и застревая в дверях, прорывались в комнаты, ломились в опочивальню и туалеты, срывали шторы с окон, обследовали шкафы – квартира была пуста.

   Было уже за полночь. Ночь выдалась на редкость безоблачной и лунной. Лаяли во дворах собаки, изредка звенели колокольчики ночных извозчиков, где-то веселил публику новомодный граммофон.
   Возле забора, рядом с особняком князя, стояла повозка, в которой дремали двое полицейских.
   В узком переулочке, с задней стороны особняка, появились две закрытые повозки на резиновом бесшумном ходу, прокатили мимо высокого забора и остановились метрах в ста от дома.
   Тени от них были длинные и четкие.
   Какое-то время из повозок никто не выходил, прибывшие выжидали, пока успокоятся собаки в ближних дворах и во дворе особняка Брянского.
   Наконец из первой коляски выпрыгнули две женские фигуры – Сонька и Михелина, к ним тотчас подошли Артур, Улюкай и Кабан.
   Девушку от волнения и прохлады слегка знобило.
   – Ждите, – негромко велела Сонька ворам. – Если подкатит полиция, не собачьтесь. Отгоните повозки, потом вернетесь.
   – А может, кто-то из нас пойдет с вами?
   – В следующий раз в этом же месте.
   Сонька подмигнула товарищам, взяла дочку за руку, и они двинулись вдоль забора княжеского особняка.
   Воры, сидя в повозке, внимательно следили за ними.
   В том месте, где под забором была небольшая выемка, они остановились, о чем-то стали советоваться. Выемка была неглубокая, как раз для такой девочки, как Анастасия.
   Первой решилась пролезть под забором дочка. Подобрала подол платья, довольно легко пролезла через выемку и вынырнула по другую сторону забора.
   Залаяли во дворе собаки, на них громко прикрикнули, и, рыча, они притихли.
   Сонька выждала какое-то время, примерилась, легла на землю, стала подползать под забор. Все вроде шло нормально, но посередине она зацепилась за что-то и никак не могла продвинуться дальше. Дочка, с трудом сдерживая смех, ухватила ее за руку и тащила до тех пор, пока мать не оказалась рядом с нею.
   Обеих разбирал смех – то ли от нервов, то ли от небольшого приключения.
   Вновь встревоженно залаяли псы, и вновь их заставили замолчать.
   – Чего, твари, беситесь?!
   Почти во всех окнах княжеского дома свет не горел, лишь в дворницкой светились окна да в одной из комнат на первом этаже слабо мерцала электрическая лампочка – там при свете дремал Никанор.
   Лестница, ведущая на крышу, не доходила до земли примерно на метр.
   Дочка попыталась добраться до нее по выступам на стене, но не удержалась, сорвалась. Сонька подставила Михелине спину, та ловко взобралась на нее, ухватилась за перекладину и оказалась на лестнице. Подала матери руку, помогла ей подтянуться, и через пару секунд они были рядом.
   По лестнице они поднимались друг за дружкой.
   Отсюда хорошо были видны двор, собаки в будках, окна в дворницкой.
   К их удивлению и радости, окно в крыше было открыто, Михелина спрыгнула вниз, помогла матери, и они замерли, прислушиваясь к звукам в доме.
   Было тихо и гулко.
   – Надо разбудить княжну, – прошептала воровка. – Ты знаешь ее спальню?
   – Знаю, пошли.
   – Я не сплю, – раздался совсем рядом голос, и воровки едва не вскрикнули от неожиданности.
   Из темноты возникла Анастасия.
   – Я жду вас которую ночь, – прошептала она и кивнула головой. – Пошли.
   – Куда? – спросила Сонька.
   – Надо взять ключ от сейфа. – Девочка держала в руке незажженную керосиновую лампу.
   На цыпочках, стараясь, чтоб не скрипел паркет, они двинулись из комнаты. Так же осторожно спустились по лестнице, миновали какие-то помещения, после чего была еще одна лестница, и наконец они подошли к кабинету князя.
   Вдруг всего в нескольких шагах раздался кашель Никанора, все замерли, прижавшись к стенке.
   Дворецкий, неся лампу в руке, вышел из своей комнатушки, открыл в коридоре посеребренный бак для питьевой воды, зачерпнул оттуда кружкой, смачно выпил и вернулся к себе.
   Анастасия передала Соньке свою незажженную лампу, легонько нажала на дверь отцовского кабинета, та поддалась, и все трое оказались внутри. Девочка пододвинула кресло к книжной стенке, на ощупь нашла необходимые корешки книг, потянула их на себя, и потайная дверца открылась.
   Глаза княжеской дочки горели.
   Она открыла небольшой ларчик, вынула оттуда довольно увесистый ключ, показала воровкам.
   – Вот он!
   Спрыгнула вниз, решительно двинулась на выход.
   Сонька и Михелина последовали за ней.
   Вдруг девочка остановилась, внимательно посмотрела на Михелину.
   – Значит, я тебя больше не увижу?
   – Почему? – удивилась та.
   – Но ведь ты не сможешь больше приходить к нам?!
   – Смогу. Кто догадается, куда подевался бриллиант?
   – Папа догадается. Он велел полиции следить за вами. Я слышала…
   – Значит, ты будешь к нам приходить, – вмешалась Сонька. – Мы тебя не оставим.
   – Хорошо, – по-взрослому кивнула Анастасия. – Постараюсь вам поверить.
   Они стали продвигаться дальше, девочка, хотя и осторожно, ступала твердо и решительно. Воровки не отставали.
   Спустились вниз, затем прошли длинным узким коридором, и вновь лестница – похоже, в подвальное помещение.
   В лицо ударила прохлада и сырость.
   Анастасия оглянулась, показала в темноте белые зубки.
   – Почти пришли.
   На ощупь миновали еще несколько дверей. Дочка князя, похоже, хорошо знала расположение комнат и в кромешной темноте ни разу не споткнулась.
   В результате она нашла нужную дверь, достала из кармана дополнительный ключ, провернула его пару раз в замке. Взяла у Соньки лампу, чиркнула спичкой, по стенам поплыли тени, и они вошли в хранилище – в Алмазную комнату.
   Комната была достаточно просторная. Вдоль стен стояли застекленные ящики, в которых хранились драгоценности. Их было здесь так много, что от падающего на них света рябило в глазах.
   Анастасия нашла в углу тот самый сейф, открыла его, вынула золотой сундучок, поманила воровок. Не спеша и с предвкушением открыла крышечку, поднесла поближе лампу, и Черный Могол ожил, будто ждал этого момента. В его блеске было что-то волнующее, манящее, загадочное.
   Мать и дочь зачарованно смотрели на черный бриллиант.
   Девочка вернула камень в сундучок, захлопнула крышечку, передала Соньке.
   – Теперь он ваш.
   – Он нам не нужен, – возразила Михелина. – Мы вернем его владельцу.
   – Ваше право.
   Они направились к выходу, на пороге комнаты Анастасия предусмотрительно задула лампу, заперла дверь.
   Когда они сделали по коридору всего лишь пару шагов, впереди вдруг что-то блеснуло. Они метнулись к стенке, но тщетно…
   На их пути с лампой в руке стоял князь. За его спиной маячил Никанор.
   Какие-то секунды они молча смотрели друг на друга, затем Брянский хриплым голосом приказал:
   – Бриллиант сюда!
   Никто не двинулся.
   – Анастасия! – повторил Александр. – Немедленно подай бриллиант!
   Мгновение поколебавшись, девочка взяла сундучок из рук Соньки, двинулась к отцу.
   Она не спеша, словно зачарованная, протянула ему бриллиант, князь уже готов был принять его, и в этот момент девочка бросила сундучок за спину и повисла на отцовской руке.
   – Бегите! – закричала. – Я не отпущу его!
   Сонька поймала сундучок, схватила Михелину за руку, и они ринулись мимо князя.
   Тот попытался перехватить воровок, но Анастасия повисла на нем, прижала к стене, вцепилась в него изо всех детских сил, царапала, кусала, не отпускала. Он отбивался от дочки, пытался освободиться, рвал ее волосы, бил по лицу, а девочка все еще держалась из последних сил, желая одного – чтобы Михелина и ее мать успели скрыться. Никанор вмешался в их борьбу, пытался защитить девочку от ударов отца, также удерживал князя, как бы способствуя воровкам.
   Те уже протиснулись наверх, можно было бежать дальше, и в этот момент князь успел схватить Соньку. Рванул на себя, сундучок выпал из ее рук, покатился по ступенькам.
   Никто, кроме Соньки, в толчее не заметил этого.
   Воровка вскрикнула, ринулась было за ним, однако дочка схватила мать за руку, отчаянно потащила наверх.
   Брянский вырвался из рук ребенка, отбросил на ступеньки Никанора и, как безумный, пустился в погоню за воровками.
   – Бриллиант!.. Мой бриллиант! Они украли его!
   Анастасия бежала следом, плача и взывая:
   – Папа!.. Папочка!.. Остановись!
   Дворецкий остался один, он сидел на ступеньках, приходя в себя, и вдруг увидел рядом золотой сундучок. Потянулся за ним, приоткрыл, увидел черный бриллиант и быстро сунул находку в карман.
   Сонька и Михелина тем временем неслись по лестницам к потайной комнате. Дом быстро оживал голосами и наполнялся светом, во дворе и в соседних домах всполошились собаки.
   Князь был совершенно невменяем. Он пытался понять, куда скрылись злоумышленницы, метался из коридора в коридор, из комнаты в комнату, с этажа на этаж, взывая:
   – Задержать злоумышленников!.. Свет!.. Свет во все комнаты!.. Их двое!.. Задержите их!.. Никанор, ты где, сволочь! Звони в полицию!
   В потайной комнате – со стула на стеклянную крышу – первой вскарабкалась Михелина, помогла забраться матери, и когда та, наклонившись, уже закрывала за собой раму, вдруг увидела лицо Брянского.
   Он стоял на стуле и упирался руками в стекло, стараясь открыть окно.
   Воровка распласталась на раме всем телом, однако Брянский напирал снизу с такой силой, что удержаться, не скатившись, шансов почти не было.
   Сонька увидела руки Брянского, тянущиеся к ее лицу, резко приподняла раму и тут же опустила ее на его кисть.
   Александр завопил от боли и рухнул вниз.
   Воровка бросилась к лестнице и стала быстро спускаться вниз.
   Внизу ее нетерпеливо ждала Михелина.
   В доме полыхал свет, кричали сторожа и слуги, лаяли собаки, пронзительно резал ночную тишину полицейский свисток.
   Мать и дочка бросились к забору.
   Михелина пронырнула под ним сразу. Сонька подняла голову и увидела князя, неумело, торопливо спускающегося по лестнице.
   Она распласталась на земле, подползла к выемке под забором и, к удивлению, легко и просто вынырнула на другой стороне. Дочка схватила ее за руку, и они понеслись к повозкам, где их ждали воры.
   Князь спрыгнул с лестницы, больно подвернул ногу, хромая побежал к забору и даже сделал попытку подлезть под ним. Понял бессмысленность затеи, бросился вокруг дома, размахивая руками и крича.
   Воры запрыгнули в повозки, извозчики ударили по застоявшимся лошадям, и они помчали по узкой булыжной улочке.
   Во дворе, перекрывая собачий лай, на полную силу загрохотал двигатель автомобиля.
   Повозки воров выскочили на Фонтанку, перемахнули через мост, и тут злоумышленники увидели, что за ними, оглушая окрестность свистками и выстрелами, несется повозка с полицейскими.
   Кучера ударили по лошадям, они взяли сильнее прежнего, и полицейские стали отставать.
   Когда почти домчались до Невского, до слуха вдруг донесся автомобильный грохот. Воры оглянулись. Обогнав полицейскую повозку, вперед вырвался князь на своем черном автомобиле.
   Скорость его была намного выше лошадиной, расстояние между повозками и машиной быстро сокращалось.
   Князь, пригнувшись к рулю, выжимал из машины всю ее мощь. Волосы его были растрепаны, взгляд безумен.
   Повозки проскочили Инженерный замок, Марсово поле, вынеслись на Мойку – Брянский не отставал. Более того, он все приближался.
   И тогда воры проделали свой коронный номер.
   Они отпустили повозку с Сонькой и Михелиной вперед, сами стали отставать, постепенно подпуская к себе автомобиль.
   Князь не убавлял скорость, он видел, что догоняет злоумышленников, из глотки его вырвались возгласы триумфа.
   Он настиг повозку, он уже поравнялся с нею, он видел лица сидящих внутри воров, грозил им кулаком. И в этот момент кучер резко и сильно дернул вожжи, лошади от неожиданности встали на дыбы, с ржанием ринулись вбок, на полном скаку подсекая автомобиль.
   Брянский от испуга вывернул руль, машину понесло прямо на чугунный парапет.
   Раздался неимоверной силы грохот, «Отелло» пробил ограду и, пролетев десяток метров по воздуху, рухнул в Мойку.
   Повозка неслась дальше, догоняя вторую.
   – Лишь бы не утоп, – сказал Артур.
   – Завтра из газет узнаем, – усмехнулся Улюкай.

   Остановились повозки в дальней стороне Васильевского острова, недалеко от залива.
   Кабан, ехавший с Сонькой и Михелиной, помог женщинам выйти. К ним подошли Артур и Улюкай.
   – Бриллианта у меня нет, – сказала Сонька. – Остался в доме.
   – Как в доме? – удивилась дочка. – Почему?
   – Выпал из рук.
   – Получается, мы бежали с пустыми руками? – уточнил Улюкай.
   – Получается так.
   – А что ты скажешь Мамаю? – поинтересовался Артур.
   – Скажу, как было.
   – Вряд ли он поймет тебя, – заметил Кабан.
   – Попробую объяснить… – усмехнулась Сонька и задумчиво произнесла: – Камень, несущий власть и смерть.
   – Что? – повернулся к ней Улюкай.
   – Это я не тебе.
   Неожиданно из ближнего переулка вынеслась черная пролетка, запряженная сильными, ухоженными, черного окраса лошадьми, и решительно понеслась в сторону воровской компании.
   – Мамай, – предупредительно бросил Артур.
   Карета подкатила к ворам, кучер спешно соскочил, помог выйти Мамаю.
   Верховный вор, не обратив внимания на остальных воров, неспешно подошел к Соньке, улыбнулся ей и дочке.
   – С завершением дела, – и протянул руку. – Где бриллиант? Давай…
   – Бриллиант остался в доме князя, – не сразу ответила воровка.
   – Шутишь, Соня?
   – Правду говорю. Выронила, когда убегала.
   Мамай не сводил с нее тяжелого взгляда, повторил:
   – Думаю, ты все-таки шутишь.
   – Нет, Мамай. Поэтому винюсь перед тобой.
   Была длинная пауза.
   – И у кого же он теперь? – спросил Верховный. – Неужели заныкала?
   – Думаю, теперь ты шутишь, Мамай.
   – Не шучу, а спрашиваю. Если заныкала, он добра тебе не принесет.
   Губы воровки побелели.
   – У своих не ворую!.. А если так обо мне подумал, то больше нам говорить не о чем!
   Она резко взяла дочку за руку, намереваясь уйти, Верховный придержал ее.
   – Прости, Соня… Но как-то не верится, что Сонька может выпустить добычу из рук.
   – Значит, старею… – усмехнулась Сонька. – Но ошибку свою постараюсь исправить.
   – Опять пойдешь в дом?
   – А что остается?.. Просьбу Мамая все равно надо исполнить. К тому же и честь задета. – Посмотрела на Михелину. – Верно, дочка?
   – Задета, – согласилась та. – Сама не поверила, когда мама сказала.
   Мамай помолчал, поднял на воровок глаза.
   – Хорошо, буду ждать. И надеяться… – Он повернулся и грузно зашагал к своей пролетке. Оглянулся, с ухмылкой предупредил: – Но учти, товарищи все время будут рядом с вами.
   – Вроде как не доверяешь? – спросила Сонька.
   – Доверяю, Соня. Иначе разговор был бы совсем другой. Пусть воры стерегут вас от всякой ненужной беды.
   Сонька направилась с Михелиной к своей повозке. Мамай также в сопровождении воров двинулся к экипажу, забрался внутрь, и кучер легонько ударил по крутым спинам лошадей. Те лихо рванули с места.
   По пустым и гулким улицам холодного раннего города в разные стороны стремительно разъезжались экипажи – Сонькин и мамаевский эскорт.
   Впереди на небе медленно светлели тяжелые тучи.

   Директор оперетты принял следователя Гришина чопорно и настороженно. Показал на кресло, сам сел напротив, закинув ногу на ногу.
   – Желаете что-либо выпить? – поинтересовался.
   – На работе не пью, – отшутился следователь.
   – А если чай, кофе?
   – Благодарю. Возможно, позже. Сейчас к делу.
   Гаврила Емельянович напрягся еще больше, для успокоения дотянулся до сигары, зажег ее. Пустил густой дым, поинтересовался:
   – Чем обязан, господин следователь?
   – Лично вам – ничем.
   – Значит, вопрос к моему театру?
   – В какой-то степени, – уклончиво ответил Гришин, с мягкой улыбкой посмотрел на директора. – Будем считать, что наш разговор носит исключительно конфиденциальный характер.
   – Вы меня пугаете, – хохотнул Гаврила Емельянович. – Итак?..
   – Итак… – повторил гость. – Что вы скажете о госпоже Бессмертной.
   Директор сглотнул сухость во рту, развел руками.
   – Прима… гордость… любимица… Что еще я могу сказать?
   – Круг знакомых, друзей… возможных любовников вам известен?
   – Сударь, ну что вы, ей-богу?! – Директор попытался скрыть смущение. – По-вашему, здесь сыскное бюро?
   – Здесь театр, – снова улыбнулся следователь. – Но директор, как я понимаю, не только обеспечивает труппу работой, но еще и несет определенную ответственность за своих артистов. Или я неправ?
   – Безусловно, вы правы. Но все имеет свои рамки. – Он зажег погасшую сигару, снова пустил дым. – Если можно, господин следователь, конкретнее.
   Тот помолчал, подумал, согласно кивнул.
   – Ну, хорошо. Вам известна родословная госпожи Бессмертной.
   – Опять же, в какой-то степени. Вы имеете в виду отца, мать?
   – Да, – подтвердил Гришин. – Но прежде всего мать.
   – По моим данным – девушка сирота. Родителей своих не знает.
   – А вам известно, кто ее родители?
   – Кажется, я ответил.
   Следователь помолчал, пристально глядя на директора.
   – Отец госпожи Бессмертной вор. Убил человека. Неизвестно, жив или помер. – Оценил реакцию директора, продолжил: – Мать… Вот здесь самое интересное. Мать артистки – персона предельно любопытная… Тоже воровка. Но воровка знаменитая… Вы никогда не слыхали про даму по кличке Сонька Золотая Ручка?
   – Как же… Слышал, – выдавил из себя Гаврила Емельянович. – В своем роде знаменитость.
   – Так вот – мать вашей примы как раз эта самая знаменитость.
   Гаврила Емельянович вдруг налился кровью, поднялся, сильно ударил пухлой ладошкой по столу.
   – Не знал, не знаю и не желаю знать!.. Меня не интересуют биографические данные моих артистов!.. Мне важно, как они поют, как танцуют, как на них молится публика!
   Следователь спокойно наблюдал, как нервно расхаживает вокруг стола директор, мягко поцарапал ногтем лакированную ручку кресла.
   Гаврила Емельянович круто развернулся, почти вплотную подошел к гостю.
   – Если вам желательно разрушить мой театр, то это у вас не получится. У меня есть просто артисты и есть артисты экстра-класса! И слушать всякие бредни о соньках золотых ручках я не намерен! Если, господин хороший, у вас других тем для беседы нет, то будем считать нашу аудиенцию оконченной!
   Гришин, продолжая сидеть, поднял на него голову, и их глаза уперлись друг в друга.
   – Вам известно, кто такие террористы-бомбометатели?.. – свистящим шепотом заговорил следователь. – Вы знаете, что такое «черная сотня»? Вы на собственной шкуре не чувствуете, что государство рухнет со дня на день?! И оно рухнет именно из-за таких слепых либералов, как вы, господин директор!.. У вас под носом со дня на день станут организовываться противоправные сходки, а вы все будете думать о примах и кто как им аплодирует!
   – «Террористы»! «Черная сотня»! Это все общие слова. Надо знать конкретные имена!
   – Знаем. По этой причине я здесь.
   Оба какое-то время помолчали, затем Гаврила Емельянович достал из горки две хрустальные рюмки, коньяк, разлил на двоих.
   Выпили, не чокаясь.
   – Так вот, – отставив пустую рюмку, произнес следователь. – За госпожой Бессмертной будет установлен негласный надзор. И вы как директор обязаны это знать.
   – Что еще? – покорно спросил Гаврила Емельянович.
   – Еще нам бы хотелось, чтобы в театре фиксировались все контакты артистки. Мы можем заслать сюда своего агента, но лучше, если это будет кто-то из ваших.
   – У нас есть такой человек.
   – И последнее. В театр может ненароком заглянуть Сонька Золотая Ручка или ее дочь…
   – Дочь?.. Значит, у Таббы есть сестра?
   – Сестра по матери. Отец ее на Сахалине отбывает пожизненную каторгу. За убийство.
   – А, если позволите, истинные фамилии сестер?.. Бессмертная – это ведь, как я теперь понимаю, сценическое имя.
   – Истинная фамилия – Блювштейн. Табба и Михелина Блювштейн. – Следователь поднялся, закончил свою мысль: – Если кто-то из родичей вашей примы здесь появится, немедленно сообщайте в полицию.
   Он уже почти дошел до двери, как вдруг вспомнил.
   – Вам известно, что приключилось с князем Брянским?
   – С Александром Васильевичем? – поднял брови директор. – А что с ним могло приключиться?
   – Разбился насмерть.
   – Как это могло произойти?
   – Этой ночью утоп.
   – Утоп?!
   – Гнался за злоумышленниками на авто и на скорости рухнул в Мойку. Вытащили бездыханным.
   Когда дверь за следователем закрылась, Гаврила Емельянович взял золотой колокольчик, позвонил. В дверь заглянула помощница, и директор распорядился:
   – Разыщите срочно артиста Изюмова.
   – Но он подал прошение об увольнении. И, кажется, готов отправиться на фронт.
   – Знаю!.. И тем не менее разыщите! Остановите перед очевидной глупостью!.. И срочно ко мне!

Глава четвертая
Кузина

   Растерянный и испуганный дворецкий Брянского Никанор, зажав руки коленями, смотрел на следователя виноватыми, послушными глазами.
   Гришин вышагивал по кабинету, слова бросал спокойно, методично.
   – Имя девицы?
   – Анна, – кивнул Никанор.
   – Дамы?
   – Не смею знать.
   – Она не представилась?
   – Возможно, князю. Мне нет.
   – Каким образом девица оказалась в доме князя?
   – Князь едва не наехал на нее автомобилем, после чего она была приглашена в дом.
   – С дамой князь был знаком раньше?
   – Возможно. Потому как дама пришла к князю с требованием рассчитаться по долгам.
   Следователь удивленно посмотрел на дворецкого.
   – Александр Васильевич брал у нее в долг?
   – Не смею знать. Слышал только, что она требовала вернуть ей двести рублей, и от этого князь пребывал в крайнем гневе.
   Гришин от такого поворота почесал в затылке, усмехнулся.
   – Он вернул долг?
   – Точно так. Но после этого посетительница неожиданно исчезла.
   – Куда исчезла?
   – Неизвестно. Я отправился подать ей воды, а когда вернулся, ее на месте не оказалось.
   – Испарилась?
   – Вроде того.
   Следователь непонимающе уставился на дворецкого.
   – Можешь говорить яснее, бестолковая твоя голова?! Куда она могла подеваться, если находилась в доме?
   От окрика старик еще сильнее растерялся, пожал плечами.
   – Искали по всем комнатам, изучили все возможности – как в воду канула.
   – Чертовщина какая-то, – пробормотал Гришин.
   – Точно так. Чертовщина, – согласился дворецкий.
   Следователь в задумчивости сел за стол, что-то записал на листе, после чего подошел к стене, на которой висели фотоснимки некоторых злоумышленников, в том числе и Соньки Золотой Ручки, ткнул в нее пальцем.
   – Эта особа тебе никого не напоминает? Не она, часом, визитировала к твоему хозяину?
   От неожиданности дворецкий едва не свалился со стула – он узнал визитершу.
   – Не она, – с трудом вымолвил старик. – Такой дамы в доме не было.
   Гришин заметил смятение дворецкого, склонился к нему.
   

notes

Сноски

1

2

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →